— …скажи, что ты сейчас шутишь. Пожалуйста.
Мурат окинул меня холодным взглядом, а потом опустил его в раскрытую папку на своем большом рабочем столе из красного дерева.
Так тихо…
Так тихо, что я могу услышать, как ручка царапает бумагу… а внутри так громко, словно весь мир — это стеклянный шар в руках неразумного, жестокого ребенка. Он замахивается и кидает его о холодный, бетонный пол — и все бьется…
— Ясь, мы серьезно будем сейчас притворяться?
Громко всхлипнув, я быстро вытерла слезы со своего лица. Нечего мне отвечать. И не только из-за того, что слов нет — они как будто растворились. Просто я не знаю, что мне сказать, если тот самый ребенок, разбивший весь мой мир — это любимый мужчина…
Мурат тихо вздыхает, а потом откидывается на спинку своего кресла и кивает.
— Окей. Хочешь? Пожалуйста. Нет, я не шучу. Свадьба будет через месяц, и Юля станет моей женой.
Ударная волна от его безразличия, которое так сложно выдержать, что я непроизвольно опускаю глаза, проносится по мне шоковым разрядом силы, способной питать маленький город.
Женой?..
— Я тогда кто?
— И ты жена, Ясмина. Просто ее я люблю, а тебя…
— А меня нет.
— А тебя нет.
Анна Ахматова — Сжала руки под темной вуалью… 1911 г.
Банкетный зал этого ресторана кажется бесконечно прекрасным в своем изощренном уродстве.
Внешне все невероятно красиво. Белые стены, потолок, под которым висят огромные, хрустальные люстры. Рядом — тоненькие ниточки маленьких огоньков, которые больше похожи на яркие-яркие звездочки, затерявшиеся среди крупных бутонов свежих цветов.
Разумеется, они свежие. Искусственные он ни за что не купил бы. Только не для нее.
Белые, пудровые розы похожи на облако…
Я смотрю только туда, но знаю, что все равно посмотрю и перед собой, и в сторону, и на шикарную арку посреди зала за столом, на котором уродливо великолепно пристроены две буквы: М+Ю. Она тоже украшена розами, только они похожи на кровь — красные-красные…
Звучит красивая, невероятно романтичная песня. Она о любви. Я стараюсь не слушать, но это едва ли возможно — каждое слово, которое я, к сожалению, понимаю, отражается внутри меня какой-то дикой дрожью. Сегодня я впервые сожалению, что слишком хорошо знаю английский.
Сжимаю руки под столом.
Мне хочется верить, что внешне я ничего не показываю. Мне хочется верить, что мама смогла научить меня «держать лицо» достаточно сильно, чтобы на нем сейчас не отражалась вся палитра безумной, глухой боли, которую я испытываю на самом деле.
Мне хочется верить, что хотя бы внешне я — скала, потому что внутри меня переполняет буря…
Чувствую взгляд.
Он похож на короткий мазок, а за ним следует еще один. Потом еще. На самом деле, ничего в них удивительного нет. И я чувствую эти точечные выстрелы на поражение не в первый раз, да и не в последний тоже. Сегодня они меня убивают из раза в раз. Из раза в раз. Снова и опять. Опять и снова.
Не думаю, что в них есть какое-то злорадство или даже ехидство. Может быть, если бы было, то это было бы лучше. Злорадство и ехидство помогает как-то держаться из тупого принципа, мол, ха! У меня все хорошо, и я спокойно переношу весь этот проклятый вечер. Весь этот проклятый день… всю свою проклятую жизнь…
Меня ничего не трогает! И ничто не способно пробить мою душу, потому что с ней все хорошо!
А это не так…
И взгляды эти не такие…
Я их ощущаю кожей и думаю, что лучше бы они ехидничали. Что угодно. Лишь бы не жалели…
В носу начинает свербеть. Колоть, а потом и вовсе жечь. В горле встает огромная, сухая таблетка, за ней и вовсе схватывает судорога. Словно кто-то схватил меня за шею и сильно-сильно сдавил. Так, что дышать невозможно…
Я хочу сбежать из этого зала.
А еще больше я хочу исчезнуть! Но либо у меня проблемы с головой, либо я просто люблю, когда душу на части разрывают? Мой взгляд резко опускается.
Это как содрать пластырь? Чтобы не передумать? Да нет, потому что я не думаю вовсе.
Правда.
Я не знаю, зачем делаю это… хотя… нет, конечно же, я знаю.
Проблема вся в том, что я — глупая, маленькая девочка, которая очень сильно любит мужчину. Она считала его своим два года, но оказалось, что это не так. Она надеялась, а этого делать было нельзя.
Правильно говорят: когда тебе кажется, тебе не кажется. А когда мужик тебя не любит, ты хоть что делай… стань кем угодно… пробуй хоть до морковкина заговенья — плевать. Это так не работает, и любовь так не рождается.
Зависимость? Да.
Но не любовь.
Глупо сейчас говорить об этом, наверно… жалеть уже не о чем. Все сделано, и я сама себя привела на плаху, своими ногами спустилась в ад.
Я же знала!
Подсознательно я всегда все знала! Просто не хотела замечать, наверно. Ну или проблема в отсутствии опыта, когда ты еще просто не можешь осознать в силу пробела с примерами, что… он тебя не любит.
Дело не в том, что он старше. Дело не в том, что он серьезный человек, бизнесмен! Он не поэтому с тобой такой отстраненный и холодный. Он не поэтому говорит тебе «доброе утро» так, что ты ощущаешь себя его подчиненной.
Он просто тебя не любит…
Пальцы переплетаются и сжимаются между собой так сильно, что, наверно, я их сейчас сломаю. А сердце?..я думаю, что существует какой-то предел. Боли, которое оно может выдержать? Да. Боли…
Кажется, я до него дошла.
Два месяца в целом выдались… не очень, мягко говоря. Хотя… к чему эта скромность? Два месяца показались мне адом! Гребаным адом в котле рядом с Гитлером! Минимум! И, наверно, я каждый раз это думала… знаете? Что дошла в своей боли до какого-то безумного предела, но…
Нет, это было не так.
Вот он предел, когда тебе кажется, что кости разом ломает. Когда душа просто на части разлетается, не успевая собраться, разделается вновь. Я за секунду умираю несколько сотен раз, и в какой-то момент мне кажется, что я даже и не здесь уже. Так… смотрю на все со стороны, застряв в своем самом ужасном кошмаре, откуда выхода тупо нет!
И тянет-тянет-тянет… как на дыбе.
В стороны.
В. Разные. Стороны.
Как ты мог так со мной? За что?..
Снова звучит противный голос внутренней девочки, которая была слишком глупой, чтобы понять очевидные вещи.
Думаю, он даже не виноват в этом. Да и она… и никто не виноват! Кроме меня самой… никто не виноват.
Я просто дура!
Девушка улыбается в этот момент… и она так счастлива! Я была на ее месте. Я ее понимаю. Это ведь действительно счастье — быть на ее месте и танцевать медленный танец с ним…
Но знаете? В чем разница?
Вот… сейчас… сейчас, секунду! Сейчас она засияет.
Разница между нами с ней.
Пара поворачивается медленно в своем красивом танце любви, и я вижу его лицо. Обычно суровое, серьезное. Холодное. Сейчас оно… светится.
Он улыбается.
Держит ее так трогательно, мягко. Так заботливо и нежно. Обнимает ее ладонь, а глазами признается в любви и преданности.
Таким взглядом смотрит мужчина любящий. Ничего значения не имеет, потому что на его сердце ее имя.
Только ее…
Даже если это ничего — реальная, официальная жена с документами. Со штампом. С его фамилией — плевать! Даже если у нас «что-то» есть, это неважно. Я — ничто по сравнению с ней…
С его любимой женой, которой она стала сегодня днем.
Это их свадьба. Это их день. Это их песня и их любовная поэма, а я?..
Я — ничто. Просто кто-то «правильный», кто-то, рожденный в семье, которая ему подходит по статусу. Кто-то… навязанный и необходимый.
Вот и вся разница.
Говорю же, она может быть ошеломительной… и смертоносной. Если ты любишь, она — твое дно, а осознание этой разницы — твоя смерть.
— Горько! — кричат его друзья.
Я вздрагиваю.
Перевожу на них взгляд, они улыбаются. Я снова ощущаю, как по мне мажут взглядом… кто? Кто-то из женщин точно. Возможно, его мать.
Но это неважно.
Я знаю, что просто не смогу этого пережить. У меня уже занемели руки от боли, которая проникает под кожу и походит больше на какое-то больное отравление! Словно внутри меня взорвался шарик с кислотой!
— Извините, мне нужно в дамскую комнату, — шепчу хрипло, потом встаю и ухожу.
Не оглядываюсь. Не хочу этого снова видеть!
Как он что-то шепнет ей шутливо, а потом плавно наклонится и поцелует. Как от улыбки на первой секунде этого поцелуя у нее появятся очаровательные ямочки. И как всего через пару секунд их затянет в омут страсти, которой я никогда не знала.
А я не знала!
Все, что у меня есть — это мои мечты и грезы. То, что я сама себе придумала, но, ха! Поверьте… то, что я сама себе придумала ни в какое сравнение не идет с тем, как это на самом деле происходит…
Ничего общего…
Когда я заворачиваю за угол и пропадаю из вида, то тут же срываюсь с места. Подняв полы своей юбки, набираю скорость.
— ОДИН… ДВА… ТРИ… ЧЕТЫРЕ…
Сука…
Прижавшись к стене, прижимаю руку к груди и дышу.
Нет, не дышу.
Я не знаю, что это, но я точно не дышу, потому что мое тело не справляется. Оно сгорает. И душа моя теперь похожа на поле выжженное, где ничего и никогда уже не сможет вырасти…
— …Сабурова!
Резко вздрагиваю и перевожу взгляд на своего преподавателя по уголовно-процессуальному праву. Уголки губ сами собой моментально ползут вниз, а по аудитории ползет тихий шелест-смешок.
Виктор Юрьевич склоняет голову вбок и поджимает губы.
Мне он нравится. Я вообще люблю учиться, если честно, и, наверно, это замечают мои преподаватели, потому что у меня нет ни с кем из них никакого конфликта. А Виктор Юрьевич у меня и вовсе самый любимый!
Такой забавный…
Я мысленно, ласково называю его Князь. Все из-за смешных «усиков» (которые моя подружка Женька… да-да, называет «отворот-поворот от трусиков»). Они у него уложенные в гусарские завитки, а натюрморт заключает красивый терракотовый костюм. Нет, он действительно красивый и стильный, просто очень непривычно видеть в обычной жизни человека, который носит такой вот костюм. С жилеткой. Чем не Князь, правильно? Разве что не хватает карманных часов, чтобы уж точно был полный набор.
— Ты куда пялишься, позволь спросить?! — буквально вопрошает он.
Осталось только руками взмах… ну да. Взмахивает. В одной у него планшет, а все внимание аудитории теперь полностью мое.
Черт…
Это действительно так. Пялилась в окно — каюсь. Сегодня я впервые, наверно, в жизни его не слушала…
Краснею, сползаю на узкой скамейке и прикусываю губу.
Вообще, в моем характере бунт. Если честно, я просто обожаю спорить! Поэтому, возможно, и выбрала такую профессию, против которой выступала вся моя семья вместе взятая!
Я — будущий адвокат. Притом по уголовному праву!
Когда мой отец услышал это — был в ужасе. Наверно, он бы непременно начал спорить, а может быть, даже запретил мне идти этой дорогой, но… он уже не мог. У него просто не было власти в этом вопросе, так как дочь его на тот момент уже была… помолвлена, а муж против не был.
Но сейчас не об этом. Я люблю спорить, люблю доказывать свою правоту и люблю побеждать. Так с детства было… ну, точнее, до того момента, как я не встретила Мурата…
— Простите… — шепчу тихо, опускаю глаза вниз.
Виктор Юрьевич шумно выдыхает.
— Я понимаю. У тебя весна и все такое, но… давай-ка ты…
Киваю.
Виктор Юрьевич еще раз вздыхает и снова возвращается к теме, но я уже не здесь… хоть и обещала — упорхнула! Ничего с этим поделать не могу…
Взгляд зацепился за кольцо из платины с внушительным бриллиантом, а потом за еще одно. Обычное.
Такое кольцо есть на пальце моего мужа. Точно такое же…
Его имя означает — мечта. И, наверно, это вся суть Мурата. Он — мечта… моя самая важная, сбывшаяся комета…
Мы с ним знакомы уже очень и очень много лет. Когда он впервые появился в нашем доме, мне только исполнилось двенадцать.
Господи!
Я увидела его, то мне показалось, будто бы весь мир просто… остановился. Наверно, именно так и становятся квинтэссенцией всех твоих представлений о том, как может выглядеть «тот-самый». Так каждая черта его образа сходится с тем, что было у тебя в голове… И хоть я не особенно помню, что именно себе там навоображала, но уверена: Мурат был… сразу всеми качествами, помноженными на миллион, и впервые, когда я его увидела, каждый пазл… просто сложился и защелкнулся.
В этом нет ничего удивительного. Мурат — непростительно высокий, а еще почти незаконно красив. У него правильные черты лица, пухлые губы и остро очерченные скулы. А еще у него глаза, как сладкое-сочное-светлое небо…
Мурат впервые приехал в наш дом с отцом. Он и мой отец тогда только познакомились и начали сотрудничать в бизнесе. Видимо, сотрудничество было плодотворным, а общение почти сразу стало дружеским, раз Адриан Магомедович привез познакомить своего сына с моим папой.
Тот день я помню и вспоминаю каждый раз, потому что это приятно вспоминать. В тот день моя жизнь разделилась на «до» и «после».
Конечно, Мурат меня замечал тогда… ну и что? Я-то его видела, и мне нравилось все, что я видела…
Наблюдать, быть рядом — лучшее, что со мной случалось. Я ждала, как манны небесной, выходных или праздников, на которые выпадала встреча с семьей Сабуровых. Ловить короткие взгляды, хоть я от них и краснела, и тупила, и покрывалась мурашками… было лучшим, что со мной случалось… абсолютно точно.
Так я влюбилась в него с первого взгляда. Навсегда.
Наверно, это действительно навсегда. Так любят лишь раз. Сначала по-детски чисто, потом… ну да, с истериками.
Когда мне исполнилось шестнадцать, Мурату уже было двадцать шесть. Он был старше меня на десять лет, и… как бы ни хотелось, в голову начали проникать мысли, что наши отношения… ха! Какие отношения?
Вот именно это меня и шатало из стороны в сторону! Да! Отношений никаких не было. Мурат был вежлив, но я оставалась для него ребенком, и с каждым днем мне было все страшнее и страшнее, что ничего и никогда не поменяется. Два года я жила в ужасе. Чем ближе было до моего восемнадцатилетия, тем страшнее становилось. В какой-то момент, когда папе звонил его уже хороший друг Адриан Магомедович, я так сильно сжимала руки под столом, что мне казалось, будто бы я сейчас переломаю себе все пальцы!
Я боялась услышать вердикт…
Я боялась, что однажды его отец скажет что-то вроде: ну все! Готовься пить за молодых! Мурат нашел себе невесту.
— Ясь, — тихо зовет меня Лика, моя хорошая подруга, — Мы с девчонками хотим в кино… пойдешь?
Слегка мотаю головой.
— Нет, прости. Я ж сразу после этой пары в аэропорт.
— Ааа… ну ясно-ясно, — многозначительно улыбается и кивает она, — К своему?
На сердце сразу становится теплее. Я глупо улыбаюсь в ответ и опускаю глаза на свои пальцы, нежно погладив кольцо.
— К своему.
Дорога до аэропорта не занимает как будто бы даже часа, хотя это не так. От моего универа через всю столицу до такой желанной, взлетной полосы всегда уходило даже больше, но сегодня я этого не чувствую.
Я вспоминаю… как примерно с двенадцати лет я безумно хотела… быть с Муратом, поэтому пришлось пойти на некоторые изменения. Он — человек другой веры и других порядков. В их культуре женщине не полагается спорить. Они должны быть тихими, скромными и покорными. Я тогда не до конца понимала значения этого слова, но наблюдала за его мамой — Марьям Артуровной, — и старалась ей подражать.
Училась… я хотела быть достойной! Конечно, наверно, на тот момент все казалось бредом, и пару раз (опять же, ближе к восемнадцати), меня начало беспокоить, что, может быть, я все делаю и вовсе зря?
Но нет.
Как видите, нет. Это не так.
Мурат сделал мне предложение прямо на мой день рождения. Точнее, как? Примерно за день до праздника, на который, само собой, семья Сабуровых, как ближайших друзей и тесных партнеров по бизнесу, ждали, папа позвал меня в кабинет. Он тогда сказал…
На тот момент я еще не говорила о своих планах в выбранной мне сфере, поэтому сильно напряглась. Подумала, а может быть, он как-то узнал? Например, от мамы. И сейчас начнется…
Я знала, что папа будет против. Это жестокая профессия. Серьезная. Опасная. А я его любимая дочь — его единственная дочь! Конечно, он станет волноваться. К тому моменту у меня еще не было в загашнике списка крутых аргументов, которые непременно помогли бы мне убедить его в правильности своего выбора, поэтому… ну да, волновалась.
А он сказал:
Я помню, как меня ударило прямо в голову. Помню, как я растерялась…
К сожалению, на тот момент уже полгода я пребывала в депрессии. Однажды, гуляя по торговому центру с подружками, я видела Мурата с девушкой. Тонкой, красивой блондинкой, которая цеплялась своими уродливыми, кривыми пальчиками за его ладонь.
А он позволял.
Это было больно. Это был удар. И это определенно точно была абсолютная потеря сна.
Да-да-да… конечно, я все понимаю. Мурат не мог меня ждать вечно, да это же банально бред! Он даже не знал про мои чувства…
Бред! Бред-бред-бред! Дуристика!
Однако чувств моих рациональное осознание и здравая оценка ситуации не стерла. Это было чертовски больно, аж до слез. В тот день я прорыдала в примерочной почти целый час…
Я встряхиваю головой, глядя на крутые облака.
Глупо об этом вспоминать!
Опустив глаза на свою руку, где сияет кольцо, которое он надел мне на палец у алтаря, я просто понимаю, что глупо вспоминать о том, что было. Мурат сказал, что это была несерьезная связь, которую он порвал, и я ему верю.
Когда я снова выглядываю из иллюминатора, то улыбаюсь. Огни Минска уже сияют в наступающих сумерках — я почти на месте.
Еще через десять минут самолет заходит на посадку, а через полчаса я уже вхожу в просторное здание аэропорта. Кошусь на людей — на встречающих. Нет, меня здесь никто не ждет и встречать не будет, но зависти я не испытываю. Если бы Мурат знал, что я к нему прилетела, он бы непременно тоже был тут.
С букетом моих любимых, белых роз…
Он всегда дарит именно их. Как визитная карточка наших отношений, потому что это стали первые цветы, которые он мне подарил, и так родилась своего рода традиция. Мурат всегда приносит мне белые розы…
Вечерний ветер слабо ударяет меня в лицо, стоит только шагнуть на улицу. Он подхватывает мои темные волосы, игриво их треплет. Я немного злюсь, если честно, потому что сегодня просидела все утро в салоне ради этой укладки! Черт бы тебя побрал…
Но в основном я улыбаюсь.
Меня уже ждет машина.
Я подготовилась очень… ОЧЕНЬ! Основательно. Наверно, в основном из-за того, что это мой первый сюрприз мужу. Раньше я никогда ничего подобного не делала, хотя (справедливости ради) раньше и причин особых не было. Мне сейчас двадцать три, я на последнем курсе университета, и я замужем уже пять лет. Почти пять. У нас годовщина будет примерно через четыре месяца. И до этого Мурат всегда был рядом. Последние полгода только нет… он начал строительный проект в Минске, и должен постоянно здесь быть, чтобы «держать руку на пульсе».
Внутри натягивается уже знакомая тетива.
Я очень стараюсь не подавать вида, поэтому улыбаюсь только шире, но пальцы снова сцеплены в замок так сильно, что, кажется, я их снова сломаю…
Забавно, как это получается. Мы не всегда понимаем, откуда у нас есть те или иные ощущения. Порой для них вообще нет почвы словно, а они упорно жмут и давят. Последние три месяца мне жмет и слишком сильно давит внутри… хотя оснований для этого нет никаких!
Наверно, это просто страх…
Я киваю самой себе, хотя какая-то часть меня усмехается. Оправдание едва ли похоже хотя бы на сносное, и та самая я — обожающая спор, бунт. Имеющая острый ум (если верить моим преподавателям), видящая многое, как будущей, очень успешный юрист — ядовито посмеивается. А напряжение становится еще плотнее.
Это просто страх! Я боюсь, что Мурат не оценит моего внезапного порыва! Вот и все! А он может не оценить. Мурат — взрослый мужчина. Он серьезный, порой даже слишком. Он деловой человек! И у него могут быть запланированы дела, а тут я… с шампанским и его любимой клубникой, которую я заказала вместе с водителем.
Мурат может быть занят! Его проект кипит, встреч много, дел тоже. А тут я… внезапно на пороге. Он может не оценить такой широкий жест, но…
Нет, все будет хорошо.
Я упрямо встряхиваю головой и прикрываю глаза, чтобы словить Дзен, досчитав до десяти. Все будет хорошо. Мурат не будет ожидать моего приезда в снятый им дом, и он может немного вспылить, но, в конце-то концов! Он будет рад меня увидеть.
Мы в последний раз встречались почти три недели назад…
Окунувшись с головой в свои размышления, я не замечаю, как машина медленно останавливается рядом с высоким, коричневым забором.
— Мы приехали, — водитель слегка улыбается мне, а я киваю.
Снова перевожу взгляд на особняк.
Он шикарный, огромный. И там… кажется, планируется какая-то… вечеринка?
Чуть нахмурив брови, я только через пару мгновений понимаю, что вцепилась в кожаную ручку двери ногтями. Нехорошее, липкое предчувствие окутывает так плотно, что я дышать не могу, из-за чего сердце разгоняется до скорости звука.
Мурат звонил вчера, спрашивал, как мои дела, как моя учеба и не нужна ли мне какая-то помощь с дипломом. Его голос был спокойный и мягкий, а когда я спросила про его проект, он бархатно засмеялся. Все шло по плану, и я ощутила это по его расслабленному и тихому течению.
Когда у моего мужа какие-то проблемы на работе, он может стать очень бурным. Взрывным. Бывает, он кричит на кого-то по телефону, а бывает, просто отгораживается от всего мира, будто бы за стеной, погружаясь с головой в работу. В последние полгода Мурат пребывает в безмятежности, и я так этому радовалась… мне казалось, что это означает конец всей этой эпопеи с необходимостью жить так далеко друг от друга. Мне казалось, что это значит, что я больше не буду засыпать одна…
Но почему он не сказал о какой-то вечеринке?.. Когда я спросила, что он будет делать завтра, он просто ответил, что проведет пару встреч, примет несколько объектов и вернется домой. И ни слова о том, что здесь сейчас происходит…
Весь особняк облепил персонал. Они одеты в одинаковую форму — официанты. Снуют туда-сюда, расставляют столы для кейтеринга, а кто-то разносит букеты с цветами или вешает большие лампочки. Такое ощущение, что планируется нечто грандиозное…
— Не туда привез? — подает голос водитель, и я вздрагиваю.
Резко перевожу на него взгляд, он мне по-прежнему слабо, вежливо улыбается.
Черт, да прекрати ты уже! Ну да. Вечеринка. Да, не сказал. И что с того?! Это же, наоборот, хорошо! Может быть, как раз это и значит, что необходимость жить так далеко друг от друга и встречаться на пару дней в несколько недель, закончилась!
Мурат мог и не знать… все могло произойти внезапно.
— Нет, туда. Простите, я… устала с перелета.
— Ничего страшного, понимаю. Сам летать не очень люблю. Вам помочь выйти? Донести ваши вещи?
Я была бы не против, если честно, потому что совсем не этого ожидала. Я думала, что приеду к его дому, и он сам спуститься и поможет мне с моими вещами. А теперь…
Собственно, что изменилось?
— Нет, не нужно. Эм… вы не подождете меня? — спрашиваю тихо, — Я сейчас за мужем схожу, он сам заберет мой чемодан.
Водитель пару секунд молчит. Мы с ним глазами сцепливаемся…
— Ну… хорошо, как скажете.
Я получаю аккуратное согласие, а потом еще раз киваю и резко открываю дверь.
Напряжение внутри меня становится еще теснее. Наверно, я буквально ощущаю натяжение этой тетивы где-то глубоко-глубоко внутри, потому что каждый шаг к дому для меня… все равно что пройти по раскаленным углям.
Тетива натягивается сильнее.
И, если честно, такое ощущение, что сейчас она непременно порвется…
После того как отец получил мое согласие, он позвонил Сабуровым. Они приехали через полчаса, но этого хватило, чтобы из безумной радости и счастья я резко встала на клеточку под названием «страх».
Конечно, новости эти… великолепны. Они отзывались, да и чего греха-то таить? Отзываются до сих пор в груди очень мощными волнами жара. Наверно, так примерно выглядит счастье. Или внезапная мечта, которая стала реальностью.
Я ведь даже на такое не рассчитывала… ну, то есть как? Я думала, что обязательно попробую перевести наши с Муратом отношения в плоскость… чего-то более глубокого. Строила какие-то там планы… конечно, они больше похожи на бред, взятый из романтических фильмов в основном, и я уверена, что этим планам следовать не собиралась. Однако я определенно точно собиралась что-то делать! И первым шагом, как мне кажется, разумно было вывести себя из статуса «ребенка» в новый свет — женщины, которая способна его… заинтересовать?
Именно с этой целью я обошла все возможные и невозможные магазины вечерних платьев. Облазила все сайты! Господи! Напрягла подруг! Мне нужен был шикарный и беспроигрышный вариант: что-то целомудренной, чтобы не оскорбить его взгляд (ну и себя в этом самом взгляде), но при этом что-то безумно привлекательное.
Я нашла.
Безумно привлекательное платье цвета бургунди. Одно плечо открыто, другое закрыто мягкой, но выразительной драпировкой, создающей эффект баланса между вызовом и нежностью. Ткань обрисовывает фигуру плотно, но недостаточно, чтобы это считалось агрессивностью или вульгарщиной. Особый акцент создают почти ласковые воланы сбоку и спереди: крупные, асимметричные воланы плавно спадают по бедру, образуя дерзкую, но изысканную струю декора. Узкий крой юбки чуть ниже колена дает тот самый нужный мне эффект: это платье не кричит о сексуальности, а мягко ее подразумевает. Оно дает понять: я уже не ребенок.
А тут… свадьба.
Не скажу, что эта новость меня сильно радует. Когда ты начинаешь вникать в суть, как можно радоваться-то? Наша свадьба и наш союз — это больше о бизнесе, а не о чувствах. Хочу ли я этого? Нет, едва ли.
— Хочешь в ресторан? — Мурат спрашивает меня тихо.
Я пару раз моргаю и перевожу на него взгляд. Это его идея. Раньше, чем наши отцы продолжат что-то обсуждать, он настоял на том, что мы должны поговорить. Это разумно. Я дала свое согласие, потом вышла с ним из дома и впервые оказалась здесь… в его машине.
Агрессивная, черная малышка снаружи, внутри… черт, точно такая же. Кожаный салон шоколадного цвета, темные, глянцевые детали его приборки… они платные, они гладкие, они глянцевые. И от них за километр исходит та же тяжелая, горячая атмосфера, какая всегда исходила от него.
Мурат…
Я перекатываю его имя про себя, а внутри меня натурально потряхивает.
Молчим.
Мурат притормаживает на светофоре, а потом поворачивает на меня голову. Клянусь! Он смотрел на меня сотни раз и до этого, но сейчас… тот статус, который между нами может появиться вот-вот… он на вкус, как противозаконное шампанское, которое я украла у родителей из винного погреба, чтобы втихую выпить с девчонками на первое сентября.
Нет, это ощущение даже лучше.
Адреналин, который бунтует в моей крови, буквально делает меня похожей на оголенный нерв. И так сложно оставаться в здравом уме…
Наверно, только тот, кто был к своей мечте так близко, способен меня понять. Я буквально тону во всем том счастье, которое почти пришло в мои руки, и мне безумных усилий стоит… не отпустить эти самые руки, цепляющиеся за здравый смысл.
Господи…
— Ясмина?
— Мы можем… — голос звучит глухо, поэтому я откашливаюсь и слегка встряхиваю головой, — Можем никуда не ходить? Я хочу поговорить… без лишних глаз и ушей.
Мурат недолго молчит, но потом кивает.
— Конечно.
В салоне снова повисает тишина. Он перестраивается в другой ряд, меняя намеченные планы, и вместо ресторана или… не знаю, какого-нибудь парка? Он заезжает на парковку огромного, круглосуточного универмага.
Возможно, это странно, однако когда я бросаю взгляд на Мурата и читаю его уверенность, то и сама тоже расслабляюсь. Он спокойно ведет машину до конца, где даже фонари не горят, потом останавливается и откидывается на спинку своего кресла.
Тишина.
Только фары освещают впереди какую-то стройку.
Я молчу. И он молчит. Свет в салоне медленно гаснет, а потом гаснут и фары — теперь мы точно остались наедине. Абсолютно как будто.
— Ты боишься.
Наконец заключает он, а я вздрагиваю, потому что его тихий голос выворачивает меня наизнанку. От него ток идет. Тот, что я уже чувствовала раньше, но… лишь наедине с собой. Точно не с мужчиной.
— А ты нет? — шепчу в ответ еле слышно.
Мурат издает смешок.
— Да не особенно, если честно.
«Да. Не. Особенно. Если. Честно» — я пробую на вкус его ответ, а понять не могу: он меня радует или огорчает?
С одной стороны, такая смелость впечатляет. С другой, ему как будто бы все равно.
Конечно, скорее всего, никаких «как будто бы» быть не может. Мурату действительно все равно, что логично. Он меня не знает, и он меня не любит. Мы женимся не из-за того, что наши чувства настолько огромны и прошли кучу проверок. Это в первую очередь… бизнес.
— Ты — хорошая девушка, — снова говорит он, а у меня на губах появляется горькая ухмылка.
Ну да. Говорит так, будто просто подводит итог… сухо и безэмоционально.
— Я понимаю, что тебя может напугать перспектива выйти замуж в восемнадцать лет…
— Меня пугает не это.
Мурат переводит на меня взгляд. Я это не просто слышу из-за шуршания его одежды… я это чувствую. Его взгляд я всегда чувствую…
— Да? Тогда что? — несколько секунд заминки, будто бы он прикидывает варианты, — Ты боишься… того, что мы разной национальности?
Его акцент становится чуть более явным, чем обычно. Либо мне так только кажется? Словно я боюсь… что он обидится?
Резко поворачиваю свою голову и выпаливаю:
— Нет, конечно! Я не расистка!
Даже в темноте я вижу его улыбку…
— Я знаю и имел в виду несколько иное.
— Что?
— Мои традиции подразумевают жесткие правила. Это может напугать.
— А… ну да.
— Ты об этом не думала?
— Нет, если честно.
— И не нужно. Я не живу средневековыми заветами, Ясмина. Не буду препятствовать твоему желанию развиваться и учиться. Ты хотела поступать на юриста?
— По уголовному праву, — зачем-то уточняю, срочно проверяю его границы.
Мурат вскидывает брови.
— Серьезно?
— Да.
Слышу еще один смешок.
— Неожиданно, если честно, но… хорошо.
— Хорошо?
— Я же сказал, что не стану тебе мешать, сажать под замок, как варвар. Единственное мое условие — это твое поведение. Оно должно оставаться… хорошим.
— Хорошим? Что это означает?
— Не очень много. Придется отказаться от клубов, только если со мной. И никаких парней рядом. Это недопустимо. Я не хочу, чтобы меня обсуждали в контексте рогатого долбо… кхм, дурака.
Не могу сдержать улыбки. Жаль тебя расстраивать, Мурат: если ты думаешь, что мне нужен будет кто-то, кроме тебя, и что я вообще в принципе смогу представить кого-то рядом, кроме тебя… то ты уже дурак.
— Ты улыбаешься. Это хорошо. Все? Или есть что-то еще?
Сердце начинает биться еще чаще. Я сцепляю пальцы на коленях и шепчу.
— Вообще-то, меня не пугало ничего из того, что ты озвучил.
— Тогда я не…
— Наш брак — это же только бизнес, разве нет?
В салоне повисает тишина. На этот раз она неприятная и дико липкая, а я чувствую себя просто глупо.
Господи!
Вот было бы классно, появись здесь сейчас мой двойник или какой-то другой, наемный человек, который все скажет за меня. Но… у меня таких нет. Придется как-то самой…
Я шумно вздыхаю и перевожу взгляд в лобовое стекло, а потом чуть хмурюсь и жму плечами.
— Понятное дело, что… ну, этот брак — очень хорошая идея, но она такая… только для бизнеса, понимаешь? Мы друг друга не знаем почти… как мужчина и женщина. Мы не встречались, и мне кажется, что ты меня даже не воспринимаешь… так.
Так как он дает мне право высказаться, я пру на доверии. Поворачиваю голову снова к нему и шепчу тихо:
— Это не совсем то, чего бы я для себя хотела, Мурат. Быть способом скрепить два дела…
— Со мной?
— Что?
— Мне показалось, что ты акцентировала. Это так?
— Я не...
— Конкретно я тебя не устраиваю, — усмехается он, но на этот раз в его голосе есть что-то еще.
Правда, я не понимаю, что именно. Меня захлестывают другие чувства. Те самые. Мои...
— Нет, конечно... — шепчу еле слышно.
У самой сердце быстро-быстро, а по коже жар и мурашки. Стыдно, что он мог бы узнать о моих чувствах так нелепо. Надеюсь, он не станет развивать эту тему, потому что я, если уж и признаваться, то уж точно не так собиралась это делать!
Точно не так...
Мурат несколько мгновений молчит, а потом, словно прочитав мои мысли, кивает.
— Хорошо.
Я почти с облегчением выдыхаю, но дальше на меня валится уже другое. Так сказать, похлеще...
— С чего ты взяла?
— Что именно?
— Что я не вижу в тебе женщину?
Ээ… что?..
— Я видела тебя с девушкой, помнишь? Не так давно. В торговом комплексе.
Снова повисает пауза. Я чувствую, как энергетика Мурата становится тяжелее, и вижу, как он прищуривается. Почему молчит?
— Ты же понимаешь, что я давно уже не девственник.
— Я не предъявляю тебе претензию, но…
В этот момент происходит сразу несколько вещей, которые я себе очень много раз представляла. Правда. ОЧЕНЬ-МНОГО-РАЗ.
Мурат вдруг двигается на меня, потом кладет руку мне на щеку и тянет ближе. Я поддаюсь, как кукла. Как пластилин в его руках — иду на свет его огня и даже не думаю!
Как только его кожа соприкоснулась с моей… так… все тут же отключилось.
Любые сомнения.
Любые мысли.
Все… исчезло. Утонуло в глухом, быстром шуме моего собственного сердца.
Его губы на вкус похожи на рай…
Мурат начинает плавно и медленно, позволяя мне втянуться в его ритм. А потом накрывает с головой окончательно, когда его рука ползет по моей ниже и останавливается на колене. Когда он сжимает мои пальцы, чтобы я их не мучила. Когда я ловлю его дыхание, а свое как будто бы теряю!
Господи… у меня голова кружится… это абсолютно точно лучше того шампанского. Он лучше. И я пьянею от него гораздо больше…
— Да, мы друг друга не любим, — хрипло говорит он, слегка касаясь моего носа своим, — И да, мы решили пожениться не так, как обычно люди это решают. Глупо отрицать, Ясмина.
— Глупо… — повторяю за ним, как заколдованная.
Сжимая крепкую, мужскую ладонь на своих коленях…
Мурат тихо смеется, проведя большим пальцем по моей щеке.
— У меня были отношения, Ясмина. Да, это так. Но все они закончены.
Я чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Даже если я их почти не вижу — это неважно… я все еще их чувствую.
— То есть… ты… хочешь? Жениться на мне?
— Ты мне подходишь.
Звучит как-то не очень…
— …И я тебя не обижу. А остальное? — Мурат жмет плечами и снова тянет меня на себя, — Будет. Вся жизнь впереди, и только нам решать, какими станут наши отношения,
Я не знаю, почему я об этом сейчас вспоминаю, но знаю, что от того второго поцелуя, который он оставил мне, губы горят даже сейчас. И тянутся в глупой улыбке…
— Эй!
Сбоку, кажется, раздается голос, но я на него не реагирую. Иду дальше в сторону стеклянных дверей, продолжаю улыбаться, пока меня вдруг не тянут за руку назад.
— Эй, алло! — молодая девушка в костюме официантки недовольно хмурит брови и машет перед моим лицом рукой, — Ты меня слышишь?!
— Что?..
— Господи! Как будто ты под чем-то! — она резко замирает и вдруг наклоняет голову набок, — Ты под чем-то?
— Чего?!
У меня щеки тут же вспыхивают!
— Как ты смеешь?! Я не употребляю… ничего!
Это тоже правда. Я даже пью мало. Это недопустимо.
— Ох, простите…
С губ незнакомки срывается смешок. Он и вроде бы не мерзкий, но при этом раздражает жуть.
— Что такое? — складываю руки на груди и вскидываю брови, — Что вам от меня нужно? И главное, кто вы такая?
— Я? Дак официантка. Ты же тоже?
— Я…
— Да брось, не куксись только, ок? Я тебя, можно сказать, спасла! Если бы Анатольевна увидела тебя тут без формы… каюк!
— Каюк?
— Ты ж опоздала, да? Я понимаю… сама часто опаздываю. Всякое бывает, так сказать. Но Анатольевна…
— Кто такая Анатольевна?
— Как кто? Начальница твоя и наша! — девушка со смешными веснушками неопределенно обводит руками пространство за своей спиной.
Сначала я как-то очень сильно потерялась из-за внезапного появления суетной девчонки, но теперь ситуация начала выстраиваться во что-то адекватно. Я усмехаюсь и мотаю головой:
— А, ты об этом. Я не работаю здесь.
— Ой…
— Ничего страшного.
— Прости… ты… что тогда тут делаешь? — смотрю на дом. На втором этаже горит приглушенный свет, а на моих губах улыбка становится еще шире.
— Да я…
— Гость?
— М?
— Ты — гость? Черт, надеюсь, что нет. Еще рано…
— Нет, я не гость.
— Соседка?
Она такая забавная. Я натурально смеюсь и мотаю головой.
— Нет.
— А кто ты тогда?
— Я — жена хозяина.
Она замирает.
Черт, а я себя ругаю. Возможно, объяснила как-то неправильно…
— Мужчины, который снял этот дом и… наверно, устраивает эту самую вечеринку. Кстати, ты его не видела?
— Я… я…эээ… ну…
Тетива в моей груди становится еще тяжелее. Она как будто бы покрывается дрожью, потому что… испуганный взгляд девушки, ее неожиданное блеяние — это совсем не то, что может успокоить странное волнение в груди.
Совсем не то.
Скорее… даже наоборот.
— Что такое? Ты…
На этот раз натуральный грохот взрывает пространство, когда один из официантов роняет железный поднос, и рассыпает все закуски. Из дома тут же выскакивает женщина средних лет, но в очень хорошей форме. У нее длинная юбка-карандаш, поверх которой надет белый фартук. А еще на еще остатки муки…
— Сережа, твою мать! У тебя руки откуда растут?! А?!
— Простите, Ольга Анатольевна. Я не хотел. Сейчас соберу, Ольга Анатольевна…
Он приседает, чтобы собрать все корзинки с креветками, а Ольга Анатольевна прикрывает глаза и шепчет себе под нос:
— Боже, за что мне это наказание…
Короткий вдох. Потом резкий поворот. Ее взгляд — прицельный и четкий. Я его узнаю. Таким взглядом смотрят женщины, которые не успевают организовать стол к приходу гостей.
— А ты кто?! — вдруг говорит она мне, резко затормозив.
Через мгновение ее брови принимают причудливую форму, изогнувшись как два тонких червячка. Явный намек на недовольство:
— Официантка, да?! Опоздала?! Слушай, мне некогда с тобой возиться, но...
— Я не официантка! — выпаливаю, а потом тут же добавляю, — Я к хозяину. Срочно. Где он?
— А. Наверх иди, — отмахивается она, — Там.
Киваю и сразу направляюсь в сторону, куда она только что указала. К сожалению, мне бы хотелось сказать, что это было просто, но… я не могу. В отражении дверей я замечаю, как девчонка с веснушками активно машет руками, а когда захожу в дом и все-таки оборачиваюсь, она уже что-то нашептывает начальнице. Та бросает в сторону меня испуганный взгляд, полный сочувствия.
Сердце резко сжимается.
Предчувствие становится настолько мощным и опасным, что я уже не могу его сбросить со счетов. Так просто было притворяться, будто бы я ничего не чувствую, но теперь… это просто нелепо.
Я чувствую.
И мне нечем дышать.
А еще я хочу остановиться, вернуться в машину и уехать, а потом и вовсе улететь домой. Так было бы проще. Всем. Мне — в первую очередь, но… ноги упрямо ведут меня вперед.
Сначала я попадаю в коридор. Здесь разливается абсолютная тишина, словно всему тому цунами снаружи просто запретили пересекать определенную линию. Незаметную, но по ощущениям — максимально объемную.
Хозяин не разрешает им ходить по дому. Только в пределах кухни и гостиной…
Стон.
Я резко поднимаю глаза в темноту второго этажа. Подбородок начинает дрожать, а лед… он словно бы резко заменил всю мою кровь и теперь циркулирует по венам вместо нее.
Застываю.
Раздается еще один стон и пару характерных стуков. От них даже руки сводит.
Мне бы хотелось… так хотелось бы действительно ошибиться домом. Знаете? Как водитель сказал: не туда привез?
Да! Ты привез меня не туда! Потому что… там такого быть просто не может…
ЭТОГО. НЕ. МОЖЕТ. БЫТЬ!!!
Мы с Муратом вместе пять лет. Теперь мы не незнакомцы. Теперь мы… знаем друг друга во всех планах и… этого просто не может быть. Он не такой! Однако перед глазами упрямо встает напуганная официантка и взгляд ее начальницы, полный сожаления.
Я не хочу туда идти. Я не хочу видеть того, о чем уже знаю.
Может быть… действительно сбежать?..
Но ноги по-прежнему несут меня вперед. Я не успеваю понять, а уже стою на втором этаже. Все вокруг в темноте, я и вовсе, кажется, тону в каком-то обжигающем киселе. По телу то и дело проходят разряды тока, ломая в моей душе что-то очень-очень важное…
Здесь из света лишь тонкая полоска на полу, исходящая из-за двери в конце коридора. И хоть ты ничего еще не видел, ты уже знаешь, что тебе туда не нужно.
Но я уже здесь.
Как мне кажется, это главная проблема таких моментов. В них нет разума абсолютно, потому что, кроме своего сердца и того, как ломаются подпоры души, чтобы ее размазать об острые скалы, ты ничего больше не слышишь. А если что-то и есть, даже если тебе каким-то чудом удастся достучаться до головы… она все равно работает слишком медленно.
Это похожа на очень мощную машину, на который ты едешь вперед. Ты знаешь, что как на любой машине, у нее есть тормоз. Но вот в чем беда… этот тормоз просто не работает. Ошибка механизма. Сбой в инстинкте самосохранения.
Я толкаю дверь, а она жжется холодом…
А потом накрывает раскаленная лава.
Посередине комнаты у стены стоит постель. Она огромна. Светлый балдахин свисает с резных столбиков и неплохо гармонирует с постельным бельем. Если честно, идеально.
И то, кстати, тоже идеально.
Мурат. Он обнажен абсолютно полностью, так что я вижу его татуировку на ребрах, от которой у меня всегда россыпь мурашек и жар. Сейчас меня тоже жарит, но на этот раз без приятных последствий — я просто будто бы изнутри сгораю.
Он плавно, почти изящно двигает бедрами, а под ним, изогнув спину и выпятив задницу, лежит девушка. Яркая блондинка с длинными волосами, намотанными на кулак моего мужа. Она прикусывает пухлую губу, одной рукой касается еще щеки и тихо стонет.
Она смотрит ему в глаза, а он отвечает ей тем же; между его бровями залегла крупная, глубокая складка.
Рык.
Из него вырывается страстный рык, за которым следует не менее страстный поцелуй. Движение его бедер становится мощнее. Он набирает амплитуду, вырывая из ее груди новый стон.
Громче.
— Господи, я сейчас умру… — шепчет она.
Он усмехается.
— Не умрешь, Юля. Кончай. Сделай это для меня,
Юля.
Любимая.
Фрикции.
Стоны.
Запах его парфюма в смеси с ее духами. Чужими, некрасивыми…
Бам-бам-бам!
Она сжимается, а потом резко подается назад. Он ее читает и ловит. Выпрямляет спину, жадно хватает за бедра и снова наращивает темп. Чтобы пока она содрогается, дойти до кульминации…
Это происходит еще через одну вечность. Наваливается на меня сверху, как гора камней, под которыми меня действительно давит.
Будто вовсе растерло…
Его тело содрогается, стоны становятся громче и грубее, а потом он падает на нее сверху. И они смеются…
Сюрприз?..
Мимо проносятся высокие столбы, на концах у них теплые, маленькие огоньки. Они освещают лес (зачем-то), а я (зачем-то) не могу перестать вспоминать…
Думаю, высшая степень эволюции наступит тогда, когда мы сможем не вертеть в свой пустой башке мысли, которые причиняют тебе боль. Я никогда не была мазохисткой. Если честно, даже обыкновенный анализ крови для меня — трагедия. Я боюсь крови, боюсь иголок, боюсь боли. Наверно, меня легко можно назвать «папиной принцессой», и в этом будет много правда.
Да, это так.
Я боюсь боли, но зачем сейчас к ней лечу, как мотылек на огонь, не понимаю.
Встряхиваю головой — не помогает. Упрямые картинки прочно засели с той стороны черепа, а по факту прошлись грубой трещиной через всю мою память.
Момент истончающей, изувеченной, унизительной тишины…
Тихий, довольный смех отбивается от стен и рикошетит прямо в меня. Туда. В душу, да поглубже, разрывая ее в лоскуты подобно дикому зверю. Я не знаю, как я стою, как выгляжу и что делаю. На кого похожа — все мимо. Если честно, мне даже не верится, что я — это я, а то, что разворачивается передо мной — правда. Глупая догадка на мгновение вспыхивает, как маяк во тьме среди густого тумана: вполне возможно, я вовсе умерла. А что? Это будто бы более реально, чем, собственно, реальность.
Самолеты падают часто.
Говорят, нет. Статистика идет в противовес: в небе умирают реже, чем на земле. Но с другой стороны, самолетов тоже меньше, чем любого другого транспорта, так что… да, самолеты падают непростительно часто. Что, если мой тоже рухнул? Вот бы вспомнить саму аварию.
Я бы хотела ее вспомнить… потому что тогда это не означало бы, что…
Мурат проводит рукой по щеке своей девушки. Как там ее звали? Юля? Точно. Он проводит по ее щеке с нежностью, которая остается очередным ожогом на моей памяти. Как бережно он ее держит, как ласково смотрит, как еле касаясь, убирает светлые волосы с лица.
— Не знаю, как я жил без тебя, родная. Черт, я так по тебе скучал…
Она глупо хихикает, а потом целует его ладонь и двигается ближе.
— И я по тебе скучал, Мур.
Мур.
Мур-Мур-Мур
У меня происходит какой-то очередной взрыв и катастрофа. Мурат запрещал мне называть себя ласково. Никаких «заяц», «котик». Никаких «Муратик». Последнее, конечно, звучит заранее сомнительно, но я в целом. Где-то через полгода после свадьбы, когда мы только въехали в нашу городскую квартиру, я назвала его «киса», за что получила строгий выговор.
— …Ясь, мне это не нравится, окей? Я не ребенок и не малолетка. Давай без тупых кличек обойдемся? Называй меня по имени.
Его раздражение и даже злость довела меня до слез. Он, конечно, потом извинялся и утешал. Обнимал… но правила своего не поменял. Я могла называть его только по имени, а ей… ей позволено коверкать его имя так, как она того захочет.
Глупо, наверно, цепляться за что-то такое несущественное, когда перед тобой мир горит, но все-таки оно цепляется за сердце глубоким шрамом. Второй оставляет тот факт, что они вокруг вообще ничего не замечают. Так увлечены, что я для них — предмет интерьера…
С моих губ срывается еле слышный всхлип.
Я не хочу привлекать к себе внимание, если честно. У меня нет цели обозначить своего присутствия — или есть? Но это ли важно?
Следующие пара секунд — это целая канистра бензина, которой меня обливают, а потом где-то рядом чиркает вспышка.
Пара секунд абсолютной тишины и абсолютного унижения.
Любовнички резко поворачивают голову на звук. Мы сталкиваемся взглядами. Я так сильно цепляюсь за ручку, что в какой-то момент, наверно, даже смогла бы сжать ее, как картонный шарик. Взгляд скользит по его телу и рукам, которыми он обнимает свою лю-би-мую. Потом я перехожу, собственно, на нее. Идеальное тело со светлой кожей кажется мне чем-то вроде потрясающего лакомства.
Нет, серьезно.
Она похожа на аристократку цветом своей гребаной кожи! А я на ее фоне — грязная деревенщина. Моя мама тоже имеет такой оттенок кожи. Даже чуть темнее. Наверно, до чего я дойду потом, отчасти поэтому семья Сабуровых так легко согласилась на брак. Моя мама той же национальности, что и мой будущий муж, и я очень похожа на нее. Я очень похожа на них.
И никаких проблем…
А она…
Она — деликатес. Светлая, как ангел. Волосы платиновые, длинные. Красивые и блестящие. Довольно большая, объемная грудь с розовыми сосками. Я не страдаю от отсутствия размера собственной, но даже здесь проигрываю. Я — меньше во всех планах. Ростом, выпуклостями… значением.
Эта тишина похожа на истязание.
Правда.
Она продолжает звенеть, я продолжаю разглядывать, словно выжигаю клеймо этой измены на той стороне себя. Той, где глубоко и нежно. Той, где раньше была только моя любовь, а сейчас…
— Твою мать!.. — рычит Мурат, а потом резко садится.
Я вздрагиваю всем телом. Перед глазами начинают плясать мушки и хаос. Он хватает тонкую простыню из бежевого шелка и закрывает свою любимую. Она краснеет. Он резко поднимает на меня взгляд, от которого… хочется умереть.
Нет там какой-то тупой вины. Одно ее отсутствие... и яркая, густая, шипящая ярость.
— КАКОГО ХЕРА ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!
Бах!
Бах!
Бах!
Его жестокие слова разрушают окончательно меня. Расщепляют на атомы…
Колеса стучат. Поезд дергает, и я ударяюсь плечом о столик, но мне, если честно, абсолютно неважно. Подтянув ноги к груди, я опустила голову на свои колени и горько плачу.
Остановиться — нереально.
Не было никакого разговора. Говорят, у людей в стрессовых ситуациях существует несколько данных реакций: бей или беги. Есть еще замри, но там все спорно и…
Господи, неважно!
Я никогда не знала свою реакцию, но теперь… что ж, мне о себе чуть больше теперь известно. Словив какую-то агоническую реакцию, я тупо развернулась и побежала.
Прочь.
Как можно дальше прочь от того, где больно… так больно, что дышать не можешь…
Свой путь до первого этажа не помню. Он стерся. Единственное воспоминание о том, как я выбиралась из дома — я снесла на ходу кого-то с закусками. Она разлетелась фонтаном в разные стороны; раздался оглушающий звук удара железного подноса о пол. У меня до сих пор одежда пахнет грибным соусом, но кого это волнует? Точно не меня.
Мурат не кинулся за мной следом. Возможно, мне бы этого хотелось. Нет, точно хотелось… я ждала, как любая, наверно, девушка ждет. Неважно, какую реакцию я бы выдала дальше. Прощать не собираюсь! Ни за что! Но сам факт…
Он должен был побежать за мной, а он остался в доме.
Всю дорогу, которую я не помню, так как с головой накрыла истерика, меня утешал незнакомый водитель. Нам пришлось, кажется, даже останавливаться, потому что меня так трясло и колотило, что начало тошнить. В самолет меня тоже, кстати, не пустили. Развернули прямо на кассе. Наверное, они сочли меня нежелательным пассажиром, способным отколоть концерт похлеще знаменитых, пьяных драк на борту.
Поэтому выхода у меня не было. Оставаться в Минске… нет. Я даже не рассматривала такую перспективу. Наверно, немного успокоившись, мне в голову пришла мысль, что вполне разумно было бы уехать в гостиницу, где я смогла бы… как-то… взять себя в руки? Не знаю, какое определение подобрать, да и в любом случае, это неважно тоже.
Истерика отступила только тогда, когда колеса отбивали ровный ритм, унося меня обратно в столицу. Я не знаю даже, сколько времени прошло, если честно.
Я ничего не знаю…
Все мои мысли заняты горькой изменой…
Понять такое сложно. Правда. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Я думала, что у нас все хорошо. Я думала, что пять лет достаточно, чтобы полюбить, но это, очевидно, не так. Когда любят… так сложно представить себе всю ту грязь, которую Мурату явно нравилось разводить.
Как можно? Предавать? А главное — за что?
Разве я была плохой женой? Разве я сделала что-то не так? Господи, что же я сделала не так, раз со мной поступают настолько жестоко…
Дышать сложно. Вопросы — кинжалы. Подсознание — яд. Сердце снова колется, жжется, пока все это выскакивает чертом из табакерки внутри моей бедной головы, которая стала весить словно целую тонну.
Ее разрывает.
Лоб горит.
Руки трясутся…
Для меня как будто бы действительно произошел конец света. А разве это не так? Когда твой любимый человек тебя… просто убил?..
Тишина разливается по пустому, темному купе. Я не брала постельное белье и идти за ним не хочу. Меня накрывает безразличие. Сворачиваюсь калачиком на липкой от моих слез коже цвета крови. Всхлипываю. По стене напротив периодически ползет длинные тени теплого света. Иногда в мое пространство врывается раздирающий вой, но это всего лишь поезд, который едет в другую сторону.
Телефон молчит.
Я врубила авиарежим, но не из-за того, что не хочу разговаривать. Проблема в том, что он молчал, и это тоже было больно. Мурат позвонил мне всего один раз, когда я заходила в аэропорт — все.
Больно думать, что когда я включу гаджет снова, на нем не будет никаких пропущенных вызовов или больших сообщений, которые подсказали бы, что ему не все равно…
Наверно, я намеренно прячусь от его холодного безразличия, потому что чувствую его! Стараюсь закрыться. Стараюсь… защититься.
А тем временем семь часов следования превращается в семь лет. Ужасно тягучее время. Оно то ускоряется, то тянется, как резина. А я словно в парилке — голову ведет, словно у меня огромная температура.
Может быть, так и есть.
Самое страшное — это безразличие. На самом деле, так оно и есть. Измена — это тоже больно. Бесспорно. Как если бы тебя проткнуло насквозь, но осознавать, что за тебя никто не догоняет — это самый настоящий ад для метящегося сердца.
Очередной калейдоскоп проносится перед глазами туманом. Я иду, а словно во сне. Вокзал — такси — дом.
Наш особняк тоже тонет в тумане. Он построен на небольшом пригорке и сейчас напоминает мне одинокий остров. Серое небо, мелкий дождь и дикое-дикое одиночество.
Внезапно становится так холодно…
Я сжимаю себя руками, автоматически подтягиваю сумку ближе к груди. Смотрю на темные окна, на тишину вокруг — где-то только маленькая птичка трепещет, но это все. Пять утра и неприветливая реальность.
Делаю аккуратный шаг навстречу калитке. За ним еще и еще. Каждый из этих шагов — очередной укол раскаленного лезвия. Здесь боль мешается со страхом, и я снова не могу дышать.
Чтобы оттянуть время глухого, раздирающего разочарования, бросаю взгляд на гостевой домик. Мы его только недавно начали строить. Почти все готово, но еще многое осталось доделать. А будет ли смысл? Я не знаю…
Прикусываю и без того разорванные губы. Они у меня кровоточат, как и щеки. Глаза болят. В них словно песка насыпало, и я тру — но снова тяну время.
Ключи звенят.
Этот звук — одинокий крик отчаяния… он разлетается по округе, словно звучит откуда-то из недров земли. Там тоже холодно и сыро. Там тоже темно…
Пальцы подрагивают. Внутри начинается дикая дрожь, от которой у меня стучат зубы.
Давай.
Я жмурюсь, но не шевелюсь. Мне требуется, наверно, очередная вечность, чтобы решиться.
Поворот. Еще один. Еще один.
Сегодня в доме не будет никаких посторонних людей. Обычно они там есть — горничные, и Катя. Она старше меня примерно на пятнадцать лет. У нее есть сын. Милый мальчик пяти лет, зовут Саша. Мы с Катей в очень хороших отношениях. Думаю, она ко мне ласкова, как к своей дочери…
Но нет. Ее сегодня не будет, потому что я дала ей отгул. Она запланировала поездку с Сашей в аквапарк.
Мне страшно, что внутри никого не будет…
Это малодушно и глупо, но я надеюсь, что когда я открою дверь, все будет иначе. Мурат будет сидеть на диване сложа руки в замок. Он будет волноваться. Переживать. А когда я зайду — он кинется с объяснениями, признаниями, извинениями. Мне неважно, что это будет! Я просто хочу, чтобы он был там, но…
Когда я открываю дверь, мне не нужно ходить по комнатам, чтобы знать: Мурата тут нет. Он не мчал вслед за мной на скорости. Он не боялся меня потерять или отпускать. Ему просто… наплевать…
А я все равно иду.
Жалкое зрелище. Правда. Я это осознаю, отчего слезы мои еще горче. Хожу по комнатам, ищу его следы, но молчу — страшно. Мне страшно произнести его имя и не услышать ничего в ответ.
Я боюсь этой тишины…
Но она накрывает с головой. В нашей спальне она накрывает меня с головой…
Я прижимаю руку к груди и медленно опускаюсь на кровать.
Может быть, он хотел поехать за тобой?..просто с рейсами вышла заминка. Да! С ними вышла заминка!
Телефон тут же оказывается в моих руках, и, наверно, в своем отчаянном желании не видеть истины, я дохожу до абсолютного сумасшествия. Оправдания выглядят настолько жалкими, что… пожалуй, тут даже метафоры и не придумать. Конечная станция дебильной идиотки. Ее в дерьмо носом, а она улыбается и говорит, что это повидло сладкое, как мед.
Внутри меня дрожь собирается в вибрирующее полотно, которое покрывает всю мою душу без остатка. Этот момент до предела натянутой тетивы. Дикое напряжение. Секунда до взрыва…
Пальцы трясутся сильнее, так что я не с первого раза попадаю по кнопкам. Когда попадаю и выключаю авиарежим, даже не дышу. От напряжения глаза почти готовы лопнуть — я смотрю на верхнюю часть своего айфона и даже вздохнуть не смею! В ожидании уведомления…
Телефон коротко вибрирует. От неожиданности я вздрагиваю и почти роняю его на пол, но, наверно, я бы скорее уронила собственное сердце, чем этот гребаный гаджет.
Нет, ни за что…
Это же моя… последняя надежда…
Два сообщения, где второе — жалкая насмешка.
Но это уже не имеет значения…
В этот момент я будто испытываю сразу все виды смерти. В меня стреляют, давят, разрывают на части, взрывают, жгут, режут, делят по частям…
От вспышки боли перед глазами темнеет на мгновение. Я не шевелюсь. Я не могу этого сделать — мне тело не подчиняется.
Конечно, сложно подчиняться, когда ты пребываешь в самой настоящей агонии…
Когда машина останавливается, мое сердце, наверно, тоже замирает на одно очень долгое мгновение: я смотрю на особняк, который, несмотря на строительные леса, выглядит… почти как замок.
Уже готов фасад — теплый камень. Он напоминает приглушенный песок пляжа, на котором мы провели потрясающий медовый месяц. Мурат возил меня в Южную Африку, на курорт, который называется «Равнины гепарда». Наверно, кто-то счел бы такой выбор странным, а мне… так тепло стало, когда я наконец-то узнала место назначения, державшееся до этого в секрете.
Черт…
Воспоминания нашей брачной ночи до сих пор вгоняет меня в краску, а все то, что было дальше… оно осталось на душе и теле глубокими отпечатками. Они каждый день меня греют, напоминая о том, что мечта все-таки может стать реальностью.
Я бросаю взгляд на Мурата. Он хмурится и пока не торопится выходить из машины. Прижав телефон плечом к уху, мой муж что-то изучает в своем планшете. Что именно? Я без понятия. Там какие-то графики и слишком много информации, от которой у меня голова болит.
Да и какая разница?
Я ложусь на сидение и просто его разглядываю…
Мы поехали в Южную Африку, потому что Мурат знает, как я люблю животных. Он знает, что я обожаю смотреть документалки об их жизни, а так же он знает, что моей мечтой (помимо него самого) было потрогать настоящего, живого льва.
Кажется, период такой, да?..когда мечты начинают сбываться.
Я аккуратно протягиваю руку и тихонько касаюсь кольца на его пальце. Мурат резко поднимает глаза. Он думает, что я так привлекаю внимание и тороплю, поэтому слабо улыбается мне и жестами просить потерпеть.
Глупый…
Я буду ждать столько, сколько потребуется. Мне неважно, даже если пройдет несколько сотен лет. Я просто… хочу физически ощутить правду: тебя, меня, нас.
Это все правда!
Я теперь Сабурова… до кончиков пальцев, до конца своих дней. Я — его. И это так приятно…
— …Слушай, я же говорил, что в первой половине дня буду занят… ага. Да, с женой. Да.
С женой…
Словно он окончательно хочет утопить меня в той самой горячей неге, о которой мечтает каждое влюбленное сердце, Мурат называет меня своей женой. Он тоже подтверждает, и я улыбаюсь шире.
Жена…
— Да, — тихий смешок срывается с его губ, Мурат бросает на меня взгляд, потом берет мою руку и оставляет на внешней части нежный поцелуй, — Передам. Да, мы заехали посмотреть дом. Я освобожусь где-то… через два часа и отзвонюсь. Реши вопрос… окей. Спасибо.
Мурат убирает телефон в другую руку и двигается ко мне ближе.
— Прости. Рустам звонил и…
— Ничего страшного, — шепчу в ответ, а сама глаз от него оторвать не могу, — Я все понимаю.
Я действительно все понимаю. Рустам — лучший друг Мурата. Они вместе выросли, а еще они — дальние родственники. Конечно, седьмая вода на киселе, как говорится, но по сути, они почти как родные и очень близкие по духу братья. Я успела это понять уже достаточно давно. На семейные встречи или какие-то праздники Рустама приглашали часто, и даже со стороны было понятно, что они с Муратом понимают друг друга по одному только взгляду. Уже после заключения помолвки, когда он познакомил нас более плотно, я окончательно в этом убедилась. Рустам рассказывал очень много веселых историй, а Мурат где-то его перебивал и поправлял. Выглядело это забавно. Немного неловко, ведь на тот момент мы с моим будущим мужем перешли на «новый уровень» уровень общения, можно сказать, только-только. И двух недель не прошло… так что я ощущала себя немного некомфортно, хотя в целом встреча удалась. Мне кажется, я ему понравилась.
— Спасибо, — тихо говорит Мурат и кивает в сторону дома, — Пойдем?
— Пойдем.
— А здесь я хочу вырыть бассейн.
Мурат указывает на внушительную часть участка немного поодаль от дома. Мы стоим рядом на втором этаже. Здесь планируется наша спальня…
На данный момент мы с мужем живем в городе, в его квартире. Я пока не до конца обустроилась и привыкла, конечно, но Мурат дал мне полную свободу действий. Это радует. Немного пугало, что его холостяцкая квартира не потерпит женской руки, и хорошо, что это не так. Мне не нравится думать о том, что на огромном диване, где он теперь обнимает меня, Мурат обнимал кого-то другого.
И не только…
Я облизываю пересохшие губы и киваю. Не хочу об этом думать. Ровно как и о том, что в этот дом мы сможем переехать минимум через год, что печально, если честно. Нет, я ничего не имею против его жилья — правда. Это крутой, просторный лофт с двумя этажами и с потрясающим видом на Москву с птичьего полета. Кому такое не понравится?
Просто…
Ревность?..
Так глупо, я все понимаю. Еще до того, как Мурат сказал о том, что я для него первой женщиной не стану, я это понимала. Разумеется, я это понимала! Очень амбициозно сидеть и думать, будто бы такой мужчина мог бы столько ждать свою суженную… тем более, он не знал, кто ей станет и когда она появится. Наша свадьба не была чем-то запланированным. Я не знаю деталей, и я их не уточняла. Возможно, наши отцы решили пролоббировать своих детей внезапно, а возможно, они договорились уже какое-то время назад — важно ли это? Едва ли. У нас с Муратом… пока все не так гладко, как хотелось бы. Я его стесняюсь часто, да и он меня… как будто бы обходит стороной.
Не в том смысле, что муж меня избегает! Ни в коем случае! Просто пока ощущается этот… отрыв. Мы еще не успели стать друг для друга кем-то невосполнимым. Точнее, я для него все еще чужая, но он старше меня. Он серьезный. Я понимаю, почему есть эта дистанция. Она звучит гораздо логичнее и разумней, чем внезапно вспыхнувшая любовь до гроба.
Но моя ревность… боже, это так глупо…
— Тебе не нравится моя идея? — тихо спрашивает Мурат, пристально вглядываясь в мое лицо.
Я тут же поворачиваю на него голову и мотаю ей в знаке отрицания.
— Конечно же, нет, с чего ты взял?
— Ты хмуришься.
Черт.
Прячу глаза в изучении пушистого ковра и прикусываю губу; действительно… хмурилась. Но дело совсем не в том, что я не хочу бассейн или мне что-то не нравится в доме! Он — замечательный!
Ревность…
Меня гнетет мысль, что придется жить еще целый год там, где он… был с другими женщинами.
— Я не…
— Ясь, ты помнишь? Мы договорились, — голос Мурата становится тише.
Он делает шаг навстречу, а потом по-хозяйски кладет руку мне на талию, заставляя повернуться к нему лицом.
От этого жеста я тут же таю… а от глаз его таких — подгибаются коленки.
Оказываюсь у стекла. Холод его дико контрастирует с оттенком моей кожи, а лопатки простреливает ток. Я смотрю на Мурата и не моргаю… он нависает сверху. Его пряный запах окутывает меня плотными объятиями, которые дразнят, но не душат.
Господи, неужели я действительно твоя жена? Твоя?..неужели...это правда?..
— Ты говоришь мне все, — его голос становится еще тише, и в нем появляется та самая хрипотца, что с легкостью может стать «самым сексуальным звуком на свете», — Я не умею читать мыслей.
Это действительно так. Договор имел место быть. Если честно, он случился сразу, как мы зашли в номер для новобрачных и до того, как мое белое платье оказалось на полу пушистой горкой снега. Мурат попросил ничего не скрывать, а говорить, если я буду чувствовать себя некомфортно или плохо. Это внушало доверие и надежду… потому что до этих слов я болталась где-то между двух позиций: счастливой невесты и бешеной истерички.
Больше всего на свете меня пугало, что у нас ничего не получится.
Правда.
Он сказал, что видит во мне женщину, и он целовал меня, как женщину. Он касался меня, как женщину! А при этом… сердце все равно было не на месте.
Но разве он может обидеть?..
— Ясь?
Я попросила называть себя Ясей. Так меня зовут только внутри семьи. Только! Я даже друзьям этого не разрешаю, но ему? Ему можно все.
Мне хотелось, чтобы он называл меня так…
— Мне все очень нравится, правда…
— Но?
Подталкивает к правде. Не давит.
И шаг навстречу…
Его взгляд становится тяжелее и горячее.
— Ясь?
— Просто задумалась и стало грустно.
— По поводу?
— Что мы еще год не будем тут жить…
Я смелею. Быть нежной фиалкой и недотрогой — прикольно, но лишь в теории. Чтобы сократить дистанцию и не создать впечатление пришибленной, я должна тоже действовать. Мне это нужно.
Я этого хочу.
Кладу руку ему на плечи и чуть подталкиваю его к себе. Улыбаюсь.
— Тебе очень идет этот пиджак, — шепчу тихо, — Синий — определенно твой цвет.
С его губ срывается хриплый смешок.
— Спасибо, буду иметь в виду.
Рука на моей талии спускается ниже. По бедру, зацепив короткую юбочку, которую он почти сразу начинает поднимать.
Глаза в глаза.
Это вопрос: да?
И мой немой ответ: да.
Я двигаюсь вперед. Целую его. Сама. Углубляю поцелуй тоже сама, потому что мне нечего бояться. Он — мой муж. Да, мы поженились не так, как обычно женятся люди. И да, наша история началась тоже совсем неромантично. Если бы мы были героями какой-нибудь мелодрамы, то зрители назвали бы нас «обитателями одной ловушки», но… кто сказал, что эта ловушка может быть такой? Убивающей, отрицающей, негативной? Почему мы не можем сделать ее частью нас самих? Почему мы не можем… взрастить что-то реальное?..
— Ясь, что ты делаешь? — хрипло спрашивает он, а я улыбаюсь и прижимаюсь к нему теснее.
Да, во время нашего медового месяца я была скромнее, но прошел уже месяц после свадьбы. Целый месяц! А до этого еще три и много-много лет… мы не чужие друг другу люди. Мы не познакомились только что, да и Мурат не был ко мне жесток. Он был мягок и спокоен.
И он был рядом.
Значит, мне нечего бояться. Мы оба этого хотим — создать что-то настоящее.
— Мне прекратить… зая?
Я улыбаюсь, заглядывая ему в глаза. Мурат тихо цыкает, а потом берет меня за нижнюю челюсть и усмехается.
— Мурат.
— Ты думаешь, я внезапно забыла твое имя?
— Я надеюсь, что нет. Не давай мне кличек, как домашнему питомцу, окей? Это раздражает, и это абсолютно неуместно.
Ощущаю внезапный толчок в груди. Моя улыбка становится фальшивой, а руки на его плечах слабеют. Тело по инерции отступает…
Я совершила ошибку.
Он не орет на меня, но по взгляду я понимаю, что момент упущен. Очевидно, будут и другие, однако… бред!
Бред-бред-бред!
Только не рыдай, пожалуйста, хорошо?! Яся, не смей рыдать, мать твою!..
Я киваю, делаю шаг назад и, так как абсолютно теряюсь и не знаю, куда себя деть, поправляю свою идеальную прическу.
— Прости.
— Не обижайся, — Мурат говорит уже спокойным тоном, а потом касается моего плеча, — Посмотри на меня.
Подчиняюсь. Когда наши взгляды сталкиваются, он улыбается мне мягко. С поддержкой…
— Мне это действительно не нравится. Я не хочу однажды психануть и начать на тебя орать. Это никому не нужно.
— Да, я все понимаю…
— Хорошо.
Кажется, он хочет сказать что-то еще, но телефон в его кармане оживает. Мурат быстро достает его, смотрит на экран и посылает мне извиняющийся взгляд: нужно ответить.
— Что там?! — его голос тут же становится стальным и требовательным, а я…
Опять подхожу к окну.
Никто не говорил, что будет просто, но… кажется, говорили о другом: в этой жизни все стоящее дается очень и очень непросто.
Между нами нет горячей страсти и нет любви. Симпатия — да. Он не шпарит меня холодом, не издевается. Мурат очень… тактичен. Может быть, так даже лучше? Яркие эмоции и чувства сгорают быстро. По крайней мере, так было с моими подругами: громкие скандалы, истерики, потом… жаркий секс. Да, к восемнадцати годам все мои подруги это уже испытали, но… лучше ли так? Чтобы потом на вылет болью? Или лучше постепенно? Узнавать друг друга и тянутся? Постепенно прокладывая дорогу навстречу?..
Мама говорит, что мужчинам нужна спокойная гавань.
— Ясь, мне нужно срочно ехать, — Мурат появляется за моей спиной, но я не вздрагиваю.
Его шаги я улавливаю на уровне ДНК.
Слабо улыбаюсь и киваю.
— Да, конечно.
— Все… нормально?
— Я бы хотела сменить квартиру, — говорю тихо.
Тихий шаг ко мне — вибрация по всему телу.
— Что?
Поворачиваюсь, сжимая себя руками.
— Возможно, тебе это покажется бредом, и я пойму… но мне некомфортно жить там, где ты… куда ты приводил других женщин. Мы можем… переехать?
Это действительно звучит, как бред. Потом, пакуя свои вещи, я это пойму. Это был полный бред! Потому что никто не меняет квартиру, когда начинает новые отношения.
Так. Не. Делает. Никто.
А я даже понять не могу, что именно в его лофте настолько сильно меня триггерит. Правда. Но Мурат сделал то, что я бы назвала знаком свыше. Он помолчал, а потом кивнул и слабо улыбнулся.
— Конечно.
— …ну и как оно?
Поднимаю глаза и сразу сталкиваюсь ими с Рустамом.
Улыбается, как кот. Он откинулся на спинку стула, покачивается и периодически шлепает резинками, намотанными на круглый мячик. Бездумно.
Нет, серьезно.
Он делает это даже не ради того, чтобы меня выбесить. Скорее неосознанно, потому что все его мысли абсолютно полностью занимает мой брак.
Люди жаждут хлеба и зрелищ! Скажем так… но я не злюсь. И дело тут не только в том, что он мне — брат. Дело еще и в том, что, будь я на его месте, сам бы задавал такие вопросы.
Когда-то давно мы поклялись, что не повторим судьбу своих предков. Если жениться и создавать семью, то только по любви, а не по принуждению. Я первый, кто не справился и не сдержал данное слово. Впервые в жизни я предал свои принципы, поэтому о моем настроении после свадьбы и медового месяца… ну да, я бы тоже на месте Рустама хотел узнать.
— Что тебя конкретно интересует? — усмехаюсь я, а он громко цыкает.
Со стуком опустившись на пол, друг резко подается вперед и с силой опечатывает дурацкий мячик из канцелярских резинок в стол.
— Не дрочи мне мозг, приятель.
Да, глупо получилось.
На примере Рустама я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на животе. Долго смотрю ему в глаза.
Наверно, у меня очень много слов, да и многое можно было бы рассказать… я прошел все стадии принятия начиная с ярости, заканчивая торгом, но сейчас во мне ничего не осталось. Ровнота, как окончательное смирение…
— Если честно, то все ок.
— Да ты что?
Жму плечами.
— Ну да. Ясмина не самых худший вариант. Она красивая…
— И податливая.
На губах Рустама появляется хищная улыбка. Я не скажу, что чувствую что-то серьезное, просто легкое раздражение. Нет ревности, нет негодования. Чисто колышет внутри из-за того, что я действительно головой-то понимаю: ее вины здесь нет никакой. Так получилось, что мы дети своих отцов. Ни больше, ни меньше.
— Тебе же это нравится…
— Что именно, Имоев?
— Что она смотрит на тебя, как на Бога…
С губ срывается смешок, а я перевожу взгляд в темноту за окном и задумываюсь.
Нет, это действительно прикольно. Ясмина ловит каждое мое слово и безумно старается. Она делает все, чтобы мне было хорошо — и да, это вызывает определенные вибрации внутри меня. Говорят, поклонение тоже наркотик. Возможно, он будет тут как нельзя кстати?
— Она неплохая девчонка.
— Да я спорю, что ли? — Рустам усмехается, подняв ладони вверх в жесте применения, — Верю, что она не так плоха, но это ведь… все равно не то, правда?
— Рус…
— Нет, серьезно. Секс…
— Я не буду обсуждать свой секс с женой, — отрезаю жестко — он замирает.
Удивлен.
Чему? Не понимаю.
— Не забывай, что она все-таки моя жена, а не случайная девка. Эта тема под запретом.
— Как благородно… — Имоев медленно отгибается на спинку кресла и склоняет голову вбок, пытливо глядя мне в глаза, — Нет, ты серьезно.
— А ты думаешь, что я шучу?
— Просто удивлен. Из-за этой девчонки ты…
— Завали.
В голосе появляется рык. Я это не контролирую, просто… как зверь становлюсь, когда пересекаются определенные границы.
Вот эта главная. Есть темы, которые обсуждать я не хочу даже с ним. Ни с кем! Потому что в этом обсуждении нет никакого смысла, только… сожаления и боль.
Увожу взгляд в окно, хмурюсь, а потом вздыхаю и откидываю голову назад. На потолке нет ни одной дырочки — жаль. Я бы их посчитал с удовольствием.
— Она ни при чем. Не Яся меня вынудила на себе жениться, и я не стану гандонить просто потому, что она оказалась не в том месте, не в то время…
— И дочерью не того человека.
— Точно.
— Ты на удивление спокоен, друг.
Опускаю на него глаза, а мои губы складываются в горькую насмешку. Над чем? Да над всем сразу. Нам говорят, что мы и наши родители — разные люди. Что мы не несем ответственности за их дерьмо.
Ха!
Я бы очень жарко поспорил на эту тему. Возможно, дошло бы и до драки…
— Просто… нет уже смысла истерить. Все кончено и все сделано. Я женат, она улетела в Европу. Наказывая Ясю за то, как сложилась ситуация, мне легче не станет. Все, чего я добьюсь — это усложню себе жизнь. Она не самый плохой вариант. Не трахает мне мозг, не выставляет дебильных условий и не закатывает истерик. С ней спокойно и тихо. Я не хочу это менять, и я не хочу переходить в состояние войны. У меня все с головой в порядке, я себе не враг.
— То есть она смирилась с положением дел?
— Она ничего не знает.
Рустам вскидывает брови.
— Серьезно? Ты ничего ей не рассказал?
Я тихо усмехаюсь и двигаюсь обратно к ноутбуку, где совсем скоро обновятся данные, которые я так жду.
— Я уже сказал, Имоев. Я себе не враг.
— То есть ты навешал ей лапши на уши о великой любви? — поднимаю на него глаза, Рустам хмурится, — Нет, я просто не понимаю. Правда. Она ж тупая малолетка, как еще ее можно было приструнить?
— Она не тупая.
— Да брось…
— Она просто…
— Тупая малолетка.
Морщусь. Ну да, возможно, так и есть.
Ладно, это действительно так. Я ощущаю крутой отрыв между нами, который особенно явно ощутил в медовый месяц. Ее непринужденность ставила меня в тупик, глупая радость от вида всего, что она встречала — немного раздражала. Ее неопытность? Вызывало недоумение.
Да, мы с ней стоим в двух абсолютно разных точках наших жизней, но по воле случая крепко связаны одной цепью. Это удручает, хотя в целом… если не задумываться, не имеет никакого значения. Яся меня действительно не раздражает, потому что я ничего не чувствую в ее сторону в целом. Она просто есть, а от ее трепа легко можно отгородиться стеной из белого шума.
— Я не говорил ей о любви, — вздыхаю и обновляю страницу, — Но обтекаемо пообещал, что все может быть.
— Хотя этого не может быть, — тихо подытоживает Рустам.
Я чуть сильнее сжимаю края стола. Думать на эту тему не хочется совсем, но порой меня накрывает. Особенно из-за гребаных стен вокруг, которые хранят частички воспоминаний…
— Кстати, об этом… — откашливаюсь и толкаю к нему свой телефон, — Вбей, пожалуйста, номер того риелтора, о котором ты говорил, ок?
— На кой хрен тебе риелтор?
— Я хочу сменить квартиру.
В переговорной повисает густая тишина. Рустам дырявит меня взглядом, я — экран ноутбука. Наверное, молюсь, чтобы вопросов не последовало, хотя понимаю: они последуют, потому что я сам бы их задал.
— С глаз долой — из сердца вон?
— Что-то вроде того.
— О-о-окей, — протягивает друг, берет мой мобильный и достает свой.
А я чувствую, что это еще не конец…
— Кстати…
Твою мать…
— …я не знаю, стоит ли об этом говорить…
Это про нее. Чувствую — это будет что-то про нее…
— …но ты хотел все знать…
— Говори уже, — моментально раздражаюсь из-за тупых пауз и растягивания слов.
Мы оба понимаем, о чем пойдет разговор! К чему эта бессмысленная драма?! Сука!
Тихо.
Я прикрываю глаза и шумно выдыхаю. В ушах стучит пульс, а сердце сдавливает при каждом толчке.
Я знаю, что мне будет больно сейчас, но… пожалуй, лучше все узнать так, чем случайно. Лучше быть готовым. Я не хочу быть внезапно настигнутым новостями, которые мне очень не понравятся! Когда ты не ждешь, то всегда теряешь контроль. Ситуацию больше не держишь!
И я не держу.
Все, что касается ее… я не держу и не контролирую. Мои чувства превращают меня в дебила, а быть дебилом… сейчас?! Ха! Непростительная роскошь.
— В общем, она устроилась нормально. Встречается с сыном посла. Очень хороший вариант… если ты понимаешь, о чем я…
Мой кулак с такой силой опускается на стол, что тот тут же издает жалобный треск. На верхнем стекле появляется косая, грубая трещина. Как паутина. А я в ней снова болтаюсь…
Нет, нет, нет! Никакого отката!
С силой вдавливаюсь в спинку стула, закрываю лицо руками.
Никакого отката. Все сделано. Все решено.
— Прости, — почти шепчет Рустам, а у меня ничего не осталось, кроме тихого смеха.
Я запускаю пальцы в волосы и смеюсь, закинув голову назад. Жаль, на потолке нет ни одной точки…
— Плевать. Пусть. Это ее жизнь, и я больше не имею на нее права.
— Му…
— Я сказал — плевать! — перебиваю жестко и, не глядя на друга, двигаю ноутбук к себе и вздыхаю, — Может быть, это даже хорошо. Жениться по любви… только в детстве казалось такой уж хорошей идеей, а на практике? Одни провалы и одни проблемы.
— Может быть, наши отцы были не такими уж дебилами кончеными?
Говори за себя.
Я жестко ухмыляюсь и киваю пару раз.
— Ну да. Конечно.
— Ты же… я не в том смы…
— Я понял. Неважно. Рядом с ней я все равно не смог бы вырулить, а с Ясминой? С ней будет просто.
Я ничего к ней не испытываю, и я знаю, что никогда не буду. Она об этом — нет. И о том, что ей никогда не суждено этого узнать — тоже. Потому что я себе не враг: иногда нет ничего лучше тихой и спокойной гавани, где ты — царь и Бог. А твое слово — истина в последней инстанции.
Вот и все.
Жестко? Но как есть. Я не буду херовым мужем, потому что быть хорошим, когда нет чувств гораздо проще. Обман ли это? Если честно, поебать. Если ее отцу было насрать, то почему я должен об этом думать, правда? Мы все платим за определенные вещи, даже если мы этого не знаем. Единственное, что я могу для нее сделать — покрыть неприглядную правду ложью. Вот и все.
— Может… в клуб после работы? — хмыкает Рустам после довольно долгой паузы, — Развлечемся. Пока ты грел задницу и учил детей азам секса, я познакомился с теми, кто сам тебя чему хочешь научат…
Ухмыляюсь.
— Не сомневаюсь.
— Так как? Погнали?
Я вздыхаю и закрываю крышку ноутбука. Во мне этого нет — желания трахнуть весь мир. Я уже его трахал, а после нее… отвык. Она приучила меня к верности, но есть ли смысл хранить ее, когда ты не любишь? И считается ли это изменой?
Философский вопрос. Очень-очень философский…
Я никому не сказала о том, что произошло.
Мне показалось, что озвучить это вслух, значит… сделать мой кошмар явью, и тогда уже не получится сбежать и спрятаться в счастливых воспоминаниях…
На самом деле, в них прятаться получалось не всегда хорошо. Я вспоминала наши пять лет, я улыбалась, а потом будто бы проваливалась под лед!
Дышать становилось сложно.
В глазах — слезы.
На душе — ад.
Меня будто бы перекручивало на живую, и я с каким-то маниакальным остервенением сама вставала за ручку мясорубки и крутила-крутила-крутила. Воняло кровью от моих искусанных губ, было больно, пока я выкручивала пальцы до синяков, но я не останавливалась. Я со всей той страстью, что скрывалась и жила под тихой печатью «Сабурова», старалась найти те знаки, те… признаки его отношения!
В один день мне казалось, что я находила. Я вспоминала о том, как он улыбался мне по утрам, как мы шутили, как мы смотрели кино, а он гладил меня по волосам, пока я лежала на его груди и слушала тихое, мерное дыхание. Я вспоминала о том, как поддерживала его, если что-то не получилось в работе и Мурат становился раздражительным. Вспоминала, как он поддерживал меня, когда что-то шло криво в моей учебе.
Он научил меня водить машину! Разве такое возможно?! Разве станешь ты так терпеливо объяснять и показывать человеку, на которого тебе плевать? Это просто невозможно! Так никто не может притворяться! Даже Леонардо ди Каприо развел бы руками и отказался от этой роли!
Но Мурат вовлекался… и в разговоры, и в смех. Да, он был скуп на эмоции, но он такой! Серьезный, взрослый бизнесмен! Чего я от него ждала? Тупых шуток? Едва ли.
Да я и не ждала…
Мне все нравилось, и я со всем смирилась. У Мурата непростой характер, но вместе с ним он довольно понятный. Любит четкость, в каком-то смысле педант. Никогда меня не репрессировал и не зажимал. Он не был тираном! И как обещал — дал мне все по списку.
Он меня полюбил…
Я вспоминаю, как бережно он держит мою руку на семейных торжествах, а потом как мы едем домой, и он тихо смеется, пока мы обсуждаем гостей. Как оставляет поцелуи на коже… взгляды… он меня любит! Но…
Потом перед глазами встает та отвратительная сцена из гребаного дома в Минске, и вся моя выстроенная стена для защиты своего сердца… лопается, словно не из кирпичей она, а мыльный пузырь! Или того прозрачней…
Я думала, что у нас нет проблем в сексе. Он у нас регулярный и хороший. По крайней мере… черт, я ведь действительно так считала! Потому что мы не занимаемся сексом в одной позиции, и это не длится пять минут. Это не похоже на каторгу или на обязанность!
А все равно больно так, что дыхание спирает…
Я вспоминаю прикосновения, стоны. Тихий шепот. Движение бедер. Линии его тела, ее. Как он сжимал светлую кожу, как оттягивал. Как ему было… мало. Ее мало!
Но не меня…
Я думала, что у нас все хорошо в постели, но это тоже… своего рода мыльный пузырь, да? После того как я увидела, как он на самом деле может себя вести, если ему хорошо… по-другому все свои глупые мысли я назвать не могу.
И мне больно…
Господи, как больно…
Сразу горло перехватывает, словно меня начинает что-то душить. Оно невидимое, но сильное. Оно жестокое. Методичное, тихое и спокойное. Просто хладное, как смерть, и никаких лишних эмоций. Обычный отсчет до того момента, пока я окончательно умру. Вот и все…
Мы прожили с ним пять лет, а он никогда не был со мной таким, каким был с ней…
БАХ!
И тебя будто бы на части разбивает. В ту же секунду, как отвратительная мысль доходит до осознания — меня разбивает на маленькие части. Начинается истерика. Меня трясет. Внутри все вибрирует…
Я столько раз пыталась ему позвонить… кто бы знал. Гордость не позволяла. Хотя кому я вру? Больше во мне было страха. Я тупо испугалась набрать его номер, а он… не считал нужным? Потому что снова и снова занимался сексом с той, другой. С которой он страстный и дикий, потому что со мной он совсем другой.
Аккуратный и такой же спокойный, методичный. Его со мной так не трясет, и его стоны, которые принадлежали мне, скупые и совсем тихие. А от нее… у него лихорадка.
Боже…
Я варюсь в своем аду одна. Иногда заходит Катя, но я вру, что мне плохо, и прошу меня оставить. На учебу — плевать. Если честно, я сейчас вообще ни о чем не могу думать. Я сижу у окна, и я жду… его.
За одной экзекуцией из личного порноархива своего мужа, я перехожу на другую. Начинаю представлять, каким будет этот разговор, как он оправдается?!
Мне нужно это оправдание… мне нужно услышать, что ему жаль…
Я иду на договор со своими принципами, которые, если честно, уже давно послала на все четыре стороны. Мне просто нужно… услышать это, чтобы… все было хорошо. Я маниакально жажду вернуться обратно. Туда, где все хорошо…
Перед глазами снова проносится вспышка. Частое дыхание, прикосновение, страсть, которая обжигает даже зрителей, но которую этот самый зритель никогда не ощущал на себе.
Мне становится холодно.
Я ежусь, обнимаю себя руками в пустой и холодной постели, а потом… будто бы все нити рвутся на огромной высоте. Я с нее буквально падаю, а зацепиться не за что…
Входная дверь хлопает.
Это могла быть и Катя. Чисто в теории. Это мог бы быть кто-то еще, но я знаю, что это не они.
Никто из них.
Это Мурат. Мой муж вернулся домой, и я боюсь… я так боюсь всего того, что будет дальше. Словно прокатываюсь на американских горках, пока он поднимается по ступенькам.
Поступь его шагов почти львиная. Спокойная. Нет спешки, нет нерва. Я отмечаю это где-то на подсознании, пока снова меня не бухает вниз с высоты.
Черт…
Я сейчас похожа на глупый листик, угодивший в целый торнадо. Чувств слишком много, они наслаиваются и давят друг друга так, что вычленить что-то одно не получается. Я знаю, что имею право на истерику. Я знаю, что правильно будет именно так и поступить, а потом уйти, гордо задрав голову, но…
Я никому не сказала о том, что случилось, потому что… если я скажу, значит, не будет шансов остаться. А я так хочу остаться… до слез, до жалости к себе, но я хочу остаться.
Я его уже простила…
Нашла сотню аргументов, как оправдать то, что он сделал. Мне всего-то нужно, чтобы он пришел и сказал, что ему жаль. И я поверю, что это действительно так.
Ради него… я готова в это поверить.
Дверь спальни открывается, мое тело тут же деревенеет. Мысли становятся еще хаотичней и больнее. В этой секунде, пока весь мир резко взрывается красками, а сердце болит, я не могу пошевелиться и посмотреть на него, потому что знаю…
Наверно, я уже знаю на подсознательном уровне, что когда это произойдет, случится кое-что еще.
Я простила его заочно, я приняла его. Я его поняла, но… мне кажется, что ему это просто не нужно.
Мурат пришел не с повинной. Так не ведут себя люди, которые считают себя виноватыми. Они не остаются со своими шлюхами, отпуская жену в ночь и заведомо осознавая, как жестко с ней поступили.
А он знал…
Мурат не дурак. Он все знал о том, каково это было. Ему просто было… плевать?
Господи… нет-нет-нет…
Я жмурюсь до боли, до рези в глазах, ведь больше всего хочу сохранить то, что у меня было. С отчаянием утопающего я хватаюсь за спасательный круг своих розовых иллюзий. Я не хочу их отпускать.
Я боюсь их отпускать.
Мне страшно, что наши отношения закончатся… так. Стоит только подумать, что его не будет рядом, что он больше меня не обнимет, не поцелует. Не скажет что-то, не улыбнется. Его просто не будет! Все это, все его достанется другой… а она это заслуживает?!
Пять лет…
Я отдала ему пять лет и всю себя. Я никогда и ни о чем не просила… господи, я бы и не попросила! Ведь я так люблю…
— Катя сказала, что ты заболела, — наконец-то раздается его голос.
Он тихий, но я не слышу привычной мне мягкости, поэтому уже чувствую, как под ногами снова трещит слишком тонкий лед, чтобы выходить на него даже с моим весом.
Я хочу остановиться.
Хочу отойти назад, отмотать. Я еще не готова! Но Мурат делает в темную комнату шаг и замирает. Его аура давит. Его настроение легко читается: он не пришел ради извинений. Он пришел…
— Я знаю, что это будет звучать сомнительно, но мне правда жаль, что ты узнала обо всем так, — говорит он сухо.
Непроизвольно и против воли (действительно так!) я отрываю голову от подушки и поворачиваю ее на него.
Бам!
Так трескается лед. Бывает, его может разбить всего один взгляд… и нету ничего, за что ты сможешь ухватиться.
Мурат стоит передо мной свежий. Он явно не страдал от угрызений совести, и я не верю, что ему жаль. Его глаза — два льда. Его поза — отрешение и высокомерие.
Пару раз моргаю. Он просто ждет. Безучастный, холодный и жестокий.
Ему плевать… и это больше не тот противный, тихий голос, который так просто было заткнуть своими глупыми «а может», «а если». Нет. Они все сейчас похожи на пепел — по ветру. Все по ветру. Потому что я смотрю в его глаза и понимаю, что он мне лжет.
Ему просто плевать. Даже если бы я сдохла, ему было бы все равно. Он мыслями остался в Минске. Рядом с ней.
— Почему я тебе не верю? — спрашиваю тихо и хрипло, а на его губах появляется жестокая насмешка.
— Если честно, мне плевать, во что ты веришь, Яся.
Я вздрагиваю, будто бы он меня ударил. Теряюсь. С новой силой теряюсь…
Это ведь действительно правда: я просто не понимаю… за что?..
Подбородок начинает дрожать, а пальцы снова выгибаются. От нервов я деру кожу ногтями — и Мурат это видит. Наблюдает пару мгновений, потом вздыхает и резко возвращается к моим глазам.
— Я не думаю, что ты готова к разговору.
— Ты не думаешь…
— Да. Я не думаю. У меня нет времени выслушивать твои истерики и смотреть на твои слезы. Тебе нужно больше времени, чтобы осознать произошедшее? Окей. Поговорим, когда это случится.
— Осознать… произошедшее?..
Я в курсе, что звучу жалко и глупо. Мурат раздраженно вздыхает, потирает переносицу. Он унижает меня этим, ведь я буквально слышу в голос: как же ты меня достала, идиотка!
Медленно сажусь.
Нужно взять себя в руки. Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Не хочу…
— Что именно я должна осознать? — каждое слово для меня — огонь по обнаженную душу. Каждое приходится буквально выталкивать.
Но я это делаю.
Мурат отнимает руку от лица, мы снова сталкиваемся взглядами, а я продолжаю:
— Что именно, Мурат? Что ты завел себе шлюху, которая…
— Не называй ее так, — отрезает жестко.
Бьет нещадно. Я вскидываю брови, даже получается изобразить что-то вроде смешка.
— Хах… а как мне ее называть? Она хоть знала, что ты женат?
— Она знает
Пару раз киваю, слизывая с губ соленые слезы. Убираю волосы за уши. Киваю снова. Мне нужно время собраться, но времени будто бы категорически не хватает…
— Ясно… ясно. Видимо, только я одна тут идиотка. Ну что ж. Похвально. Твоя жена — дебилка, которая верит, что ты занимаешься бизнесом, зато твоя шлюха…
— Я сказал! — он резко переходит на крик, от которого я вздрагиваю, — Не смей называть ее шлюхой!
Меня кроет.
Все то, что я скрывала за маской примерной девочки, вырывается, потому что и маска-то трескается. Знаете? От такого шквала чувств… она рассыпается просто…
— А кто она, твою мать?! Вонючая шлюха, которая…
— Она — моя будущая жена, — перебивает он меня, и я…
Просто застываю.
Просто не понимаю.
Смысл слов от меня ускользает, да и меня саму будто «выскользнуло». Ударом ноги прямо в грудь и прямо из тела — БАХ! Тусуйся. Падай с высоты, разбивайся. Плевать вообще.
Его взгляд становится еще жестче, а губы искажает отвратительная в своей красоте усмешка.
— Я женюсь на ней, Яся. Это не обсуждается, и тебе придется с этим смириться.
Вокабуляр.
Это абсолютно полный словарный запас, которым владеет человек. Сюда входит активный лексикон, пассивный — это прям все. От первого до последнего слова, понятного нам, даже если мы его не используем в своей речи.
У меня довольно большой вокабуляр. Можно даже сказать, «я у мамы полиглот». Мне нравится читать, мне нравится узнавать что-то новое. Если слово мне неизвестно, я обязательно его прогуглю и выпишу куда-нибудь, чтобы запомнить. По возможности буду стараться ввести в свою рутину. Когда-то давно у меня даже был особенный календарь. Примерно лет в шестнадцать, я насобирала достаточно необычных, красивых слов, чтобы их хватило на целый год. Вместе со списком литературы, которую я хотела прочитать непременно! До восемнадцати! я сама нарисовала себе этот самый календарь.
Он был красивым, и он был фиолетовым — мой любимый цвет.
Суть у календаря простая: каждый день ты отрываешь листочек со словом, а потом целый день стараешься это слово использовать. Ничего сложного.
Мне хотелось быть умнее, чем я есть. Хотелось быть образованной… потому что он таким был. Я слушала Мурата, как завороженная… помню это время так хорошо! Потому что, наверное, оно почти и не поменялось. Я до сих пор слушала его, как будто запись Моцарта — с придыханием и восхищением. Но тогда… пропасть была слишком большой, а я никогда не была идиоткой. Рациональная часть меня говорила: если ты хочешь достичь своей цели, тебе нужно быть острее и умнее. Красивых много. Красота — это вообще ни разу не залог счастья или любви. Тебе нужно быть лучше остальных, чтобы получилось его зацепить!
И да. Я в полной мере осознаю, что сейчас это звучит довольно-таки маниакально. В смысле… когда мы взрослеем, многое из того, что нам думалось в былые годы, кажется и маниакальным, и глупым. Это из разряда «пойдем пройдемся по коридору школы», потому что там стоит парень, который тебе нравится. По факту ведь нет никакого смысла, но ты идешь, потому что его увидишь. Потому что тебе кажется, что это что-то поменяет и привлечет внимание, а потом все как-то само решится. Как в сказке. Непременно в твою пользу.
«Это нормально!» — думала я, но как иначе думать, если у тебя абсолютно нет опыта?
Вот и мне казалось, что все, что я делаю — это нормально. Это разумно. Это совсем не мыльно и не тупо: стать лучше остальных, чтобы он заметил и оценил. Ведь красивых много, а умных и интересных? Кого-то с большим кругозором? Кого-то… с кем можно просто поговорить? И не про помады, сумочки и новые коллекции платьев у знаменитого бренда. А о поэзии, живописи, музыке или кино…
Так что я качала не только попу, но и свой вокабуляр. И я знаю очень много слов: сложных и не очень. Я в этом разбираюсь. Меня почти невозможно загнать в ловушку, так как я сама отлично в них ориентируюсь, но сейчас…
Я застыла. В голове — белый шум, который больше похож на стекловату, если честно. Притом не очень-то высокого качества: при соприкосновении с обратной стороной моего черепа, острые частицы высыпаются из пушистого облачка и режут до рези перед глазами.
Сердце бухтит-бухтит-бухтит. От перенапряжения меня начинает активно подташнивать, а пальцы снова страдают. Когда я нервничаю, я всегда их колупаю или выкручиваю. Сейчас я очень сильно нервничаю… но самое противное, я будто бы словила откат в положение «только родилась», потому что ни одно слово мне не кажется даже отдаленно знакомым.
Я смотрю на него и дико туплю. Моргаю. Судорожно пытаюсь вытащить из недр памяти определения, чтобы осознать смысл, но… все еще провал. Я снова необдуманно ступила на слишком тонкий лед и… провалилась.
Мурат ждет моей реакции. Хотя бы какой-то. Он ждет довольно долго, наверное, или я просто хочу так думать. Мне было бы приятнее так думать — это означало бы, что ему не все равно. Что его раздражение вызвано слишком долгой заминкой, а не банальным «сука, да какого хера я вообще это должен терпеть?!». Но мы этого никогда не узнаем в целом — он тихо выдыхает, пряча ментально закатанные глаза, потом разворачивается и уходит со словами:
— Ясно. Значит, поговорим потом.
Дверь спальни закрывается. Я погружаюсь в темноту. За окном ночь уже. Он приехал самым последним рейсом, и почему так произошло, я думать не хочу. Это больно.
Я.
Женюсь.
На.
Ней.
Это.
Не.
Обсуждается.
Тебе.
Придется.
Смириться.
Произношу эти слова снова и снова про себя. Стараюсь дойти, но получается очень трудно, поэтому через одну маленькую вечность, я пробую их на вкус. Одними губами говорю, глядя в одну точку. Перекатываю на языке…
Сердце ускоряется. По спине пробегают холодные мурашки, а потом резко, словно кто-то долбанул по тумблеру, они уходят под кожу и проносятся острыми лезвиями по венам.
Дошло.
До меня дошло…
Я моментально вскакиваю на ноги. Меня окатывает негодование, обида и боль. Возможно, если этих эмоций было хотя бы на один процент меньше, я бы смогла остановиться. Я бы поняла, что пытаться о чем-то говорить сейчас — это все равно, что добровольно встать на колени перед уродливым пеньком, на котором рубят головы, и положить туда свою.
Это смерть…
Но мои рефлексы путаются, а привычки дают о себе знать. Пять лет я считала себя любимой женой, у которой есть любящий муж, и разве можно вдруг перестроиться? И понять?
Он меня разлюбил. А мужчины становятся палачами, если такое происходит…
Я несусь по коридору второго этажа. Мягкий ковер жжет и кусает мне пятки. Дышу через раз. Ловлю какой-то абсолютно дикий припадок! Потому что я полна бессилия и боли. Будто «ловец тумана голыми руками», осознавший вдруг, что удержать туман нереально, пусть от этого и зависит твоя жизнь…
Меня давит безысходность и безнадега… я не могу остановиться.
Распахиваю дверь его кабинета буквально с ноги, и, конечно же, нахожу Мурата за столом. Он даже не вздрагивает. Не поднимает головы, не выказывает ровно никаких эмоций. Он продолжает что-то писать в своей гребаной папке! Пока я… я умираю.
— Что ты… что ты сейчас сказал?! — слова из себя приходится выдавливать.
Меня трясет, а бессилие только наваливается сверху еще более тяжелой плитой, не давая дышать нормально. Я это делаю слишком быстро и рвано.
А он, напротив — слишком ровно и спокойно…
— Ясмина, я сделаю вид, что этого не было, — отвечает мне тихо, чуть хмурит брови и быстро записывает что-то еще в свою проклятующую папку! — Ты не врывалась в мой кабинет, как больная на голову истеричка. И ты не говорила со мной таким тоном. Уходи сейчас, пока еще можешь уйти, окей? Я не в настроении с тобой сюсюкаться.
Каждое его слово бьет наотмашь. Абсолютное безразличие пирует на моих костях.
Говорят, нет ничего хуже измены, но… поверьте, это не так. Нет ничего хуже вот такого вот безразличия, когда что бы ты ни делала, ничем не пробьешь стену, в которой от тебя закрылись.
Слезы скатываются с глаз и разбиваются о грудь. Они оставляют уродливые кляксы, и они такие большие… словно я попала под самый настоящий ливень.
Никогда не думала, что можно так плакать…
— Сюсюкаться?!..
— Ты для чего повторяешь каждое мое слово, м? — Мурат бросает на меня взгляд, но сразу же опускает его обратно в документы, — Или ты ждешь, что если его повторить, указав при этом на то, что я якобы не имею права так выражаться… я что?
Он снова смотрит на меня, а потом двигается к столу и складывает на нем руки в замок, при этом голову наклоняет вбок. И эта поза снова говорит о высокомерии и его хладнокровии, потому что жалости в нем нет абсолютно никакой.
Вообще. Ни. Грамма.
— Что я, по-твоему, сделаю, Яся? Испугаюсь? Подскочу к тебе и скажу, что это все была шутка? Что я не имел этого в виду? А то, что ты видела — ошибка?
— Как ты можешь так…
— КАК так, Ясмина? КАК «так»?!
Я громко всхлипываю и отвожу глаза в сторону. Мне бы хотелось сказать «как», и на этот раз я не забыла слова и их значение, но… почему-то есть стойкое ощущение того, что если я открою рот, то буду просто максимальной идиоткой. Будто бы… есть что-то такое, чего я не знаю и не понимаю.
Словно приговор уже вынесен…
Мурат снова вздыхает и опускает глаза в свои бумаги, которые ему явно важнее всего того, что сейчас происходит. А я?..я даже в страшном сне не представляла, что этот разговор может стать именно таким.
Крушение иллюзий — это тоже очень больно. Может быть, еще больнее, чем все остальное… я ощущаю горький привкус разочарования на кончике языка, а еще я точно знаю: оно навсегда останется со мной вместе с его предательством…
— …скажи, что ты сейчас шутишь. Пожалуйста.
Весь гонор лопнул, как мыльный пузырь. На его место пришел страх и мольба: скажи… скажи, что ты пошутил. Пожалуйста. Я тебя умоляю! Скажи, что ты несерьезно…
Мурат поднимает глаза и окидывает меня холодным взглядом. Я почти слышу насмешку, лишь путем титанических усилий и его воли остается немой, но застревает в уголках его губ.
Она там прячется…
И она пульсирует красными огнями перед моим взором. Как мушки. Как признак того, что я почти дошла до своего предела…
Мурат вновь смотрит в раскрытую папку и очень быстро что-то туда записывает.
Так тихо…
Так тихо, что я могу услышать, как ручка царапает бумагу… а внутри так громко, словно весь мир — это стеклянный шар в руках неразумного, жестокого ребенка. Он замахивается и кидает его о холодный, бетонный пол — и все бьется…
Все мои мечты.
Все мои надежды.
Все то, что я знала.
Все то, чем я жила.
Об пол… со всего размаха. Жестоко и без сожалений.
— Ясь, мы серьезно будем сейчас притворяться? Давай договоримся так: ты сейчас уйдешь, а разговор мы продолжим после того, как ты успокоишься. Я не шутил, когда сказал, что у меня нет настроения. Не нужно провокаций, окей? Будет очень неприятно.
Это действительно жестоко… а я снова всхлипываю. Вытираю слезы со своего лица запястьем и молчу, потому что не знаю, что мне сказать… слова не забываются, ровно как и их смысл, просто… другого смысла будто бы нет. Фундаментального.
Просто я не знаю, что мне сказать, если тот самый ребенок, разбивший весь мой мир — это любимый мужчина…
Я знаю, что лучше уйти. Это действительно годное предложение по спасению остатков своего разума, но… я стою. Просто не могу пошевелиться, словно что-то держит на этом месте.
А Мурат уже не особо скрывается. Я довела ситуацию до черты, и вместе с тихим вздохом, на свет пробивается его жестокая насмешка.
Он откидывается на спинку своего кресла, складывает руки на животе и склоняет голову вбок. Кивает.
— Окей. Хочешь? Пожалуйста. Нет, я не шучу. Свадьба будет через месяц, и Юля станет моей женой.
Ударная волна от его безразличия, которое так сложно выдержать, что я непроизвольно опускаю глаза, проносится по мне шоковым разрядом силы, способной питать маленький город.
Женой?..
— Я не прикалывался, не шутил. Вообще, весь сегодняшний день прошел для меня максимально серьезно: все решено. Это произойдет. Назад дороги нет.
— Что это значит?
— Что я говорил с нашими отцами. Они в курсе. И они помешать мне не смогут. Больше нет.
— Больше?
Он чуть прищуривается и усмехается снова.
—
— Я не… понимаю.
— Мне, честно, поебать. Правда. Он выбесил меня, и я просил тебя уйти, но ты хочешь услышать все сейчас? Хочешь отдуваться за него? Тебе это так необходимо? Окей, мне не жаль. Я не стану оправдываться и скрываться. Смысла в этом ноль. Дела в Мински закончились, я возвращаюсь в Москву, и я не хочу раскручивать ложь. Говорить, что я на работе, что у меня позднее совещание или сделка… да и не получится так, Ясмина. Я собираюсь жить с ней, и я не стану делать ее любовницей. Она станет моей женой…
— Я тогда кто?!
Выпаливаю так быстро, как только могу. Лишь бы он заткнулся, лишь бы перестал резать меня, как заправский хирург, без наркоза!
Остановись…
Остановись, твою мать! Это неправда! Этого не может быть!!!
Ты меня любишь… мы пять лет были вместе и ты… ты же меня…
— И ты жена, Ясмина. Просто ее я люблю, а тебя… — отвечает сухо, а у меня в очередной раз рвется какая-то ниточка в голове.
Я снова падаю куда-то в темноту и холод… потому что меня вдруг накрывает абсолютное осознание! Абсолютное! Как свет зажгли и даже не посмотрели, что комната полна изуродованных трупов. Это неважно.
Смотри…
— А меня нет. И никогда…«да», правильно тебя понимаю? — хриплым голосом спрашиваю, хотя за этот вопрос мне хочется себя убить.
Нельзя.
Нет, нельзя об этом спрашивать… существуют вещи, которые лучше не знать. Чтобы тупо выжить — лучше не знать! Правда — сука. Ее только на словах все хотят и любят, а на деле… она просто гребаная, жестокая сука! Которая ложится костью в горле и определяет рамки, против которых не попрешь.
Вот и все…
Мурат смотрит мне в глаза довольно долго. Слишком долго, как мне кажется, словно… оттягивает? Он оттягивает момент? Зачем? Для чего?..
— А тебя нет, — наконец-то звучит его тихий голос, — И никогда «да». Прости.
У меня была очень красивая свадьба. Если честно, она была похожа на бесконечные, блестящие сугробы…
Как в сказке…
Я безумно люблю зиму. Мой любимый праздник — Новый год. В нашем доме под игрушки отведена отдельная комната! И не какая-то там каморка, а самая настоящая! Где жить можно! Потому что я безумно люблю зиму, Новый год и чудо, которое он приносит… когда мне было пять, я целый год отзывалась только на имя Белоснежка. Глупо, наверно, да и сама сказка мне не особенно нравилась… в ней жестокая мачеха, глупый отец, который не видел дальше своего носа. Он впустил в дом злую женщину, а притворился, что сделал это ради дочери. Когда я стала старше, поняла, что это не так. Он просто был эгоистичным козлом, и о дочери он думал в последнюю очередь. Моя семья вообще не такая! Когда я смотрю на своего папу и вспоминаю его мягкую улыбку, мне сложно поверить, что он мог бы поставить свои интересы выше меня. Я — его маленькая принцесса…
Это он поддержал меня в желании сыграть свадьбу в декабре. Мурат хотел подождать до лета, так как обычно все вообще-то женятся летом, но папа встал на мою сторону, за что я ему безумно благодарна. Пока с Муратом мне общаться на равных все еще неловко…
Думаю, это совсем скоро поменяется.
Я стою у окна в темном, гостиничном номере. Смотрю на белый шатер и слабо улыбаясь, теребя кольцо на пальце. Моя свадьба была безумно красивой и сказочной. Внутри шатра — огромный зал, где все усыпано белыми пионами. Моими любимыми. Они похожи на сугробы, как и все остальное. В этом зале, в дизайне не было ничего других оттенках — только бесконечная белизна…
И все так сияло…
Мурашки по коже бегут, я вновь прикрываю глаза, а затем вздрагиваю. Небо освещают великолепные, пышные салюты. Они рассыпаются раскатами грома и миллионами ярких огней, а я стою. Смотрю. И не могу поверить…
— Красиво, да?
Голос позади заставляет резко натянуться по стойке. Внутри тоже все напрягается. Мурат подошел неслышно, я его даже не заметила…
Горячие ладони ложатся мне на плечи. Шепот…
— Жалеешь, что мы сбежали?
Если честно, я не знаю. Такое странное внутри настроение: я хочу и не хочу здесь быть.
Я уже не ребенок. Знаю, что будет дальше. Дыхание Мурата разбивается о мою кожу, посылая по ней всю ту же гвардию мурашек, которые сейчас шипят и падают за горизонт. Столько раз я себе представляла что-то такое… господи, столько раз… его фамилия рядом с моим именем не кажется мне странной или инородной, потому что я ее уже примеряла к себе! И я уже привыкла!
За столько-то лет…
Я так привыкла…
Но мне страшно. Наверно, ни одна мечта не исключает друг друга: мне страшно. Я, опять же, уже не ребенок и понимаю, что… всякое может быть. Жизнь отличается от грез кардинально. Сказка была там, до черты у свадебной арки, но сейчас сказка закончится. Начнется реальность, а в реальной жизни все уже не так просто…
Может произойти что угодно. Самое банальное — мы можем не сойтись в постели. Он может быть жестоким, грубым. Мне может не понравиться его запах!
Господи, какой бред…
Я издаю еле слышный смешок и встряхиваю головой. У нас не было близости — это очевидно. Мурат сам сказал, что до свадьбы он ко мне не прикоснется, но… мы целовались. Много. С предложения до самого торжества прошло пару месяцев, и в эти пару месяцев мы… встречались? Ходили в рестораны, в кино. Я была у него дома. И да… мы очень много целовались!
Он меня касался…
И мне очень нравится его запах и… как он это делает…
— Ясь, ты смеешься? — с улыбкой спрашивает он, чуть сильнее сжимая мои плечи.
Снова встряхиваю головой. Господи, хватит думать уже!
— Прости… я просто задумалась.
— О чем?
Его губы касаются моей щеки рядом с ушком. Вроде бы мимолетно, а навылет все равно.
Господи…
Мурашки снова взрывают кожу, затем и нутро. Я чувствую, как твердеют соски, и мне будто бы становится тесно в собственном теле.
Или в платье.
Да, скорее… все-таки второй вариант.
— Я просто… подумала, что глупо бояться.
Поворачиваюсь к нему лицом и поднимаю глаза. На щеках у Мурата играют желваки.
Сердце пропускает удар…
Он в этой темноте такой… такой загадочный и особенный. Такой красивый. Такой… заведенный. Мной. Я вижу этот взгляд. Раньше я его не видела, даже во время наших «поцелуев» на его диване, когда я подумала, что, возможно, и плевать? Зачем ждать свадьбы, если это все равно случиться, да?..
Может быть, и стоило. Мурат не хотел, но, возможно, мне нужно было настоять. Я слышала, что первый раз редко бывает приятным, а так хотелось бы… в эту ночь получить удовольствие. То самое, о котором столько говорят…
— Бояться неглупо, малышка, — костяшки его пальцев задевают мою щеку, а я вздрагиваю.
Каждое его прикосновение — удар тока…
— Поцелуешь меня? — спрашиваю шепотом, облизав пересохшие губы.
Мурат усмехается.
— Ты не ответила на мой вопрос. Жалеешь?
— О чем?
— Что мы сбежали.
— Нет. А… ты?
Салюты за окном продолжают взрываться. Запах свежих цветов и шампанского выстраиваются в тонкое, звенящее напряжение. У меня внутри пружина. Я жду его ответа, жду…
Мурат издает еле слышный смешок, а потом делает на меня шаг, заводит руки за спину и медленно тянет за собачку на молнии. У меня безумно целомудренное свадебное платье: кружева под горло, руки полностью закрыты, пышная юбка… я бы хотела другое. Правда. Оно красивое, но я себе представляла другое платье всю жизнь. Однако… чем-то приходится жертвовать, правильно? Передо мной стоит мужчина моей мечты, и он теперь мой. Официально.
Мой муж.
Я кладу руки ему на груди и чувствую жар его кожи, который исходит даже из-под пиджака и рубашки.
— Ты такой красивый, — срывается с моих губ, и щеки тут же обдает жаром.
Мурат застывает. Он опускает на меня глаза, а я своих от него и не отрывала. Не смогла бы ни за что…
— Ты — самый лучший мужчина на свете и… я тебя люблю, Мурат.
Уголок его губ дергается в слабой улыбке, а потом он разводит ткань на моей спине. Слабый холод бьет по коже, я ежусь, но… не боюсь. Это правда. Зачем бояться? Чего? Он никогда меня не обидит… он не сможет просто.
Он не такой…
— Постараюсь тебя не разочаровать, малышка, — шепчет он в ответ, потом подцепляет подбородок и поднимает голову.
Его поцелуй — это тот самый алкоголь, который я не пила. Весь алкоголь, который только может быть на свете!
Платье падает к моим ногам. Его руки ложатся на мои ягодицы, а через мгновение я оказываюсь на его руках.
Черт…
Он такой сильный. Так легко меня поднимает, будто я ничего не вешу! Восторг внутри меня похож на шипящие пузырьки шампанского…
Мурат сажает меня на край постели. Я отклоняюсь чуть назад. Хочу показаться смелой, хотя волнение просто дикое! Он не видел меня в нижнем белье… вдруг… я ему не понравлюсь?
— Ты тоже невероятно красивая, Ясмина, — звучит его хриплый голос.
Взгляд — на моей коже ощущается живыми прикосновениями… настоящими! Отпечатками… вечными…
Я снова облизываю сухие губы. Его пиджак падает на пол — вздрагиваю еле-еле. Потом нервно улыбаюсь.
Глупо, наверно? Иначе просто не могу.
Его глаза темнеют и тяжелеют. Мурат медленно и не спеша снимает запонки, откидывает их на кресло. Потом берется за пуговицы на своей рубашке…
Он двигается так плавно. Так по-кошачьи…
Я неосознанно подтягиваю ноги к груди. Съеживаюсь. Он так похож на хищника… перед тем самым прыжком. Последним. Для жертвы — для меня…
Шелестит ткань его рубашки. Он стягивает ее с широких плеч, откидывает на пол. Мой взгляд сам по себе спускается на его тело…
Господи!
Оно еще лучше, чем я себе его представляла… такое… такое… черт возьми! Такое потрясающее. Смуглая кожа, четко выделенный рельеф мышц. Его пресс… волосы на нем. Светлые и, спорю на что угодно, очень мягкие.
Когда он касается пуговицы на своих брюках, вены набухают сильнее.
— Тебе страшно, Яся? — звучит его хриплый шепот.
Я резко вскидываю глаза, а потом мотаю головой. Он усмехается. Собачка на молнии с тихим металлическим звуком идет вниз. Прикусываю губу. Он слегка склоняет голову вбок.
— Врешь?
— Нет, — выдыхаю.
Глаз от него отвести не могу! Сердце в груди бьется, как сумасшедшие! Словно вот-вот взорвется! Но я не боюсь… правда! Не боюсь! Ведь…
— Я знаю, что ты не причинишь мне вреда, — говорю — а как будто и вовсе нет.
Голос такой тихий…
Мурат снова на мгновение замирает.
— Что, если ты меня переоцениваешь, Ясь?
Не понимаю вопроса. Из груди вырывается сбитый смешок.
— Причинишь?
— Что?
— Ты меня… обидишь? Сделаешь мне больно?
Снова пауза. Совсем короткая. Лицо Мурата становится мягче, глаза… спокойней?
— Нет. Не сделаю.
Черт… мне кажется, я все испортила… мысль о том, что он видит во мне ребенка — бесит просто дико! Я не хочу так! Не хочу!
Мне телом сейчас управлять безумно сложно. Просто адски! И это действительно похоже на абсолютную борьбу, в которой мне пригодится вся моя сила воли.
Однако он того стоит… и я побеждаю.
Медленно опускаю ноги. Край белых чулок чуть скручивается, но я не обращаю на это внимания. Двигаюсь ближе к краю; двигаюсь ближе к нему. У меня пальцы трясутся! А я все равно иду. Пру напролом, потому что, если не сделаю этого, он навсегда меня запомнит перепуганной, глупой белкой!
Пусть это не его первый раз. Пусть так. Плевать! Но это наш первый раз, и я знаю, что он имеет значения… я должна. Должна сделать так, чтобы он запомнил меня женщиной, которая способна получать удовольствие, а не глупо трястись на постели осиновым листом…
Я не хочу, чтобы мой образ навсегда застрял в его голове рядом с пометкой «глупый ребенок»! Поэтому сама берусь за пояс его брюк, двигаюсь еще ближе, касаюсь его живота губами. Мурат слегка вздрагивает. Я улыбаюсь и поднимаю глаза, а потом тяну одежду вниз. Вместе с боксерами.
Щеки горят — дико! Горячая плоть касается моей груди, и от осознания этого в своей башке я получаю очень серьезный ожог.
Хочется отпрыгнуть…
Хочется закрыться…
Мне не противно, но… это же… это… его… пенис! Господибожемой…
Я пытаюсь определить его размеры на ощупь. Кожей. А еще пытаюсь играть дальше. Улыбаюсь. Надеюсь, не как безумная, конечно…
Мурат усмехается. Он кладет руку мне на щеку, проводит большим пальцем по губам. Молчит. Будто бы наслаждается… ему нравится? Он верит?..
— Смелая девочка, — наконец-то говорит он, — Но насколько?
— Ч-что?
— Насколько ты смелая, Яся? — его голос становится ниже и глуше.
А его… член вдруг напрягается и словно… «кивает». Я, честно, такого совсем не ожидала! Поэтому не могу удержать маску. Расширяю глаза и застываю, а через мгновение выпаливаю так, словно я языком своим вообще не руковожу! Черт возьми! Вообще!
— Господи, я что-то сделала?! Тебе больно?!
Мурат закидывает голову назад. Он смеется. Я краснею просто дико. Так, что на глазах моментально выступают слезы.
Вот дура… до меня с опозданием доходит, что больно я ему явно не сделала. Это банальная, физиологическая особенность. О которой, кстати, я тоже знала — видела в...господибоже, в порно, которое смотрела, чтобы, как раз! ха! Не облажаться нигде.
Поздравляю. Ты просто...
— Ты просто чудо, — протягивает он, но когда смотрит на меня, хмурится.
Я знаю почему. У меня подбородок трясется, и я не могу это контролировать…
— Ясь… — зовет меня тихо, — Ты чего?
Да… что ты будешь делать.
Закрываю глаза, выдыхаю. Надо взять себя в руки! А не получается! И из-за этого я злюсь… так сильно злюсь! И так себя ненавижу…
Резко закрываю глаза руками, старательно вспоминаю какой-нибудь стишок. Хоть что-нибудь! За что можно было бы ухватиться… но, к сожалению, даже припева никакой песни вспомнить не могу.
Вообще ноль…
— Ясь? — Мурат присаживается на корточки, мягко обхватывает мои запястья и разводит руки в стороны, — Что случилось?
Смотрит пристально. Я на него — хрен. Изучаю дурацкие чулки с завернутыми краями.
— Ясь?..
— Я хотела, чтобы ты запомнил меня другой… — шепчу тихо.
Слезы скатываются с глаз. Обидно просто дико! Все ведь шло так хорошо…
— В смысле? — он стирает влагу с моей щеки, а я шмыгаю носом.
Ну… просто великолепно, правда?
Дебилка…
— Ясь?
— Я хотела…
Признание застревает в горле. Сказать его — смертный приговор себе подписать! Правильно ведь?!
— Хотела… чего? Ясь…
Ай, плевать. Плевать! Горит сарай?! Гори и хата! Бред! Все уже пошло по одному месту. Все уже не так…
Я снова всхлипываю и поднимаю глаза.
— Не хотела, чтобы ты… когда думал обо мне, вспоминал меня такой идиоткой. Напуганной белкой, блин…
Уголки его губ снова вздрагивают, на что я закатываю глаза и цыкаю.
— Ну, конечно… тебе смешно.
— Прости… белкой? — в его голос действительно стоит смех.
Мне хочется рвать на себе волосы…
Насупилась. Молчу и смотрю на подушки. Там тупые лепестки роз, а на столике рядом шампанское в ведерке со льдом и два бокала. Еще клубника в красивой, серебряной миске, но она меня волнует мало.
Дурья башка! Господи, какая же ты головешка… надо было выпить! Надо было!..
— Ясь?
Вздыхаю. Поздно в любом случае…
Снова перевожу взгляд на край своих чулок, в которых я вдруг чувствую себя такой глупой. Не из-за того, что они некрасивые или не идут мне. Просто… я под его взглядом будто все еще школьница, сколько бы он ни говорил обратное. Я это чувствую… не могу отделаться от этой мысли — я это чувствую всей своей душой.
— Я просто хотела… — ковыряю ногтей эти долбанный чулки, которые на самом деле хотелось бы сорвать и сжечь. На хрен, — Я хотела, чтобы ты видел во мне женщину. Смелую. А не… малолетку, которая трясется от страха при виде голого мужика.
— А ты трясешься от страха?
Усмехаюсь.
— Волнуюсь.
— Это нормально. Посмотри на меня.
Не сопротивляюсь. Поднимаю глаза, Мурат мягко улыбается и вытирает слезы на моих щеках.
— Я уже говорил тебе, что не вижу в тебе ребенка. Прекрати себя накручивать, окей?
— Я… почему-то не могу отделаться от этого ощущения. Понимаешь?
Мурат чуть прищуривается. Мне кажется, злится. Черт…
— Я все испортила? Да?
Еще миг — его губы искажает слабая усмешка. Мурат двигается ко мне ближе. Он нависает, упирая руки в кровать по обе стороны от моих бедер.
— Ты считаешь, что я изврат какой-то?
— Ч-что? — голос падает.
Его член снова задевает мою кожу — на этот раз бедро. Мурат не останавливается. Он двигается еще ближе, вынуждая меня отступать — я опираюсь на руки, которые оставляю за спину. Дыхание подрывается. Сердце опять колошматит, мурашки по телу… от его голоса еще и воздух становится каким-то сбитым и густым.
Глухой шепот. Резко упавший тон.
— У меня стоит на тебя. Каждый раз, когда я тебя вижу. Я хочу тебя. Очень сильно. И что это говорит обо мне, если ты в моих глазах — ребенок?
Я не знаю.
У меня в голове все путается! Я облизываю пересохшие губы, молчу, но он и не ждет ответа. Мурат цепляет меня за подбородок уже более жестко, властно, а потом целует.
Так, что мир будто бы встряхивается в большом, стеклянном шаре…
Я резко открываю глаза.
В комнате очень жарко. Из-за задернутых штор, она вся окрасилась в розовое: в окно бьет почти летнее, яркое и наглое солнце.
Но мне так темно…
Я тихонько вздыхаю. Все тело болит.
Мне хочется умереть…
Почему люди называют это «разбитым сердцем», если я чувствую, что меня будто бы всю размазало?
Медленно поворачиваюсь на спину и тут же цепляюсь глазами за потолок. Там уродливые звезды, хотя когда-то они казались мне красивыми…
После вчерашнего разговора я не выдержала. Сбежала. Из дома. А он снова за мной не пошел… хотя, как мне кажется, он знал, что я поеду именно сюда.
Моя старая комната давит. Здесь все осталось, как раньше. Даже дурацкие звезды, которые я вырезала сама и сама клеила на потолок, чуть не навернувшись со стремянки.
Розовые обои, светлая мебель. Мягкий ковер с крупными «ласковыми» ворсинками. В арке, ведущей в гардеробную, висит штора из кристаллов. В этой комнате мне некомфортно и плохо. Стены тут давят, хотя она и очень просторная.
Они давят, потому что тут осталось очень много надежд и планов. Мои игрушки, мои мечты, мои… бредни. Если я сейчас встану и подойду к столу, а потом вытащу все диски и сниму пластиковый, черный держатель, то найду свой маленький дневничок. Он весь будет исписан его именем… и моим именем с его фамилией…
Господи…
Я такая идиотка…
Горло снова давит от спазма, а глаза опять начинают болеть от слез. Придавливаю основания ладоней ко лбу. Набираю в грудь побольше воздуха, шумно выдыхаю. Вчера я прорыдала почти всю ночь. Мама была дико напугана. Она ничего не поняла из того, что я ей говорила, потому что я и не говорила вовсе. Не могла. Меня накрыла мощная истерика, которая случается, когда… ты понимаешь, что та мечта, казавшаяся тебе сбывшейся реальностью, на самом деле… неправда?
Он никогда меня не любил. Почему-то это очень сложно осознать. Я не понимаю, как это возможно. Столько лет вместе, столько лет рядом… он врал? Притворялся? Обманывал меня… зачем? Я же поверила.
Дверь тихо открывается. Я не открываю глаз, не хочу знать, кто это пришел, но по шагам понимаю — мама.
— Малыш… — зовет меня тихо, — Ты проснулась?
Лучше бы нет. Правда. Мне очень плохо, а голова будто весит миллион тонн сразу… и дышать так сложно…
Почему они называют это разбитым сердцем? Если ты весь… разбит? Не понимаю…
— Ясенька, нужно вставать. Мурат приехал.
От его имени я вздрагиваю. Резко опускаются руки, а звезды снова будто бы надо мной насмехаются… пока я их клеила, наблюдала за ним через окно. Мне нужна была причина залезть на стремянку и наблюдать — они с нашими отцами жарили мясо рядом с баней и обсуждали дела. И можно было бы просто сесть у окна, как любой другой, адекватный человек? Но я хотела, чтобы он еще и спросил, а что я там такое интересное делала? И я такая: а я звезды клеила, Мурат! Ты же любишь звезды…
Он их и правда любит. У Мурата есть татуировки на теле. Одна из них — созвездие Козерога. Потому что он — козерог.
— Я не хочу его видеть, — говорю хрипло и жду, что мама уйдет.
Но она не уходит.
Опускаю на нее глаза и хмурюсь.
— Что?
— Ясь… тебе нужно спуститься.
— Мам! — резко опираюсь на локти и открываю рот, чтобы сказать что-то членораздельное, но она меня перебивает.
— Прости, малыш, но это важно. Тебе нужно спуститься.
От ее взгляда внутри меня сковывает ужас. Я медленно подбираю концы, которые в своем крушении иллюзий совсем потеряла: он сказал, что разговор с отцом был. Он сказал, что они знают и «больше не смогут помешать». Он здесь… чтобы… что?
Больно это. Правда. Я еще не сжилась с тем фактом, что он меня не любит и никогда не любил. Я еще не перестроилась. Мой мир… он пока до сих пор горит в других оттенках, где… у меня есть муж, который меня… ну да. Любит. Поэтому я думала, что он приехал за мной, но это, очевидно, не так.
Глупо и больно.
Дурочка…
Он приехал не за мной. Но зачем?
Вскакиваю на ноги.
Страх нарастает, когда мама не выдерживает моего взгляда и опускает свой. Это очень плохо. Я чувствую, как начинаю снова задыхаться, но срываюсь с места и вылетаю из комнаты.
Чувствую, что как будто бы еще не конец… как будто бы все только начинается…
Лестницу преодолела и даже этого не заметила. Иду быстрым шагом по темному, длинному коридору. Вокруг картины давят, будто бы смотрят на меня! Будто бы путь на эшафот позорный! Словно я преступница, а они — все они! — судья вокруг. Чинные женщины, мужчины. И взгляды их липкие… с насмешкой. На меня.
На. Одну. Меня.
Папин кабинет находится в самом конце. Две двустворчатые двери, одна из которых чуть приоткрыта. Я резко застываю, как будто врезаюсь в невидимую стену, а на самом деле меня насквозь пронзает правда. Сказанная голосом, который я так любила…
— …это ты, блядь, всю эту хуйню намутил! Я просил тебя! Я тебе предлагал другие пути решения ситуации! Я просил тебя пойти на уступки! Просил твоей лояльности, сука! Чуть не на брюхе перед тобой...забыл?! Или скажешь, что не было такого?! А?! Скажи!
Мурат рычит. В его голосе яд. Я раньше его никогда таким не слышала…
Задерживаю дыхание. Он так злится… он так взбешен… и мне не нужно, наверно, слушать дальше, потому что все уже очевидно.
Из-за меня.
Он такой… из-за меня.
— Ты чем так недоволен, Мурат? — в голосе папы тоже звучит сталь, хотя он пытается прятать ее за улыбкой.
Я ее кожей ощущаю, как что-то гнилое и жестокое… как помои…
— Яся была тебе плохой женой?! Кажется, пять лет ты не...
— Да какой женой, мать твою?! — резко движение.
Все мое тело резко натягивается и деревенеет. По венам — лед. Сердце в очередной раз пронзают осколки… всей меня разом.
— Она никогда мне женой не было! Ты повесил мне на шею своего
Бах.
Удар.
— Пять лет…
— Пять лет я заботился о твоем
Прихожу в себя от резкого хлопка. Не сразу понимаю, что этот хлопок — моих рук дело. И не понимаю, что стою посреди распахнутых дверей. Что смотрят на меня сразу трое мужчин, которых… я любила и которым верила.
Я смотрю только на одного. На Мурата. Он оперся на стол отца кулаками, нависает сверху. Обернулся лишь на меня, но взгляд его не потеплел. Ни чуть.
Это… действительно правда?..
— Хоть что-то было настоящим? — шепчу глухо.
Не хочу, но не получается заткнуться. Я вспоминаю нашу первую ночь, которая казалась мне раем. Не было больно. Он сделал все аккуратно и был таким нежным, а я такой счастливой. Но было ли… хоть что-то… хоть что-то настоящее?..
Мурат отталкивается от стола и медленно разгибается во весь свой рот. Я смотрю ему в спину. Меня снова начинает трясти, а ему? Плевать…
Он спокойно одергивает рукава своего мягкого свитера. Нежно-бежевого. Смешно, но купленного мной во Франции. Для него…
Я так долго его искала… помню, как ничего не подходило. Помню, как мне ничего не нравилось! Потому что хотелось подарить ему только лучшее…
Господи, я весь Париж оббегала. Точно сумасшедшая… какая же я глупая, сумасшедшая идиотка.
— Хорошо, что ты спустилась, — Мурат произносит холодно, — Садись. Нам нужно о многом поговорить и…
— Ответь на мой вопрос! — я резко повышаю голос.
Болят связки. По ним словно проходится наждачка, а потом я вовсе теряю силу и падаю до шершавого шепота.
— Хоть что-то… хотя бы… одна минуточка рядом… была правдой?
У меня перед глазами черные пятна. Они скачут наперегонки с красными, пока я зажимаю уши руками и смотрю перед собой на зеленую траву. По ней лупит сильный, холодный дождь. Безжалостно, бескомпромиссно.
Примерно так же по мне лупили правдой всего каких-то полчаса назад…
Я сижу в кожаном кресле и не могу поднять глаз. Атмосфера буквально искрится, и я в ней захлебываюсь. По коже проходится ток, но в нем нет ничего приятного.
Потому что мой мир продолжает рассыпаться на части…
Мурат ничего не ответил на мой вопрос. Он просто повернулся и сел в кресло, а я осталась стоять, как на одинокой льдине. Его отец, мой отец смотрели неприятно. Захотелось исчезнуть.
Исчезнуть не получилось, само собой.
Я думаю, что это никогда не работает. Точнее, работает не так. Мне как будто подарили крутую, спортивную тачку, вот только забыли предупредить: тормоз срабатывает не всегда. Через раз. А иногда вообще срабатывает наоборот — то есть, разгоняется быстрее.
Вообще, так смело можно охарактеризовать мой брак. Теперь-то до меня наконец-то дошло…
Красивый спорткар с идеальными линиями. Внешне — предел мечтаний и влажных снов всех тех, кто разбирается в машинах. Я представляю Макларен, но не знаю, насколько эти представления адекватны, потому что в машинах я не очень разбираюсь. И скорость не очень люблю. Увидела ее в клипе любимого исполнителя, пошли мурашки — понравилась безумно! И тут тоже, как с Муратом. Я ни хрена не знаю об этом автомобиле, но если бы была возможность, я бы ее себе хотела.
Дура, че. Жизненные уроки — мимо. Это, видимо, не про меня…
Мой брак тоже Макларен, как и мой муж Макларен. Красивые снаружи, уродливые и грязные внутри. Продажные. Мурат не ответил на мой вопрос, но это теперь не имеет значения. Ясно и без его ответа: не было.
Ни. Одной. Минуточки.
Я закусываю губу до крови, когда тон мужчин снова повышается. С ним растет и градус. Опять задыхаюсь…
— …ты, блядь, все знал! — рычит Мурат, подаваясь вперед, — Это мои проблемы теперь?! Снова-здарова, да?!
— А ты думаешь че?! Я позволю тебе, малолетке ссаной, опозорить меня?! Только попробуй сделать это! Какая на хер вторая жена?! У нас так не принято!
— Я женюсь на ней. Мне насрать, что ты тут говоришь! Мне насрать, что у тебя принято. Я. На. Ней. Женюсь!
— Твоя потаскуха…
Мурат резко подается вперед, а потом сносит со стола отца красивое золотое перо — награду за благотворительность, — и все рамки. Он делает это так сильно, что они влетают в стену и разбиваются в крошку. Я втягиваю голову в плечи и жмурюсь до боли в глазах.
Никогда его таким не видела…
Для Мурат — безопасная гавань. Он мягкий и спокойный. Видимо, так он себе ведет только с теми, кого «никогда да». Больно. В носу опять начинает дико колоть, а горло сдавливать. Трясутся руки.
В кабинете повисает гнетущая тишина. Она похожа на затишье перед бурей, и дальше я убеждаюсь, что так и есть.
— Если ты еще раз назовешь мою женщину потаскухой… — его голос низких, тихий, рычащий.
Этого я тоже никогда не слышала, даже если на работе случались перебои или проблемы. Он злился, но… никогда не был таким. Бросаю быстрый взгляд. Нельзя, конечно, но удержать себя не в состоянии. Я хочу, будто бы убедиться, что это мой Мурат. Возможно, я хочу понять, что это не он, но…
Мой муж сидит рядом. Меня рядом как будто бы нет. Он словно раздулся в плечах и стал еще больше. Вены на руках вздулись сильнее. Взгляд направлен не на меня, и слава богу. Думаю, он очень страшный.
Так смотрит мужчина, который безумно любит женщину.
Я бы непременно восхитилась. Правда. Такая любовь всегда заставляет дрожать что-то внутри. Она всегда завораживает.
Да… я бы непременно восхитилась силой этой любви, если бы… не подыхала изнутри. Полагаю, она восхищает всегда, но исключения есть даже у «всегда». Если это любовь твоего мужа… к другой женщине, например. При условии, конечно, что ты так же безумно любишь его.
Я люблю безумно. Еще на той недели я планировала, как возьму небольшой отдых, чтобы наконец-то родить ребенка. Мурат не давил, потому что знал, как для меня важно образование. Его это даже радовало. Оказалось, его радовало не это? Не мои стремления? Он не меня поддерживал, да? Он просто… оттягивал время?
Подбородок начинает трястись. Я сжимаю свои колени, стараюсь не начать рыдать в голос, хотя… если честно, в этом нет никакой необходимости. Меня не замечают. Я исчезла, как и хотела, даже если больше не хочу.
Все механизмы сломаны…
Я села в спорткар, разогналась под триста, а потом выяснилось, что тормоза у меня бракованные. Кто-то знал заранее, но меня не предупредили. Теперь я беспомощна… абсолютно беспомощна.
— …Старый, клянусь. Я тебя уничтожу на хрен. Ты очень крупно пожалеешь об этом! У тебя больше нет влияния. У тебя ни хера не осталось! Я теперь в здании и Элвис Пресли, и гребаный Иван Грозный! Так было, кажется?! Так вот! Я буду решать! Твое мнение сосет хуй, и это меньшее, что я могу тебе сказать, твою мать!
Его угрозы реальны. Все понимают, что это так. Думаю, все понимают даже больше, но не я. Понятия не имею, на что именно Мурат давит. Какое влияние?
После довольно долгой паузы, которую я обсчитала в пятьдесят пять секунд, отец прочищает горло, потом отклоняется на спинку кресла и издает металлический смешок. Он скрежещет, как старые петли.
— Да, возможно, я утратил влияние, но лишь потому, что передал тебе бразды правления, Мурат.
— Это не мои проблемы.
— Ты прав. Не твои. Я думал, что ты будешь держаться рамок, оговоренных ранее…
— А я их нарушил? — Мурат ведет бровью.
— А новая жена… — отец выплевывает, но в рамках держится.
Я понимаю, что все действительно серьезно.
— …это, по-твоему, не нарушение? Я повторяю: в нашей стране нет многоженства. Хочешь жениться? Значит, ты нарушишь условия нашего контракта. Напомнить их? В кресле ты сидишь, как муж моей дочери. Как только разведешься — ты лишишься всего. Твоя семья лишится всего. Надеешься на благосклонность? Сосать
Теперь очередь Мурата выдерживать паузу. А меня словно обмазали дерьмом — и воняет, и хочется помыться.
Господи, что?..
Я моргаю часто-часто в попытках понять хоть что-то. Нет, не понять. Все уже ясно. Я пытаюсь… осознать.
Моя жизнь — это просто большой и жирный спектакль.
Масштабное.
Уродливое.
Шоу.
Где главный клоун — я.
Сабуров плавно откидывается на спинку кресла. Кожа хрустит и неприятно трещит, проходясь по моим нервам. Я вонзаюсь в свои ладони до боли…
— Я помню, — наконец-то цедит он, — Поэтому никакого развода не будет. Я проведу с Юлей никах…
— Мурат! — впервые голос подает его отец.
Зря, судя по всему. Мурат резко поворачивает на него голову и рычит.
— А ты вообще завали и не влезай! Если бы не ты, всего бы этого не было!
Я бросаю испуганный взгляд на своего свекра. Я жду взрыва. Он славится своим темпераментом. Раньше. Сейчас от него ничего не осталось…
Как и от уважения. Любви. Между сыном и отцом этого больше нет.
Я помню, какими они были до нашей помолвки. Помню, как Мурат относился к нему. Черт, это же небо и земля просто!
После нашей свадьбы все стало иначе. Уже после помолвки было иначе! Я просто не поняла. Точнее, не осознала. Еще точнее? По глупости списала эти перемены на нервы.
Конечно… Мурат просто нервничал перед свадьбой, ведь это и для него большое событие. Правда? Даже если это мужчина, это для него не пустой звук! Он же обещал, что непустой…
А оказывается…
Господи, какая же я идиотка все-таки…
Шумно выдыхаю, но стараюсь не шевелиться. Кажется, любое лишнее движение меня окончательно добьет.
Слова выходят тихими и рваными.
— Я хочу развестись.
— Мы с Юлей проведем никах, — продолжает Мурат.
Меня никто не услышал? Нет, дело не в этом. Я почувствовала, как по мне «мазнули». Они всего-то забили.
Вот такие сломанные механизмы. И брак не брак, и желания исполняются неправильно. Сейчас у меня сил нет на крики и слезы — не осталось. Осознание всего происходящего так сильно подкосило, что я даже дышу с трудом. Но я отчаянно хочу, чтобы меня заметили и услышали. А я, наоборот, исчезаю…
— Мне насрать правильно это по традициям или нет. Вообще по хер. Она будет моей женой, и я сделаю ей свадьбу, которую ты у меня украл. Твоя дочь останется моей женой на бумаге.
— Был договор на наследника.
Меня резко словно проводят по терке для сыра. Изнутри.
Мурат цедит.
— Будет и наследник. Она будет жить в доме, а я…
— И ты тоже, — давит отец голосом, а потом издает смешок, — Я знаю правила, дорогой. Хочешь устраивать маски-шоу для своей… хах, Юлечки? Устраивай сколько угодно. Ясмина будет жить в доме, ты будешь жить с ней. Твоя баба?
— Я, кажется, предупредил.
— Я тебя услышан, Сабуров. Ты будешь жить с Ясминой, ведь как там было? — отец снова усмехается, — Каждой жене должно доставаться равное внимание и забота. Это правило ты соблюдать будешь, или теперь клянусь я — ты пожалеешь о том, что не засох на трусах своего обдолбанного папаши. Хочешь устроить фаер-шоу для своей зазнобы? Окей. Устраивай. Но мою дочь ты не выбросишь из уравнения!
"Моя дочь" здесь почему-то прозвучало...как "меня".
Я тихо всхлипываю, опускаю медленно руки и смотрю на кольцо. В саду тихо. Темно. Один фонарь висит и собирает мошек, которые успели долететь сюда до того, как обрушился ливень.
Холодно.
Мне плевать.
Я в доме находится не могу. Полчаса назад меня «попросили» выйти из кабинета. Мужчины поорали, пришли к консенсусу, который устроил их всех, теперь нужно закрепить. Пьют, наверное.
А я чувствую себя… как будто вдруг попала в Зазеркалье. Здесь меня отец не любит. Это я тоже словно себе придумала… Нет, он здесь меня не любит. Он только сделал хуже.
Я не знаю, как жить под одной крышей с Муратом и его Ю-лень-кой.
Я хочу сдохнуть…
— Малыш? — мама заходит под навес тихо и закрывает зонтик.
Вода градом падает на деревянный пол.
Не обращаю внимание ни на это, ни на нее. Я смотрю на кольцо, которое на той недели обожала. Пять лет прошло, а я все не могла на него налюбоваться… пять лет я его, по секрету, перед сном целовала и шептала слова благодарности, ведь моя мечта сбылась.
Точнее… я думала, что она сбылась. Очевидно, это не так.
— Он меня просто продал, — говорю хрипло, не поднимая головы, — Да? Просто красиво продал меня под соусом свадьбы.
— Яся…
— Зачем?
Мама тихо вздыхает, потом подходит и опускается на скамейку. Мне бы хотелось получить от нее поддержку, но я почему-то знаю, что этого не будет. Моя мама безумно любит отца, и она поддерживает все его решения. Ее менталитет и воспитание тут тоже играет не последнюю роль. Я еще не просила о помощи или добром слове, но уже как будто бы знаю, что этого не будет…
Страшно.
Наверное, это страшно.
— Я не смогла родить сына, доча. Бизнес нужно кому-то оставлять.
— Думаешь, меня невозможно полюбить, да? — спрашиваю еле слышно, а потом поднимаю на нее глаза, — Думаешь… меня бы никто не выбрал по собственной воле?
— Яся, дочка! Ты что!
Мама сжимает мои холодные руки своими теплыми. Подается вперед. Улыбается слабо.
— Ты у меня просто чудо. Золото. Красивая, прилежная, умная…
— Тогда зачем? — подбородок снова начинает предательски и жалко дрожать, — Зачем было его заставлять? Я бы вышла замуж за человека, который меня любит. Он бы мог управлять компанией… зачем все это нужно?
Мама поджимает губы.
— У Сабуровых были ресурсы. Тем более, слияние давало очень большие перспективы.
— То есть… меня просто красиво продали. Ясно.
Я вырываю свои руки, снова отвожу глаза. Кольцо впервые давит. Мне хочется его выбросить.
— Яся…
— Он ненавидит меня. Да?
— Нет, конечно.
— Отец сказал, что он сделал?
— Яся…
— Он снова продавил его. Никакого развода не будет. У нас родится ребенок, которого он тоже будет ненавидеть. А еще я буду жить в аду с этого дня, потому что его сука переезжает в наш дом!
Вспышка ярости резко взрывается перед глазами. Я резко поворачиваюсь на мать и рычу.
— Я хочу развестись!
— Это невозможно…
— Я не актив! Я живой человек! Ты представляешь, через какой ад я пройду?! Ты… ты только подумай, что мне предстоит! Мама! Я же… я умру!..я уже умираю!!! Он меня не любит и…
— С чего ты взяла?
Резко замираю. Вспышка тут же гаснет, но потом взрывается снова.
Я вскакиваю на ноги и отхожу от нее как можно дальше. Ненавижу… сейчас я ее просто ненавижу!
— Ты издеваешься?! Мне снова все перечислить?! Или рассказать, как он…
— Не нужно, — мама отрезает холодно.
Она тоже встает, подходит ко мне и берет за плечи. Встряхивает.
Ее голос дальше — сталь… а уверенность в глазах — железобетонная.
— Я видела вас вместе. Вы провели пять чудесных лет. Эта шлюха — просто блажь, Яся.
— Он ее…
— Любит? Ха! Он ее не знает. Возможно, он любил ее когда-то, но прошло пять лет. Я повторяю. И он ее уже не знает. Они выросли, Яся. Они изменились. Он поменялся с тобой, она — отдельно.
— И… что? — беспомощно шепчу, — Что это меняет?
— Только то, что теперь тебе придется стать сильнее. Да, будет непросто, но разве в этой жизни важное дается просто? Нет. Дальше ты пройдешь через ад, но по итогу будешь счастлива. Он устроит эту свадьбу, пусть повеселит народ. Пусть порадует эту потаскуху. Но после этого начнется реальная жизнь, Яся. Она — это не то, что ему нужно. Она привыкла к вниманию других мужчин, и я видела, как она одевается…
— Ты ее видела?
Мама усмехается.
— Еще чего. Нет. Но я навела справки, чтобы оценить угрозу. Да, неприятно. Да, больно. Но то, что между ними происходит — это нелюбовь. Любовь строится на уважение и понимании. А там просто страсть…
— Но…
— Без «но», Яся! Сложно будет, не скрою, но ты его любишь. Да ведь?
Я отвожу глаза. Мама хмыкает снова.
— Тебе придется пройти через ад, но он скоро поймет, что ты — его женщина, а эта мартышка? Ничтожество. Тебе сейчас нужно сцепить зубы и потерпеть. Все обязательно устаканится.
— Я не хочу.
— Ясь… — ее голос смягчается, а руки становятся нежнее, — В нашем мире такое случается. У мужчин случаются краткие затмения. К сожалению, от этого никуда не сбежать.
— Что?..
Мама не дает развить тему. Она улыбается мне мягко и кивает.
— Ты должна стать мудрее. Сама подумай, повспоминай. Не любит тебя, говоришь? Я думаю, если ты подумаешь головой, а не эмоциями, ты поймешь — это неправда. Так невозможно притворяться, а значит, есть смысл бороться за свое счастье, Яся.
— Но он...ненави...
— Нет, Яся. Мурат поссорился с папой. Такое иногда случается...у мужчин. Это конфликт между ними, а ты?
— Груша для битья?
— Нет, конечно. Он просто злится на папу, поэтому сейчас может быть жесток или холоден. Это пройдет. В семье случаются разногласия, но они всегда заканчиваются, доченька. Просто будь собой: мягкой, заботливой и терпеливой. Будь ему той женой, которой он дал свою фамилию.
Территория нашего ЖК горит, как елка в Новый год. Тут нет ни одного участка, где можно было бы спрятаться хотя бы на мгновение. Здесь нет места, чтобы выдохнуть. Здесь нет места тишине и паузе, которая мне очень нужна сейчас.
Ну и плевать.
Я сижу в своей машине. Курю. Смотрю на подъезд и впервые за два года не хочу сюда заходить. Забавно, как могут поменяться ощущения, стоит только топор со свистом вознестись прямо над твоей башкой — он будто рубит прошлой в салат, хотя по факту не делает ничего. Но этот момент — скорее всего, моей собственной трусости, — заходит глубоко под кожу, и он тебя парализует.
Я сижу и курю уже третью сигарету подряд и не хочу идти домой, ведь знаю, что там меня не ждет ничего хорошего. Одна только боль и разочарование. Я его головой понимаю, и я за него не осуждаю, правда. Наверно, на ее месте все было бы точно так же и со мной, но вместе с тем… мне бы так хотелось, чтобы она затормозила и попыталась понять…
Говорю бред. Как такое можно понять?
Хмыкаю тихо, потом откидываю щелчком сигарету и шумно выдыхаю. Сидеть можно до бесконечности в квадрате, правда. Можно даже положить хуй на общественное мнение и порицание. Можно забыть об огнях, которые тебя освещают и будто бы вперед толкают ту самую пресловутую трусость, которую признавать в себе никто не хочет.
Мне правда плевать.
Я готов быть главным трусом столицы, лишь бы оттянуть момент, когда топор уже не будет висеть без дела. Я пытаю себя тишиной и молчанием, я оттягиваю момент, и это действительно почти страшная пытка, вот только… наверно, осознание того, что все неизбежно заставляет меня опустить руки. Пока я прячусь на виду, мне кажется, что я еще борюсь, а в действительности… уже не за что бороться.
Я все понимаю. И я все принимаю. К сожалению, это неизбежный конец… поэтому я набираю в грудь побольше воздуха, потом открываю дверь и выхожу на улицу. В воздухе пахнет грозой и разрушенными надеждами.
Поздно.
На улице почти никого не осталось, а мои шаги раздаются эхом, отбиваясь от стен шикарного жилого комплекса, где находится моя квартира и… моя душа.
Этажи пролетают слишком долго, как порезы иступленного кинжала по сердцу, но вместе с тем, время уходит слишком быстро. Порой, когда ты хочешь остановить его особенно сильно, чтобы продлить хотя бы номинальное ощущение контроля, принадлежащего исключительно тебе, оно будто в назидание течет слишком быстро…
Хотя нет. Так происходит всегда. Я думаю, что чем сильнее ты хочешь удержать момент, тем сильнее ты его рушишь, потому что момент — самая тонкая субстанция, существующая в этом мире.
В моем мире.
Как и любовь. Она — самое тонкое, что первым и рвется…
Ключи звенят, когда я их достаю. Дурацкий брелок-сердечко бьется о железное полотно, пока я проворачиваю замок, а потом мне в нос ударяет сладкий запах ее духов.
И холод.
Он идет по ногам, но больше его в моей душе. Когда я переступаю порог своей квартиры, то сразу вижу большие черные мешки, из которых торчат где-то кусок куртки, где-то лямка кожаной сумочки.
Замираю.
Душу стягивает лезвиями. Мороз и дрожь проходится по венам, я опускаю глаза, ухмыляюсь самому себе. Горький привкус мертвой надежды, абсолютно не имеющей ничего общего с реальностью, оседает на языке. Да, я знал, что именно так и будет, но… я все еще надеялся на что-то. Иррационально, однако сильно. Глупо, и все-таки живо…
Бред.
Слышу быстрые, нервные шаги, а когда поднимаю глаза, из-за поворота вылетает Юля. На ней нет ни грамма косметики, а ее длинные, светлые волосы завязаны в низкую гульку. Она на спорте. Она не смотрит на меня, но мне достаточно одного взгляда, чтобы понять — плакала. Глаза красные, нос тоже. Губы искусаны.
Черт…
Это еще один удар, который я чувствую где-то в районе солнечного сплетения. Из этой боли рождается что-то еще более иррациональное — злость. Даже ярость.
Я громко хлопаю дверью, чтобы привлечь ее внимание, но ничего не получается. Юля только вздрагивает, потом злобно швыряет в пакет еще одну сумку и разворачивается на пятках. Сбегает. Молча.
Ни слова.
Подгорает.
Я знал, что так будет, но это все равно больно. И мне так хочется повернуть время назад или поменять что-то, что я поменять не в силах… черт, мне так этого хочется! Но беспомощность затапливает, и я злюсь только сильнее. С первого взгляда покажется, что на нее, но на самом деле это не так. На себя, на свой мир, на свою семью — на своего гребаного отца-мудилу! Даже на сраных Петелевых! Только не на нее… потому что я бы поступил так же.
Она уходит из-за меня, и я ее понимаю. Я бы тоже ушел, если бы…
— И что ты делаешь? — спрашиваю глухо, зайдя в гостиную, где будто бы прошелся шторм десяти бальный.
Вокруг ее вещи разбросаны. И не только. Наши тоже — снимки разбиты, тарелки в осколки. Мелочи. Какой-то бабский бред из стран, где мы с ней бывали за два года наших отношений.
Юля из простой семьи. Мы познакомились в университете. В первый же день «взрослой жизни». Как только я ее увидел, уже тогда понял, что весь мир хочу ей одной отдать, но с этим пришлось подождать. Юля не отвечала мне взаимностью очень долго, я ее добивался кровью и потом.
Она боялась именно этого момента. Потом мне сказала, что я ей тоже нравился, но ее пугала моя национальность и «весь наш колорит».
И это тоже уродливая часть моей правды, моей жизни и моей реальности. Так было. Мои родители хотели бы, чтобы я женился на девушке из «правильной» семьи, но они никогда особо не давили. Возможно, осознавая, что это просто дохлый номер? А возможно, почему-то еще. У меня не было «смотрин», меня не ставили перед фактом. Даже сейчас… это тоже не была расстановка сил таким образом. Это был выбор. Выбор, который я сделал сам…
— А ты ослеп, твою мать?! — шипит она, истерично дергая за рукав своей кофты, — Собираю вещи!
Она рычит. Она злится. Она страдает.
Юле больно, страшно. С ней поступили несправедливо, потому что все должно было быть не так. Я обещал ей весь мир, а теперь… я должен жениться на другой девушке.
Но это не мой выбор!
Я делаю резкий шаг вперед, хватаю ее за руку и дергаю на себя. Я хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза и все увидела сама! Там, внутри. Одна только боль, потому что из-за этого решения я теряю тебя! Дура! Ты думаешь, что это просто?!..
Юля резко вскидывает взгляд. Мы сталкиваемся, и меня будто бьет под дых — снова. Одна простая истина выбивает почву из-под ног:
Немой вопрос, озвученный будто бы всем миром разом. Словно к планете приложили рупор и заставили спросить именно это: а что это меняет?..
Пальцы разжимаются сами. Я делаю шаг от Юли, она продолжает на меня смотреть. Сгорая. По ее щекам бегут крупные слезы…
Именно так это и было: выбор не мой, и если бы меня спросили о том, что я хочу, я бы ответил без раздумий: быть с тобой до последнего своего вздоха. Сделать тебя своей женой. Родить с тобой детей. Я бы всего этого очень хотел, моя девочка, но… мне дали выбор лишь с одним правильным ответом.
Пока существует любое «но» в этом уравнении, любая правда не будет иметь никакого значения, ровно как и любые обстоятельства. «Но» — ластик для любых вводных, кроме одного: ты женишься, Сабуров. На другой. Потому что это твой долг и твоя ответственность. Я — единственный сын своих родителей. К сожалению, больше сыновей у них нет, но есть три дочери. Мои сёстры. Они ни в чем не виноваты. Господи! Да никто не виноват. Ни она, ни мои девчонки, ни я, ни даже моя будущая жена…
Это обстоятельства. Порой обстоятельства сильнее чувств, а долг давит любые личные чувства. Я не могу поступить иначе…
— Просил же, — говорю хрипло.
Не знаю зачем. Я все понимаю, правда, но… что-то пытаюсь. Сражение проиграно, я разбит в пух и прах, и это лишь предсмертная агония и последние муки последнего вздоха…
— …не руби резко, Юль. Я же…
— Думаешь, я не знаю, что ты приехал полчаса назад? — говорит она так же тихо, продолжая смотреть на меня.
Слезы катятся дальше…
Каждая капля ее — на моей душе оставляет длинный, уродливый шрам.
— И ты серьезно рассчитываешь, будто я не понимаю, что это означает? Твое заседание под окнами? Сигареты одна за одной? СЕРЬЁЗНО?!
Ее голос переходит на крик. Он отражается от стен и бьет меня с точным наведением в самое естество. В самый центр той вселенной, которая находится внутри меня. Разнося на части…
Я сжимаю руки в кулаки, смотрю на нее исподлобья. Она дышит часто. Юля на грани истерики, но ее голос снова падает до глухого шепота.
— Или я должна была сидеть здесь, как верная псина, и ждать тебя? Пока ты поднимешься и снова будешь говорить одно и то же?..
Злость яркой, едкой вспышкой проходится по сознанию. Шумно выдыхаю, потом веду головой. Надеюсь выиграть пару мгновений? Да, возможно. Потому что я не пытаюсь успокоиться — не получится. Невозможно сохранить контроль… Юля — та самая женщина, что забирает его почти играючи. Всегда. У меня от нее голову ведет. Я схожу с ума. Какой успокоиться?! Когда я знаю, что из-за моего мира и моего тупого выблядка-папаши… ее теряю…
Делаю короткий шаг навстречу. Страх ошпаривает сознание.
Я. Ее. Теряю.
Юля резко выставляет руки перед собой и рычит:
— Стой на месте! Ты лжец и ублюдок!
Все точно.
Все так и есть.
Усмехаюсь криво.
— Это не мой выбор, Юля.
— Мне должно стать легче?!
— Нет.
— Вот именно. Я собираю вещи и валю отсюда.
Точка.
Она поворачивается и снова начинает паковать свои вещи, однако я не могу за этим просто наблюдать. Весь разум и вся логика идет на хер — я смотрю на нее, чувствую запах, который будто бы чувствую в последний раз… и все.
Дальше нет ничего здравого во мне. Радиальная часть сознания тонет в дерьме из острых осколков собственного сердца — подскакиваю к ней, стискиваю предплечья и прижимаю к себе. Шепчу на ухо. Глухо, отчаянно:
— Юля… Юленька, девочка моя, остановись. Я знаю, что ситуация — полное дерьмо. Я все понимаю. Я сам этому не рад, и если был бы другой выбор, я бы… черт, я бы все сделал ради тебя, ты знаешь. Но так складываются обстоятельства. Понимаешь? Они выше меня.
— Отпусти.
— Юля…
— ОТПУСТИ МЕНЯ!
Она начинает дергаться, извиваться, кричать. Но я прижимаю ее к себе, закрыв глаза, уткнувшись носом в ее волосы.
Я себе поклялся, что не подниму эту тему еще после первого разговора с Петелевым. Я поклялся, что не сделаю этого. Но… ее сумки, собранный вещи, она — ее потеря! Делает меня безумным…
Юля тяжело дышит в моих руках, плачет, а я продолжаю ее обнимать и шепчу:
— Это не то, что ты хотела. Да, это не то, что я тебе обещал, девочка моя. Любимая, родная. Я все понимаю, но… прошу тебя, пойми меня тоже. Отец все просрал. Петелев отказался от любых возможных гарантий, кроме брака с его дочерью. Пожалуйста, пойми… от меня зависят мои сестры, моя мама… я…я не могу отказаться.
— Я понимаю… — еле слышно всхлипывает она, — Но кто подумает обо мне?
— Я буду думать о тебе, родная.
— Пока будешь со своей женой?
Ее усмешка бьет нещадно. Я резко поворачиваю ее к себе, а потом выпаливаю.
— Одно твое слово — этот брак будет фиктивным. Я выкручусь, придумаю что угодно. Тем более… она неплохая девчонка. Ясмина добрая, и она поймет: этот брак и ее спасет тоже. Я не худший вариант и наш союз…
— Замолчи.
Голос Юли не дрожит. В глазах — лед. Она отступает от меня на шаг и хмурится, продолжая испепелять взглядом.
— Что ты мне пытаешься предложить, Мур? Хочешь, чтобы я была твоей секретной шлюхой, пока твою фамилию носит другая?
— Это будет договор, но не настоящий брак. Все настоящее у меня будет в этом доме. С тобой.
— Бред. Сам себе веришь?!
— Я люблю тебя, — заявляю твердо, — И я верю в свои чувства. Вопрос только...веришь ли ты в свои?
Шлеп!
Комната разряжается гулкой, хлесткой пощечиной. Мне не больно физически, да и силы в ее ударе мало. Голова отходит в сторону не из-за нее. Больше из-за разочарования во всем сразу! И в себе, и в ней, и в моей действительности…
Обдает льдом изнутри и снаружи. Я стою молча, сердце глухо бьется о ребра.
Голос Юли снова холодный, ровный и слишком спокойный:
— Я видела ее фотографии. Красивая, Мур. Не стоит себя ограничивать фикцией.
Медленно перевожу на нее взгляд. Юля усмехается зло и криво.
— Я одобряю и отпускаю тебя. Женись. Но мне это неинтересно. Быть твоей секретной шлюхой я не собираюсь. Ждать тебя ночами не собираюсь. Терпеть твою «фикцию», которая… до какого момента будет фикцией, м? Пока эта молодая сучка задницу правильно не оттопырит?!
— Ты сейчас перебарщиваешь.
— Нет, мой дорогой. Не перебарщиваю. Я себя не на помойке нашла, ясно?! Я — Юлия Мельникова. Королева, если ты забыл. Ты действительно думаешь, что кто-то вроде меня будет довольствоваться вторыми ролями?! Нет уж. Дудки. Ищи на эту роль другую идиотку, которая поверит в весь этот бред.
— Это не бред. Это единственная возможность быть вместе, Юля! Я пытаюсь...
— Ты пытаешься и на хуй сесть...
— Рот закрой.
Обрывая жестко. Ненавижу, когда она ругается. Юля — нежность, но с оттенками БДСМ. Я знаю. Роза с шипами, но все-таки я не люблю этот ее оттенок...
— Не нравится правда? — усмехается моя сучка, я прищуриваюсь.
— Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится. И какая правда, м?! Я не хочу этой свадьбы, а ты выставляешь так, будто я всегда мечтал жениться на девчонке-погодки с моей младшей сестрой! Себя слышишь?!
— Она уродина?!
— Юля...
— Ответь на вопрос: она уродина?! Тебя дергает от мысли, что ты сможешь ее трахать?!
Я молчу. Тишина давит со всех сторон, но я не собираюсь ее нарушать. Ложью. Ясмина — очень красивая девушка. И нет, от перспективы спать с ней меня не тошнит. Скажу обратное? Юля только сильнее психанет, потому что мы оба знаем, что я совру. Но и правда здесь тоже не спаситель отнюдь...
Тупик.
— Это просто глупо, — шепчу наконец, а Юля снова усмехается.
— У меня будет муж, который сможет официально дать свою фамилию и назвать меня своей. И у него уж точно не будут загажены страницы паспорта какой-то другой телкой! Ясно?!
Ясно.
Ее голос снова становится криком, который что-то… будто бы переключает внутри меня. Я отражаю ее ухмылку, смотрю на нее исподлобья, но делаю последнюю попытку:
— Ты уверена, что хочешь закончить наши отношения?
Юля не думает.
— Да.
— Ясно.
Юля всегда любила поиграть на моих нервах. Ей нравились мои эмоции, ревность. Мне тоже. Но в тот момент игра была слишком острой, и она что-то во мне действительно переключила.
Щелкнул тумблер.
Я до сих пор помню, как отошел и сел на высокий стул. А потом помню, как ничего не чувствовал, пока она паковала свои вещи. Я просто курил. Я просто смотрел. Я просто слушал, как она уходит…
Мы были слишком молоды. У нее не хватило терпения, да и желания во всем разобраться. У меня не хватало влияния. Все изменилось.
Я поднимаюсь на последний этаж, где находится моя квартира. Открываю. Сразу же слышу тихие шаги, а когда оборачиваюсь, вижу Юлю. Она обнимает себя за плечи и слабо улыбается:
— Ну и как все прошло?
Уголки губ дергаются вверх. Я отвожу глаза, кидаю ключи на тумбу. Как все прошло? Херово. Петелев по-прежнему пытается бычить, но ничего. Это поправимо. Он любит свою дочь, и это его ахиллесова пята.
— Мы с ним еще потанцуем, — отвечаю хрипло.
Раздается еле слышный смешок, а потом Юля подходит ко мне и обнимает за талию. Сталкиваемся взглядами через большое зеркало, пару мгновений молчим. Я думаю о том, как за эти пять лет мы повзрослели. Та игра нравилась нам обоим, но она осталась в прошлом. Возможно, только намотавшись изрядно, ты поймешь, как просто потерять что-то настолько важное… и как это больно ты тоже узнаешь. Одного раза достаточно, чтобы сделать выводы. Я сделал. И она тоже сделала…
— Мне жаль, что приходится… так.
— Старый козел охуел в край, — говорю холодно, потом поворачиваюсь к ней лицом и касаюсь ее щеки кончиками пальцев.
В грудине жжет, если честно. Меня кроет от ненависти и ярости — за каждую ее слезу, упавшую по этой щеке… мне хочется крушить и уничтожать.
Я ненавижу своего ебучего тестя. Петелев — конченный гандон. И если он хочет потанцевать, ему придется очень тяжело, чтобы попасть в каждый шаг. Он оступится. Обязательно. Возраст уже не тот, а темп слишком быстрый.
Я усмехаюсь снова, Юля поднимает на меня глаза. Через мгновение она ловит кончики моих пальцев губами, проводит по ним языком.
Простреливает.
Ярость начинает пульсировать, обращаясь в ярко-красный цвет густой, удушающей похоти.
— Встань на колени, — говорю хрипло, — Сейчас.
Она слабо улыбается, но не спорит. Через мгновение тишину прихожей разбавляет мягкий звук открывающейся ширинки, а еще через мгновение я вздрагиваю, когда ее пальцы сжимают мой член.
Запускаю пальцы в волосы, откидываю голову назад, издаю хриплый стон. Я давлю ее сильнее на себя, и она принимает меня всего. Ее язык крутится по стволу, горячее дыхание посылает ворох мурашек.
Не хочу думать о том, что она делает это слишком просто. Юля слишком легко заглатывает, и ревность разъедает мои внутренности вместе с диким удовольствием.
Ток и боль. Огонь и тотальное уничтожение…
Я думаю об этом слишком громко и ненавижу Петелева слишком сильно. Если бы не эта сука, все могло бы быть иначе… если бы он согласился на другие гарантии, Юля…
Кроет.
Яркими красками играют образы, от которых меня тошнит. Я хватаю ее голову и ебу жестко. Дыхание спирает. Мне нравится вид ее груди, на которую капают слюни.
Это пройдет, я знаю. Но сегодня меня слишком сильно накрыло, и мне будет жаль потом. А может быть, и не будет вообще. Юля принимает всего меня, она не пытается отстраниться или сбежать. Она здесь. Наверно, она понимает, что я хочу как будто бы выебать из нее всех, кто был после меня… теперь она понимает…
Моя Юля…
Сердце бьется навынос. Замедляюсь, но продолжаю сжимать ее волосы у затылка и направлять. Теперь медленно и плавно.
Наблюдать. Как мой член снова и снова обхватывают ее губы. Рука скользит следом, тяжесть в груди отпускает, когда она поднимает глаза.
Чистые, как озеро Байкала…
Юля слабо улыбается, и она слишком хорошо меня чувствует. Издает смешок через мгновение, отстраняется и высовывает язык, на который я еще через мгновение кончаю. Сперма стекает по ее губам, падает на грудь, но большую часть Юля проглатывает и снова высовывает язык, чтобы я видел — все до последней капли в ней.
Я провожу головкой по ее щеке. Наблюдаю за этим завороженно. Она не отстраняется, продолжает улыбаться и шепчет:
— Я твоя.
— Ты — моя. И я закопаю Петелева, родная. За каждую твою слезинку и за эти гребаные пять лет.
Она кивает в ответ.
— Знаю.
Это хорошо, что ты знаешь, родная. Хорошо, что ты больше во мне не сомневаешься. Хорошо…
— Надеюсь, ты не разбирала вещи?
— Мы только прилетели, Мур.
— Хорошо.
— Единственное, что я сделала… прости, но убрала весь этот тупой хлам твоей… малышки.
В груди резко дергается. А потом снова по всему моему существу проходится волна густой ненависти.
Я наклоняюсь к Юле и шепчу:
— Хочу тебя везде. А потом мы кое-куда прокатимся.
— Кое-куда? — улыбается, — Звучит… таинственно.
— Тебе понравится. Пошли.
Протягиваю ей руку, она тут же вкладывает в нее свою. Ту самую. С кольцом на пальце, которое я ей купил еще два месяца назад — моим кольцом. Тем, которое я выбрал для нее. Тем, которым сделаю ее своей.
Настоящей Сабуровой. Моей Сабуровой. Моей единственной и любимой женой…
— …и это был наш лучший секс, клянусь, сука, просто всем, что у меня есть и когда-нибудь будет!
Что-что, а истории Лика умеет рассказывать лучше всех. Мы с девчонками переглядываемся, а потом, не сговариваясь, начинаем ухохатываться так, что все посетители кафе недовольно сворачивают головы в нашу сторону. Возможно, нас бы даже попросили покинуть заведение… по крайней мере, когда мы ловили похожие приступы нечеловеческого «гогота» (прямая цитата, если что. Автор — циркуль. Наш учитель физики, которого так назвали из-за больного колена и последующей хромоты в «дождливые» дни) еще в школе, нас сразу же рассаживали. Преимущественно по разным углам класса.
— Господи, ты как что скажешь… — говорю я, хотя это больше похоже на жалкий, придавленный всхлип тире шепот.
Аж слезы на глазах выступили, а мышцы пресса ноют сильнее, чем от тренировок. Лика недовольно поджимает губы; сначала косится на Марину, потом на меня, потом снова на Марину и на меня. А дальше выплевывает:
— Ой, что ты вообще понимаешь, Яся?! В своих-то идеальных отношениях! Скажи, тебе вообще не скучно?!
Смех еще отзывается в груди, но вопрос меня сильно цепляет. Не нравится. Я выгибаю брови фигурно и кошусь в сторону подруги, а она щурится. Молчит. Наученная горьким опытом, Лика просто молчит, но вид ее говорит все, что остается на кончике прикушенного языка.
Лике не нравится Мурат. Она называет его чопорным ханжой и «вообще-дико-скучным-стариком», который, СЛАВА БОГУ хотя бы носки снимает во время секса.
Это раздражает, хотя больше я реагирую не на ее мнение. Мне-то известно гораздо больше о собственном муже, и я уж точно знаю, что он вовсе не скучный. Да, у нас той бешеной страсти, о которой она рассказывает постоянно. Им с ее Денисом вечно срывает голову. Я не завидую. Притом действительно. Каждая ссора, даже маленькая размолвка с Муратом дается мне безумно сложно. Горло сжимает, сердце чуть ли не останавливается… я задыхаюсь. Черт возьми! Я так не люблю с ним ссориться, что меня буквально парализует в пространстве и времени… и я себе поэтому слабо представляю, что когда-нибудь смогу крутить его нервы так, как Лика крутит их Денису.
Мне нравится наша жизнь. Мне нравится наше спокойствие, и что дома всегда тихо, мягко и нежно. А еще мне определенно нравится наш секс — он был нежным в первый раз, и он нежен со мной до сих пор.
— Я не хочу ничего менять, — отвечаю спокойно.
Быстро удается погасить первую вспышку. Я не злюсь на Лику. Почти. Она просто не понимает. Наверно, в этом заключается счастье отношений со взрослым мужчиной, которому уже не нужно подрываться, как на пороховой бочке, чтобы чувствовать себя замечательно. Денису так хочется. Они играют в безумные игры с ревностью, порой вмешивая в свою жизнь третьих лиц, а я?.. черт, возможно, слишком консервативна, но, скорее всего, просто так безумно влюблена, что от одной идеи это сделать… покрываюсь колючими мурашками.
Лика щурится сильнее. Она явно собирается вставить свои «пять копеек», заявить пару аргументов к спору, чтобы доказать мне, как я ошибаюсь, но Марина ее перебивает со смешком.
— Осторожней сейчас, Лик. Окей?
Лика бросает на нее один взгляд, но потом снова возвращается ко мне. Ее лицо разглаживается и становится нежнее. Лика — моя подруга чуть ли не с пеленок. Можно сказать, они с Мариной — две мои серьезные опоры, без которых я себя не вижу, поэтому я понимаю, что она не хочет сделать мне больно. Она становится нежнее, двигается ко мне ближе и шепчет:
— Ты же знаешь, Ясь…
Киваю с улыбкой на губах:
— Знаю, не объясняй.
Она тоже кивает, но продолжает:
— Я просто… да сука! Мужики — чокнутые. Они всегда говорят, что хотят тихих и спокойных, но на самом деле, все, что им нужно — кипятильник под кожу. Чтобы будто с обрыва и головой вниз.
Я издаю смешок.
— Мурат не такой.
— Они все такие, малыш.
— За всех — без понятия, но за своего мужа я знаю.
— Ясь…
— Господи, чего ты от меня хочешь? — усмехаюсь еще раз, — Чтобы я тоже нашла себе Петю и крутила им перед носом у мужа? Зачем? Для чего?
— Его звали Паша. Думаешь, я бы стала встречаться с парнем, которого назвали в честь петуха?! Или письки?! Право слово…
Лика неловко шутит, пытаясь сместить фокус моего внимания, который, х*ть и уперся куда-то, куда — я понять все равно не могу. Но мне не нравится эта сторона.
— Лика, зачем мне это нужно? — давлю голосом.
Накатывает тошнотворное ощущение, что я нахожусь будто бы посреди пустого, огромного поля. Вокруг меня бегают люди, которые точно знают, зачем они сюда попали. Одна я — дебилка. Оборачиваюсь, пытаюсь ухватиться хотя бы за что-то! Но все мимо…
— Просто я за тебя волнуюсь, малыш, — тихо говорит подруга, а потом кладет руку на мою и слегка ее сжимает, — Я хочу, чтобы ты была счастлива, а если…
— Если… что? — еле слышно шепчу.
Сердце почему-то начинает биться чаще, а на коже выступают мурашки. Колючие и неприятные, совсем не такие, какие у меня бывают, когда происходит что-то очень хорошее или… Мурат оказывается поблизости.
— Ты очень любишь его, Ясь, — отвечает она через слишком длинную паузу, — Я просто… хочу, чтобы у вас всегда было все хорошо. Понимаешь? Мужчинам нужна игра, а порой… правда, нужен и соперник. Это у них что-то в голове, я правда не знаю. Какие-то тупые инстинкты. Им просто необходимо… соревнование.
Мой обед с подругами закончился тихо. Мы больше не смеялись и хотя расстались на приятной ноте и без негатива, он застыл у меня где-то в районе солнечного сплетения и не отпускал, пока я ехала домой. Не отпускал, пока крутилась на кухне. И не отпускал, пока я села за стол и стала ждать Мурата, который вернулся с работы в обычное для него время.
Я бросаю взгляд на часы на плите — 20.20.
Это действительно обычное время, в которое он возвращается. Мурат не гуляет, не заставляет меня нервничать и не спать ночами. Если честно, у меня не было ни одного момента, когда я бы стала сомневаться в нем, но слова Лики теперь ставят под вопрос даже это.
Нет, я не думаю, что у него кто-то есть. Мурат не изменился со свадьбы: сосредоточенный, спокойный, методичный. Он занимается делами компании, а его секретарша — женщина сорока пяти лет. Недавно стала бабушкой. Я ничего против «любви» в таком возрасте не имею, даже если она исключительно в постели, и тем более не хочу сказать, что женщина в таком возрасте уже не женщина. К тому же Марина Павловна выглядит просто потрясающе: она за собой следит, одевается модно и часто посещает салон красоты. Просто… я видела их рядом, они не похожи на любовников. Да и в целом… Мурат не такой мужчина.
Он не дал мне ни одного повода!
Но что если… только пока?
Я сильно прикусываю губу, глядя на то, как последние лучи летнего солнца разлетаются по нему яркими всполохами. От вида, открывающегося из нашей квартиры, замирает сердце. Мне нравится встречать рассветы и закаты тут или в гостиной. Сказать по правде, когда мы смотрели эту квартиру, я влюбилась в нее именно из-за вида… но сегодня будто бы не замечаю. И ничего не замечаю вокруг.
— Ясь? — мягко прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть и слишком резко перевести глаза.
Мурат хмурится. Он пристально вглядывается в меня, пытается понять, какая вожжа попала под хвост, но я вижу, что у него не получается.
Или обманываю себя?
— Я такой страшный? — спрашивает со смешком, потом обходит меня и присаживается напротив.
— Нет, я просто… задумалась.
— М. И о чем? Кстати, как прошел твой день?
— Встречалась с подругами.
— Я снова не прошел личный кастинг Лики? — он тихо усмехается, накручивая пасту на вилку, — Кстати, спасибо.
— За что?
— Моя любимая паста.
Мурат мягко касается меня взглядом и кивает.
— Спасибо, что приготовила ее.
У меня в душе становится теплее. Меня не нужно за такое благодарить. Я не скажу, что очень люблю готовить, конечно… хотя нет. До брака я не любила готовить абсолютно, но мне безумно нравится заботиться о нем. Мурату очень нравится, и я от одной только улыбки его становлюсь, кажется, на пару тонн легче.
Будто бы готова взлететь…
— Можно тебя спросить? — от ощущения эйфории говорю раньше, чем обдумаю вопрос.
Мурат хмурится.
— Конечно. К чему такая аккуратность, Ясь? Ты можешь говорить со мной обо всем. Что-то случилось?
— Я просто хотела…
Черт.
Щеки вспыхивают. Я не выдерживаю его взгляд и отвожу свой в сторону. Мне не хочется спрашивать об этом, не хочется даже поднимать эту тему! Потому что… возможно, страшно услышать ответ? Но больше… в целом. Как будто такие вещи непременно задевают гордость, словно заставляя признаваться в чем-то грязном.
Не так, конечно…
Скорее, в своих проигрышах…
— Ясь?
— Да… забудь. Это бред и тупость, — отмахиваюсь, потом вздыхаю и забираю свои приборы, приступая к ужину, — Расскажи лучше, как прошли переговоры с Японией?
Молчит. Я вскидываю глаза и понимаю, что Мурат отложил вилку, сложил руки перед лицом и снова пристально за мной наблюдает.
Черт-черт-черт!!!..
— Мурат, я правда…
— Говори.
— Я…
— Яся. Говори. Я не умею читать мысли.
Это… кхм, логично.
Глупый смешок срывается с моих губ, но это едва ли о веселье. На самом деле, я дико волнуюсь и теперь не знаю, куда деть свои руки. Дурная привычка с детства снова вступает в свои права — я начинаю выкручивать пальцы и кусать свои губы.
Через мгновение Мурат вздыхает, потом встает. Не смотрю на него. Возможно, мне страшно, что он сейчас уйдет. Возможно, я боюсь быть для него обузой — все-таки где-то на подсознании осталось давление сомнительности причин, по которой мы вообще оказались вместе.
Да! Бывает, я все еще переживаю, что наши отношения начались… неправильно. Это совсем не похоже на сказку, о которой я мечтала, и это никак не зависит от Мурата. Точнее… он делает все для меня. В нем нет жестокости, нет грубости, нет желания как-то меня унизить. Напротив. Мурат относится ко мне с уважением, однако…
Так мы добираемся, судя по всему, до корня всех моих метаний. Именно поэтому слова Лики так сильно и зацепили в принципе: порой мне кажется, что он держит дистанцию. Мурат вежлив, искренне. Он со мной аккуратен. Он со мной бережен. Но… во всем этом есть какой-то лед, который я отчаянно стараюсь игнорировать.
Он относится ко мне, как к равной, и я ношу его фамилию, однако… есть что-то такое, что я не могу понять. Скорее всего, тут больше моих собственных загонов и комплексов, только…
Мягкая ладонь ложится поверх моих рук. Я цепенею, вперившись в нее взглядом. По коже сразу же пробегают мурашки…
Порой мне кажется, что я люблю его гораздо больше, чем он любит меня. Вот в чем все дело. В Мурате мне видится одна красота: он идеален во всем. Я люблю его лицо, его тело. Я обожаю его руки — если честно, порой кажется, что маниакально. А еще я бесконечно обожаю его голос, от которого все нутро скручивается в сильный жгут. И его мысли… да, его мысли — отдельный вид искусства.
Но думает ли он так же? Чувствует ли этот жар, когда я оказываюсь рядом? Готов ли бежать на край земли за мной?..он побежит, если встанет необходимость. Я знаю. Если со мной что-то случится, Мурат меня обязательно спасет и поможет, но… если без этого? Без негативных обстоятельств и последствий? По собственному желанию?
— Яся, успокойся. Расскажи мне, что происходит. Пожалуйста.
Его голос тихий, но твердый. Я люблю это качество. Люблю его силу, под тяжестью которой мне очень нравится быть. Это не унизительно. В этом нет ничего неправильного — одно только благо… Как может не нравиться подчиняться своему мужчине? Вот что противоестественно! Вот это! Сопротивляться и бороться с ним! Со своим мужем! Я так не хочу! Мне нравится быть замужем именно в том понятии, в каком это все существовало — за мужем.
— Тебе со мной скучно? — спрашиваю тоже тихо, но мягко.
Я не пытаюсь бросать вызов. Не хочу дотаскивать наши отношения до черты — зачем это нужно? Не понимаю…
Лика сказала, что важно играть в такие игры. Она говорит, что мужчинам нужно ощущать соперничество, а у нас этого нет. Потому что я не хочу — не могу физически! — позволить кому-то другому касаться меня… быть рядом…
Это больно.
Это чертовски больно даже в моем воображении… даже на мгновение.
— Что за бред? — Мурат говорит тверже.
Я улыбаюсь глупо и жму плечами. В носу колет. Это действительно глупо?..
— Твоя Лика опять…
— Она… нет, — слегка мотаю головой, а потом сжимаю его ладонь своими, подношу к губам и оставляю на костяшках легкий поцелуй.
Как котенок. Нежно прислоняюсь щекой к его коже… не хочу быть грубой. Не хочу быть сильной. Не хочу быть вызывающей и толкающей в огонь. Не хочу быть кипятильником!
Я хочу быть его тихой гаванью… местом, где он сможет всегда быть спокойным.
Со мной он будет знать, что его никогда не предадут… ни за что. Я скорее умру, чем это сделаю!
Ни за что…
— Она ничего не говорила плохого, — шепчу с закрытыми глазами, — Она просто… рассказывала о себе, а я задумалась…
— И что она рассказывала? — Мурат по-прежнему тихо, но его голос становится чуть ниже.
Хриплым.
Я люблю его голос — помните? — и знаю каждый его оттенок…
— Что они с ее Денисом сходят с ума. Она специально встречается с другими мужчинами, чтобы он психовал, и…
— Серьезно?
Усмехается. Я отвечаю тем же и киваю.
— Лика говорит, что вам нравятся такие игры. Но мы так не играем, и я… тебе со мной скучно? Из-за того, что нет соперничества и… всего этого нерва, психа. Ты бы… хотел?
— А ты?
— Встречаться с кем-то кроме тебя?
Чувствую, как его ладонь в моих руках становится словно тяжелее. И наконец-то поднимаю глаза и смотрю в его.
Ты пойдешь за мной по собственному желанию?..
Я никогда не спрошу об этом вслух, потому что боюсь услышать, что он без меня проживет, так как я без него точно умру. Каждый день рядом — благо. А для тебя?..
— Не хочу, — произношу еле слышно, Мурат удовлетворенно кивает.
— Славно, потому что я тоже не куколд.
— Что это?
— Любитель посмотреть, как его жену имеют.
Щеки тут же вспыхивают, и он касается пальцами второй руки моей кожи.
Сразу ток.
Будто все тело прошибает…
— Но ты не ответил на мой вопрос. Тебе со мной… скучно?
— Я заставил тебя думать, что да?
— Нет.
— Тогда к чему это все?
— Порой мне кажется, что ты… нет, неважно.
— Договаривай, Яся.
Мурат аккуратно заправляет волосы мне за ухо. Его взгляд тяжелеет. В этом закатном зареве он — почти как в огне. И мне на миг кажется, что его зрачок вздрагивает и резко расползается…
— О чем ты думаешь? — спрашиваю тихо.
Он усмехается.
— Договаривай, Яся.
Воздух между нами накаляется. Мы женаты уже год, но мне кажется, что лишь сегодня мы стали наконец-то по-настоящему ближе, чем до этого. Чем во все моменты близости вместе взятые!
Я опускаю взгляд на его пах. Светлые, мягкие домашние брюки выдают причину, по которой внезапно стало нечем дышать…
Такого опыта у меня еще не было. Я не знала, как предложить или начать. Мурат не настаивал. Наверно, он боится? Или не хочет давить? Думает, что я не готова. Опять же, из-за того, как началась наша история… Мурат не хочет быть тем, кто станет меня заставлять или расширять границы дозволенного слишком сильно.
Наверно, так и есть, но… как можно почувствовать себя некомфортно, если ты так горишь?
Я медленно поворачиваюсь и тянусь к резинке его штанов. Цепляюсь за нее пальцами. Мурат меня не останавливает, но я ощущаю, как он напрягается. И голос… боже, от него точно можно сойти с ума…
— Не делай того, чего ты не хочешь делать.
Улыбаюсь и смотрю ему в глаза.
— Но я хочу. Быть с тобой, Мурат.
— Ты итак со мной, Яся.
— Не полностью. Я… не хочу встречаться с другими. Я хочу… полностью с тобой. Просто…
— М? — чуть ведет бровью.
— Покажи мне… как… хорошо?
Мурат застывает, словно у него никто и никогда не просил о таком. Я не знаю, правда ли это. Просили?
Неважно.
Я не хочу знать. В действительности… не хочу! Представлять его с другими — смерти подобно. Пускай я не дурочка и понимаю, что у него были до меня женщины, которые, сто процентов, были искуснее и развязнее. Мне все еще страшно, и я все еще не знаю, как правильно и как нужно… делать первые шаги? Предлагать? Просить? Я все еще учусь, но… я готова, наверное, ко всему.
Тяну его брюки вниз, а через мгновение внутри меня происходит какой-то лютый салют. Кажется, даже на Красной площади он был бы меньше и не таким ярким уж точно.
Мурат шумно выдыхает, а я отрываю глаза от его глаз и опускаю их на его член. Мы занимаемся сексом. Довольно часто. Поэтому я уже не боюсь, как в первую ночь боялась, и я почти не краснею, когда вижу его обнаженным, но… это какая-то другая ступень близости. Что-то, перешагнув которое ты построишь еще один мостик между вами, соединяющий души…
Пальцы подрагивают, когда я беру ими член. Мурат уже готов. Я краем глаза замечаю, как он расслабляет кулаки, и как снова их напрягает, когда я двигаю рукой плавно, тоже.
Бросаю на него взгляд в поисках одобрения, он слегка кивает. Двигаю рукой чуть быстрее и двигаюсь ближе, а потом открываю рот и направляю голову к своим губам.
Стоит им прикоснуться — меня снова подрывает изнутри. Мурат издает еле слышный стон, и я закрываю глаза. Иду навстречу инстинктам, отпуская все страхи — ему нравится. А мое тело, кажется, знает, что делать… как делать.
Возможно, у него был кто-то более искусный, более опытный. Кто-то, кто знает, как нужно правильно, но в этот момент я думаю, что и я знаю…
Подаюсь вперед, чувствую, как он отвечает мне, совсем слегка толкнувшись бедрами навстречу. Боковым зрением замечаю движение. Мурат приподнимает руку, словно он хотел положить ее на мою голову, но останавливается. Не решается? Какая глупость. Я слегка улыбаюсь, берусь за его запястье и делаю это сама. Пальцы сразу зарываются в мои волосы, но не давят.
Он нежен, но в нем это чувствуется — желание взять свое.
Мурат регулирует мой темп, а я стараюсь уловить скорость. Запомнить.
Его всего…
Движения становятся резче. Пальцы сильнее сжимают пряди. Мышцы внизу живота начинают гореть и пульсировать. У меня кружится голова, а потом это происходит снова.
Мурат откидывает голову назад и громко стонет, и я непроизвольно отвечаю ему тем же, ощущаю на языке горячую субстанцию, которую не хочется выплюнуть.
Я забираю себе все. Как и обещала. А потом снова смотрю на него и слегка улыбаюсь.
Глаза Марата все еще темные. И в зареве уходящего дня от них идут мурашки, но именно те, что я так хорошо знаю. Те, что люблю…
— Я определенно не хочу, чтобы ты встречалась с кем-то еще, — хрипло говорит он, наклоняется, взяв мое лицо за подбородок.
Наши лица замирают напротив друг друга.
— Тебе… понравилось?
Уголки его губ слегка вздрагивает, но в этом нет насмешке. Да и веселья тоже. Больше похоже на последний рубеж, который я как-то незаметно… разрушила.
— Я покажу тебе… насколько, малыш.
Через мгновение он резко хватает меня за бедра, тянет на себя, подхватывает и поворачивается в сторону арки, ведущей на выход. Я взвизгиваю от неожиданности, но не вырываюсь. Зачем?..
Я смеюсь, цепляясь за его шею. Тяжелое дыхание отбивается, но остается на моей коже.
Мы уже год женаты, но еще ни разу такого не было — предчувствия, что это будет просто потрясающий секс. Голый. Абсолютный…
Пробираясь сквозь толпу на танцпол, я нервно поправляю лямку слишком короткого, серебряного платья и оглядываюсь.
Мне некомфортно.
Я уже была в клубе, но никогда не ходила сюда в одиночества. Да и не пошла бы, если это… не стало бы необходимостью. Ну или, по крайней мере, точно не сюда.
Пич — модное место. Одно из лучших. Здесь тусят половина Москвы, притом «та самая половина». Нужная мне. Нет, я не рассчитываю, что вдруг появится кто-то «очень добрый», чтобы сообщить Мурату о том, что я задумала.
Я это знаю.
Просто они не «появятся», они уже здесь. Пич — модный клуб почти в центре Москвы, и он принадлежит второму лучшему другу Мурата. Его зовут Егор Никольский, и я точно знаю, что сегодня он будет здесь.
Он всегда здесь.
— Дайте какой-нибудь коктейль, — кричу бармену, вцепившись в голубую, стеклянную стойку. Он вскидывает брови.
— «Какой-нибудь»? Размыто, детка.
— Чтобы башню снесло!
Мой голос звучит уверенно. Мои глаза и поза тоже не зажата. Я не боюсь, потому что мама действительно была права.
Мы вернулись вчера домой почти ночью и всю дорогу до дома проделали молча. Мурат ничего не сказал, он даже на меня не смотрел. Я тоже. Отвернулась, сжала себя руками и пялилась на проносящиеся мимо высокие фонари. Сначала было больно. Я не хотела находиться в его машине и не хотела быть рядом — это действительно давалось дико сложно. Почти нереально.
А потом я начала вспоминать…
Ту ночь — первой. Тот разговор, тот первый раз, когда я сделала шаг навстречу и была с ним открыта и откровенна. Тот секс действительно отчаянно стучал в самое сердце, и я… открыла дверь.
Мама была права. Мы пять лет провели вместе, и мы были счастливы. Юля? Его эта телка? Просто способ сделать больно отцу. Его поступок рикошетом пришелся по мне, я не спорю, но сейчас… я не хочу об этом думать. Все, чего я хочу — это вернуть своего мужа. Напомнить. О себе. О нас. О том, что было, ведь… это было хорошо.
Может быть, он сам пока ничего не понимает… но так притворяться невозможно! Мурат меня любит. Не эту падаль. Меня! Мы были вместе пять лет, и так невозможно притворяться… улыбки, мягкость, нежность… та ночь…
Он любит меня, и я буду за него бороться. Потому что не представляю себе жизнь… без Мурата.
Бармен ставит передо мной красивый, высокий бокал. Внутри налито что-то зеленое, полупрозрачное. Украшено тоже очень круто — нарезаны свежие фрукты, черная матовая трубочка шепчет об опасности.
Я на всю плюю.
Киваю ему, стягиваю бокал и быстро выпиваю его полностью. Зажмурившись. Решившись.
Потому что во мне слишком много противоречий. Обиды. Боли. Это действительно так — ничего не ушло, и я боюсь передумать. Гордость велит мне поступать по-другому, а я страшусь услышать ее зов и… вспомнить, почему вообще оказалась здесь сегодня.
Он довез меня до дома и ничего не сказал. Мурат высадил меня у ворот, а потом машина сорвалась с места в ночь. Куда он поехал? Почему? Когда вернется? Все эти вопросы — кинжалы в самое сердце. Я не хочу о них думать. Это слишком страшно и слишком похоже насмерть, поэтому я изо всех сил вцепилась в тот разговор с Ликой, в тот закат и в ту ночь.
Ведь это шанс, что мой кошмар останется просто тенью под кроватью. Он не обретет физическое тело, а мой муж… останется только моим.
— Ты… сумасшедшая, да? — шокировано спрашивает бармен.
Я оборачиваюсь.
Несмотря на толпу, жаждущую его внимания, парень застыл и глаза на меня вылупил. Так и моргает — хлоп-хлоп. Словно не верит сам себе, что действительно только что встретил девушку, которая одним залпом осушила довольно-таки здоровый бокал.
Криво усмехаюсь.
— Вкусно.
— Тебе пиздец, осознаешь это?
— Почему это?
— Потому что это был абсент, детка. Тебе пиздец. Лучше позвони кому-то или дуй к друзьям. Не оставайся одна.
— Спасибо за заботу, — ставлю бокал на стойку и киваю, делая от него шаг, — Но все уже сделано, а звонить? Мне некому.
Разворачиваюсь и ухожу в самую гущу. Я знаю, что Никольский следит за танцполом по камерам. У него там, наверху в его нише, есть целый пульт! Как у Мистера-Зло в каком-нибудь шпионском фильме. И хотя я без понятия, что такое «абсент», точнее, как он действует, мне остается надеяться… меня заметят раньше, чем я это действительно пойму.
Закрываю глаза и шумно выдыхаю. Толпа — единый организм, и она пульсирует вокруг меня. Хочется рыдать, если честно, потому что больше всего мне бы хотелось быть не здесь, а рядом с мужем. В нашем доме. Сидеть на диване, пока он работает. Писать диплом, ощущая тепло его тела плечом. Иметь возможность… протянуть руку и коснуться его…
Черт возьми!
С губ срывается тихий смех. Кажется, абсент все-таки поднимает голову раньше, чем я была бы готова увидеть его лицо. Меня ведет. Голова кружится. Ноги слабеют.
Сердце мое — на разрыв… от боли хочется рыдать и орать. Вцепиться в себя ногтями и кожу драть, чтобы не так сильно…
Но я резко отметаю все это. Мне нельзя. Слезами не поможешь. Ситуацию они не решат, да и потом… гораздо больше я хочу стать частью этого организма, у которого ничего не болит.
Отпустить…
Музыка давит со всех сторон еще пару мгновений, но дальше я выдыхаю и начинаю нестройно танцевать с остальными. Через одну песню я втягиваюсь больше. Еще через одну — до конца.
Мне не больно сейчас. Нет картинок. Ничего не осталось… кроме музыки. Потому что я — часть организма, у которого ничего не болит. И я хочу, чтобы это не кончалось…
В реальности мне пиздец, дорогой бармен. А здесь? Я без утяжеления и без костра внутри, который сжигал меня каждую гребаную секунду!
Ты ошибался.
Мне пиздец там, а не здесь… здесь мне — никак.
Ничего не осталось. Будто бы… даже меня.
Я медленно открываю глаза и касаюсь своего лба горячей ладонью. Тело в испарине. Где я?
Страх резким кинжалом пронизывает все сознание, и я резко сажусь, за что моментально начинаю себя ненавидеть.
— О боже… — со стоном опускаюсь обратно на подушки.
Когда-то давно, еще во время обучения в школе, Марина серьезно увлекалась компьютерными играми. Это сейчас она крутая бизнес-леди, а тогда? Она таскала неоновые толстовки и вечные, огромные наушники вкупе с ноутбуком.
У нее были «катки».
Помню, как она прогуливала физру в женской раздевалке и громко материлась, когда кто-то из ее друзей по игре делал что-то неправильно, а однажды ее злость поднялась настолько, что она даже разбила ноутбук. С криком: КРИТ! МНЕ НУЖЕН КРИТ, ТВОЮ МАТЬ! ЧТО ЭТО ЗА ГОВНО?!
Я никогда не понимала, как можно так сильно переживать из-за виртуальной реальности. До всяких-разных игр мне было, как до Китая раком. За исключением, само собой, одной — знаменитого симулятора жизни, где можно было создавать себя вместе с мужчиной, которого (обычно) в реальной жизни рядом быть никак не могло. А потом строить семью.
Несложно, думаю, догадаться, кто был моим вечным мужем, но это лирика. Марина называла мою игру «хренью», так как в ней не было ни катки, ни «крита», а, насколько я успела разобраться, это почему-то было максимально важно. Давало какой-то азарт и адреналин. Видимо, большой, потому что пока я играла, у меня ни разу не возникло желания разбить свой компьютер. Так что, можно сказать, в этом плане мы жили будто бы на разных планетах: моя спокойная, под прикольную, задорную музычку. Ее? Кровь, боль и тлен.
Думаю, сейчас, мы с той Мариной спелись лучше, потому что, кажется, я теперь с ее планеты. По крайней мере, катка у меня была знатная, и да — я получила этот ее «крит» прямо в башку.
Не хочу открывать глаза.
Как только это происходит, меня начинает натурально укачивать, поэтому я лежу и стараюсь не шевелиться лишний раз. Дышу носом. Глубоко. По запаху узнаю свой дом и свою комнату, значит, все нормально. Переживать мне не за что.
Стараюсь вспомнить…
Абсент — это стопроцентный гарант получить крит прямо в башку, если что. Ведь даже несмотря на то, что я выпила совсем немного, воспоминания у меня рванные. Куцые. Отвратительные…
— Боже, что я сделала… — шепчу самой себе, пока дрожащими пальцами держусь за свою бедную голову.
Бармен был прав. Это коктейль ни в коем случае нельзя пить в одиночестве. Он толкает тебя куда-то за гранью. Он тебя стирает до последней точки…
Я помню, как вышла на танцпол и намеренно встала под камеры. Потом помню, как толпа меня захватила (хотя, если честно, больше захватила идея быть единым организмом с кем-то, кого я не знаю — просто не иметь личности и личных воспоминаний… на тот момент казалось потрясающим благом). А потом я помню, что громкий бас будто бы проник мне под кожу и развалился внутри на атомы, сцепился с моими собственными и… все.
Руки на бедрах.
Я вспыхиваю и покусываю пересохшие губы.
Помню эти руки. Помню, как они впивались в мое тело… возможно, до боли. Но я ничего не чувствовала, как будто мне ввели в наркоз. Меня с одного бокала вынесло в состоянии перед тем, как ты заснешь! Однажды мне делали операцию, когда я сломала руку и… да, это было очень похоже. За секунду до отруба, когда в голове один полет, а тело словно не весит ничего!
И это была я.
Вчера.
С кем-то рядом, кто касался меня, сминал юбку, задирал ее…
— Боже-е-е… — шепчу еле слышно, в который раз прося у всевышнего спасения.
Но его нет.
Крит приходит в голову и в самое сердце, потому что я вспоминаю… что дальше было только хуже…
Музыка пульсирует внутри меня, разбивается на атомы и, кажется, соединяется с моими собственными.
Вокруг все кружится, но это не страшно. Если честно, мне вообще ничего не страшно сейчас. И нигде не было. Я просто внутри этой музыки, а она внутри меня. Бьется, бьется, бьется, заполоняя каждый закоулок сознания.
Чьи-то руки на бедрах. Чьи они? Плевать.
Я танцую, мне жарко, толпа внезапно верещит при смене трека. Делаю то же самое, хотя не до конца осознаю… зачем? Почему? Как?
Говоря откровенно, я даже не понимаю, что здесь делаю, а главное — как я здесь оказалась?
Все стерлось.
Руки становятся настойчивее. Кажется, они вдавливаются в кожу до боли, но ее нет. Мое тело сейчас, как вата. Ничего не чувствую…
Черт, как же это потрясающе! Ничего не чувствовать…
Фокус зрения мажет. Яркие огни переносятся из стороны в сторону, а чужое хриплое дыхание разбивается о кожу на шее.
Мурашки…
Мне приятно? Я чувствую запах парфюма, и, кажется, я его знаю. Это Мурат? Если он, то плевать.
Я бы хотела его сейчас увидеть…
Улыбаюсь глупо, пока меня, как куклу елозят из стороны в сторону. Жар обдает внутреннюю часть бедер, а через мгновение…(или нет?..) я чуть не падаю носом вперед. Ощущаю холод. Ежусь. Медленно оборачиваюсь, что посмотреть, куда делся мой муж, однако мир резко переворачивается.
Меня куда-то несут. На плече. В животе больно.
Ступеньки.
Неон.
Смех.
Запах сигарет.
Моргаю, а меня ставят на пол. Музыка затихает и становится больше похожа на тихий-тихий шепот…
Оглядываюсь.
Взгляд мажет только сильнее, и я не могу понять, где оказываюсь, потом слышу голос.
— Я охренеть, как рад тебя видеть, малышка.
Хмурюсь и резко поворачиваюсь на звук. Щурюсь и напрягаюсь так, как никогда раньше не напрягалась, но тут слишком темно. Пахнет мятой…
— Что… кто… я…
— Мд-а-а-а… ну и видок.
Голос становится ближе. Я наконец-то могу увидеть его обладателя, так что через мгновение с губ срывается смешок.
— Черт… Никольский?..
— А кого ты ожидала увидеть?
— Где Мурат?
Егор Никольский, как говорят мои подруги, выглядит просто бомбезно. Он высокий, он загадочный, он недостижимый. Еще у него какая-то странная любовь к костюмам с жилеткой, а девочки такое любят. Кажется. Мне лично никогда не казалось, что в нем есть хоть что-то привлекательное, но я — человек с субъективным взглядом на мир. Даже если передо мной поставят самого привлекательного мужчину в мире, я все равно спрошу о своем муже.
Снова оборачиваюсь, а потом тело ведет в сторону. На ровном месте, можно сказать, спотыкаюсь! Приходится ухватиться за стеночку.
Снова прыскаю.
— Черт…
— Да. Это абсент. Давай-ка сюда.
— Что я тут делаю? Хочу танцевать! — оказываю пальцев в стекло, — Там круто!
— Хочешь танцевать? Танцуй здесь.
— Тут скучно.
— А там слишком много хуев, Ясмина. Еще минута, и ты бы узнала, как это, когда тебя ебут во все щели.
Резко перевожу на него взгляд и выплевываю.
— Не смей разговаривать со мной так!
— А как с тобой разговаривать? — поднимает брови спокойно, — Ты выглядишь, как блядь. Значит, отношение соответствующее.
— Я не… не выгляжу так!
— Да ты что? Нагнись, и я увижу твои внутренности. Юбку короче не могла найти?
— Может, и не могла!
Огрызаюсь и поворачиваюсь, чтобы уйти. Какое он имеет право отчитывать меня?! Он мне кто?! Правильно — хер с горы! Так что…
— Стоять! — рявкает так, что я невольно замираю, вздрогнув всем телом.
Мне на плечо ложиться его огромная лапа.
— Куда собралась?!
— Не трогай! Ты не имеешь…
— Рот завали! — рычит, наклоняясь ближе.
Нет, не орет. Но внутри все сжимается, и я понимаю, что лучше бы орал. Право слово…
Стремный тип. И несмотря на то что с Муратом они «братки» до гробовой доски, я с ним впервые общаюсь наедине. Так долго.
Мурашки по коже.
Мурат никогда не рассказывал, а я никогда не делилась своими подозрениями, однако… если честно, мне всегда казалось, что Никольский занимается чем-то… противозаконным. Сейчас так некстати все мои теории внезапно оживают в ватной голове, где больше ничего и нет кроме них.
Мигают яркими огнями…
Тело деревенеет, а на глазах появляются слезы. Он слишком близко.
— Ты серьезно рассчитываешь, что выйдешь из моего кабинета?! Думаешь, я позволю отъебать жену лучшего друга в кабинке сортира?! Истерику прекратила!
Всхлипываю.
Он сильнее сжимает мое плечо и тянет за собой.
— Сейчас сядешь, и даже не вздумай хайло открывать, дура пьяная. Жди мужа.
Толчок. Я падаю на диван, кожа отвратительно скрипит по нервам. Как ножом по стеклу…
— И прекращай рыдать. Я тебя не трахаю, чтобы терпеть твои галимые припадки.
Никольский разворачивается и быстро отходит тяжелым шагом, но легче мне не становится. Его энергетика давит. Его хмурый взгляд не дает мне поднять глаза. Всю внутри стягивает будто бы острыми, толстенными канатами — не продохнуть. Я не могу расслабиться ни на мгновение! Пытаясь изо всех сил сдержать слезы, потому что… не хочу привлекать к себе его внимание. У меня будто больше нет щита, и я очень некстати вспоминаю «почему».
Абсент отпускает.
Скорее всего, конечно же, нет, но теперь я чувствую всю ту боль, и ее будто бы становится больше. Еще больше. И еще. Она меня захлестывает, накрывает с головой, как буря столетия. Или самый огромный цунами… словно все то, что в трезвом состоянии помогало сдерживать, в пьяном просто исчезло, и некуда бежать.
В конце концов, мои попытки проваливаются, и я скатываюсь в уродливую истерику. Всхлипываю, растирая косметику по щекам. Наверно, выгляжу сейчас просто отвратительно, но мне плевать. Стоп снесло. И я не знаю, сколько времени проходит, пока дверь снова не открывается…
Как будто из-под толщи воды я слышу:
— Какого хера она рыдает взахлеб?! Никольский, твою мать! Что ты сделал?!
— Что я сделал?! Пошел ты нахуй, Сабуров! Я твою бабу стерег, вытащил ее из рук уебка, а ты мне еще претензии?! Ничего не перепутал?!
В ответ тишина. Мои уродливые всхлипы, но больше ничего.
Воздух стал еще тяжелее.
Потом мое запястье сжимает теплая рука, а через мгновение я оказываюсь на руках.
Мурата.
Чувствую запах его парфюма, узнаю тепло на клеточном уровне. Жмусь ближе, пряча лицо на груди. Мурат тихо вздыхает:
— Воспользуюсь черным выходом.
— Ага. И да, кстати. Я не стал наказывать уродов, так как твоя жена сама напросилась, но если есть желания…
— Завали, — отрезает грубо.
Идем.
Куда? Без понятия. Я не смотрю, только обнимаю его сильнее.
Слез становится больше.
— Мурат!
— Ну что, бля?! — муж резко останавливается и поворачивает голову чуть вбок.
— Следи за своей женщиной. Сегодня я был здесь и заметил ее, но в следующий раз…
— Я понял, — вновь огрызается, но через мгновение тихо добавляет, — Спасибо.
Мы уходим.
Наверно, все-таки абсент действует наплывом. Ну или ужас от Никольского испарился сразу же, как только мы вышли на свежий воздух. Не знаю.
Но я больше не плачу.
Сижу на переднем сидении и пристально, зло, исподлобья смотрю на Мурата. Он на меня не орет, однако я чувствую, что хочет.
Бесится.
Очень сильно.
Губы трогает ядовитая, мерзкая ухмылка, и я шиплю:
— У-у-упс.
Мурат резко замирает. Внутри что-то воспламеняется… добавляю:
— Какой ты злой. Наверно, отвлекла тебя, да? Жена по контракту.
Мгновение.
Удар.
Сабуров вскидывает на меня глаза и прищуривается. Я его таким ни разу не видела. Никогда, клянусь! Но сейчас… можно сказать, происходит наша первая, серьезная ссора. Да, можно так сказать…
За пять лет мы ни разу не выясняли отношений, потому что я никогда не настаивала, предпочитая глупым конфликтам просто… срезать острые углы. Смягчить.
По-простому — схавать.
Осознание этого снова обдает жаром и без того вспыхнувшую душу. Шиплю:
— Так как? Отвлекла тебя от ебли?
— Не выражайся, — отрезает грубо.
Холодно.
С моих губ тут же срывается смешок.
— Ой, да. Прости. Это же не ебля. Вы же любовью, наверно, занимаетесь. С любимой-то.
— Заткнись.
Он отстраняется, молниеносно, выйдя на улицу из салона, потом хлопает дверью. Отрезает себя от меня, меня от себя. Точка.
Разговор окончен? Сч-а-аз!
Абсент дает тебе ощущение какой-то абсолютной власти над этим миром. Будто бы даже океан тебе по колено вдруг, а до неба можно достать рукой! Так что когда Мурат возвращается, я поворачиваюсь к нему корпусом. Плевать, что юбка моя поднялась почти до талии. Плевать, что с плеча сползла лямка платья. На все плевать!
Наверно, Никольский прав. Я выгляжу… откровенно плохо. Точнее, откровенно откровенной, распущенной и какой-то сумасшедшей.
— Ты меня не заткнешь! — заявляю, стоит ему плюхнуться на свое сидение, — Я не собираюсь молчать! Давай! Расскажи! Насколько тебе обидно было вытаскивать свой член из своей шлюхи?!
Мурат резко поворачивает на меня голову, а потом… бьет.
Нет, конечно… точнее, без физики, но ментально. Если честно, лучше бы первое.
Плавно просканировав меня взглядом, Сабуров хмыкает и пристегивается, бросив мне в лицо:
— Забавно слышать про шлюху от тебя. Посмотри, как ты выглядишь.
Сердце сжимается от болезненного спазма. Горло передавливает, но я упрямо вздергиваю подбородок. Не хочу показывать, как это на самом деле неприятно…
— А что? Тебе не нравится?!
Раздается очень говорящий «цык». Мурат прикрывает глаза, но почти сразу распахивает их и тянется ко мне, шипя сквозь зубы:
— Твою мать. Прикройся! Я вижу твою задницу!
Он грубо тянет мою юбку вниз. Рваные движения обижают еще больше.
— Боишься моей задницы? Давно ли?
— Закрой рот, Яся. Я сейчас серьезно. Не провоцируй меня на грубость.
— Поздно спохватился. Лучше уж грубость, чем твое блядство.
Замирает. Я тоже.
Воздух в салоне заряжается так, будто мы находимся внутри ядерного реактора. Я буквально кожей ощущаю вибрации, которые мне не нравятся. Они пугают.
Как и его глаза — внезапно…
Мурат медленно поднимает их, а я внутренне съеживаюсь. Словно дошла до черты! Хотя ее не понимаю и не вижу. Лишь напоровшись… осознаю.
— Хочешь поговорить про блядство? — низко шепчет он, а потом вдруг хватает меня за шею сзади и резко дергает на себя, — Давай поговорим о нем. Успела отсосать кому-то? Или потрахаться?
— Отпусти!
— Нет уж, давай поговорим о
— А ты? — смотрю ему в глаза, цепляясь за края футболки ногтями.
Только не рыдай.
Не рыдай!
— Никольский помешал тебе наклонить твою шлюху?!
Пальцы на моей коже становятся жестче.
— В данный момент здесь шлюха только одна. Которая буквально пятнадцать минут назад была готова обслужить каждого в этой дыре. И это не Юля. Юля — приличная женщина. Она дома. В отличие…
— Не смей…
— …от тебя.
— Не смей сравнивать меня и эту тварь! Я не спала с чужим мужем!
— Дорогая… — он усмехается, но не отпускает.
Прижимается к моему лбу своим, и голос становится противным… сладким, мягким, насмешливым и высокомерным. От него хочется отмыться…
— Я еще раз повторяю: только что ты хотела трахнуть весь этот клуб. «Чужой муж», несмотря на громкость формулировки, и рядом не стоит.
Это больно.
Даже не сам факт сравнения, не то, что он говорит, будто бы я с кем-то действительно хотела, а… «громкость формулировки». Как намек. Как пощечина под названием «наш брак — фуфло, наивная идиотка».
— Какой же ты…
— Какой, Яся? — холодно хмыкает он, отстранившись от меня и нажав на кнопку «старт-стоп».
Машина издает тихое рычание.
— Продолжай. Какой я?
— Ублюдок.
— От ублюдка слышу.
Вспыхиваю.
Дебильные слезы мажут взор, и я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не понимаю. Как вести такой разговор? Как?! Меня обидели. Меня предали. Меня обманули! По всем правилам я должна быть на другой позиции, но чувствую… себя иначе. Я будто бы проигрываю.
Я словно уже все проиграла…
Ему плевать…
— Какая тебе вообще разница? — шепчу еле слышно, сжимая себя руками, — Трахал бы свою шваль дальше, а я…
— Раздвинула ноги перед первым встречным? — хмыкает он, — Нет уж, спасибо.
— То есть… только тебе можно их раздвигать?
Мурат снова поворачивается. Я быстро вытираю щеки и смотрю на него упрямо. Тоже хмыкаю. Будто бы плевать, хотя внутри я на части…
— Что уставился?! Может быть, я тоже хочу повеселиться! В чем проблема?!
Его глаза вспыхивают так, что в темноте и из-за приборки, мне кажется, будто они и вовсе горят огнем…
По спине мурашки. Я облизываю пересохшие губы, Мурат резко опускает взгляд на мои губы. Застываю. Как перед хищником, пока тишина душит…
— Ты… ревнуешь? — само по себе срывается с губ.
Он молчит.
Я медленно отстраняюсь и поднимаю брови. С улыбкой, которая плавно растягивается на моем лице.
— Господи… ну точно. Ты ревнуешь! С чего вдруг? Ты же меня никогда «да».
— Это не значит, что я собираюсь ходить и рогами потолки сносить.
Мурат отворачивается к лобовому и выжимает педали газа. Слишком резко. Слишком рвано.
Я усмехаюсь.
— Ну да… конечно. Именно в этом все дело…
Пару раз моргнув, я распахиваю глаза и расширяю их так, что становится больно.
Придумала себе? Приснилось?
Нет… кажется, нет.
Тогда… что это все значит?
На сердце становится теплее. Я прикасаюсь к губам, на которых снова появляется улыбка. Мама была права? Она сказала мне… сказала!
«Он ее не знает, и это нелюбовь».
Она была права?! Господи, пожалуйста!
Если он ревнует — то да, была права.
Не верится…
Мне моментально становится лучше. Я аккуратно сажусь и только сейчас замечаю, что лежу в нашей постели абсолютно голой. Как сюда попала — не помню, хоть убей. Кто меня раздевал — тоже. Но отчего-то кажется, что это был Мурат.
Кто еще? Он вряд ли стал бы будить Катю, чтобы она ему помогла. Это просто тупо!
Значит…
Провожу рукой по лбу и издаю смешок.
Мама была права.
В дверь коротко стучат, и я поднимаю резко глаза.
— Да?
— Ясмина, ты проснулась? — это Катя.
Она не называет меня по имени-отчеству, потому что у нас, можно сказать, приятельские отношения. Знаю, что так делать нельзя. По крайней мере, мама учит меня держать с работниками дистанцию, так как дружба между начальником и подчиненным приносит слишком много проблем, я ее все равно не слушаю. В этом точно. Не могу иначе.
Слабо улыбаюсь.
— Да, Кать, проснулась.
— Хорошо, — чувствую, что с ее голосом что-то не так, хмурюсь, — Все в порядке? Нужно что-то?
— Нет.
Отвечаю осторожно. Почему она не заходит?
— Окей. Там…
— Что?
— Господин Сабуров просит тебя спуститься вниз.
От ее голоса веет могильным холодом, и хотя мне жарко, я все равно ежусь. Что-то неприятное клубится рядом с сердцем. Что-то… заставляет меня облизать губы и напрячься, кажется, каждым мускулом своего тела.
— За… зачем?
— Он не сказал, но просил… если ты проснулась, тебя поторопить.
В каждом слове есть что-то такое, чего я не понимаю. Не могу схватить (или могу, просто верить не хочу?)
Киваю.
— Хорошо, я сейчас приду.
— Ладно. Он ждет тебя в столовой.
Не слышу, чтобы Катя ушла. Это напрягает еще больше, словно она хочет что-то добавить, но не говорит ничего.
Ее шаги звучат тихо, но для меня набатом. Не из-за похмелья, а из-за волнения.
Что-то не так.
Я одеваюсь быстро. Натягиваю свой спортивный костюм, потом быстро смываю остатки косметики мицеляркой и выхожу из комнаты.
Внизу что-то происходит.
Все наши горничные сегодня здесь. Обычно нет, они работают посменно, но сейчас… что такое?
Я хмурюсь и быстро спускаюсь по лестнице. Здесь действительно творится какой-то хаос, хотя кажется, будто ничего не изменилось — но изменилось вдруг все.
Мне это не нравится.
Оглядываюсь в поисках того, что так меня встревожило, пока иду по длинному коридору до столовой. А потом… застываю на месте.
Двери открыты настежь. Никаких тайн, никаких секретов.
За столом меня действительно дожидается Мурат, но… он не один. На его коленях сидит эта подлая, белобрысая сука, которая обнимает его за шею и целует. Он отвечает, прикрыв глаза, поглаживая ее бедра в светло-розовом, шелковом платье.
Удар.
И сразу по цели… сразу насмерть.
Крит — это критический удар, после которого невозможно оправиться. По крайней мере, его так называла когда-то Марина. И я помню… она говорила, что по части нанесения критических ударов она — гребаный мастер конг-фу.
Ха!
Я бы сейчас с ней, конечно же, поспорила. Оказалось, что недостаточно иметь много часов опыта в прохождении компьютерных игр на разной скорости, чтобы считаться мастером по «криту». Но достаточно быть мужем, притащившим в твой дом шлюху, которую он даже не пытается скрыть. Являя ее миру… нашим сотрудникам… всем!
Всем, кто захочет ее увидеть…
Мурат открывает глаза — я вздрагиваю. Он смотрит на меня пару мгновений, и я не понимаю зачем? А главное — за что?
Его взгляд не удается идентифицировать. Раньше он никогда так на меня не смотрел.
— Подожди, Юль, — шепчет он, отстраняется наконец.
Откашливается.
Его рука на ее бедре напрягается. Я вижу кольцо, которое надевала у алтаря своими руками — какая насмешка. Нет, фееричный плевок в лицо, вы не находите?
Сабуров переводит на меня взгляд, который до этого, направленный на его шлюху, был мягким и нежным. Сейчас в нем только лед. И голос такой же — ледяной, словно меня выбросило куда-то к пингвинам поближе.
Точнее, к касатке. Она же считается идеальным хищником, да?..
— С добрым утром, дорогая, — говорит он ровно.
Его шлюха резко поворачивается, а потом тоже застывает. Я вижу краем глаза, что медленно разглядывает меня — почти препарирует. Возможно, ухмыляется? Не знаю. Я не могу оторваться от Мурата. Меня словно приковало к нему, пока душу растаскивает на части в разные стороны…
— Рад, что ты чувствуешь себя лучше. Это Юля. Ты ее уже видела.
Тварь…
Его губы трогает легкая насмешка.
— Теперь вы познакомитесь ближе.
Пошел ты…
— С этого дня она будет жить здесь.
От этого заявления я вздрагиваю, но хуже будет дальше. Мурат чуть приподнимает подбородок, а во взгляде сквозит вопрос. Он его не задает, но разве это нужно?..
Нет. Больше не считаю.
Внутри меня обвал, а ты нанес критический удар. Думаю, я от него уже никогда не оправлюсь…
Весь мой день проходит в оглушающей тишине.
Она ощущается особенно остро и странно, особенно если учесть, сколько вокруг движения на самом деле. Прислуга снует туда-сюда, так как ей велено приготовить спальню «для-дорогих-гостей».
Хотя… чего это я, да? Какие же это гости?
Усмехаюсь, глядя в одну точку. У меня нет слез, но я знаю, что это временно. Они обязательно появятся, просто потом. Сейчас организм как будто впал в своего рода анабиоз. Шок, можно сказать. Колючий, острый. Удушающий, гребаный шок…
Я сижу в своей спальне. Здесь темно и воздух тяжелый. Сбитый. Дело не в похмелье, а в том, что мое воображение буквально насилует мою же душу.
Оно не может остановиться. Словно палач, искусный мастер пыточных дел, подбрасывает отвратительные картинки, как в моем собственном доме открываются врата в ад. Туда, где даже Дьявол бы не остался. Наверно, и он подумал бы: чего, бля?! Не-е-е… это уже ту мач. Я пошел.
Потому что дико! Дико и так жестоко…
За что? Не понимаю. И есть ли смысл разбираться? Мне тоже непонятно. А может быть, просто сил нет, так как перед глазами я вижу эту гребаную суку.
Нет, она не усмехалась колко, пока собственный муж в лицо бросал мне «новое положение дел» и уничтожал меня как женщину. Она просто смотрела. Разглядывала меня с интересом, как зверушку, а потом и вовсе отвернулась. Юленька даже не фыркала! Это было сделано просто естественно, отчего стало почему-то больнее.
Будто смысла нет фыркать или язвить. Зачем? Когда ты уже победила, даже не успев выкатить все свои лучшие, самые смертоносные орудия…
Я сильнее обнимаю себя руками и слышу, как мимо спальни проходят горничные. Они смеются. Надо мной? Наверное, хотя и не факт.
Да нет, факт. Я бы смеялась. Это ведь убожество какое-то… жена одна, но шлюха важнее. Он приказал им подготовить самую большую, гостевую свадьбу. Это я слышала, хотя в столовой не осталась. Сбежала. Позорно и быстро.
Но слышала…
Он приказал им приготовить спальню, которая находится на другой стороне коридора. А потом мило ворковал со своей паскудой о том, что если ей не понравится кровать, она может выбрать другую.
Любую.
Какую только душа ее пожелает…
Господи, какой-то сюр.
Утыкаю лицо в колени и глубоко, но рвано выдыхаю. Это ведь бред! Дуристика! Так не бывает! Может быть, я в коме? Или умерла? И это какая-то проверка?
Потому что так не бывает…
Так не может быть…
Но день идет вперед, и чем дольше я сижу и пялюсь в одну точку, тем сильнее понимаю, что… ни хрена это не шутки и не приколы. Все взаправду. Потому что в лимбе время не течет, как и не меняется в коме. Почему-то я уверена. Все источники говорят, что ты будто замираешь, но я не замерла. Я продолжаю… не жить, существовать. С разбитым нутром сложно жить. Когда каждый вдох — борьба, а каждое биение сердца отдается тяжелой расплатой, разрывая что-то внутри на части.
Я не знаю, что они делают, но себя по-прежнему не жалею. Представляю. Спасибо, наглядного пособия достаточно, чтобы картинки получились слишком живыми и яркими. Чтобы от них невозможно было скрыться…
С улицы доносится крик и стуки. Домик для гостей все еще не достроили, так что пусть я глохну, но при этом испытываю жуткое ощущение, словно весь мир вдруг взорвался красками и продолжает меняться.
Жизнь, собственно, не остановилась. Это самое страшное. Ты вдруг осознаешь, что боль твоя на самом-то деле… она не имеет значения. Пока одна жизнь ломается и стирается в труху, Вселенная все еще существует. Она не замечает. И никто не замечает, потому что ты — не имеешь значения…
Вечер опускается на плечи тяжелым покрывалом. Постепенно звуки стихают, а я так и не пошевелилась. Когда в следующее мгновение дверь открывается, являя на пороге Мурата, я только вскидываю взгляд.
Он своим проходится по мне холодно. Цепко, но… безразлично. Ему нет дела? Но… как же так?
Я растеряна и сбита с толку. Мой мир и моя действительность так и не могут ужиться. Воспоминания о счастливой, совместной жизни врезается в то, что происходит здесь и сейчас. Стабильное разрушение накрывает с головой, а я не знаю, до кого момента оно действительно будет «стабильным». Когда я все осознаю? Когда меня накроет мерзкое ощущение отвращения от самой себя и всего того вранья — а оно же вранье… вранье!.. — которое по глупости и весьма амбициозно я принимала за чистую монету?
Когда все это закончится?..
Ответа на этот вопрос у меня нет, но есть предчувствие, что очень нескоро, так как, по сути, еще ничего не началось, чтобы закончиться…
— Я за вещами. Завтра распоряжусь, чтобы их перенесли в другую спальню, — говорит холодно, пересекаю комнату.
Ничего не отвечаю. У меня слова все трескаются на арктическом холоде его тона. Будто меня саму — мой мозг и речевой аппарат запихнули в колбу с жидким азотом.
Все такое хрупкое… теперь.
Мурат ничего больше не говорит. Он заходит в гардеробную, копается там несколько минут, а выходит уже в пижамных штанах и футболке. Уверенной походкой возвращается к двери и снова выходит, довольно громко ей хлопнув.
Или нет?
Я больше ни в чем не уверена, но второй хлопок слышу очень отчетливо. Мне кажется, настолько, что он отдается в моем сознании бурей столетия.
В этот момент я осознаю, что если останусь здесь сидеть, а не сдвинусь с места, то просто… нет, ну это будет точно тотал.
И дальше уже нет разума, нет мыслей и нет картинок, только тупое желание выжить. Я вскакиваю с кровати слишком быстро, так что ноги, внезапно ослабевшие и глупые, дурные! Не держат совсем. Зачем вы нужны?! Если не держите…
Коленки подгибаются. Я падаю на пол, но на чистом упрямстве, словно обезумев окончательно! Снова заставляю себя встать. Или не я? Нет, точно не я. Мозг в этом процессе не участвует — остаются одни голые инстинкты.
Схватив плед, подушку, я пулей вылетаю из комнаты. Не помню, как оказываюсь на улице. Не помню, куда бреду. Да и не бреду — несусь, как умалишенная. Дальше от дома.
Как можно дальше от гребаного дома, который больше не мой. И был ли когда-то моим в принципе?..
Гостевой домик еще не закончен, я знаю, но осталось всего-ничего. Повесить люстру, провести отопление, доделать по мелочи ванную комнату, но в целом… черт, о чем я думаю? Даже помойка, если честно, будет лучше, чем оставаться в доме.
Ночь сгущается вокруг панорамных окон, в которые я стараюсь насмотреть. Из них слишком отчетливо виден дом, горящее окно той-самой-спальни. Я сижу по-турецки, рядом горит странного вида лампа. Строительная.
Плевать.
Свет от нее падает под странным углом, да и яркий он слишком, поэтому рождает странные тени. Страшные тени. От обычных вещей сейчас они падают причудливым образом: будто бы диван — это гора, а столик — паук. И все эти тени в мою сторону смотрят, скалятся. Обещают, что я не доживу до следующего утра…
— Ты серьезно считаешь, что заставлять бегать за тобой посреди ночи — это нормально?
От его голоса я вздрагиваю. Не слышала, как он зашел, тихо прикрыв за собой дверь. Резко открываю глаза и смотрю точно в его. Мурат молча ждет ответа, вскинув брови.
Ничего не происходит.
Я по-прежнему нема, словно внезапно лишилась способности разговаривать. Хотя не особо страдаю по этому поводу, если честно. Кому это интересно? Меня все равно никто не слышит. Да и всерьез не воспринимает тоже…
Он склоняет голову вбок и делает короткий шаг навстречу.
— Давай мы не будем усложнять, ок? Яся, иди обратно в дом.
— Ты так и не ответил на мой вопрос, — звучу тихо и хрипло.
Время снова останавливается, а воздух начинает звенеть. Я буквально слышу вибрацию, исходящую… от него. И знаю ответ на этот вопрос, не понимаю, зачем мне так нужно услышать это?
Мама была права? Бред же. Я ощущаю раздражение, а не любовь. Я его раздражаю…
— На какой вопрос тебе понадобился ответ на этот раз, м? — еще один шаг.
Тихий смешок.
— О ревности?
Нет, это насмешка. Она проходится раскаленной сталью по сердцу, потому что… да я сама знаю, что это глупо. Какая ревность? Нет, ее не было. Не было никогда, и не из-за того, что я старалась не давать поводов. Даже если бы давала, ее не было бы, ведь…
Он не любит. И никогда «да».
Облизываю пересохшие губы.
— Нет, я уже поняла, что это было очень амбициозно с моей стороны — думать, будто бы ты меня ревнуешь.
Мурат вскидывает бровь и кивает.
— Рад, что ты такая понятливая.
— Все было неправдой? Да, ведь? С самого начала?
Тяжелый вдох. В глазах укор. Он смотрит на меня холодно. Подчеркнуто дистанционно. С одним выражением лица — оно называется просто: не задавай вопросы, на которые ты не хочешь слышать ответа.
Но проблема в том, что я хочу. Мне надо. Моя реальность не может снова и снова железом разрушать воспоминания. Так просто не может быть! Иначе я вечно буду в руинах жить, без вариантов куда-то в сторону двинуться.
На меня снова и снова будут сыпаться камни, а я, словно букашка в паутине, застряну и не смогу… нормально дышать. Рано или поздно особо острый камень просто убьет меня.
Вот так просто…
— Просто скажи мне правду, я имею право знать. Тебе так не кажется? — хриплый шепот, который… черт, никогда не думала, что будет принадлежать мне.
Это не мой голос. Это голос… кого-то мертвого изнутри.
Слезы встают в глазах, мешают ловить фокус. Горло давит. Сердце опять об острые скалы, и дышать… так сложно…
Я опускаю взгляд на свои пальцы, которые медленно выводят круги по обивке дивана, идущего кругом. Хмурюсь.
— Просто скажи мне уже правду. Пожалуйста.
— Так нравится это слышать, Яся? Не замечал за тобой мазохизма.
— Не насрать? Это мои резоны. Тебя причины не должны волновать, Мурат.
Он издает смешок, но я никак не реагирую. Жду. Разозлиться и вывалит особо жестоким способом? Плевать и на это. Мне нужна правда! Я хочу правду!
Мама была права? Или…
Вздохнув снова, Мурат обходит диван и тяжело опускается на него. Я бы предпочла, чтобы он не делал этого, но пока не решаюсь возразить. Кажется, время откровений? Пускай. Потерплю. И запах потом его выветрю, лишь бы услышать правду…
Я маниакально ей одержима. Может, и правда мазохистка?..
— Мы встречались с Юлей до всей этой истории, — начинает он тихо, я еле заметно вздрагиваю.
Не нужно быть гением, чтобы понять: вся-эта-история — это я. Вот так. Тоже просто. Для меня он — весь мир, а наша история любви — почти целая жизнь. Для него? Небрежно и ничего не стояще. Так. На отъебись.
— Пока мой отец не увлекся азартными играми. Он влез в серьезные долги. Настолько серьезные, что моя семья почти потеряла все, что заработал еще мой дед. Тогда я пришел к твоему отцу с расчетом на «д-ру-ж-бу», — с его губ срывается холодный, но полный ярости смешок.
Мурат облизывает губы, упрямо глядя перед собой. Хмурится. Мышцы на его щеках сжимаются так сильно, что у меня по спине бегут холодные мурашки.
Кажется, он готов убивать. Буквально! Я его таким никогда еще не видела, и дело ту не только в том, что с недавних пор мне многое явилось без драпировки и прикрас. Сейчас мой супруг выглядит по-настоящему пугающе. Как человек, который дойдет до конца ради своей цели.
Он пойдет ради нее на все…
— Я попросил его о помощи. Деньгами и связями. Готов был дать расписку… ну и в целом пойти на любые условия. Не ожидал только, что единственным условием его вмешательства… станешь ты.
Снова вздрагиваю. Меня будто со всех сил ударили плетью, а она рассекла нежную кожу души.
Только не рыдай…
— Все попытки его остановить — провалились. Он отрезал, решил. Ему нужен был приемник, который будет управлять его делом, так сыновей у него нет. Плюс ко всему, ему нужны были наши ресурсы. Многие с удовольствием работали с нами из-за фамилии, ну и старых мостов, а с остальными — нет.
— То есть ты продался? — с губ срывается ядовитый смешок.
Я не буду скрывать, что от боли мне хочется выть. А еще не буду врать, будто бы мне не хочется укусить его в ответ. Хоть как-то зацепить! И я не знаю, насколько у меня получается, но что-то точно из этого выходит «хорошего».
Мурат медленно переводит на меня взгляд. Горящий, алчный до уравнения счета.
— Во-первых, это мое наследие, — чеканит насмешливо. Тоже ядовито, — Во-вторых, покажи мне человека, который откажется от своего уровня жизни. Только серьезно, без детского бреда о правде, ок?
— "В-третьих" будет?
— Почему я должен был думать о тебе, если твой собственный мудак-папаша не думал?
Еще один удар хлыстом.
Я теряюсь, если честно. Невольно смотрю ему в глаза, а лучше бы и дальше продолжала подмечать детали боковым зрением. Потому что это ловушка. Холодная, ледяная ловушка — капкан.
Я понимаю в этот момент кое-что важное: я не важна. Не имею значения. Он меня не видит. Не хочет? Или ему просто настолько насрать? Это тоже дело десятое, правда.
Не знаю, как у меня получается… но я наконец-то вижу все. Может быть, столько лет абсолютной слепоты дает о себе знать? Мама ошибалась. Он говорит правду, а мама — только ошибалась ли?..
Наотмашь и на части. Меня начинает тошнить от подозрений, и я вновь забываю, как дышать. Мурат пытает меня взглядом еще долгую минуту, потом уводит его и цедит.
— Ты не моя дочь. По сути, ты мне никто. Согласись, это тоже амбициозно считать, будто бы твое благополучие будет для меня иметь значение, когда на кону стоит моя семья и мои мать с сестрами. Вернись в дом.
— Я не пойду.
— Яся, меня это начинает уже заебывать. Правда.
— Зачем ты притворялся?
Очередной, ядовитый смешок.
— А неясно? Посмотри, чем мы занимаемся. Мне завтра нужно на работу, а я сижу здесь и страдаю откровенной хуйней.
— То есть… ты меня дурил, чтобы жить было проще?
— Да, моя дорогая. Именно поэтому. Я хотел спокойствия, и это был единственный шанс его получить. Чтобы ты не дергалась, а я за тобой не бегал, блядь, как бегаю последние пару дней.
— Ты говорил, что любишь…
— И кто теперь из нас двоих лжет? — усмехается он, лениво смотрит на меня и вскидывает брови, — Когда я об этом говорил?
Застываю. Пару раз хлопаю слипшимися от слез ресницами, а Мурат усмехается снова и переводит взгляд в окно.
— Правда заключается в том, Ясмина, что мне не было необходимости опускаться до каких-то там сопливых признаний. Ты сама себе все придумала. Я не несу ответственность за твои личные ожидания.
— Ты говорил…
— Все, что я сказал: у нас есть шанс. Я честно пытался. Не получилось. Ты не хотела этого видеть, а я не подсвечивал. Так и жили.
— Но...
— Без "но". Это правда. Единственная женщина, которую я любил — это Юля. Ничего не изменилось. Твой гребаный папаша очень старался, но он… хах, не всесильный. Увы и ах, какая жалость. А теперь… вернись в дом.
— Я не пойду.
Он снова резко смотрит на меня, но я прячусь. Не могу больше.
Просто не могу…
Мотаю головой.
— Не пойду, ты не заставишь.
— Надо напоминать, что я сильнее тебя?
— Я скорее сдохну, чем буду спать рядом… с ней. И тобой.
— Это…
— Ты жестокий, — роняю еле слышно, — Все же понимаешь. Зачем?..
— Я жестокий? Папаше своему скажи об этом. Думаешь, я собирался вести сюда Юлю? Нет. Он настоял на таком положении дел, он его получил. Он же всегда получает то, что хочет, а?
— Я тут при чем? — роняю резонное, как по мне.
Он молчит.
Наверно, и впрямь мой аргумент звучит убедительно.
Набираю в грудь побольше воздуха и выталкиваю:
— Я не стану ночевать в этом доме. Ни за что.
— Не страдай херней, — отвечает тихо, но твердо, — Серьезно. Завязывай, Ясь. Понимаю. Все это неприятно, но, твою мать, не конец света. У нас не было настоящих отношений, и все это не стоит и гроша ломаного. Тем более твоего здоровья. Здесь нет ни отопления, ни нормальных удобств. Вернись в теплый дом, чтобы не заболеть. Скоро ты переживешь эту ситуацию и еще спасибо мне скажешь за то…
Из груди рвется смешок.
Он затыкается, а я пару раз киваю и наконец-то смотрю ему в глаза. С ресниц падают огромные слезы… улыбка на моем лице — сломанная. Как и я сама. Не вижу ее, но знаю.
Я знаю это…
— Я точно никогда не скажу тебе спасибо, Сабуров. Не пойду. Силой потянешь? Вены вскрою.
— Ты несерьезно.
— Проверь. Рискни. Невозможно следить за кем-то двадцать четыре на семь, а, насколько я понимаю, без меня ваша сделка накроется медным тазом. Что делать с этим будешь? М?
Он прищуривается. Я не отступаю — давлю и стою на своем, а потом чеканю, когда взглядом добиваюсь того, чего хочу — кажется, он начинает воспринимать меня всерьез?
— Я скорее сдохну, чем буду спать в одном доме с вами. Парочкой
Повисает тишина. Она накаляется и искрит. Я ее не понимаю, да и не хочу понимать. Просто продолжаю давить. Не отступаю и не хаваю.
На его губах внезапно появляется широкая ухмылка. Мурат медленно садится и склоняет голову вбок.
— Язык у тебя острый, оказывается.
— Надеюсь, тебе больно.
— С чего вдруг? — он хмыкает, — Чтобы сделать больно, нужно что-то чувствовать.
Снова бьет меня.
За что?..
Это второстепенно, если честно.
Внутри меня ведется беседа двух половин моей личности, а он встает. Медленно и плавно. Я поднимаю взгляд, слежу за ним так же. Не отпускаю. Цежу.
— Так вали к той, кто заставляет тебя чувствовать. Чего время тратишь?
— А действительно. Чего это я?
Мурат мажет меня взглядом, а потом разворачивается и уходит. Я не смотрю ему вслед — слава богу, удается сохранить остатки гордости и самоуважения. Хотя это в моем случае… ну, курам на смех. Куда там? Какая гордость? Какое самоуважение? Если бы не сила воли, я бы упала ему в ноги. Я бы умоляла. Я была бы на все готова, на любые условия, лишь бы он сказал, что это вранье…
Темная фигура спокойно следует к дому. Я наблюдаю за этим, и я молюсь про себя, как мантру повторяю: обернись. Пожалуйста, хотя бы раз. Обернись, Мурат… умоляю…
Будто бы я все еще жду какого-то там знака. Будто я все еще не могу поверить? А я и не могу.
Если он обернется, это будет что-то значить…
Но он, конечно же, не оборачивается. Мурат спокойно заходит в дом. Спорю на что угодно, тихо прикрывает за собой дверь, а через какое-то время гаснет и свет в его окне.
Я срываюсь на дно…
Закрываю лицо руками и тихо вою. Кусаю губы до крови, руки свои деру… над домом стоит оглушающая тишина, но в ней мне слышится все: и стоны, и поцелуи, и громкие признания, которых мне… никогда не доводилось слышать.
Он не соврал: Мурат никогда не признавался мне в любви. Вот в чем правда: он ни разу этого так и не сделал. Я сама за него все решила и все себе придумала, хотя по факту… все, что было… было лишь моим личным делом.
Ты хотела правду? Вот тебе и правда. Живи с ней теперь.
Маниакальное желание услышать правду всегда заканчивается так. Живи с этим теперь. Ну...попытайся.
Я смогла заснуть только глубокой ночью. Мне кажется, небо вот-вот должно было проясниться. Мой взгляд цеплялся за края дома на холме, который выглядит теперь, как пасть чудовища.
Свет не горел нигде, но для меня он был в огне…
Ощущение премерзкое. Это как ехать по трассе и случайно увидеть задавленное животное, на которое ты не можешь перестать смотреть. Или жуткую аварию. Или стоять на краю обрыва под колотящееся сердце и ощущать необъяснимую тягу к пустоте под своими ногами. Будто вот-вот сделаешь шаг туда, даже без желания оборвать свою жизнь. Это просто происходит — ты не можешь контролировать, сколько себя ни упрашивай. Доводы разума не работают. Все стирается и остается только… смотреть…
Так и я. Стараясь отвести глаза, все больше приклеивалась к образу дома, который когда-то видела лишь в лучах солнца, а сейчас не могу вспомнить… а каково это? Видеть его светлым?
Глаза сложно открыть, но противная трель моего будильника не дает и дальше дрифтовать где-то в пустоте. Там нет ни звуков, ни запахов. И памяти не было. Говорят, страшнее всего пустота, но так говорят только те, кто заживо не горел. Порой пустота, судя по всему, все-таки больше спасение.
А реальность по-прежнему жестока. Когда мне удается поймать фокус глазами, они сразу же упираются в гребаный фасад дома. Моего никогда «да» дома. Солнце светит, ласково обнимает светлый камень, но для меня он все еще в тенях. И вместо красивых, ровных линий, я вижу покосившиеся своды, и дверь темную, как зловещий рот, готовый сожрать тебя с потрохами.
— Боже… — издаю тихий, хриплый шепот и переворачиваюсь на спину.
Тру глаза. Они болят, как, собственно, и голова. Сейчас она у меня весит почти как планета.
Дико…
Я чувствую себя еще более разбитой, чем до того, как заснула. Никакого отдыха. Мозг будто бы не перезагружался вовсе, а работал на максимум своих возможностей.
Здесь мне нечем дышать. Я слышу стук молотков, доносящихся со двора, веселый смех. Он раздражает. Мне хочется верить, будто бы моя боль что-то значит, но, судя по всему, она настолько же ничтожно, насколько ничтожна я сама. Тот факт, что жизнь продолжается там, за окном — как насмешка. Я не эгоист, вообще. Точнее, очень стараюсь быть сердечней и думать о других тоже, но сегодня во мне нет благородства. Оно, скорее всего, первым и сгорело. Потому что я хочу, чтобы всем тоже было так же плохо, как мне, а самое, наверно, гадкое — мне не стыдно. Притом ни за желание свое, ни за то, что мне не стыдно.
Злюсь.
Ярость берется из ниоткуда. Еще секунду назад мне казалось, что у меня нет ресурса даже для того, чтобы встать с дивана, но сейчас я думаю по-другому. А может быть, это обыкновенный инстинкт самосохранения? Я не могу дышать здесь, и несмотря на то, что сегодня у нас выходной, я собираюсь уехать от этого дома как можно дальше.
Рывком поднимаюсь, сразу же стягиваю волосы в хвост. С собой я почти не взяла никаких вещей, но пойти за ними в дом… черт, все равно что приставить к виску дуло и нажать на курок.
Этого не будет. Никогда.
Я натягиваю по-быстрому спортивные штаны и на мгновение замираю, чтобы прикинуть, как можно позвать Катю и попросить ее притащить мою сумку, но необходимость пропадает. Дверь открывается, и она сама заходит, неся в руках поднос с завтраком.
На нем — все мои любимые блюда. Ее фирменный омлет с сыром, бутерброд с красной икрой и авокадо, апельсиновый сок и сладкий, морковный кекс с вкуснейшим кремом. Тоже ее фирменный.
Катя прикусывает губу, сосредоточенно глядя на блюдо. Несет его аккуратно, лишь бы ничего не свалилось. И слава богу. Она не видит, как у меня на глазах снова выступают слезы. Душа растрогана… хоть кому-то есть до меня дело. И это ведь действительно так: как минимум кекс готовится пару часов, а значит, она специально встала пораньше, чтобы испечь его. Для меня. Поддержать?..
— Ой, — раздается тихо.
Я пару раз моргаю, бросаю на нее взгляд, но сразу же отворачиваюсь. Прячусь. Не хочу, чтобы она видела меня такой разбитой… хотя она уже и без того видела. И знает. Глупо отрицать или противиться: конечно же, знает. Любимая Юлия бродит по моему дому королевой, а я живу в недостроенном домике для гостей. Наверно, расклад для всех, кто работает в доме, просто блеск.
Я не питаю иллюзий. Не думаю, что все они такие же душевные, как Катя. Вообще, мне кажется, она единственная, кому меня на самом деле жалко… мягко. По-дружески. В хорошем смысле, грубо говоря, а не в липком и отравляющим душу.
Ставлю на то, что остальным… смешно. Да-да, именно смешно. И можно ли винить их за это? Принцесса оказалась с душком. Точнее, ее наконец-то окунули в дерьмо, и теперь она на своем месте. Люди едва ли отличаются чистотой души, особенно когда происходит чье-то падение. Я много раз видела такое. Они почему-то предпочитают собраться в кучу, подобно шакалам, и наслаждаться, словно чужая боль как-то сделает их жизнь лучше. Не знаю, почему так… да и в целом, не могу утверждать, что говорю сейчас от чистого сердца, и вообще говорю я. Возможно, это все боль, заставляющая ненавидеть все вокруг…
— Ты проснулась, — говорит Катя.
Я издаю смешок и киваю пару раз.
— Проснулась.
Чуть не звучит «к сожалению», мне удается чисто на везении вовремя прикусить язык. Я притворно тру глаза, а потом выталкиваю еще один смешок и указываю подбородком перед собой. Неопределенно, но показательно.
— Поспишь в таком шуме.
— Если хочешь, я их разгоню.
— Нет необходимости, Кать. Я уже проснулась и больше не смогу заснуть.
Повисает неприятная пауза. Ее взгляд ощущается буквально физическими прикосновениями к телу, отчего я ежусь. Чувствую, что готова сорваться и начать едко огрызаться, а мне совсем этого не хочется. Мы с Катей действительно близки, зачем обижать человека просто так? Тем более, если он единственный, кто сейчас рядом и искренне за тебя переживает.
— Ты можешь кое-что сделать для меня? — говорю тихо, чтобы нарушить гнетущую тишину.
Ну и отрубить возможность и дальше провоцировать мое больное сознание на хамство.
Катя сразу же с готовностью кивает, подходит к столику напротив и опускает на него поднос.
— Конечно. Вот твой завтрак. Я приготовила…
Перебиваю. Ее забота исходит от души, в курсе, но мне она сейчас противна. Не из-за Кати. Из-за себя и своего положения...более жалкой я себя не чувствовала. Когда она пытается быть со мной мягкой и относится, как к хрустальной вазе, я чувствую себя ничтожнее.
Ниже днища, где уже очутилась...
— Сходи, пожалуйста, в нашу… кхм, мою спальню, и забери оттуда мой ноутбук и мою сумку. А еще… принеси мне каких-нибудь вещей.
Хочется попросить «на пару дней», но я не идиотка. Ей нужно быть, рассчитывая, что меня кто-то отпустит на пару дней от этого гребаного дома.
О нет.
Мурат вчера ясно дал понять, что я не имею права уйти. То ли это изощренная пытка, то ли его желание меня наказать — без понятия, и разбираться в этом желания у меня нет.
Мне хватило, правда. Я снова не идиотка, ведь быть ей для меня теперь самое страшное. Одного раза хватило, чтобы все понять: мама ошибалась. Я услышала все и теперь точно знаю, что она несла полную хуету, когда говорила, что он меня любит.
Ага, триста раз.
Само собой, это неправда. Зачем она это сказала? Догадаться тоже несложно. Родителей все устраивает. Им неважно, что меня морально изнасиловали и убили. Им важно сохранить дивиденды, а я — гарант. Не более того. Человеком я являюсь лишь на бумаге, а по факту — скрепляющее звено, как печать. Ее будут держать в ящике, пока она не понадобится, а как понадобится — шлепать и снова убирать в ящик. Всем плевать, что печать хочет. Никому не важно, что она чувствует, ведь она — всего лишь вещь и способ документально скрепить устные договоренности. Вот и все.
Поэтому я благоразумно молчу. Никаких «пары дней», но уехать отсюда мне физически необходимо. Никто не посчитает это неправильным, если днем меня в доме не будет. Я все еще не знаю, как мне жить дальше и что делать со всем этим дерьмом, так что пока самым лучшим выходом станет… как бы ни звучало, но не отсвечивать. Сидеть молча и как можно активнее избегать встречи с Сабуровым. Они по нему не бьет совсем, только меня снова и снова разрушают. На душе от его холода уже не осталось чистого места, а я не самоубийца.
— Что-нибудь простое, — продолжаю тише, изучая свои пальцы, — Окей? Можно мой черный спортивный костюм.
— Ясь…
— Пожалуйста, Катя.
Пару мгновений еще стоит тишина, но потом Катя кивает (это я вижу лишь боковым зрением) и уходит. На пороге лишь задерживается и просит тихо:
— Поешь, Ясь. Хорошо? Тебе нужны силы.
Дверь открывается, впуская внутрь свежего воздуха. Потом закрывается с еле слышным щелчком, снова оставляя меня в тишине и духоте тлена и разочарования.
Я все это буквально каждой порой источаю. Даже аромат стопроцентно вкусного завтрака не перебивает этот флер моей собственной тупости…
Пока я еще не успела обдумать все услышанное. Боль слишком сильная, и все, что мне удавалось — не скатиться в очередную удушающую истерику. Так сказать, держаться на плаву в океане из своих слез, но не задыхаться. Это уже победа, сказать по правде, но сил на мысли не осталось. Она далась мне слишком тяжело.
Но я знаю, что еще не вечер, так сказать. Совсем скоро первая волна шока спадет, и настанет настоящий ад. Подсознательно мне уже все ясно, конечно: никто не виноват в том, что произошло, кроме меня самой. Он ведь правду сказал: не было вранья, лишь то, в которое я сама хотела поверить. Сабуров никогда не клялся мне в любви, она существовала исключительно в моем воображении. Я ее себе придумала, оценивая наши отношения со своей колокольни, а она располагается на острове Я-безумно-и-всегда-тебя-«да».
Скоро придет полное осознание… и я не знаю, что буду тогда делать. Как выжить, когда это произойдет? Не понимаю…
Боже…
Прикрываю глаза и так сижу, пока Катя не возвращается со всем, что я попросила ее принести. Одеваюсь быстро. Если честно, даже спичка не успела бы догореть, так что мне бы позавидовал каждый мужик, которому важно одеваться быстро.
Хватаю сумку, бросаю взгляд на завтрак. Мне жаль так его оставлять, правда. Катя старалась и готовила, поэтому я вздыхаю. Трачу еще пару минут на то, чтобы собрать еду в пакет и затолкать на дно сумки, а потом выхожу.
Не надо ей знать, что мне кусок в горло не лезет. Не хочу, чтобы люди вокруг жалели меня еще больше…
Солнце сразу долбит в глаза, буквально царапая их. Такое ощущение, что мне прямо на яблоки посыпали перцем. Черт…
Хмурюсь, достаю очки и напяливаю их, а потом иду к дому. Чувствую, как строители провожают меня неоднозначными взглядами. Стараюсь не думать о том, как выгляжу со стороны: скорее всего, они уже видели Юлю. Ее невозможно не заметить, это тоже объективно. Она слишком красива, слишком яркая звездочка, да и Сабуров ее не прячет. И их отношения тоже скрывать больше не собирается. Все напоказ, не думая обо мне. Да и с чего бы? Запамятовала, да? Ему плевать.
Не дойдя несколько шагов до рта-дома, я сворачиваю в сторону и семеню по дуге мимо левого фасада. Не собираюсь заходить внутрь. Мне хватило вчера той сцены, которая до сих пор жжет, как свежий ожог или тату прямо на сердце. Нет, спасибо.
Но судьба ко мне совсем не расположена. Видимо, ей тоже доставляет удовольствие из раза в раз причинять боль.
Через пару шагов я слышу тихий смех, от которого тело резко обращается в лед. Это он. Я сердцем его не узнаю, но мозг-то работает прекрасно. Его не смущает ничего. Мозг — это голые факты, когда как у сердца слишком много переменных и слишком больше желание найти всему этому оправдание, которое обернется для меня непременным хеппи-эндом.
А его нет. Потому что смех Сабурова звучит иначе теперь. Не так, как со мной звучал… в нем есть нежность и ласка. Глубина чувств и эмоций. Отдача. Желание. Большая буря, проще говоря, когда как со мной… он был картонным и ненастоящим.
Нельзя этого делать. Тут снова мозг вступает — орет сиреной в башке, но контроль над телом перехвачен сердцем. Оно отдается режущими ударами, отчего по рукам и ногам, по позвоночнику расходится волны ужасающей пульсации.
Нельзя этого делать. Моя голова снова права, но сердце командует быстрее и жестче. Я выглядываю из-за стены и сразу вижу их. Точнее, его спину, но несложно догадаться, что Сабуров там не в одиночестве обнимается сам с собой. Его руки чуть согнуты в локтях, шея тоже. Я вижу лишь его светлую макушку. Он обнимает ее сзади и тихо смеется, возможно, целуя в шею.
Пару раз моргаю.
Воздуха не чувствую. Ревность разливается по нутру кислотой, и первый мой порыв — ворваться даже через это гребаное окно, как бешеная кошка, и разодрать эту тварь! Эту вонючую, паскудную суку, которая…
Что?
Я резко отстраняюсь и прижимаю спиной к стене. Слезы горячими потоками стекают с щек. Смотрю на небо. Солнце закрыла большая туча, похожая на разломанную на две части гору. Или на динозаврика, откуда мне знать? Я везде сейчас буду видеть символизм, это тоже очевидно…
— …ты хочешь переделать гостиную? — тихо спрашивает Мурат.
Юля улыбается.
— Ну… мне она не нравится, если честно. Какая-то она… рафинированная, что ли? Тебе разве заходит?
Рафинированная. Это я рафинированная, а не гостиная. Не нужно быть гением, чтобы услышать подтекст.
Ладно, чего я от нее ожидала, да? Благочестия? Неужто?
Нет.
Резко отрываюсь от стены и срываюсь из своего укрытия, но при этом действую, как истинная кошка. Мне не нужно привлекать к себе внимание. «Случайно» уронить что-то, «случайно» топнуть. Зачем? Чтобы он сорвался и побежал за мной? А нахера? Снова почувствовать себя ненужной и нелюбимой? Спасибо, до меня дошло с первого раза.
Нет. Я никого не осуждаю. Некоторые неосознанно действительно «сбегают» так, чтобы их непременно догнали, потому что, даже если не готовы признать, они этого хотят. А я не хочу. Когда ты чего-то на самом деле не хочешь, тебя никто и никогда не засечет.
Как только я дохожу до угла дома, то тут же перехожу уже на настоящий бег. Дальше машина, ключ, который я с отчаянием утопающего сжимаю в руке. Дверь. Руль. Кнопка старт-стоп, коробка передач, педаль сцепления и нахер. Отсюда нахер. Подальше. Как можно дальше…
Когда я добираюсь до КПП, начинаю нервничать, что он мог поставить мне запрет на выезд, но, судя по всему, Мурату либо насрать, либо было не до этого. Я выезжаю спокойно, а на первом светофоре в конце нашего коттеджного поселка, достаю телефон и пишу Кате:
Наверно, стоило сказать ей это лично, но я не смогла. Язык не повернулся. Это было слишком унизительно…
Делаю глубокий вдох-выдох, прикрываю глаза и стараюсь унять бешеное сердцебиение, разрывающее грудную клетку.
Ты прекрасно знаешь, что ему не заходит. И так глупо… где были мои мозги, где?! Он дал мне свободу выбора, и я выбрала… думала, что создаю уют, а он лишь терпел. Господи, как долго я с этой гостиной провозилась! Как и с домом в целом! И как важно мне было, чтобы каждая деталь подходила друг к другу…
Идиотка…
Он всего лишь терпел, а ты видела в этом довольство. Громоздила и громоздила одну слепую ложь на другую. Ну как тебе итог, малыш? Нравится? Когда наконец-то снежный ком размером в пять лет накрыл… тебе хорошо?
Надо было быть умнее… надо было… кто ж знал, что оценивать по себе — это билет в один конец? Прямо в ад…
Громко всхлипываю, вытираю нос рукавом своей кофты и трогаюсь с места. Еду медленно. Стараюсь успокоиться, чтобы не угодить в аварию. Хотя кому есть до этого дело, да? Только Кате, которая встала сегодня ни свет, ни заря и приготовила для меня мой любимый кекс, чтобы хоть как-то поддержать.
А я?
Бросаю взгляд на сумку, в которой покоится мой завтрак, а потом… не думаю. Резко сворачиваю на обочину, выхватываю его и начинаю есть.
Это отвратительно. Я рыдаю, давлюсь, но зачерпываю руками эту кашу и ем. Сожру до последней крошки, потому что не хочу быть как они. Как он. Обманывать кого-то так жестоко… разбивая при этом сердца?
Может быть, в действительности… это отвратительно? А не странная смесь в моем пакете…
В залитой солнцем столовой стоит приятная, расслабленная тишина. Юля плавно касается экрана своего смартфона и слабо улыбается. Мне хочется спросить, что она там увидела, но разрушать атмосферу — нет. Поэтому молчу. Просто смотрю на нее и чувствую… какую-то странную гордость и счастье.
Столько лет…
Мы потеряли столько лет из-за обстоятельств, которые пять лет назад никто из нас не мог контролировать. Точнее, только я не мог. Внезапно накатывает какая-то густая злоба, похожая на приступ удушающей тошноты. Это действительно так: тогда, пять лет назад я себя более слабым и ничтожным не ощущал. Наверное, так и было. Злую шутку сыграла уверенность, что все еще будет. Я не спешил, не налаживал связи, которые, как мне казалось, были у отца. Пять лет назад он преподал мне свой лучший урок: никогда не рассчитывай на других. Это чревато целым, сожженным дотла миром и твоей собственной свободой. Что примечательно, именно твоей, даже если ты ни при чем.
Я поправляю ворот темно-серого свитера и чуть хмурюсь. Такие приступы злости для меня — не новость. Я их часто испытывал, а особенно ярко они меня шарахали в обществе моего «лю-би-мо-го» свекра.
Сука, как же я ненавижу этого черта…
До вспышек перед глазами, до нервных точек в кончиках пальцев, так похожих на уколы острых, раскаленных игл! Эта подлая, высокомерная тварь просто пока не знает… он не понимает, как далеко я готов зайти, чтобы получить свою сатисфакцию, без которой дышать ровно не получается. Совсем! Этот вонючий кусок дерьма думает, будто бы я пахал на благо его надменной задницы, и вот это новость, да? Для тебя, старый, когда ты понял, насколько сильно проебался…
Как можно всерьез думать, что человек, которого ты буквально до хрипа продавил, серьезно станет тебя уважать? Просто я буквально слышу, как хрустит мой хребет под подошвой его ботинка, хотя уже прошло столько лет. Конечно, справедливости ради, с другой стороны, я тоже буду слышать, как хрустит уже его хребет под подошвой моего, так что тут еще как-то уровнять можно. Вопрос про уважение и «семью» все-таки остается открытыми. Это была надежда на смирение? Или на стокгольмский синдром? Не знаю точно, но в целом ответ, наверно, не настолько и важен. По крайней мере, мне поебать. Я получаю кайф от того, что сейчас происходит, и вот что самое важное.
Внутри мои демоны ликуют…
Словив немного настороженный взгляд Юли, я тут же подбираюсь. Не исключаю, что в моменты, когда представляю разгневанное, потерянное лицо свекра, выгляжу, как маньяк, который наконец-то нашел свою жертву и теперь с терпением заправского хирурга на части ее кромсает своим лучшим скальпелем. Надеюсь, меня тоже можно понять. Отвечаю, выражение его лица в момент, когда он понял, как круто изменится его мир дальше — бесценен. И это лучше, чем любимая еда или отдых на любимом курорте. Это, мать твою, даже лучше секса! Осознавать, что он наконец-то все понял: отдать мне бразды правления стало ошибкой. Старый отошел от дел и больше почти не имеет веса — вот такой поворот, вот такая ирония судьбы. Сансара жизни. Сегодня ты на коне, а завтра вполне можешь поменяться с тем, кто раньше был с таким же набором данных, как ты теперь.
Слегка мотаю головой, чтобы успокоить Юлю, еще пару мгновений ей любуюсь. На тонкие плечики, на ее руки, на ее грудь под тонкой тканью шелкового, шоколадного платья. А потом беру ее руку и посильнее сжимаю, чтобы убедиться: она — реальна. И скоро она станет моей женой, и этот старый гандон может хоть лопнуть. Я победил. Щелкнул его по вздернутому кверху носу.
Хорошо, что у Ясмины от него нет ни черточки, ни тени в характере…
Я не успеваю проконтролировать этот момент, когда в мою прекрасную реальность, от которой на душе тепло и спокойно, вторгаются такие мысли. Беспардонно, жестко. С ноги. Также не успеваю сдержать себя, бросив взгляд в окно, откуда видно небольшой, гостевой домик.
А теперь не могу оторвать глаз…
Вокруг него снуют рабочие, а сам он… выглядит хорошо, что скрывать? Как и весь этот дом, который я построил своими руками, он выглядит классно, но! Проблема в том, что я знаю: он еще не закончен. А она там. Одна. Живет.
Блядь.
Единственное слабое место всего моего состояния — Ясмина. Когда я позволяю себе думать о ней или тупо не сдерживаюсь, как сейчас — это… неожиданно больно. Конечно, наверно, здесь нечему удивляться. Я не конченный мудак, все понимаю: Яся ни в чем не виновата. Это не она тащила меня под венец, не она упрашивала своего мудака-папашу, чтобы он меня продавил. Она в этой ситуации, если честно, просто разменная монета, и это страшно. Потому что…
Стоп.
Я хмурюсь и напрягаюсь всем телом.
Стоп.
Нельзя думать о ней так. Нельзя ее жалеть. Нельзя допускать до себя все эти тупые чувства… сочувствия, потому что они в нашем уравнении никак не повлияют на окончательный выхлоп. Я не допущу, чтобы повлияли. Хватит.
И вообще. Какого хуя я должен ее жалеть и сочувствовать, если собственный отец использует ее уже в открытую, как способ получить гарантированную власть? Старый не думает о ней. Его «условия» о доме и совместной жизни, его напоминания об официальном статусе… черт! Он ее отец, а бросает девчонку в жерло вулкана, словно жертвенную овцу, и меня реально должно это волновать?
Нет, не должно.
Еще мгновение, и я снова закрываю свою совесть под замок. Вместе с человечностью и остальными чувствами, которые жгут мою душу. Возможно, когда-нибудь эту дверь придется открыть, и я охуею от последствий, но с другой стороны… зачем? Мне плевать на Ясмину. Я ее не люблю и никогда, ни за что не полюблю. У меня есть о ком думать. О Юле. Ее никто не пожалел пять лет назад, так с чего я должен жалеть маленькую принцессу?
Нет-нет-нет. Тормози.
— Ай, Мурат, мне больно! — тихо вскрикивают Юля, и я пару раз моргаю, чтобы вернуться в реальность.
Медленно опускаю глаза. Наши руки сплетены, а я свою сжимаю до белых костяшек — блядь!
— Черт, прости… прости, любимая.
Расслабляю пальцы, потом подношу ее ладошку к губам и нежно целую. Юля слабо улыбается.
— Ничего страшного. О чем ты задумался?
Веду плечами.
— О работе. Неважно. Тебе нравится завтрак?
Тупой вопрос, по правде говоря, но нужно что-то спросить, лишь бы свернуть с тонкой тропинки. Юля на Ясю никак не реагирует. Ей плевать, и пусть так будет продолжаться дальше, нежели она начнет испытывать никому не нужную ревность. Я не хочу провоцировать. Мне поебать на Ясмину — да, но я все-таки не изверг. Понимаю. Сейчас и без того острый, сложный период для нее, и ни к чему еще сильнее обострять.
Что-то в душе вздрагивает неприятно, но почти сразу затихает. Я улыбаюсь, глядя на Юлю, которая щебечет о том, что ее все устраивает. Разговор медленно перетекает в беседу о ее планах, но я не слушаю. Краем сознания лишь вылавливаю обрывки о свадебном платье, зале и музыке — хорошо. Значит, все хорошо.
В этот момент из кухни раздаются шаги, а потом улавливаю голос Кати. Чуть хмурюсь и поворачиваю голову, чтобы лучше уловить, о чем там говорят:
— …ну что? Отнесла свой ше-де-вр нашей принцессе? — говорит, кажется, Инга.
Она из горничных, которая работает в моем штате.
Катя в ответ буквально рычит.
— Рот свой закрой. Не смей говорить о ней в своем убогом тоне, поняла меня?!
Сердце ударяет лишних пару ударов. Инга усмехается.
— Ой, да ладно. Я ничего такого не имела в виду и…
— Я знаю, что ты имела в виду, Инга, не делай из меня идиотку. Предупреждаю: завязывай распространять слухи и уж тем более прекращай обсуждать ее в таком тоне. Иначе ты пожалеешь.
— Ой, правда? И что будет-то, не понимаю? Если ты еще не поняла, хозяину похуй на твою маленькую подружку. Вон! Сходи до столовой, убедись. Он как раз там со своей невестой. Она станет его женой. Любимой. Вот за нее он порвет, а Яська твоя… что?
Наступает тишина, которая звенит во мне так сильно, что кровь стынет. Все волоски встали дыбом, а горло перехватило.
Я, как затаившийся в кустах тигр. Замер. И без понятия, почему в голову приходят такие ассоциации, но, возможно, дверь в глубине моей души, за которой я трамбую все эмоции по отношению к жене, не настолько крепкая, как мне казалось?..
Катя буквально осязаемо втягивает воздух в легкие, а потом низко шепчет. Но так, что ее голос вибрирует и волнами доходит до моего напряженного сознания:
— Ему, может быть, и похуй. Он даже может притащить в этот дом сотню шлюх, если так велит его мерзкая, подлая душонка, но это не изменит двух моментов, моя дорогая.
— И… каких же? — Инга пытается храбриться, но в ее голос проскакивает дикое напряжение и испуг.
Потому что Катя сейчас тоже хищница. Буквально миг — и прыгнет, раздерет нахер своими острыми когтями и зубами. Ее никто не остановит…
— Во-первых. Именно Ясмина Валерьевна является официальной женой этого урода. У нее все права, и она здесь хозяйка. Во-вторых, даже если ему похуй, то всегда есть я, красотка. Будь осторожна, потому что у меня-то члена нет, чтобы повестить на эту меркантильную жопу в дешевых шелках, а вот тяжелая рука всегда со мной. И она не дрогнет, Инга. Ни перед твоей мордой, по которой с радостью пройдется, если ты мне повод дашь. Ни над твоей кашей, куда я с легкостью могу добавить самого сильнодействующего слабительного, которое только смогу найти. Если ты и дальше будешь трепаться — убедишься в этом. Давай. Прошу. Мне только повод нужен…
— Больная! — взвизгивает Инга, а потом я слышу шаги.
Предполагаю, она отходит на расстояние. Катя усмехается.
— Кстати, третий момент — не предупреждение, а скорее рекомендация. Она для тебя Ясмина Валерьевна, а не Яся. Усекла?
— Да иди ты на хер, психопатка! Вместе со своей хозяйкой гостевого домика, ок? Вот увидишь. Когда Юля окончательно переедет сюда и вступит в свои права, нас ждут репрессии и новые законопроекты. Если ты не хочешь быть разумной, а мечтаешь выступать на стороне слабого кандидата — твое право. Революционируй дальше.
— Разумной позицией я называю не использовать незнакомые слова, чтобы дурой не выглядеть.
Я бы даже улыбнулся на шпильку Катерины, но отчего-то не могу пошевелиться. Инга тоже только хмыкает, снова раздаются шаги. Одна из женщин выходит из кухни. Вторая остается на месте.
— Катерина! — зачем-то называю ее имя.
Пульс шкалит, и я совсем не думаю. Дверь, видимо, раскрыта настежь.
Юля замирает. Снова тишина — давит. Она не слышала ни слова, а почему я слышал каждое? Еб твою мать. Дверь точно раскрыта настежь.
Но это потом.
С кухни раздаются шаги. В нашу сторону. Значит, львица все-таки отстояла свой прайд. Хотя в этом не сомневался, конечно, но отчего-то расцветает совсем что-то иррациональное. Очень похожее на гордость.
Тут надо пояснить: мне Катя не нравится вообще. Она грубая, напористая, наглая. Когда Яся взяла ее на работу, я был против. Катя, ко всему прочему, еще и шумная, а так же не имела ровно никакого опыта работы в доме вроде нашего, но… у нее был маленький сын, и Яся, разумеется, расчувствовалась и прониклась. Окей. Я даже закрыл глаза на то, что они так спелись, хотя меня не устраивало и это. Катя слишком много себе позволяет хотя бы в тот момент, когда называют Ясю — Ясей. Она не имеет права, а моя маленькая жена… что ж, она еще ребенок. О субординации не думает совершенно, но я то знаю, чем чревато такое близкое общение с подчиненными. Если коротко — ничего хорошего не жди.
Теперь я думаю, что, возможно, ошибался. Мы напоролись на исключение? То, как Катя защищала ее, не зная, что кто-то услышит — о многом говорит. И я ей, кажется, все-таки благодарен, ведь не испытываю привычного раздражения, когда она появляется в арочном проеме.
— Доброе утро, — здоровается холодно и коротко.
По Юле мажет лишь взглядом. Очень говорящем, сказать по правде. Там вся ненависть мира сосредоточилась.
Стараюсь сделать вид, что этого не заметил. Прочищаю горло. Зачем я ее позвал? Твою мать. Хотел поблагодарить? Ебантизм.
— Яся уже проснулась?
А это тебе нахера? Лишняя информация. Нужно оставить ее в покое и не трогать. Хотя бы какое-то время. Так будет правильно, и это меньшее, что я могу. Но с другой стороны… мне нужно контролировать ее жизнеспособность. Она точно является моей зоной ответственности. Без разговоров.
— Если да, позови ее на завтрак.
Выдал и замолкаю — смотрю. И мне не нравится то, что я вижу. Катерина стоит пару мгновений молча, изучает меня, склонив голову к плечу. Потом на ее губах медленно расцветает улыбка. Только больше похожая на оскал. А в глазах — огни костров возмездия, не меньше.
— Госпожа уехала, — наконец-то выносит вердикт, и я аж вздрагиваю.
Чего, блядь!? В каком смысле?!
Резко подаюсь вперед, цепляясь пальцами за край стола. Смотрю на нее исподлобья, но раньше, чем успеваю что-то сказать, Катя продолжает. Смакуя миг, пока меня полощет об острые скалы.
— Но вы не волнуйтесь.
Вот же… сука.
— Куда. Она. Поехала.
Почему меня это так внезапно накрывает?
Почему?! Реально задаешь себе этот вопрос, кретин?! Может быть, оттого что буквально на днях вытащил ее почти голую и в хлам из кабинета своего друга?! После того как этот друг позвонил тебе и сообщил, что если я этого не сделаю, его жену отъебут во все щели?!
Пиздец.
Кроет. Вспоминаю, как она выглядела, думаю о руках, которые ее касались, и горло перехватывает жаром. Сука! Действительно! Почему меня так кроет?!
— Она поехала заниматься у своей подруги Марины. Просила вам передать, что будет вечером. Это все?
Тон тихий, улыбка холенная. Торжествующая такая.
Твою мать! Твою мать! Твою мать!
Я прищуриваюсь. Это все? Все?! Да я…
Краем глаза замечаю еле уловимое движение. Юля наблюдает за нашим разговором молча, а потом — о да, я улавливаю, — чуть двигает локтем и намеренно сносит приборы на пол. Это действует, как отрезвляющий момент. Звон серебра перебивает поток сознания.
Я резко поворачиваю голову, сначала смотрю на нее — Юля слабо улыбается, тупит глазки, — потом на приборы. С ее губ срывается еле слышное:
— Прости.
Дверь захлопывается.
Я откидываюсь на спинку стула, расслабляюсь и киваю.
— Ничего страшного. Кать, принеси чистые приборы.
Та ничего не отвечает. Разворачивается на пятках и уходит. Я закатываю глаза на немой вопрос Юли: по правилам адекватной горничной, она сначала должна забрать старые, а потом уже пойти за новыми, но… это ведь Катерина. Ей на правила насрать с высокой колокольни.
— Не обращай внимания, — говорю тихо, но Юля печально вздыхает.
— Она меня ненавидит…
— Она не имеет права на личные эмоции, а даже если они у нее есть… Юль, не все ли равно?
— Тебе легко говорить.
Снова вздох. Взгляд блуждающий. Аккуратный, но… фальшивый. Как и вся эта ситуация в целом, конечно.
Я двигаюсь к ней ближе и ловлю глазами ее глаза, а потом еще сильнее понижаю тон:
— Юль, я попрошу тебя кое о чем, хорошо? И ты должна эту просьбу исполнить.
Она хмурится.
— О чем речь?
— Давай без игр, окей? Мне сейчас абсолютно не до твоих партий, родная.
— Я не…
— Ты специально уронила приборы, я не тупой. Не начинай эту херню. Давай без попыток манипулирования обойдемся. Не знаю, что это было точно и зачем, но тебе стоит притормозить. Если тебе что-то нужно, просто скажи мне. Если ты чего-то хочешь или тебя что-то волнует — скажи мне. И на все подобное ответ один: скажи мне. Нет необходимости что-то разыгрывать, дабы получить свое. Ок?
Юля молчит. Смотрит на меня пристально, стараясь выловить каждую мою черту. Будто их не знает!
Какой бред, конечно…
Не знает? Да она знает меня наизусть!
Однако…
— Ты изменился, Мурат… только сейчас это заметила.
— Потому что попросил тебя обойтись без актерства, а просить напрямую? Серьезно?
— Раньше тебе нравились мои игры.
— Спасибо, что хоть не отпираешься.
— Ну да.
— Юль… мое отношение к тебе не изменилось, а я сам? Просто повзрослел. Когда-то нас обоих вставляли игры, но сейчас мне уже не до них. Можешь это запомнить и ввести в правило?
— Да, могу, — после короткой паузы кивает она, — Возможно, ты прав. Просить открыто — правильно. По-взрослому.
— Хорошо, что мы быстро пришли к консенсусу. Ну и? Чего ты хочешь?
— Мне не нравится эта Катя. Хотела тебе продемонстрировать ее истинное отношение, которое меня… задевает.
— Она тебе что-то сказала?
— Нет необходимости произносить что-то вслух, Мур. Она меня тупо игнорирует, будто я — пустое место.
— Юль, я думаю…
Меня перебивают тихие шаги. В столовую через мгновение заходит Инга с новыми, чистыми приборами. И все бы ничего, однако я смотрю на нее и просто не верю в то, что вижу.
Катя действительно это сделала, твою мать!
Юля издает смешок. Она бросает на меня взгляд, но почти сразу концентрируется на Инге, которой улыбается и ласково благодарит. А когда та уходит, Юля вскидывает на меня спокойный взгляд, приправленный саркастично поднятыми бровями:
— Что ты хотел сказать, Мур? Продолжай.
Сука.
Сжимаю челюсти до боли в зубах. Что мне сказать? Представление вышло очень практичным и показательным.
Беру вилку, грубо втыкаю ее в вареную курицу и цежу мрачно:
— Я со всем разберусь.
— Спасибо.
Ага, блядь. Не за что.
Сука!
Я лежу на коленях Марины и горько плачу. Не стесняюсь. Ничего — ни соплей своих, ни сбитого дыхания, ни ситуации. Я рассказала ей все. И это было сложно, но сложно — первые слова, а дальше из меня полилась правда. И Минск, который я всегда теперь буду ненавидеть, и дорогу обратно, и разговор в кабинете отца.
Все-все-все.
Включая и выделяя дерьмовое откровение, бахнувшее между нами с супругом прошлой ночью. Наверно, этот момент я тоже буду ненавидеть до конца своих дней, однако сохранить — сохраню. Бережно.
— …мне кажется… — вытерев нос запястьем, я горько усмехаюсь и хмурю брови, смотря перед собой невидящим взглядом, — Мне кажется, он впервые был со мной откровенен. Ну точнее… очевидно, это действительно так. Вчера он впервые сказал мне всю правду, и никакого притворства… какая же я дура…
— Ты не дура, — строго перебивает Марина.
Ее теплые пальцы касаются моих волос. Перебирают их нежно. Весь мой рассказ она молчала, и дело даже не в том, что и при всем желании она бы и слова не смогла вставить, просто… наверно, понимала: мне нужно это. Выговориться, вылить наружу то, что так глубоко печет и дерет, чтобы окончательно не сойти с ума.
В ее светлой гостиной повисает тишина. Теплая, уютная. Родная. Здесь пахнет моим детством, потому что Марина не изменяет своим привычкам. Больше всего на свете она любит персики, поэтому у нее и парфюм с его нотками, и аромат для дома подобран так, что ты будто бы ощущаешь сладкий сок на кончике языка.
Хмыкаю.
Так глупо, конечно… я не собиралась сюда приезжать, если честно. Я собиралась молчать до последнего, чтобы до последнего делать вид, будто ничего не случилось, однако… думаю, в какой-то момент психика действительно работает отдельно от твоих намерений. Она перехватывает управление телом и ведет тебя туда, куда нужно.
Ведь мне нужен был этот разговор… иначе, клянусь, я бы точно подохла, в очередной раз глядя на страшный фасад собственного дома, который и не мой больше! А так…
Аккуратно сажусь. Голова весит тонну, кружится, но я собираюсь с силами и подтягиваю ноги к груди, уложив на коленки подбородок. Марина не смотрит на меня. Она рядом — я чувствую ее присутствие каждой клеткой! — но она не смотрит… слава богу. Я люблю и Лику, и ее одинаково, но знаю, что первая… другая. И ее поддержка тоже другая. Марина — деликатная, да и понимает она больше в провалах и унижениях, поэтому знает, что прямой взгляд — это почти еще одна пытка.
Боюсь, я ее просто не выдержу…
— Прости, что все твои планы сбила в кучу, — шепчу.
Марина издает короткий смешок и отмахивается.
— Плевать, догоню. Не парься по этому поводу.
— Ну да… у меня есть другие поводы для… запары.
Она впервые бросает на меня взгляд, но быстро отводит его, а, помолчав еще несколько мгновений, тихо спрашивает:
— Ты… будешь разводиться?
Тут уже впору смеяться в голос, правда. Я поворачиваюсь на нее с саркастично-усталым выражением лица, которое можно прочитать, даже учитывая тот факт, что оно у меня опухло и раскраснелось.
Марина не понимает.
Мы познакомились, когда в восьмом классе она получила стипендию в нашу супер-крутую-гимназию, в которой обучались дети исключительно из привилегированных семей. Таких, как Марина, из всех студентов — дай бог, один процент! Так что она не понимает… о нет, правила этой игры — другие, зая.
— Кто мне позволит? — спрашиваю тихо, Марина вскидывает брови.
— А кто их спросит? Мы в свободной стране живем. Как бы.
— Да, в свободной, но с оговорками, моя дорогая.
— Боишься остаться без денег?
Ее вопрос мог бы прозвучать грубо, однако я давно привыкла к стилю общения Марины. Она у нас такая — правдорубка, прямолинейная до мозга костей.
Хм, боюсь ли я этого?..
Отворачиваюсь, задумываюсь.
— Я определенно не хочу стоять на обочине с протянутой рукой, — отвечаю медленно, ощупывая изнутри свои ощущения, — Но дело не в этом.
— А в чем?
— В том, Марин, что если тебя делают связующим звеном, то у тебя нет права выбора. Мне не позволит дернуться не только Сабуров, но и мой собственный отец. Гарантирую.
— Что они могут…
— Они могут
— А чем это может обернуться?
— Чем угодно. Любыми сдерживающими мерами, и я серьезно. Абсолютно. Любыми. Мерами. И не одна из них мне, поверь, не понравится...
— Ясь, он же твой отец…
Поджимаю губы.
Ну да. Отец, который продал меня. Красиво, но сути это не меняет, согласитесь. Думаю, когда они «до-го-ва-ри-ва-ли-сь» с Сабуровыми, там звучали очень громкие слова из разряда самых гадких. Просто зная Мурата так хорошо, как я его знаю — все-таки знаю, даже если отталкиваться от моих собственных наблюдений, — он не из тех людей, кто добровольно, свесив голову, пойдет на плаху и улыбнется, подставив другую щеку.
Мурат ненавидит, когда ему что-то навязывают. Он ненавидит, когда его пытаются прогнуть. Он презирает саму идею быть чьей-то куклой на пальце. Нет, это не про него. Поэтому я думаю, что во время «договора» он обо всем отца предупреждал, а тот просто отмахнулся.
Это отец? Тот, кто должен тебя беречь и защищать? Мне кажется, я довольно плотно подошла к пересмотру не только своего брака, но и всей своей жизни в целом.
Так сказать...без розовых очков на все.
— Однажды я видела, как папаша запрятал свою дочь в рехаб, когда она не хотела выходить замуж за его жирного партнера-старпера, — тихо шепчу, а потом снова заглядываю Марине в глаза и хмурюсь, — Это не тот уровень, зай. Когда на кону стоят большие деньги, плевать им всем на родственные связи. Я не смогу уйти, не смогу получить этот развод. А если попытаюсь дернуться… в общем-то, это будет очень глупо с моей стороны. Будем честны: у меня нет возможностей, а у них есть. Они сильнее меня. Это без эмоций, просто правда. Истина, так сказать, в последней инстанции: я на их фоне ничтожество, не больше букашки.
— И что тогда делать?! Просто… терпеть?!
Снова задумываюсь.
Что мне делать дальше? Я не знаю. Правда. Думать о том, что от меня ждут еще и ребенка, как окончательные точки «на нужных местах» совсем не хочется.
Плана нет.
И об этом сейчас… черт, кажется, вообще невозможно даже косвенно касаться… я так растеряна, так запутана. Я так… твою мать! Я так потеряна, что не понимаю, как мне дышать теперь!
Многое возникает в голове сейчас, включая эту историю про рехаб и бедную девчонку, которую в итоге вынудили выйти за старпера-партнера. Наверно, нужно быть благодарной, что хотя бы не это моя участь? На каждом мероприятии, где я ее вижу, у меня всегда бегут мурашки. Девчонка вечно под чем-то. Да, наверно, нужно быть благодарной, что хотя бы не так…
Ежусь и обнимаю себя за плечи. С губ срывается еле слышное:
— Я не знаю…
Марина оценивает услышанное, а потом двигается ближе к краю дивана и садится, как я.
— Кажется, я впервые в жизни благодарна, что мой отец — наркоман конченный.
Слабая улыбка трогает мои губы. Глаза плотно закрыты, но ее тепло окутывает мою душу…
— Да. У каждой золотой ложки есть своя цена…
— Непомерная цена какая-то, — киваю в ответ, а что тут скажешь? Это действительно так. Марина тихо вздыхает, — Лика будет орать…
— Она будет ржать в голос. Лика всегда говорила, что Мурат мне не пара, и что я вообще рано все это… ну… затеяла. Свадьба, муж… господи… она во всем была права…
Закрываю лицо руками, но одну сразу же перехватывает Марина. Бережно ее сжимает, заставляет посмотреть себе в глаза.
— Лика не будет ржать, — говорит серьезно, — Ясно? Она не будет смеяться, потому что она тебя любит.
— Спасибо…
— За правду не благодарят, Ясь, но я вот к чему… может быть, она сможет тебе помочь? Ее отец…
Наивность Марины в таких вопросах умиляет. Она уже много лет находится внутри нашего общества, а правила до сих пор не выучила. Наверно, это даже хорошо. Марина… когда-нибудь она станет очень успешным программистом, но даже тогда не утратит своей… человечности. Я на это очень надеюсь, по крайней мере.
— Ее отец не станет в это влезать, — слабо улыбаюсь, — Никто не станет. Никому не нужны проблемы, Марин.
— Или нужно просто найти того, кто этих проблем не испугается, м?
— Ха! Ну удачи тебе с этим…
Мы снова замолкаем. Я прижимаюсь щекой к ее плечу, Марина укладывает голову сверху. Говорят, безвыходных ситуаций не бывает, но, похоже, тот, кто так говорит, никогда не рождался девочкой в богатой семье, где все решается просто: как отец скажет, так и будет.
Лика приехала где-то через полчаса и действительно орала. Очень громко. Даже кинула стакан, чуть его не разбив, за что получила от Марины. Но она не предлагала наивных выходов… потому что она-то как раз все понимала.
Вообще, Лика ничего не предлагала. Поливала грязью ее и его, но предложений не было. И я ее понимаю — лучше ничего не делать, чем наворотить кучу ошибок, за которые будешь расплачиваться именно ты. Кто-то скажет, что это глупая позиция, конечно, и что это похоже на того самого страуса, который предпочтет спрятать голову в песок, а я отвечу… черт, вы просто не понимаете. Эмоции в таких делах — плохой советчик. Как будущий адвокат, я это прекрасно понимаю. Самое важное, что я могу сейчас для себя сделать — это держаться и отпускать, собираться, а уже потом как-то действовать. Из банального? Получить диплом и суметь собрать деньги на первое время. Это база.
После разговора с подругами — единственная база, которая у меня есть.
Собрать себя по частям не получилось, да я и не рассчитывала. Слишком мало времени, слишком больше чувства. Думаю, мне потребуется еще не год и не два, чтобы, заглянув в зеркало, я смогла бы смотреть себе в глаза и не плакать, но! База есть. Эти две цели — получить диплом и собрать деньги, — единственное, за что я пока могу держаться, и я держусь. Выкручивая руль, заезжаю на территорию не-своего дома, а потом аккуратно паркуюсь на своем месте.
Сил нет вообще. Марина и Лика предложили мне остаться у них, но… ха! Шутка века! Мурат позвонил Марине еще днем, чтобы удостовериться о моем местонахождении. Она коротко отрубила «она у меня», и сбросила, но я все поняла: если я не вернусь домой, это закончится плохо. Каждое наше столкновение по-прежнему слишком сильно бьет по мне, и слишком спокойно проходит для него. Дебилом надо быть, чтобы не понять: твоя позиция — в проигрыш…
Потерев глаза, я открываю дверь и выхожу на улицу, стянув с сидения свою сумку. Хлопок распадается брызгами над покрытой сумерками аллее. Я веду плечами, зябко. Думать о том, чтобы пройти по дому — льдом изнутри.
Нет, не собираюсь! Поэтому обхожу машину с другой стороны и делаю шаг к тому же пути, по которому утром еще выбиралась, как вдруг застываю на месте. Перед домом стоят какие-то вещи. Несколько чемоданов. А еще все наши горничные… льют слезы.
Что за фигня?
Почему-то в сердце простреливает ужас. Я тут же нахожу взглядом Катю. Ее светлая макушка в стороне, сама она сложила руки на груди и выгибает брови, молча наблюдая за этой странной процессией. Эм…
— Кать? — шепчу тихо, подкравшись к ней со спины.
— Вот черт!
Подпрыгивает.
Я бы улыбнулась, правда, но мне сейчас не до улыбок как-то. Я кошусь на распахнутые настежь дверь дома, потом на чемоданы, потом на горничных.
— А что… происходит? — спрашиваю осторожно. Катя жмет плечами.
— Твой муж увольняет персонал.
— Что?!
Резко расширяю глаза, сама не замечаю, как хватаю ее за руку. В смысле?! Как увольняет?!
— В смысле… всех?!
Катя издает смешок, переводит на меня взгляд и мотает головой.
— Не всех. Точнее… да, всех. Кроме меня.
Что?..
Луплю глазами. Если честно, дай Мурату волю, он бы выпер именно Катю. Она ему не нравится, и мне это известно. Думаю, даже ей это известно. Тогда почему…
Видимо, этот вопрос отпечатан в моих глазах, потому что в следующее мгновение Катя мягко улыбается и кивает.
— У нас с ним… кхм, состоялся разговор.
— Разговор? Какой разговор?
— Отныне я буду заботиться только о тебе, а этих сук — на хер.
— Катя!
— Что? — усмехается она и жмет по-простому плечами, — Это правда.
— Господи… ну что же ты такое говоришь!
— Не жалей их, Ясь. Они заслужили сами.
— Но… чем?!
— Языками своими длинными.
— Я не… понимаю.
Катя открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает. На порог дома выходит Мурат. На нем серый свитер, серые брюки. И угрюмое выражение лица. Он осматривает девушек бегло, почти сразу находит меня взглядом и застывает на мгновение.
Или мне кажется?..
Потому что почти сразу следует короткий кивок, а мне в голову приходит… облегчение? Почему я об этом думаю? Не знаю. Словно он испытывает облегчение, когда видит меня. Хотя с другой стороны, наверно, это действительно так. Не придется ехать, искать, тратить драгоценное время…
— Ты вернулась, — зачем-то констатирует факт, а я убеждаюсь, что мои мысли все-таки верны.
Он испытывает облегчение, что я здесь, но не из-за того, что его сердце внезапно осознало, что я — его единственная и любимая. И даже не из-за того, что он скучал, потому что привык скучать. Или думать так. Нет. Он рад, что я не заставила его снова ехать и отвлекаться от любимой Юленьки.
Больно.
Меня снова ударяет изнутри, я отвожу глаза первой. Смотрю на девушек, которых охрана уже стала грузить в небольшой микроавтобус, потом спрашиваю тихо.
— Зачем ты так?
— Жалко их? — усмехается он, потом делает шаг навстречу и склоняет голову вбок, — Может быть, хватит этой тупой сердобольности в сторону прислуги? Ты их распустила.
Вспыхиваю. Неосознанно заслоняю собой Катю, потому что боюсь, что она станет той же разменной монетой, как я сама, только в отношении меня самой. Ему ведь не составит труда наказать меня за что-нибудь через единственного близкого человека в этом доме. Почему бы и нет? Может быть, он ждал меня, чтобы сделать это на глазах — как показательная порка.
— Если ты уволишь Катю…
Замолкаю. Не из-за его взгляда, а из-за пустоты в голове. Что? Что я могу? Объективно. Что?..
Мурат чуть прищуривается.
— Если бы я хотел ее уволить, она бы уже грузила свою задницу в тачку.
— Тогда что… зачем все это? Они же…
— Они охуели, Ясмина, — перебивает меня жестко, — Забыли, что они здесь работают, а мы с тобой — не их друзья, а наниматели.
— Я не…
— Они забыли свое место, — снова обрубает жестко.
Злится? Не понимаю. Чувствую — да, но не понимаю!
— Забыли, что моя жена — это часть меня, — продолжает тихо, — И за оскорбления в ее сторону, я буду спрашивать, как за плевок себе в лицо.
Его голос становится каким-то слишком хриплым, а взгляд глубоким. Он им меня препарирует, заставляя вспомнить… то, что я по глупости снова забыла: ну да, конечно. Юля. В ней все дело… скорее всего, мои девочки как-то оскорбили ее, поэтому честь прекрасной леди решено было защитить настолько радикальным способом.
Потрясающе.
С губ срывается короткий смешок, я киваю и поворачиваюсь в сторону.
— Ясно.
— Куда ты? — тут же останавливает, и я останавливаюсь, крепко сжимая ремень своей сумки.
На него не смотрю — это больно. Не хочу. Слишком больно…
— Спать. Устала.
— Ты не ужинала.
— Спасибо за беспокойство, но это не так. Марина приготовила пасту. Спокойной ночи.
Чего мне стоило — не подавиться собственным ядом на последних словах? Кто бы знал.
Спокойной. А то как же. Хотелось применить абсолютно другие прилагательные, если честно…
Плевать. Не стану! У меня диплом и деньги на первое время — цели, за которые я держусь до сорванных ногтей и сломанных пальцев. Остальное… черт, не сейчас…
Делаю шаг в сторону тропинки за домом, но он снова окликает:
— Зайди через дом. Это просто бред какой-то, Яся!
— Мне так удобней, — язвительно шиплю, Мурат делает шаг навстречу.
— Ты…
— Ой, как жаль, да? Меня ты так в автобус не затолкнешь, чтобы с глаз долой за забывчивость и неверное определение своего тела в пространстве. Очень жаль. Правда.
Не смогла сдержаться…
Пока иду и чувствую в спину тяжелый взгляд, я себя за это корю. Нельзя было говорить такое! Нельзя было! Но… моей выдержки не хватило.
Глупая девочка, любящая ходить по тонкому льду…
— Как ты только промолчала о его шлюхе? — шепчу тихо, когда мы с Катей пробираемся к гостевому домику, — Не знаю, правда. Но спасибо, что сдержалась, Кать. Без понятия, как я буду вывозить все это, если тебя не будет…
Катя молчит довольно долго, и мне даже кажется, что она не слышала мой тупой, блеклый шепот, который уже утратил всю силу. Жалкое зрелище, конечно. Даже такая минимальная схватка с Муратом и стычка с его настоящими чувствами для меня — великий подвиг, покруче всех походов Геракла вместе взятых! Но на пороге дома я слышу ее тихий голос:
— Не благодари, Ясь. Я тут кое-что сделала в домике…
— М?
Оборачиваюсь, но поймать ее взгляд не получается. Катя будто намеренно его игнорирует, улыбается и открывает мне дверь, а там…
Я забываю обо всем. Внутри меня ждет маленькая сказка.
Во-первых, здесь безумно чисто. Видно, что только недавно закончилась генеральная уборка. Во-вторых, вместо полузаброшенного, недостроенного строения я вижу… почти милую, маленькую квартирку. Почти жизнь, которая могла бы быть у меня, не выйди я замуж за иллюзию…
На окнах шторы, пара гирлянд-лампочек свисают с потолка, на длинной, барной стойке — ваза с цветами. Даже диван, который смотрел на фасад гребаного дома, теперь сдвинут к другому окну так, что я перед сном буду видеть не отвратительное порно с участием одной белобрысой шлюхи и моего любимого человека, а… сосны и бурлящую реку ниже по склону.
Не могу оторвать взгляда от разобранной постели…
Катя за спиной тихо откашливается и быстро проговаривает:
— Я… взяла на себя смелость и притащила твои вещи. Косметику, учебники, одежду. Вот… — она заходит и указывает рукой на небольшой комод, — Все тут. А еще я собрала этих дебилов-рабочих, так что теперь у тебя здесь есть душ. Отопление пока не сделали, но я нашла обогреватель и…
— Как ты узнала? — перебиваю ее тихо и, моргнув пару раз, сразу смотрю на нее, — Как ты узнала о… диване?
Катя поджимает губы и роняет тихо:
— Несложно было догадаться, Ясь…
Ну да. Конечно…
Я с благодарностью улыбаюсь ей.
— Спасибо.
Катя слегка краснеет.
— Да брось, это было...несложно.
Знаю, но это значило очень много для меня.
Киваю.
— Я правда устала и хочу лечь спать, — говорю тихо, Катя кивает в ответ.
— Конечно. Точно не хочешь чего-нибудь поесть?
— Нет.
— Окей. Если что...
— Я дам тебе знать.
Она поджимает губы. Видно, хочет что-то сказать, но так и не решается — уходит, а я не останавливаю, хотя могла бы. Где-то на задворках сознания мне интересно узнать о предмете разговора Кати и Сабурова, но с другой стороны...оно мне надо?
Вопрос ведь всегда встает в цену, которую мы платим, да? За ту или иную информацию. Как за золотую ложку, с которой я родилась — цена открылась мне только постфактум, и оказалась она неподъемной, я боюсь, что этот разговор станет еще одним слишком внушительным чеком, на который у меня тупо не хватит ресурсов.
Нет уж, спасибо.
Я раздеваюсь, а потом быстро забираюсь под одеяло и вздыхаю, глядя на сосны и реку перед собой. За спиной меня кошмарит дом, но так просто и так хорошо притвориться, будто в это мгновение мне не нужно ни за что платить, а просто...смотреть на реку и сосны.
Дыши...
Мне снились тяжелые сны, и утро тоже приходит тяжелой поступью. Так хотелось бы сказать, что хотя бы в первое мгновение я «не поняла, где нахожусь». Или там… не знаю, вдруг заработала амнезию и забыла, что случилось со мной в последние дни, но… это не так. Даже мозг мой, который, будем честными, не до конца загрузился после «отдыха», ничего не забыл. И мне не позволил это сделать.
Натягиваю одеяло посильнее на голову, хочу скрыться и исчезнуть, но буквально в следующее мгновение застываю. Это осознание всегда бьет сильно. Оно похоже на раскаленные угли, если честно, и проходится по душе с наслаждением маньяка, поймавшего свою жертву — миг, когда ты осознаешь, что в комнате не одна. Хотя должна быть одна.
Я резко вскакиваю и прижимаюсь спиной к спинке дивана, вцепившись в одеяло. Воображение подкидывает разные картинки: от безумного Сабурова, который пришел снова выдать мне порцию «ласки» за вчерашний этюд… до его обожаемой Юлии.
Почему-то я ее представляю с острым ножом…
Глупо, конечно. Мы с ней ни разу не говорили лично. Я ждала какой-то подляны, типичной для женщины ее положения и морального состояния, но получила пустоту. Абсолютная тишина. Это с одной стороны, конечно, благо, ведь я серьезно сомневаюсь в своих способностях выдержать ее удар, но с другой стороны… дико обидно. Будто она в целом не считает меня соперницей, на которую нужно тратить хотя бы часть своих сил.
— И тебе с добрым утром, Яся.
Хорошо знакомый голос заставляет меня вздрогнуть внутри, а снаружи чаще моргать, чтобы избавиться от почти бредовых картинок в голове. Потому что, судя по всему, это действительно маразм — счастливые не только часов не наблюдают, но и других людей в принципе.
Это не они. Ни Мурат, ни его подстилка за два рубля.
— Папа? — тихо, удивленно шепчу.
Я про себя его больше «папой» не называю, а тут на те. Слово жжет губы посильнее, чем любая ложь, даже самая страшная. Душа моя в протесте. Я теперь его называю исключительно «отец», потому что папа — это был мужчина, которого я считала своей каменной стеной. Тот, кто спрятал и защитил меня от беды и боли… а этот человек — отец. Жестокий, холодный. Типичный для моего мира человек, чьи амбиции всегда будут стоить дороже его собственных детей.
Папа не смог бы продать свою дочь, а отец сможет. И папа не стал бы вынуждать любимого человека своего ребенка жить с его шалавой у него под носом. А отец стал бы. И сделает это и еще кучу-кучу всего, лишь бы сохранить свою власть и положение. Для отца приоритеты расставляются просто, без лишней, эмоциональной подоплеки. У него, как у
— Нам нужно поговорить, Ясмина, — холодно произносит он, давя меня взглядом.
Подтверждая все те мысли, которые в моей голове еще недостаточно оформились, чтобы звучать четко, но сигналят где-то на задворках подсознания. Я изнутри от этого взгляда и собственных догадок холодею…
Взгляд сам собой ложится на телефон, экран которого вспыхивает, показывая мне время.
Твою мать. Одиннадцать часов.
Знаю. Знаю-знаю-знаю, что Мурат не станет меня спасать, но осознание того, что он уже сто процентов уехал на работу, давит. Наверно, я действительно не до конца все осознала, потому что ищу в нем опору и защиту. Глупо вдвойне…
Защититься придется самой.
Облизываю пересохшие губы и нервно убираю волосы за ухо.
— У меня… учеба. Я итак уже…
— Ты поедешь после, — отсекает он, поднимается на ноги с барного стула и кивает, — Я жду тебя в
Выделенное интонацией слово заставляет сжаться. Не нужно быть гением, чтобы понять: папа недоволен тем, что я там больше не живу. И это будет одним из пунктов нашего «разговора»…
— У тебя пятнадцать минут, Яся. Не задерживайся. А то опоздаешь еще больше…
Твердой походкой отец выходит из домика, оставляя за собой лишь шлейф своего парфюма. Что-то невероятно тяжелое, пахнет бинтами и больницей, а еще немного жженой лакрицы или типа того. Мне раньше нравился этот запах. Мой отец — человек привычки, поэтому не менял его много лет, и я помню, как когда-то забиралась к нему на колени, обнимала за шею и вдыхала этот аромат, а потом спокойно засыпала, зная, что ни одно чудовище до меня не доберется.
Как иронично складывается жизнь, да? Когда вдруг осознаешь, что ни одно чудовище тебя не тронет, потому что главный монстр уже рядом с тобой. И ты ему сдаешься. Добровольно. Ты ему доверяешь всей душой!
А надо было бежать… так быстро, как только возможно…
Со мной никогда раньше такого не было, правда. Я действительно выросла в мире, где проблем просто не существует, о чем сейчас бесконечно жалею. Помню, как когда-то смотрела на Марину и думала, что ее жизнь — просто ад. Родители — наркоманы, дома у нее вечно жесть. Однажды они устроили такой приход, что Марина несколько дней ночевала в раздевалке нашей школы! Пока я не заставила ее пойти ко мне. И дальше лучше не становилось, как, в целом, не было и никогда. Мне было страшно представлять, через что на самом деле прошла моя подруга, и я… ну да, осуждала. Хотя это, наверно, неправильное слово — мне было противно смотреть на эту грязь. Это было мерзко. И я вела себя высокомерно.
Вот она некрасивая, уродливая правда. Я была высокомерной по отношению к своей подруге, потому что ее жизнь представлялась мне… простой грязью. Уродством этого мира. А как оказалось, да?..
Просто осуждать и оценивать кого-то, сидя за высокими стенами шикарного замка. С лучшими вещами, техникой… господи! Едой! Когда ты не понимаешь, что значит, добывать себе кусок хлеба или не знать, куда приткнуться, чтобы банально… поспать!
Да, это было просто… из идеального дома с белым забором и штатом прислуги — просто… а как все обернулось? В моем идеальном мире тоже есть уродство, и оно, если честно, на порядок выше.
Марина для меня тогда была героем, а сейчас я ей банально завидую, пока наспех натягиваю свои вещи и заталкиваю учебники и конспекты в сумку. На учебу я уже безбожно опоздала, однако важно ли это? Едва ли. У меня в башке дикий сумбур, а еще почти колотит от страха и ужаса. Я растеряна. Я не знаю, что мне делать и как себя вести. Я в тупике как будто! А вокруг мир шумит, вибрирует и жалится…
Боже мой… Марина в такой ситуации точно не растерялась бы. Клянусь всем, что у меня есть! Она бы точно знала, что делать и как правильно, потому что ее школа жизни очень круто отличается от моей. И да, это, разумеется, печально и прискорбно, но, вообще-то, может, и к лучшему? Ничто и никогда не подкосит мою Марину, а меня? Так просто сломать…
Я почти бегом залетаю в дом и сразу слышу тихий, ласковый смех. Ее смех. Это Юля…
— …Да, Мурат уволил всю прислугу, но сегодня ко мне приедет менеджер по подбору персонала, и мы восполним эту потерю…
— Ясно-ясно.
Что происходит?!
Будто не на своих ногах захожу в гостиную. Они сидят напротив. Как друзья. Отец улыбается, глядя на нее. Он подоткнул рукой голову и кивает. Агрессии — ноль. Она? Расцвела еще больше. Сегодня собрала свои волосища наверх в высокий хвост, открыв тонкую шею. Я с расстояния вижу ярко-красный засос на ней, и это дико больно. Наверно. Не сейчас точно, но будет — очевидно. На ней, как обычно, гребаные шелка. Сегодня это платье приятного, шоколадного цвета. Оно подчеркивает цвет ее кожи, глаз, а еще выделяет каждый изгиб фигуры, и вот у меня вопрос: у этой бабы вообще нет другой одежды?! Зачем постоянно выглядеть так, будто бы вот-вот собираешься ноги раздвинуть?!
Потому что она и собирается их раздвинуть?
Противный голос шепчет мне прямо в ухо, а потом тут же подсовывает под нос потрясающие картинки их соития с моим мужем. Что ж. Наверно, она готовится встретить его с работы, чтобы угостить вкусным ужином… из своей вагины. Все очевидно.
Господи, о чем ты думаешь…
Я откашливаюсь, чем привлекаю к себе вниманием. Отец тут же переводит на меня взгляд, как и эта — и снова. Ни капли агрессии. Юля смотрит на меня просто. Даже умудряется улыбаться. И вот вопрос: это проблемы с моралью настолько объемные? Или она… действительно нисколько меня не боится?
— Я… готова.
— Чудно. Пошли.
Отец встает с кресла, поправляет свои брюки и кивает Юле.
— Было приятно с вами познакомиться лично.
— И мне. Спасибо, что заехали.
Он кивает. Я молчу. Ощущение такое, словно я пребываю где-то на орбите абсурда… если не дальше. Или не глубже.
Мы в тишине покидаем особняк. Отец открывает мне дверь, как велят правила хорошего тона. Я забираюсь в салон его машины, а потом наблюдаю, как он обходит ее спереди и садится за руль.
В тишине трогаемся с места. В тишине проезжаем КПП. В тишине. В тишине. В тишине!!! От которой, честно, я почти схожу с ума и готова ложками себя сожрать! Но как только мы добираемся до трассы, я тут же мечтаю вновь погрузить в тишину, потому что отец сворачивает не в сторону города, а в другую. И рычит.
— Какого хуя эта потаскуха ведет себя так, словно она хозяйка в
От внезапной смены его настроения я вздрагиваю. Сжимаюсь. Опускаю глаза на свои руки, а их трясет. Меня окатывает таким ужасом, что горло пережимает! Куда он меня везет?.. и будет ли кому-то дело, если я внезапно… на самом деле исчезну?..
— Молчишь?! Замечательно. Нахуй нужны твои тупые оправдания?! Я их слышать не желаю, ровно как и беспонтовое нытье! Ничего… ничего, дорогая моя. Ты не поняла по-хорошему, что от тебя требуется?! Значит, поймешь по плохому.
Отец выжимает педаль газа, его машина страшно рычит и резко срывается вперед. Я не могу пошевелиться и думаю только о том, что Марина бы точно смогла. И точно знала бы, как действовать, столкнувшись… с такой агрессией, какую я себе даже представить не могла…
Боже, какая же я слабачка…
Всю дорогу я стараюсь не зарыдать, а еще заставить свои пальцы разомкнуться на пассажирской двери, в ручку которой вцепилась насмерть. Мозг в режиме дикого ужаса и страха начинает отрабатывать много выходов из ситуации, но ни один не кажется ему достаточно адекватным, но это хорошо. Правда. Хорошо. У меня есть возможность отвлечься, не думать, не гадать. Спросить прямо? Я не могу физически.
Меня воспитывали не так. Дикость, вседозволенность, дерзость — не моя сильная сторона. Я была принцессой, и я до сих пор остаюсь ей. Как бы то ни было… очень сложно в такое сжатое время взять и перелопатить все свои привычки и характер. Я была и есть принцесса, привыкшая следовать за мужчиной. Другого мира мне не понять, хотя я осознаю, что его понимать придется… но не так же скоро?
Оказалось, время — это очень дорого.
Я не успеваю собраться в кучу, как машина резко тормозит. Поднимаю глаза, впиваюсь ими в какой-то незнакомый, очень большой дом. Загородный. На панике подмечаю все детали: и белый фасад с красными вставками, и угловатую крышу темно-коричневого цвета, и… тяжелые, темные прутья на окнах, как в тюрьме. Три машины под навесом слева добавляют ноток какого-то животного ужаса, природу которого я тоже не могу понять.
А потом моя дверь резко распахивается…
— Папа, пожалуйста… — рыдаю.
Я буквально захлебываюсь слезами, пока он, грубо сдавив мою руку выше локтя, тащит меня на улицу. И будто не слышит — тащит дальше на аркане к страшному дому, в котором, если честно, нет ничего ужасного, но почему-то до безумия жутко.
Ноги заплетаются. Я теряю силу, спотыкаюсь, почти падаю на каменную тропинку, а ему по-прежнему плевать. Отец продолжает тянуть меня, рвет на себя по ступенькам так, что я чуть ли не падаю вперед лицом. Он перехватывает. За шкирку, как ненавистного котенка. Встряхивает. Что-то рычит и заталкивает меня в темноту.
Дверь за спиной закрывается.
В панике я врезаюсь в угол, сжимаю себя руками и озираюсь. Неприятный, розовый свет долбит по глазам, а запах… боже, какой отвратительный запах…
Здесь воняет чем-то сладким и дешевым. Грязным. Чем-то… что любят мужчины, когда не хотят думать. Когда им просто нужна… легкость.
Как в подтверждение моих мыслей, со второго этажа доносится приглушенный, громкий стон. Отец бросает взгляд на лестничный пролет, потом поворачивается на меня. Его лицо искажает кривая ухмылка, а в свете уродливой, золотой лампы в не менее уродливом бра с прорезями, эта ухмылка выглядит почти чудовищной маской.
Кто ты?..
— Ну что? Готова?
К чему?..
Я молчу. Застыла всем телом, смотрю на него и не понимаю. Глазами только хлопаю, пока сердце в груди отбивает не просто «бешеный ритм». Думаю, даже на гоночном треке позавидовали бы этой скорости…
Господи, оно буквально вот-вот разорвется в лоскуты…
Отец не дожидается моего ответа. Он снова хватает меня за руку и дергает на себя. По ступенькам. Наверх. Туда, где происходит то, что никто не хочет видеть.
Это грязь.
Грязь, к которой не хочется прикасаться. От нее хочется бежать…
Длинный, темный коридор с обоями глубокого, изумрудного цвета. На стенах картины — голые, развратные женщины. Но самое страшное — по ту сторону двери. Оттуда доносятся ритмичные шлепки, стоны. Откуда-то крики и удары. Вся эта какофония смешивается в ужасающий коктейль, оседает в воздухе густой, липкой патокой, и будто тянет тебя на дно.
Не продохнуть…
Я начинаю задыхаться. Цепляюсь за его руку, пытаюсь вонзиться ногтями и остановить его безумный план — в чем бы он ни заключался! Но отец у меня, несмотря на возраст, мужчина крепкий и сильный. Он не замечает моих метаний, как не заметил бы коготки того самого глупого котенка.
Мы доходим до конца коридора, он резко распахивает дверь и вталкивает меня внутрь.
На части…
Словно разбили на части…
Очередная волна паники подступает к горлу, и мне хочется вырвать себе глаза, но я смотрю. Как на раздавленную тушку на дороге — смотрю перед собой. Не могу пошевелиться, сбежать! И как бы этого ни хотела, не смогу ни за что на свете… Передо мной на огромной, дубовой постели двое. Они занимаются сексом, хотя, как по мне, это не секс, а больше похоже на еблю. Мускулистый мужчина вбивается в податливую женщину, широко раскинувшую ноги. Ее грудь дергается в такт его движениям, он рычит и сдавливает ее до кровоподтеков. А потом дает пощечину. С отмашкой.
Я вздрагиваю и наконец-то отмираю. Резко поворачиваюсь, чтобы сбежать, но тут же врезаюсь в широкую грудь своего отца, который сразу же кладет руки мне на плечи. Фиксирует. Заставляет замереть вновь…
— Тебе не нравится? — тихо усмехается он, дыханием касаясь моих волос.
Жмурюсь изо всех сил. Хочется закрыть уши руками, но он вряд ли позволит. Пожалуй, нужно быть благодарной хотя бы за то, что отец не заставляет меня повернуться снова и смотреть…
— А твоему ублюдку нравится, Яся, — отец продолжает тихо и вкрадчиво, — Мурат любит шалав. Может быть, в этом проблема, а? Ты бревно, которое не может удовлетворить аппетиты этого зарвавшегося щенка, и почему тогда я должен за это расплачиваться?
Сжимаюсь сильнее. До крови кусаю губу, вкус железа вызывает тошноту. Отец усмехается.
— Этот мальчишка выебал мне весь мозг, доченька. И твоя вина здесь колоссальная. Может быть, будь ты в постели той, кого он хочет, никакой шкуры не появилось бы?..
Слова, которые он говорит, ударяют в душу филигранно и точно. Прямо в самые больные места, о которых я, признаться, и сама думала.
Будь я лучше? Той, кого он хочет? Готовой на все? Имеющей опыт? Ему была бы нужна другая?..за пять-то лет…
— За пять лет можно было изменить любую ситуацию, — подхватывает мои собственные мысли отец, хмыкает вновь, — Но ты, очевидно, просто неспособна на это. Так может быть, нужно просто… организовать тебе экспресс-курс? Прямо здесь и сейчас. Этот жеребец научит тебя трахаться, как в последний раз, чтобы ты наконец-то, твою мать, взяла себя в руки!
Ритмичные толчки за моей спиной замирают. Я ощущаю взгляд себе в спину, от которого меня уже не только изнутри, но и снаружи начинает дико трясти. Я цепляюсь за отца и буквально вою:
— Пожалуйста! Пожалуйста, нет! Не надо, папа! Пожалуйста! Я…
Он пресекает мои мольбы жестко. Встряхивает, как куклу, заставляет посмотреть себе в глаза. Через мгновение комнату разряжает звук яркой, смачной пощечины, и до меня не сразу доходит, что на этот раз она — моя…
Я реально не осознаю до конца происходящее, потому что касаюсь своей щеки медленно. Распахиваю глаза широко. Смотрю на него и не понимаю: кто ты?..
— Запомни этот момент, Ясмина. И тот последний шанс, который я тебе даю, потому что это действительно последний шанс.
Я не должна быть благодарна, но я благодарна. Отец слегка кивает, шлепки снова возобновляются, а он выталкивает меня из комнаты и выходит сам.
Вниз идем в тишине. Я уже на своих ногах, а не волоком. Сжимаю себя руками, стараюсь не рыдать в голос. Он просто следит.
До машины.
Ровно сто шагов до хотя бы какой-то безопасности, потому что даже вид этого дома приводит меня в ужас. В его салоне не лучше — это тоже правда, но здесь хотя бы… тишина.
Отец не заводит двигатель. Он долго смотрит на фасад, пока я тихо плачу, а потом говорит. Его голос режет холодом.
— Ты прекратишь разводить ебучую драму, Ясмина. Никакого шалаша во дворе, предельно ясно? Ты — хозяйка этого дома, а не какая-то блядь, и ты не будешь сдавать свои позиции какой-то бляди! Только не моя дочь! — он прикрикивает, а я вздрагиваю.
Жмурюсь, все еще держась за щеку, которая горит огнем. Удар был несильный, и я думаю, что уже через полчаса от него не останется физических доказательств, но забыть это его я никогда не смогу. Этот показательный шлепок навеки отпечатался в моем сознании очередным, глубоким шрамом. Еще большим, чем все, что было до него…
— Ты вернешься в дом и прекратишь носить уродливые шмотки. Посмотри на эту суку! Она выглядит, как богиня, так может тебе пример с нее брать, а? Закуталась… что это?!
Он небрежно хватает край моей толстовки, но я рвусь в сторону и жмусь в дверь.
Не трогай меня…
Отец хмыкает.
— Как мужчина я понимаю Мурата. Посмотри на себя. Ты похожа на пугало, а эта? Да ее ебать и ебать, и того мало будет!
Душа жмется в капкане острых лезвий его слов. Возможно, он прав…
— Хватит рыдать, сука! — гаркает отец, — Ты все поняла?!
— Я поняла, — выпаливаю.
Он удовлетворенно кивает.
— Наконец-то мы разобрались. Завтра я жду твоего мужа в опере в твоем сопровождении и при параде. Надеюсь, мне не придется повторять этот урок? Или углублять его? Просто имей в виду, Яся, — он медленно переводит на меня взгляд, и я против воли на него отвечаю, как зверушка, которая чувствует неминуемую смерть, — Здесь практикуют многое. Включая жесткий, групповой секс. Если ты не можешь быть женщиной для Сабурова, я пущу тебя по кругу. После этого, возможно, у тебя получится лучше? Раскрепостим тебя, малышка. Судя по всему, щенок это оценит больше, нежели твою пресную чистоту.
Вязкая тошнота застревает в горле. Я смотрю ему в глаза и понимаю: это не просто показательное выступление. Он действительно это сделает, если почувствует необходимость.
Мой папа бы не сделал, а отец — еще как… и не на такое пойдешь, когда речь заходит о больших деньгах, правда?..
Безупречность.
Я поправляю черный лиф своего платья, а потом широко улыбаюсь, глядя на себя в отражение зеркала. Укладка, макияж, маникюр — все по высшему разряду.
Что такое безупречность? Это отсутствие изъянов. Во мне нет ни одного изъяна, и дело тут не в высокой самооценке, а в обыкновенном, холодном расчете. Это действительно так. Я безупречна по всем параметрам: мои волосы уложены в ровные волны, которые падают на обнаженные плечи так, что хоть сейчас срывай меня, вези в студию, и пусть рисуют. Очень красиво, тонко и нежно. Наверно, даже сексуально. Художники любят эстетику, поэтому мои темные кудри на тонких ключицах точно не оставили бы их равнодушными, как и потрясающее бриллиантовое колье, лежащее на шее, как тонкое плетение из предрассветной росы. Его мне подарил отец на восемнадцатилетие. Прямо перед тем, как подарить мне мужа. Или меня ему. Вопрос угла обзора, так?
Мое платье — лучший выбор платья за всю историю гребаных выборов выходного наряда. Стоит — намеренно, сидит на мне — не придерешься. Черный шелк подчеркивает каждый изгиб моего тела. Небольшую, но полную грудь, которую сегодня я не стала прятать за тканью, и теперь тонкая цепочка кокетливо спускается прямо в ложбинку, давая возможность остальным сказать: я просто засмотрелся на этот прекрасный, красный рубин на его конце в форме сердечка! А не на ваши сиськи, мадам.
Корсет сильно стягивает талию, так что порой мне кажется, что я могу и задохнуться. Сделать полноценный вздох — нереально. И да, я, наверно, мазохист, потому что не дала себе даже намека на крошечную поблажечку: тянула, как не в себя. Словно в последний раз. Чтобы притвориться, что я дышать нормально не могу действительно из-за этой незатейливой конструкции, а не по каким-то другим причинам.
Мои туфли — элегантные босоножки на тонкой шпильке. С ними мои ноги кажутся длиннее, а задница выше и больше. Я надела игривые стринги, чтобы уж точно не оставить воображению ни одного шанса не представлять, каково это — снимать с меня белье, шлепать и гладить эту самую задницу. Пускай я и знаю, что никто этого со мной делать не будет…
Прикрываю глаза, в носу начинает колоть. Мне не стыдно признаться в том, что я испугалась. Не стыдно сказать, что произошедшее в том ужасном доме для меня — удар по силе равный удару, полученному в Минске. Здесь не сработают уговоры, что я знала: это возможно. С Муратом не знала, признаю. Я запрещала себе думать, будто бы разлука на полгода с мужем — это нормально. Точнее, приемлемо. В жизни ведь всякое бывает, да? И это совершенно не значит, что у него сразу же должна появиться постельная грелка. Бред! Мурат ведь не такой…
Господи, сейчас, конечно, это просто смешно. Я самой себе поражаюсь… насколько влюбленная женщина может быть слепой, да? И тупой, как пробка. Просто непробиваемой идиоткой. Как можно было верить в верность его? Как можно было…
Так, стоп. Ты забыла?
Я снова улыбаюсь и опять смотрю на себя в зеркало.
Ты — безупречность, малышка. Самая лучшая, самая красивая кукла, которая не может чувствовать сожалений, разочарований или там… боли. Пф! Какой боли! У тебя внутри — вата, а кожа — фарфор.
Отсчитываю до десяти, чтобы позорно не разрыдаться, потом выдыхаю, киваю самой себе, наношу пару капель парфюма с нотками кокоса, манго и бобов тонка. Мне кажется, этот аромат сюда отлично вписывается: легкий, женственный, кокетливый. Ничего лишнего. Ничего тяжелого. Ничего даже и близко не идущего рядом с совестью. Кукла должна пахнуть так, чтобы ей приятно дышалось, а не так, чтобы хотелось сожрать себя изнутри ложками за то, что ты, сука, творишь.
Это никому не нужно.
Откидываю волосы за спину, беру сумочку и выхожу на улицу. Тонкий стук шпилек — обратный отсчет до выхода на бис. А до него ровно семьдесят шагов по освещенной дорожки из светлого камня.
Страшный дом потирает руки. Он меня уже ждет, и он собирается насладиться шоу — я знаю. Воображение способно достроить образы, и я буквально вижу в дверях — оскал или насмешку, а в глазах — нетерпение. Так смотрели, спорю на что угодно, все эти чопорные пуритане перед тем, как сжечь очередную невинную девушку на костре. Никакой жалости. Никаких сожалений. Только хлеба и зрелищ!
Перед тем как переступить его порог, я пару мгновений мнусь. Мне позволяют. Все эти тени-монстры не тянут ко мне руки, не приказывают и не зовут.
Его голос — тоже.
Мой благоверный сегодня ни разу меня не дернул, хотя обычно он часто подгонял, когда мы должны были поехать на какое-то мероприятие.
Вечерний шорох доносит до меня его нетерпеливый голос, и от этого больно. Я получаю внезапный удар прямо в грудную клетку и прижимаю руку посередине. Не понимаю, почему так сильно полоснуло именно сейчас, а разбираться — нет времени. Да и сил. Я же знаю, что если начну, то потону и не смогу держать свою маску так крепко, как того требуют обстоятельство.
Тише…
Тормози. Никаких мыслей. У тебя внутри вата, в голове — пустота. Такова прерогатива красивых кукол.
Делаю шаг вперед, задержав дыхание. В нашем доме новый персонал, которому уже было велено изменить отдушку. Я выбирала для себя что-то мягкое. Мне нравилась карамель или ваниль. Теперь в доме удушливо пасет розами, от которых меня, наверно, будет тошнить до конца моих дней. Я ведь помню, как радовалась когда-то своим первым цветам от мужчины — белым розам на нашу помолвку… и теперь для меня эти цветы, ровно как и ароматизатор, больше похожи на насмешку. Наверно, если есть желание, найти связи можно даже там, где их нет: Юля вряд ли сделала это специально. Выбор пал на этот аромат из личных предубеждений, но мне плевать. Я ее ненавижу, даже учитывая тот факт, что она упрямо продолжает вести себя так, словно мы с ней просто случайно оказались запертыми в застрявшем лифте. Не больше, чем прохожие и незнакомцы. И уж точно не делим одного мужчину! Что вы! Ни в коем случае.
Боже, какой бред… мы ведь и правда никого не делим. Я вырядилась, как идиотка, но знаю, что даже самое крутое платье не заставит Мурата внезапно «прозреть», потому что ему и не нужно открывать глаза. Он всегда точно знает, чего он хочет…
— …точно все ок? — слышу его тихий голос и застываю на полушаге.
Юля тихо смеется.
— Думаешь, я вру?
Они разговаривают приглушенно. Слишком интимно. Наверно, и слишком близко тоже. Я не вижу. Меня скрывает стена, за которой я притаилась, словно вор.
Одна часть сознания хочет вынырнуть и зачем-то посмотреть. Любопытство похоже на укус комара, который уже был нещадно почесан, так что теперь не оставляет тебя в покое ни на мгновение. Но я держусь. Знаю: мне это ни к чему. Смотреть на них сверхнеобходимого? Ни к чему…
Я задерживаю дыхание и беру себе еще одно мгновение на то, чтобы собраться…
— Нет, не думаю, — усмехается Мурат, — Но я бы понял, если бы ты обиделась.
— Но я не обиделась. Пока что так нужно, мне уже не пять лет. Я понимаю.
— Не перестаю поражаться тому, как ты повзрослела.
Юля издает еще один смешок, а потом раздается шуршание ткани, от которого по телу снова пробегает ток. Она его трогает? Касается? Обнимает? Гладит? Черт возьми…
— Может быть, это просто мое маленькое, меркантильное сердечко? — кокетливо протягивает тварь.
Тварь, которой я бы с удовольствием сломала все конечности, если бы могла…
— М?
— Ты обещал мне выходные в Италии. Полагаю, если начну устраивать сцены, то буду ждать обещанного, как и принято, три года.
— Ха! Забавно…
— Да и я не люблю оперу, Мур. Ты же знаешь. Эти их… песнопения, от которых так и хочется сигануть с балкона башкой прямо вниз… нет уж, это без меня.
— Я компенсирую все в Италии.
— Будто у тебя будет другая возможность.
Еще один звук, разрывающий повисшую в доме тишину. Воображение сразу подбрасывает уродливую картинку, словно мне самой себя нравится пытать: Мурат дергает свою шлюху на себя, прижимает ее. Она томно вздыхает.
— Мне нравится, когда ты такая…
— А мне нравится, когда ты показываешь, как сильно тебе нравится…
О боже.
Нет-нет-нет. Нет! Я просто не выдержу этого ужаса ни единой секундочки больше. Слушать, как они флиртуют друг с другом — это одно. А слушать все остальное? Что там будет по плану дальше? Поцелуи? Может быть, еще один секс, к которым эти поцелуи запросто могут привести? Судя по всему.
Нет.
Одного раза мне хватило за глаза и уши, я больше не хочу резаться.
Отталкиваюсь от стены резко и продолжаю движение, посильнее стуча каблуками. Не из-за злости. Больше из-за надежды, что они вспомнят о совести хотя бы на одно гребаное мгновение и не станут обжиматься у меня на глазах. Не о многом же прошу, да?
Ну не о многом…
Жаль, времени мало.
Пара шагов — я выхожу из-за стены и сразу же впиваюсь в парочку влюбленных взглядами. Как и предполагала, они стоят в обнимку, а его ладони лежат на ее заднице. Очень мило.
Встречаюсь глазами с Муратом, но не выдерживаю почти сразу. Отвожу их и говорю тихо.
— Я готова.
Делаю вид, что мне безумно интересно рассматривать картину на стене, а сама краем глаза наблюдаю за ними. Хотя даже если бы не наблюдала, чувствовала их взгляды. Невозможно их не чувствовать.
Юля медленно отстраняется от Мурата, который оценивает меня хмуро. Она — с улыбкой. Скользит от макушки до кончиков моих туфель, и вроде бы, ничего такого, да? Но ее гребаная улыбка проходится по коже наждачкой, а финальным штришком, из-за которого мои щеки вспыхивают румянцем, является тихий, почти аккуратный смешок.
В нем нет ничего доброго. Нет и веселья. До последней своей октавы этот проклятый смешок — насмешка. В нем буквально звучит следующее: ну-ну. Ну-ну, родная.
Она знает.
Знает, что я пытаюсь сделать…
Как и хотел мой отец, взять Мурата красотой. Показать ему себя с другой стороны, заставить увидеть, что я — то, что ему нужно.
Наверно, женщины всегда такое чувствуют. Особенно если другая женщина — в данном уравнении я сама, твою мать, — только прикрывается отцом. Я ведь им прикрываюсь, потому что где-то в глубине души, мне абсолютно плевать, что Мурат мне сказал. Эта половина отказывается верить в услышанное, и если этого мало, чтобы адекватные люди покрутили у виска, вот вам вишенка на торте. Эта часть меня… простила бы его. Без оглядки. Если бы он пришел ко мне и сказал, что все осознал и понял… я бы его простила.
И это большая часть меня…
Боже, я просто жалкая. А теперь, после такой реакции на себя, мне еще и, кажется, будто я стою тут не в шикарном платье, а в клоунском прикиде. Даже слышу звон колокольчиков на своей шапке шута.
Дура…
Но для безупречной куклы быть дурой — это бонус вроде как. Да?..
Мурат не сказал мне ни слова. Мы ехали до оперы в тишине, прижавшись к соседним сторонам его огромного внедорожника. Сегодня с водителем. В опере принято выпивать, хотя бы немного, потому что опера в моем мире — это не повод приобщиться к искусству. Это шанс заключить сделки или наладить мосты, а при такой практике принято пригубить хотя бы для отвода глаз.
Пока мимо проносились светофоры и витиеватые улочки, я думала о том, что подслушала. И некого винить в этом, правда? Все мое малодушие. Вот зачем мне нужна была эта информация? Я хотела знать, что он повезет ее на выходные в Италию? Нет. Я хотела представлять, как они будут проводить там время? Нет вдвойне! Мне это не нужно! Я не хочу… а теперь…
Первый акт позади. Вокруг высшее общество в идеальных нарядах, с напомаженными улыбочками ровных фасадов, а у меня перед глазами стоят другие. Те, что проносились и сменялись, пока мы сюда ехали. Вместе с мыслями, которые я не хотела бы думать или слышать.
— Я рад, что вы приехали, — раздается голос моего отца.
Вздрагиваю.
Пару раз моргаю и поднимаю глаза. И снова чувствую себя либо, как белка в колесе, либо словно меня закрыли в комнате. Как в моей любимой игре, где нужно изображать жизнь — закрыли в комнате без окон и дверей, чтобы поскорее умерла и уже не отсвечивала.
Грудь сдавливает от его легкого кивка и удовлетворения в глазах, считавшихся самыми родными и добрыми, но отныне больше похожими на языки пламени, в котором меня заживо сжигают.
Я поджимаю губы и снова отвожу взгляд. На маму даже не смотрю. Не хочу. Без понятия, насколько она сведуща в поступках своего мужа, но знаю точно, что, даже если она не знает, а я нажалуюсь, мама найдет ему тысячу оправданий. Еще и пожурит за то, что я чем-то недовольна.
Мурат дежурно обнимает меня за талию, но когда отвечает, его пальцы чуть сильнее вонзаются в мою кожу.
— Спасибо. Мы тоже.
— Да. Конечно же, вы тоже. Я…
— Простите, — Мурат перебивает его не без удовольствия, и хоть я продолжаю упорно не смотреть на них, чувствую — улыбается, — Мне еще нужно поговорить с Полянским…
На языке высшего общества это означает: иди на хуй.
— …надеюсь, вам понравится опера.
А это — «и не заблудись по пути».
Наверно, впервые за весь вечер я не притворяюсь, когда давлю эту гребаную улыбку. Отец ничего не отвечает, пусть и читает между строк так же ловко, как тащит свою дочь в бордель ради того, чтобы угрожать ей групповым изнасилованием. Мне хорошо в моменте тоже впервые за весь этот долгий, изнурительный вечер, потому что я понимаю: он просто не может. Нечего противопоставить. Мой отец проебался по-крупному, и все, что ему теперь остается… молча терпеть любую наглость Сабурова. Какая только придет в его голову.
Это приятно.
Быть не одной внутри этой проклятущей клетки и знать, что не одна я сижу в колесе и бесконечно кручу педали. Ты тоже бежишь,
Мурат увлекает меня в другую часть зала, а потом затягивает беседу с одним из своих знакомых. Я не участвую. Во-первых, они обсуждают биржу, в которой я ничего не понимаю, а лишь улавливаю краем уха отрывки каких-то там «правильных» стратегий. Во-вторых, его знакомый — Глеб Истов, — пришел в оперу в гордом одиночестве, а значит, мне нет необходимости что-то из себя изображать перед очередной его спутницей из «высшего» эскорта. Да, он тот еще «любитель» подобных игрищ, да и главный противник отношений в целом. Не знаю почему, и мне неинтересно.
Я скольжу взглядом по людям вокруг себя. Их фальшь бросается в глаза, режет и жжет. Хочется проблеваться от такой тонны карикатурных смешков и улыбок, но потом… происходит это.
Спотыкаюсь.
Буквально. По крайней мере, это чувствуется буквально, потому что мой взгляд резко останавливается так, словно наткнулся на невидимое препятствие, хотя на самом деле… оно в этом месте — самая яркая звезда.
Высокий мужчина, который даже без этой своей разницы в росте все равно выделялся бы из толпы одной своей энергетикой. Он здесь самая большая и опасная акула, которую другие акулы аккуратно обходят стороной, а в случае чего готовы и челом бить о дорогой паркет. Лишь бы остаться целыми.
Руслан Вольт.
Все знают это имя. Он — самый богатый человек в этом здании. Наверно, как и в столице в целом. Может быть, даже в стране. Славится очень жестким подходом к ведению своих дел. А еще говорят, что у него нет сердца, но… это ведь неправда.
Я слабо улыбаюсь и перевожу взгляд на маленькую девушку в его руках, которую не отпускает ни на секунду с тех пор, как она появилась в его жизни. Алиса Вольт. Его жена. Яркая, невероятно красивая блондинка с огромными, то ли голубыми, то ли серо-зелеными глазами. Безумно смешливая, зажигательная, теплая.
Они совсем недавно поженились, об этом тоже, кстати, знает вся Москва. Конечно, когда женится король — это неизбежно, но, как мне кажется, дело тут не совсем в этом. Руслан устроил для своей королевы настоящую сказку, и о том, сколько он потратил на свадьбу, даже самые заядлые сплетницы стесняются шептаться.
Это было очень красиво…
Конечно, мы с Муратом не были на этой свадьбы. Руслан Вольтов — абсолютно другой уровень, да и мой супруг с ним знаком исключительно бегло. Они никак не связаны даже по бизнесу. Даже через три руки. Руслан Вольт — магнат из сферы энергетики. Наш бизнес связан с транспортировкой грузов. Не мелкий, но, согласитесь, две разные планеты.
Хотя сейчас эта мишура — такая пустота… кто станет говорить про деньги, когда прямо перед тобой происходит...
Алиса громко смеется, откинув голову назад. Руслан улыбается ей в ответ. Он быстро что-то говорит, и она снова начинает смеяться. В данный момент… черт, они вообще не похожи на людей, которых обременяет такая колоссальная ответственность. Они сейчас — просто люди. Просто молодожены. Которые… так безумно, без оглядки друг в друга влюблены…
Мне становится так пусто и холодно вдруг…
Я бегло осматриваю зал. Не нужно быть супер наблюдательной, чтобы не заметить: многие смотрят на Руслана. Многие хотят быть на месте Алисы. Очень красивые женщины, модели или дочери серьезных людей, но он… как будто бы не замечает никого вокруг. Руслан, как завороженный, не сводит взгляда со своей маленькой жены, и, мне кажется, от ее смеха его сердце так громко бьется…
Мурашки…
Наверно, они у него по всему телу сейчас гуляют. Потому что даже по-моему гуляют. Это ведь… так красиво. Их любовь такая… яркая, такая объемная, такая… обжигающая. Она волнами расходится по залу, сметая напрочь всю эту фальшь, весь этот бред. Идеальные фасады уже не кажутся такими идеальными, а вся ложь подсвечивается и внезапно становится в центр солнечной системы.
Я все понимаю.
Вот так по щелчку пальцев до меня наконец-то доходит, и это осознание становится самым ошеломительным из всего того дерьма, которое так внезапно обрушилось на мою голову. Самым! Потому что когда ты видишь истинную любовь, уже невозможно ее развидеть. И прятаться за оправданиями не получается, и сбежать от правды — нет, не вариант.
Мурат никогда меня не любил, потому что никогда не смотрел на меня вот так. Словно весь мир и та же солнечная система сосредоточена во мне одной. Ни разу этого не было. Каждый шаг, который мы сделали друг другу… был лишь в моем воображении. Я его себе придумала. Каждое мгновение близости — пустота. Каждое касание — театр. Способ сохранить спокойствие своего мозга, чтобы не бегать, не убеждать, не уговаривать.
Это все был спектакль, Мурат прав. Я сама себе придумала историю любви, сама в нее поверила, а он просто не мешал. Он молча позволял мне обманываться ради сохранения тишины.
Это самое больное.
Вот именно этот миг, когда мимо меня проносятся все наши моменты, которые я так бережно хранила. Когда приходит осознание на примере. Говорят, все познается в сравнении, и это правда: настоящая, искренняя и сильная, безумная любовь разбивает все то, что мне казалось вечным с легкостью. Играючи. Как картонку разрывает. Потому что все мое огромное и есть картонка. Ни больше. Ни меньше.
Алиса резко переводит на меня взгляд, и я осознаю, что слишком пристально и долго смотрю на них с Русланом. Это неприлично. Но я ничего не могу с собой сделать. Здесь, в руках своего мужа, как в тисках из раскаленного железа, я медленно умираю. Прости меня, Алиса… наверно, тебе неприятно, что на твоего мужа так смотрят? Ты же не дура. Ты видишь. Прости… я ничего такого, правда. Я просто… умерла только что, осознав все окончательно. Включая то, что назад пути уже нет.
Мурат никогда не смотрел на меня так, а значит, все, что между нами было — просто… пепел. И сожженная земля после.
— Прекрати глазеть так, — шепчет мне на ухо Сабуров, обдавая кожу на шее горячим дыханием.
Он приблизился. Незаметно, но неизбежно. Я слышу ноты его парфюма, а еще задыхаюсь от запаха гребаных роз, который словно въелся в привычную пирамиду мирры, амбры и ванили.
Тошнит.
Пытаюсь отстраниться, уперев руку в его грудь. Его сердце стучит под кончиками пальцев уверено и твердо, Мурат тянет меня обратно. Его губы касаются виска, а потом ушка, посылая дикий взрыв мурашек по телу, от которых хочется это тело разорвать на части.
Его усталый вдох.
Мой шумный выдох.
И тихий, хриплый голос:
— Я сказал. Прекрати на него пялиться, Ясмина. Не разводи хуйню, которую не сможешь вывести. Понятно излагаю свою мысль?
Если честно, то нет. Но мне плевать, я не собираюсь выяснять, вместо того выпутываюсь из его рук и говорю коротко:
— Мне нужно в дамскую комнату, простите.
Это меньшее, что мне доступно, чтобы сбежать. Хотя бы на один настоящий вдох — от него… как можно дальше.
Но что делать, если как далеко не убежишь, он все равно остается в тебе?..
В просторной кабинке я прижимаюсь спиной к стенке и смотрю на идеальный, безупречно белый потолок с лепниной, а по щекам бегут отвратительные, густые и острые слезы. Я перестала быть безупречной здесь и сейчас, потому что ошеломительное открытие номер два состоит в следующем: во мне не было ни капли лжи.
Я не врала, когда говорила, что люблю. Я не притворялась, когда звонила ему, чтобы просто услышать его голос. Мне было важно знать, как его дела. Для меня имело колоссальное значение его мнение и его настроение. Я хотела, чтобы он был счастлив, поэтому очень сильно старалась. Для меня его благополучие, как и он сам в целом, были на первом месте. Ради него я бы и горы свернула, и на край земли бы пошла. Ему — все, что у меня есть, отдала бы… да и отдала, чего скрывать?
Я не притворялась ни секунды, а это никому не было нужно. И дело даже не в том, что меня не оценили и подумали, что душа моя — ничтожно мала и несерьезна. Вся проблема в том, что наши «настоящие» константы — это две параллельные, которые никогда не пересекутся, и что с этим делать… я не знаю.
Нет смысла в борьбе. Нет смысла в попытках привлечь его внимание или заинтересовать. У меня не получиться ничего. И теперь надо с этим как-то жить. Как-то осознать и принять. В безответной любви, судя по всему, тут и кроется главная боль… понять, что никакого шанса нет, а любые шансы — приколы твоего собственного «я хочу», не более того.
Дверь в уборную открывается. Тонкие шпильки стучат по полу, а через мгновение я слышу, как включается вода. Потом раздается короткий смешок, и я сразу понимаю, кому он принадлежит: это Алиса. Маленькая счастливая девочка Алиса, которая понятия не имеет, что с тобой может быть, когда ты доходишь до определенной точки.
Странно, но я не хочу, чтобы она узнала. Мне вдруг так… важно, чтобы она была до конца жизни счастлива с Русланом, словно сохранить их любовь равно сохранить мир во всем мире.
Так глупо…
Но я вытираю слезы и отрываюсь от стенки, а потом открываю защелку и выхожу. Алиса бросает на меня короткий взгляд через зеркало. Задерживается чуть дольше нужного: не знаю почему. То ли узнала, то ли из-за того, как я выгляжу.
Спойлер — выгляжу я очень… кхм, не очень. Когда подхожу и встаю рядом, то сразу замечаю, что глаза и нос предательски покраснели, а под глазами размазалась тушь. Несильно, но если ты знаешь, куда смотреть, то все поймешь.
Женщина знает.
Хотя это тоже неважно. Мне плевать, что она обо мне подумает. И даже если будет испытывать жалость — тоже плевать. Я включаю воду и пихаю дрожащие пальцы под холодный поток, а сама бросаю на нее свой взгляд. Один. Короткий. Потом еще один. Алиса делает вид, что не замечает, но она напрягается. Может быть, ждет чего-то плохого? Господи, а что если она подумала, что я с ее мужем…
— Я не знакома с вашим мужем, — выпаливаю я.
Алиса застывает. Потом медленно поднимает глаза и чуть приподнимает одну бровь.
— Простите?
— Я… — твою мать… идиотка!
Прикусываю щеку изнутри, впиваюсь всем своим существом в черный слив раковины.
Ну ты и идиотка…
— Я хотела… — чуть мотаю головой, — Я хотела сказать, что… наверно, вы заметили, как я пялилась на вас с мужем в зале.
— Эм… да нет, я…
— Это не из-за того, что знаю его или… ну, между нами что-то было, — продолжаю упрямо пороть чепуху, — Это не так. Мы с Русланом Михайловичем никогда не были знакомы лично. Только шапочно.
Немного помолчав, Алиса слегка кивает.
— Ну… хорошо?
Она точно думает, что я идиотка. Хотя расслабилась. Или показалось?
Я точно немного расслабилась, вот даже могу улыбнуться и посмотреть на нее через отражение зеркала.
— Простите, что пристаю…
— М? — Алиса тоже поднимает глаза.
— Я просто… — щеки чуть краснеют, — Вы очень красивая пара. Я поэтому на вас так смотрела… потому что не могла оторвать глаз. Вы буквально светитесь. Простите, если это было невежливо с моей стороны.
Проходит всего секунда, но за нее Алиса меня сканирует полностью. Возможно, ждет подставы? Она молодец. Я читала в журнале, что она тоже когда-то была примерно с моего «этажа» этой жизни. Ее отец — крупный предприниматель. Не настолько крупный для Вольта, конечно, хотя где-то наравне с моим отцом точно. Возможно, они даже знакомы, хотя мы с ней никогда не общались. Алиса не училась в нашей школе. Кажется, ее родители развелись, когда ей было лет десять. Но при этом она прекрасно осознает, что находится не на празднике жизни, а в самом настоящем аквариуме с пираньями.
Да, она меня оценивает, но во мне нет фальши. Я говорю честно и открыто. И для меня действительно важно это произнести вслух, чтобы даже на мгновение не поставить их любовь под удар.
— Хорошо, — наконец-то мягко отвечает она, а потом добавляет с теплой улыбкой, — Спасибо большое. Приятного вечера.
Она поднимает свою сумочку и уходит. Я недолго смотрю ей в спину, а потом снова смотрю на свои руки, которые больше не трясутся.
— Вам тоже спасибо, — шепчу я тихо, — Что не задали мне ни одного вопроса, на которые я не хочу и не знаю, как ответить…
Раздается звонок. Вздрагиваю. В сумочке начинает жужжать телефон — грудь опять давит. Не нужно быть гением, чтобы понять, кто именно мне пишет.
Горькая усмешка разрезает губы. И душу. Сейчас я понимаю без притворства и разного рода сноски: Сабуров не беспокоится обо мне. Он боится, что я опять что-то выкину, и ему придется бежать за мной и решать проблемы, которые я устрою. Впрочем, он боится именно того, чего так усердно пытался избежать… вот и все. Вот она правда.
Глупая, глупая девочка…
Делаю то, что нужно было сделать уже давно, а потом отвечаю:
Тоже решаю не играть. Смысл? Я хочу домой, и у меня больше нет сил на безупречность.
Бросаю взгляд на себя в зеркало — оттуда на меня в ответ смотрит сломанная кукла. Неинтересная, не забавная, не смешная и даже не красивая. Точнее, дело не в этом. Может, и интересная, и забавная, и смешная и красивая, но не в этой парадигме. В этой все портит пустой взгляд, который ни одна улыбка не сможет стереть.
Телефон снова вибрирует.
Спасибо хотя бы на этом.
Когда я спускаюсь в холл, шпильки по-прежнему отбивают тихий стук. Сердце — громкий. Мурат стоит у самого входа, держит мою накидку и быстро что-то пишет в своем телефоне.
Я не хочу думать, кому и зачем. Подхожу, забираю одежду под пристальным взглядом, на который не отвечаю, потом разворачиваюсь и иду на выход. Я не жду, чтобы мне открыли дверь. И его не жду. Мурат хмурой тенью следует за мной по пятам, и мне это известно.
Свежий ночной воздух ударяет в лицо, треплет волосы, но я не пытаюсь их поправить, чтобы сохранить внешний лоск. Нет смысла. И дело не в депрессии — он все равно не заметит, даже если я налысо побреюсь. Все потому, что я — недоженщина? Едва ли. Никакая безупречность не даст тебе любовь, если ее нет. А ее нет и никогда «да». Теперь это моя константа.
Я обнимаю себя за плечи, дохожу до внедорожника и сама забираюсь на заднее сидение. Мурат зачем-то стоит рядом, словно боится, что я действительно куда-то побегу, но нет. Нет. Смысл? Его все еще тоже нет.
Ошеломительное открытие имело под собой и что-то положительное: в голове рассеялась вата и туман. Я точно знаю, что мне нужно делать дальше: диплом и деньги. Деньги и диплом. А потом ситуация, которая поможет мне начать все с чистого листа, и которой я непременно воспользуюсь. Это банальный инстинкт самосохранения. Я знаю, что моя любовь — не его проблема и не его зона ответственности, но она — моя зона ответственности. И раз уж я была настолько тупой, что позволила себе поверить, будто он меня действительно любит, значит, теперь только мне разгребать последствия и заботиться о себе тоже нужно самой.
До защиты диплома осталось около двух недель. Две! И еще около двух недель до его свадьбы, но это простая арифметика. Она ничего не значит. Будет и будет, что я могу с этим сделать? Ничего. И даже не буду пытаться. Все попытки закончились и умерли сегодня в опере. В испепеляющих лучах настоящей, искренней любви.
Вот так…
Мы доезжаем до дома в очередной, густой паузе. Мурат то и дело бросает на меня взгляды, но я упорно не отвечаю, продолжая разглядывать и ловить фасады всем своим вниманием. В голове снова рой мыслей, но больше не одной по поводу моей драмы. Только о двух своих целях.
Машина плавно останавливается перед нашим темным особняком, который вдруг стал не домом ужасов, а просто домом. И окна его — не глаза с застывшей насмешкой, и дверь — не рот, который меня сожрет. Я будто разом повзрослела, всего по щелчку пальцев! За секунду! Но так вовремя…
Выхожу на улицу, аккуратно закрываю дверь и не сворачиваю к своей тупой тропинке, по которой сейчас идти — действительно бред. Каблуки завязнут в почве, и вообще. Это так… сука, тупо… так по-детски. Какой в этом смысл?
Его нет.
Будто я не знаю или чего-то еще не видела…
Захожу первая, Мурат за мной. Мне кажется, будто он хочет что-то сказать, но обрывается. Или мне кажется? Неважно. Я смотрю на Юлю, которая стоит на лестнице, закутавшись в коротенький, шелковый халатик. Она слабо улыбается. Сонная, но манкая. Наверно, такую действительно только ебать и ебать, чего все равно будет мало.
Она ведь красивая. Я впервые смотрю на нее без примеси эмоций и да… понимаю. От нее сексом несет на километр, хотя и не в этом дело. Он с ней другой. Такой, каким со мной никогда не был.
— Неужели они так быстро допели? — звучит ее ласковый голос.
Мурат молчит. Я тоже.
Она хмурится. Переводит взгляд со своего мужчины на меня, выгибает брови. Вздыхаю, а потом скидываю туфли и бреду к лестнице, по пути расстегивая колье на своей шее. Юля от удивления аж вытягивается. Когда мы равняемся, от нее волнами исходит напряжение. Наверно, она ждет, что я вцеплюсь ей в волосы или скину с лестницы. Возможно, этого ожидает от меня и Мурат, потому что я чувствую, как он делает шаг в нашу сторону, но… опять же: как в этом смысл? Он полюбит меня, если с ней что-то случиться? Вряд ли. Я отныне безупречна в этом осознании — что угодно делай, хоть башкой об стену бейся, хоть ходи перед ним, в чем мать родила… плевать. Любовь рождается не так, и ее невозможно искусственно родить. Она либо есть, либо нет. Либо решает, что пора появиться на свет, либо так никогда и не приходит.
Да. Вот так…
— Спокойной ночи, — говорю тихо, а потом продолжаю подниматься по лестнице.
Оттуда направо. В нашу бывшую спальню, отныне лишь мою комнату. Потому что ради моих целей нужен комфорт, а не вечно бегающие вокруг рабочие, которые сто процентов не дадут мне ни единого шанса нормально дописать свою работу. Ради чего? Ради того, чтобы показать, как мне плохо?
Я безупречна еще в одном осознании: всем плевать, что я чувствую, и это не просто красивые слова. Это действительно так, и я могу понять, почему это действительно так: кому будет дело до кого-то, когда на кону твоя собственная жизнь и твое счастье? Правильно, никому. Люди в первую очередь эгоисты, а потом уже любого вида добродетели…
Пока Никольский рассказывает о том, как он провел пару успешных сделок на бирже, я задумчиво покручиваю стакан с виски в руках и смотрю на то, как чью-то машину грузят на эвакуатор за неправильную парковку. Чую, это вряд ли порадует владельца, и полдня точно будет безнадежно испорчено, но волнует ли это меня на самом деле? Едва ли. И не из-за того, что чужие проблемы давно перестали особо волновать, просто… головой и всеми мыслями я нахожусь как будто в другой вселенной.
Вчера Яся защитила диплом. Я узнал об этом не от нее. И это неожиданно словно стало последней каплей.
Бред… мы почти не общаемся с ней. Последние две недели Яся в целом ни с кем не общается, она погрузилась в свою работу с головой, и я был не против. Наверно, ей так проще переварить случившееся — нормально. Пускай. Я не монстр, крови ее жертвенной на своем алтаре мне не нужно. Яся — к большому сожалению, лишь попутный ущерб, а основная цель моя — уничтожить ее отца. Никак не ее. Зачем? Конечно, пришлось бы быть грубым в случае окончательного отрыва от реальности на парах своего внутреннего юношеского максимализма, но и этого не случилось. Он довольно слабо сопротивлялся реальности и потребовал всего пары неприятных разговоров, отчего я, признаться, выдохнул с облегчением.
Тогда чего ты дергаешься сейчас?..радуйся. Все прошло спокойно, сепарация почти безболезненна.
Но что-то упорно останавливает. Словно душа зацепилась крюком. Держит.
Морщусь.
Это бред, но она стала меня напрягать куда больше, чем при своих истериках. В опере будто что-то произошло, и это что-то скрыто от моих глаз. Я не понимаю природы метаморфозы, а когда мы чего-то не понимаем, оно, по всем законам вселенной, разумеется, только сильнее дергает. Мой случай. Меня дергает. Мощно.
Еще, блядь, взгляд ее в сторону Вольта. Сука! Покоя не дает просто. Яся не дура. Возможно, она провернула какую-то хрень и…
Что?
Даже в моих мыслях такая теория звучит больше, как бред. Что? Она сговорилась с Вольтом? Какая херня. Нет, правда, что за херня?! Во-первых, они не знакомы. Это банально невозможно. А если и знакомы, то, как мы, шапочно. И даже если знакомы, предположим в порядке бреда, чуть глубже, с чего вдруг ему впрягаться в эту ситуацию? Она ему кто? Хах, любовница?
Нутро обдает огнем. Я делаю большой глоток воды, чтобы его потушить, а потом откидываюсь на спинку дивана. Небрежно и спокойно. Нервничать в этой ситуации просто глупо, а я не глупый человек. Хотелось бы верить. Не стану поддаваться на тупые сантименты, это ведь маразм. До него мне еще, дай бог, одну маленькую жизнь.
Естественно, дело не в ревности. Я не ревную ее. Да и в целом, к кому ревновать? Все знают, что Вольт, кроме своей Алисы, никого не видит в радиусе ближайшей вселенной. Или что? Это все громкий маркетинговый ход, а на самом деле, один из богатейших мужиков страны и мира влюблен в мою Яську? Ну да. Она его Матильда, мать ее.
Издаю смешок и мотаю головой. Иногда полезно проговорить вслух то, что тебя царапает — помогает в себя прийти. Немного одуплить, как говорится.
— И что смешного? — звучит ровный голос Никольского.
Опускаю на него глаза и снова мотаю головой.
— Да не обращай внимания. Я так. О личном. Продолжай свою телегу.
Он морщится и сует мне средний палец, однако продолжает. Я понимаю. Ему важно рассказать то, ради чего он в целом меня выдернул сюда сегодня. Жаль, конечно, что в качестве друга именно сегодня я конкретно проседаю.
Они не могут быть знакомы больше, чем шапочно, но в чем тогда дело? Снова напрягаюсь.
Последние две недели прошли для меня примерно в таком режиме: от напряга до мнимого спокойствия и обратно. С Ясей в опере что-то произошло, и я не понимаю что. Это меня раздражает и ставит в тупик. Я пытаюсь найти логичное решение задачи, но его нет — бесит еще больше. Италию пришлось отменить… Юля обиделась. Но как я мог уехать, когда с моей женой что-то случилось?! Ее угрозы вскрытием вен еще живы в памяти, и вдруг эти изменения как-то связаны именно с этим? Вдруг она притаилась, чтобы неожиданно ударить меня посильнее. Взять и выполнить эти угрозы…
По спине бегут мурашки. Я боюсь, что с ней что-то произойдет, ведь даже несмотря на все, что творится вокруг нас сейчас, она… моя ответственность.
Моя. Ответственность.
Два слова как-то странно резонируют в грудной клетке. То ли сжимается что-то важное, то ли просто стирается.
Ладно. Ладно-ладно-лдадно, спокойно. За две недели слежки все, что я обнаружил — это тотальное погружение в учебу. Яся не пыталась ничего делать, не дергалась и больше не устраивала вывертов. Хорошие новости. Сейчас Юля уехала покупать свадебное платье. Не в Италию, конечно, во Францию. Там же она собирается докупить что-то для украшения зала или… не знаю. Это не мое дело, я и не вникал особенно, но по нашему договору, сегодня вечером я прилечу к ней. Эта встреча с Егором — последний пункт в списке моих дел: мы немного посидим, поговорим, и из ресторана я на такси в аэропорт. Даже сумка собрана.
А Яся? Скорее всего, я просто себя накручиваю. Она же не безумна, чтобы ради того, чего никогда не существовало, сейчас разрушать свою жизнь до основания. Тем более, тот, кто собирается это делать, явно не стал бы так кропотливо учиться. Чтобы получить красный диплом — нужно постараться.
Снова неприятно. Черт.
Морщусь.
— Мурат, ты меня слышишь? — пару раз моргаю и перевожу взгляд на Егора.
Он хмурится.
— Ты вроде тут, но как будто нет. Все ок?
— Ага. Типа того.
На его губах расцветает усмешка.
— Ну да, кому ты лечишь? Что? С Яськой до сих пор траблы? Кстати, ты так и не объяснил мне ни хрена. Че это вообще было?!
Я прищуриваюсь. Правда, не сказал. Не ему. Егор этого не поймет. Он никогда не видел многожёнства в реальной жизни, он никогда не был частью моей общины, где это считается нормальным. Поэтому я тянул до последнего. Возможно, боялся увидеть в глазах одного из лучших друзей, осуждение. Но сейчас уже тянуть дальше некуда: свадьба на носу. Пора.
Двигаюсь ближе к столу, откашливаюсь и киваю пару раз, а потом открываю рот, чтобы выложить все карты на стол, как вдруг взгляд цепляется за входную арку ресторана. Там, ярким пятном и вся в оранжевых пакетах с «тем самым» заветным названием стоит… проклятая Лика. Я ее терпеть не могу, она меня, очевидно, тоже. Яся никогда напрямую не рассказывала, но однажды я слышал, как эта сучка высказывалась о нашем браке в явно негативном ключе, хотя какое ее дело? Вот именно: никакое.
Впрочем, сейчас это неважно. Я смотрю на нее пристально. Не знаю зачем. Она меня не замечает, стоя вполоборота. Рядом Марина. Я ловлю ее взгляд, но она тут же его отводит и еле заметно наклоняется в Лике, шепча той что-то на ухо. Это можно пропустить, конечно, и, возможно, кто-то скажет, что у меня разыгралось воображение, но, простите, во-первых, я этих двоих знаю уже пять лет, а во-вторых, мне не шесть лет, чтобы вестись на подобные, наивные игрища.
Сказала.
Я напрягаюсь. Что сейчас будет? Яся в любом случае все им рассказала. К чему мне готовиться? Скандал? Истерика? Громкие обвинения? Моей жене очень повезло с подругами, это нужно учитывать. Они за нее горой, а я… наверно, заслуживаю быть этой горой раздавленным в блин. По крайней мере, с той стороны ситуация выглядит именно так.
Никольский пару раз щелкает пальцами перед моим носом, но не выдерживает и не ждет больше каких-то пояснений. Он оборачивается и застывает. У них с Мариной была какая-то история, которая закончилась… не очень хорошо. Я не знаю, что там произошло — он молчит. Яся тоже не знает, Марина тоже хранит тишину. Но каждый раз, когда они видятся, реакция происходит бурная. Бросаю взгляд на друга и убеждаюсь: у него вены вздулись на шее, а взгляд стал острым и грубым. Марина подчеркнуто делает вид, будто бы этого не чувствует.
Лика резко поворачивается в сторону зала, моментально свернув все мои мысли на отвлеченные темы, так сказать.
Она идет вперед походкой от бедра, гордо задрав нос, при этом отчаянно не отрывает взгляда от своего смартфона.
Я понимаю сразу: нет, не будет никакого скандала с громкими оскорблениями. Будет перформанс. Она что-то задумала.
Марина бежит следом и шипит, судя по тому, что удается уловить, читая по ее губа:
— Лика… не нужно!
Естественно, ее никто не слышит. И не собирается слушать. Я многое могу сказать про Лику негативного, но вот что в ней всегда поражало и восхищало: потрясающая целеустремленность.
А дальше я слышу…
— …Да, Марин, я считаю, что нужно! Это просто необходимо! Каждая женщина в нашем мире должна узнать, что такое настоящий секс, оргазм и мужик!
Марина резко краснеет, даже на миг замирает, но потом ускоряет шаг. Лика грузно опускается за соседний столик и улыбается в полный ряд своих белых виниров:
— Как тебе такой вариант?
Экран ее телефон поворачивается в тонкой ручке. Так, чтобы видно было не только Марине, но и, собственно, мне. Круто. Фотка голого, накаченного мужика в татуировках. Мило.
Не скрою, что на этот момент для меня суть представления скрыта за десятью печатями, однако… ненадолго. Марина аккуратно опускается на соседний диванчик и шепчет:
— Ты понимаешь, что ты собираешься сделать?
— Я собираюсь устроить своей лучшей подруге самый дорогой, качественный экскурс в большой секс. У тебя есть какие-то возражения?
Кулаки напрягаются сами по себе. Марина тихо цыкает.
— Яся…
— Яся не понимает ни хрена. Пока ее уродский, ни на что не способный муж будет трахать свою безродную потаскуху в Париже… Эм… между покупкой клоунского свадебного платья и другой хренью, само собой, моя Яся узнает, что такое кончать. По-настоящему. Надеюсь, после этого она поймет, что Сабуров — гребаное ничтожество. На нем свет клином не сошелся. Забрал блядь из-под сотого пузатого бизнесмена? Пускай. Но моя девочка не будет страдать из-за того, что кое-кто думает членом, а не башкой. Я уже заказала ей лучшего мужчину. По… ха! Отзывам и советам кое-кого… кому можно доверять самое ценное. Он будет у нее через час.
Каждое слово — удар в голову. Я не дышу. Кровь — кислота. Как точка всего этого… Лика медленно поворачивает голову и приподнимает оду бровь с насмешкой, а потом окончательно добивает:
— Ой. Мурат? Я тебя не узнала… думала, ты шлюху свою пасешь на Елисейских полях. Кстати, будь готов, что ее там узнают. Выгуливать эскорт — дело такое. Рискованное. Особенно для мужского эго.
Марина расширяет глаза, потом медленно прижимает ладонь ко лбу, но на ее губах улыбка. Возможно, она и считает, что это перебор, хотя это вряд ли. Я же? А что я? Еле дышу. У меня руки в мурашках, все внутренности в капкане. Свело на хрен. Слова сказать не могу.
— Мурат? Какого хуя эта дура несет? — тихо спрашивает Егор.
Я бросаю на него короткий взгляд, но потом снова перевожу его на Лику. Точнее, на ее гребаный телефон, а в башке… твою мать, чистая математика.
Сколько мне ехать отсюда, чтобы успеть?!
Стоп. Серьезно? На кой хрен?! Сабуров, очнись. ЗАЧЕМ ТЕБЕ ЭТО НУЖНО?! У тебя самолет через пару часов. Остальное — не твое дело.
Мокрые волосы прилипают к моему тонкому, бежевому халату, под которым ничего нет. Я только вышла из душа, а теперь стою и не понимаю, что мне делать.
Сегодня я должна была остаться одна дома. Сабуров сказал, что он улетает за своей любимой в Париж. Скорее всего, на неделю. Я не знаю, зачем мне нужна была эта информация в принципе, но, видимо, нужна. Точнее, ему нужно было, чтобы она до меня дошла. Хорошо, я услышала. Как отреагировала? Силой воли заблокировав все чувства, единственное, о чем я позволила себе думать: как круто будет! Проведу эту неделю в тишине, отдохну, потому что после ударной волны «учебы, боли и тлена», которые накрыли меня последние две недели с головой (о чем я тоже, кстати, абсолютно не жалею), успела здорово задолбаться. Мне нужно было выдохнуть, расслабиться. Чтобы не сойти с ума.
А тут…
Сжимая себя руками, я стою напротив очень высокого, мускулистого мужика. В моей спальне. Я его не видела ни разу! Хотя Катя сказала, прежде чем его привести, что он мой знакомый. От Лики. Оказалось, это не совсем так, и я не знаю, что чувствую по этому поводу.
Его зовут Никита. Никита обворожительно улыбается и не спешит пересекать границы. Его аура ощущается… комфортно. Он теплый.
— Так и будешь молчать?
Пару раз моргаю, а потом шепчу.
— Сказать по правде, не знаю, как реагировать. Мне не каждый день дарят… мужчину.
Он беззлобно смеется и кивает пару раз. У него красивый смех и руки. На них необычные узоры. Мне кажется, это что-то греческое.
— Понимаю. Меня не каждый день дарят такой красивой девушке.
Чувствую, как начинаю краснеть. Это приятно. Его слова — приятно, хотя я в них не верю. С тех пор как моя жизнь обернулась ко мне задницей, я перестала считать себя хотя бы симпатичной, ведь с красивыми такого произойти не может, правильно? Правильно. Как минимум логично. Я теперь ощущаю себя кем угодно, но не красивой женщиной. Бывает, даже не женщиной вовсе. А так. Вещью — печатью… так точнее.
— Не нужно таких слов.
— Каких? — выгибает брови.
— Я не красивая.
Никита еле заметно хмурится, из-за чего я кажусь себе еще большей идиоткой. Хочется сжаться. Наверно, я это и делаю в ожидании каких-то абсолютно неработающих попыток меня переубедить. А они не сработают. Я знаю.
Но он будто знает это наперед. Наверно, какой-то вид профдеформации мужчины по вызову — знать, о чем думают и сожалеют женщины.
— Я могу подойти? — тихо спрашивает он.
Тактично. Почти нежно и ласково.
Я теряюсь.
Никита красивый мужчина. Он старше меня, выше меня, больше меня. Но он совсем не похож на Мурата.
Он не Мурат.
Я знаю, что если кто-то услышит мои мысли ненароком, он покрутит у виска указательным пальцем и задаст вполне себе логичный вопрос: ты дура? И это будет нормально. Я дура? Да. Потому что представить рядом с собой кого-то, кроме супруга, и после всего… не получается.
Люблю. Я все еще люблю его, несмотря на то что знаю — почти за стеной он трахал другую, полгода до этого трахал ее, пока я ждала его дома. И, ах да! Никогда меня не любил и не воспринимал серьезно.
Кажется, порой иллюзии могут быть настолько губительны, что никакая правда тебя после этого не вытащит на поверхность. Она просто становится гирей, привязанной к твоим щиколоткам. Она тянет тебя вниз, глубже, сильнее. Без какой-либо возможности спастись…
Я примерно в такой ловушке и нахожусь. Она называется просто — моя любовь. В соло, как и было всегда, придавленная правдой, которую головой я понимаю, но каждый раз разбиваюсь сердцем о ее острые углы.
Как Алиса в гребаном Зазеркалье…
Никита молча ждет моего ответа. Я смотрю ему в глаза. Мне хочется быть смелой, хочется совершить прыжок веры и резко разорвать все то, что тянет меня вниз, но я боюсь решиться на это… Время как будто остановилось. Тишина стала электрической, проходящей по венам с разгона огромными волнами тока и огня. И именно в этот момент вдруг мой телефон коротко вибрирует.
Я вздрагиваю и резко перевожу на него глаза. Экраном вверх мой смартфон отдыхает на постели, а там сообщение:
Я не знаю продолжение, хотя догадаться несложно. Лика дико психует. Она узнала много интересного про Юлю, включая ее сомнительное прошлое. По крайней мере, так она говорит. Я не знаю, насколько оно действительно сомнительное, и мне все равно. Но этот толчок… работает.
Мурат не отказывался. Он не отказывался! Он все это устроил, чего ради я стою и… так сильно боюсь разрушить ту тонкую нить, что все еще (по моему тупому, наивному мнению) нас связывает? Бред.
Снова смотрю на Никиту, который все еще терпеливо ждет моего ответа. А потом киваю.
Этот кивок без слов — уже прыжок веры. Для меня это, как взлететь. Как совершить что-то настолько невозможное, что даже метафору придумать сложно…
Я соглашаюсь… не хочу, но делаю это. Не из мести или вредности. Я даже не знаю зачем, просто… мне так хочется узнать…
Никита подходит ко мне вплотную. От нервов и напряжения соски под тонким шелковым халатиком напрягаются. Я смотрю на него, задрав голову вверх, и не могу сделать вздоха. Его добрые, мягкие глаза тепло светят. Наверно, это тоже чисто профессиональное, но меня подкупает. Даже ненастоящие эмоции лучше, чем абсолютное ничто.
— Не знаю, почему ты так думаешь, — тихо начинает он, а потом аккуратно подцепляет прядь моих волос у лица и убирает за ухо, — Но ты действительно очень красива, Ясмина.
— Спасибо…
— За правду не благодарят. Вижу, что ты очень волнуешься. Мы можем ничего не делать. Можем просто поговорить. Если ты хочешь, и о чем ты захочешь. Все будет так, как ты решишь.
Это тоже приятно. Мне нравится, что хотя бы в чем-то я могу решить сама. Пусть и за деньги. Пусть Никита и проститутка, хотя так его называть мне совсем не хочется. Его участие и теплый взгляд, ласка больше похожи на… излечение души, на которой осталось слишком много шрамов. Это не про грязь. Это про реальную помощь для женщин… как бы это тупо ни звучало.
Я прикусываю губу на миг, как будто беру короткую паузу, чтобы совершить еще один прыжок и попросить о том, чего мне на самом деле очень хотелось бы. И я прошу. На выдохе, резко, но прошу — за что всю жизнь буду себя уважать. Снова: как бы тупо это ни звучало.
— Ты можешь посмотреть на меня так, будто… кроме меня никого на этом свете не существует? Будто я — единственная? Самая-самая. Будто ты меня дико хочешь.
Никита тоже молчит пару мгновений. Я не знаю, о чем он думает, да и не хочу знать, если честно. Он слабо улыбается и кивает:
— Конечно.
Еще через мгновение что-то меняется. Его рука ложится на мою щеку, и от соприкосновения нашей кожи у меня бегут мурашки. Или не от этого, а от взгляда? Он тяжелеет. По-мужски, без агрессии, но сильно. И это одновременно круто, потому что я впервые осознаю, что значит, когда мужчина тебя действительно хочет. Вот как он смотрит.
Но одновременно… этот взгляд снова разбивает мое сердце, потому что Мурат на меня никогда так не смотрел. У нас было снисхождение, одобрение, спокойное принятие, но… никакой страсти, никаких салютов. Ничего, сука! Похожего…
Никита делает последний шаг навстречу и собирается меня поцеловать. Я не собираюсь отказываться. Я собираюсь позволить ему зайти гораздо дальше поцелуя, потому что мне становится еще интереснее, а как это будет… с ним? С тем, кто видит во мне привлекательную женщину? Даже если по бартеру, Никита отлично притворяется. Это неважно. С ним у меня гораздо больше шансов понять, что такое настоящий секс, чем с…
Мысли резко разбегаются в стороны. Я взвизгиваю, вздрагиваю и падаю на постель от неожиданного грохота. Через мгновение до меня доходит, что это не просто грохот — это дверь. Дверь моей комнаты, которой чуть не проломили стену, словно распахнули ее с ноги. Выбили, если точнее.
Часто моргаю.
Осознать не получается. Точнее, первую минуту я не могу срастить образ на пороге с реально существующим человеком… моим мужем.
А это он. Сабуров стоит в дверном проеме огромный, будто раздутый в плечах. Его волосы, обычно уложенные красиво и аккуратно (даже педантично) взлохмачены и сейчас падают на глаза. А сами глаза? Боже… когда мы сталкиваемся взглядами, мне хочется сбежать. А еще лучше испариться, исчезнуть, перестать существовать!
Почему он смотрит так? Почему он здесь вообще?! Он должен быть в Париже!
— Ты должен быть в Париже, — шепчу хрипло, на что у Мурата на губах расцветает совсем недобрая ухмылка.
Он не отвечает. Делает шаг в мою спальню и медленно переводит взгляд на Никиту. Это выглядит опасно. По-настоящему опасно, если что…
Черт возьми!
Я вскакиваю на ноги, потому что понимаю, что этот мужчина ничего плохого не сделал! Он не виноват, что у Сабурова очередные шарики за ролики закатились! Но тут же замираю от одного короткого взгляда. А дальше Мурат рычит:
— Нахуй пошел из моего дома. У тебя минута.
Опасная тишина.
Если я когда-то не понимала, что может означать эта фраза, то теперь у меня сомнений просто ноль. Она означает то, что происходит прямо здесь и сейчас: искрящуюся бурю, от которой захватывает дыхание. Тишину, что давит похуже монолитной плиты.
Никита не двигается с места, из-за чего Мурат, кажется, начинает только сильнее злиться. Раздуваться. Я между ними. Чувствую, как волосы на загривке встают дыбом. Конечно, Никита тоже немаленький мужчина. Далеко не маленький. Может быть, он даже немного выше в росте, чем Мурат, но проблема в том, что мой супруг с раннего детства занимается борьбой. Разной. А Никита? Что-то я сомневаюсь. Скорее всего, весь его «большой» лоск — это всего лишь лоск. Чисто визуально красиво и пойдет. Да и… знаете? Опять же, логика подсказывает, что, даже если бы он был чемпионом в каком-нибудь единоборстве, Сабуров сейчас… почти сумасшедший.
Конечно. Защищает свое «лицо». А то вдруг… слухи, правильно?
Хочется закатить глаза, но я слишком взволнована. Никита по моим прикидкам костей не соберет, а мне, опять же, этого совсем не хочется. Он был добр ко мне, и пусть за это ему хорошо заплатили — неважно. Он был добр, поэтому я просто не имею права подставлять его.
— Никит… — говорю тихо, — Тебе действительно лучше уйти.
Чувствую, как его взгляд смещается на меня, но сама не отвечаю. Я смотрю лишь на Сабурова, от которого оторваться не могу. И дело сейчас не в его красоте или моей слабости по части его гребаной личности. Просто… это что-то инстинктивное, как если бы я оказалась перед огромным львом где-нибудь в Саванне. Опасно не смотреть на него. Так у тебя хотя бы иллюзия контроля есть. Мнимая, само собой, я это понимаю, но в некоторых ситуациях этого уже будет с горкой.
— Ты… уверена?
Мурат издает сухой вздох и делает резкий шаг внутрь комнаты, я тут же реагирую. Делаю свой наперерез и выпаливаю:
— Не нужно! Он сейчас уйдет!
— Тридцать. Ебаных. Секунд.
Прорычав сквозь зубы, лев затихает. Я поворачиваюсь к Никите и качаю головой:
— Спасибо тебе за попытку помочь, но все будет нормально. Если ты уйдешь. Сейчас.
Невооруженным глазом заметно, что Никита не хочет этого делать. Не знаю, что это такое, и откуда это в нем (потому что люди этой профессии представлялись мне совершенно другими по части моральных принципов точно… ну и реальной угрозы их шкуре), однако все-таки Никита отступает. Он делает шаг назад, покорно опускает голову, а потом подхватывает свою сумку и быстро выходит из спальни. конечно, Мурат не упускает возможности и толкает его плечом. Сильно. Это подтверждает и мою теорию — ввяжись Никита в схватку, он бы отсюда вышел только с помощью врачей.
Мы остаемся одни. Я закатываю глаза и поплотнее стягиваю пояс на своем халате.
— Необязательно было его толкать. Что за детский сад?
Вместо того чтобы ответить что-то членораздельное, Мурат начинает движение. Тяжелые, почти бескомпромиссные шаги в мою сторону заставляют отступать. Почти пятиться. Нет, я не боюсь его! Само собой. Однако… выбираю держаться на расстоянии. По крайней мере, до того момента, как не упираюсь лопатками в стену.
Стратегически неправильный шаг, конечно. К сожалению, я оказываюсь в ловушке между прикроватной тумбочкой и невысоким комодом, на котором стоят красивые, белые розы — спасибо за это Катюше. Она мне принесла их, чтобы поздравить с защитой диплома, и я была благодарна, что хотя бы кому-то было дело до того, как я его, собственно, защитила.
Хотя это лирика. Не знаю, зачем здесь описание моего бедственного положения и очередная попытка пожаловаться на тяжелую судьбу, потому что, как по мне, все и без моих попыток очевидно.
Сглатываю, глядя ему в глаза. Мурат останавливается напротив и вжимает в стену одну руку выше моей головы, вторую держит вдоль туловища. Сжатую в кулак. Не знаю, что это означает. Мне типа начинаться бояться? Не знаю, что срабатывает, какие механизмы? Однако я ловлю странный, обратный эффект. Ведь да. Бояться стоит. Отец мне доказал, что даже самый близкий человек способен тебя размотать, что уж говорить о муже, который никогда не считал меня своей женой?
Да. Мне определенно стоит его бояться, но я злюсь. Возможно, подогретая страхом, возможно, обидой, а возможно, это банальный стресс и вот такое вот перерождение инстинкта самосохранения, а я не боюсь. Задираю подбородок, склоняю голову вбок и переспрашиваю:
— Что ты здесь делаешь?
Мурат криво усмехается.
— Что я делаю в своем доме?
— Да. Ты должен быть в Париже.
— Разочарована?
Прищуриваюсь. Бред какой-то. Встряхнув головой, решаю, что в позиции загнанной в угол жертвы чувствую себя крайне некомфортно, поэтому достаточно. Упираю ему руку в грудь, чтобы нарастить дистанцию, вместе с тем отталкиваюсь от стены, чтобы дать понять: я хочу уйти. Но кому это важно, да?
Мурат мою руку стряхивает одним ловким движением, еще одним возвращает меня на место. Обратно к стене, только еще более растерянной и напуганной. Злость уже не помогает. Я не понимаю, что происходит. Этот контакт «глаза в глаза» заставляет нервничать. И длится он слишком долго. Слишком… тягуче.
Воздух вокруг становится похож на горячую лаву. Замираю, глядя на него, не могу пошевелиться. Его взгляд становится буквально физически ощутимым давлением куда-то на мозжечок. Подчиняя.
Он чуть склоняет голову вбок. Кулак разжимается. Его ладонь приближается ко мне, и правильно будет оттолкнуть, но что такое правильно… я не помню. Как будто попала под гипноз, хотя и не понимаю вводных, тем более правил. Просто стою. Просто… плавлюсь.
Мурат сейчас максимально не похож на себя. От него исходит жар, вызывающий во мне какой-то иррациональный трепет.
По коже бежит ток и мурашки.
Пальцы касаются ворота моего халатика. Я чувствую, как это легкое движение заставляет все внутри резко напрячься и покрыться испариной. Соски становятся чувствительными и царапаются о нежную ткань, что по идее эмпирически невозможно, но… в этот момент, кажется, возможно даже это.
Я тяжело выдыхаю, Мурат резко опускает глаза на мое тело и подцепляет пояс большим пальцем. Тянет. Меня снова на вылет, наотмашь, на миллион маленьких частиц — я задерживаю дыхание, чтобы не сорваться в позорный стон.
Возбуждение начинает долбить внутри пульсацией.
Тем временем он, еле касаясь, отодвигает край халата в сторону, обнажая мою грудь.
Время замирает.
В голове вата. Не существует ничего — все осталось где-то далеко-далеко, потому что сегодня все совсем иначе. Между нами никогда не было такого огня. Я это теперь понимаю, когда сгораю в нем заживо. Мурат облизывает губы, а потом резко поднимает глаза на меня — и я получаю контрольный в лоб. Его зрачки расширены, скулы выделяются так, словно он сжал челюсти до боли. Взгляд объемный, глубокий, тяжелый. От него исходит пламя…
Мурат снова приближается. Он касается моей груди — сначала задевает сосок большим пальцем, заставляя вздрогнуть, а потом обхватывает ее полностью и чуть сжимает. С губ срывается стон-выдох, и я откидываю голову к стене. Бьюсь затылком, но не чувствую боли. Не могу перестать смотреть на него, пока мышцы внизу живота стягиваются все сильнее.
Мурат продолжает сжимать. Ослабляя хватку на миг, усиливает ее в следующий. Становится ближе.
Боже…
Рукой, упирающейся в стену, он стягивает халат с плеч, а сам продолжает придавливать меня взглядом.
Это какая-то магия… он сейчас почти волшебный. Тот, кто может заставить делать все, что он хочет, при этом не отдавая ни приказов, ни банальных распоряжений. Я понимаю его без слов — по немому, но тонкому.
Медленно опускаюсь на колени.
Мурат смотрит на меня не мигая. Опирается руками о стену, а я, как завороженная, ловлю каждую деталь его… такого нового, такого… потрясающего. Черт! До слез обидно, но как же он красив…
Крупные вены на руках вздулись, мышцы под темной кожей напряглись. Он — чистый порок, соблазн и секс. Для меня он и раньше таким был, но сейчас… это что-то абсолютно другое.
Пальцы сами расстегивают его ширинку. Я продолжаю смотреть на него, вытаскивая уже готовый член, а он приветственно вздрагивает в моих руках. Как всегда горячий, как всегда совершенный.
Возможно, так нельзя. Точнее, так точно нельзя, но что такое «нельзя», когда тебя с головой накрывает? И как помнить о том, что такое «нельзя» в этот момент… я не знаю. Наверно, не хватает опыта? Или так бывает, когда ты вот настолько безумно кого-то «всегда да»? Я не знаю. И не имеет значения…
Медленно приближаюсь к крупной, розовой головке, а когда касаюсь ее кончиком языка, Мурат вздрагивает и шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Это придает мне уверенности. Я успела во многом разочароваться (не без участия своего папаши), однако такая реакция… это же хорошо?
Закрываю глаза и отпускаю себя, а его запускаю глубже, помогая себе рукой. Мурат откидывает голову назад. Из него рвется глухой стон. Крупная ладонь ложится мне на затылок, и пусть такое было не раз, но сейчас даже это меняется. Простой жест становится слишком сложным, и я пока не могу понять, в чем именно сложность… да и не пытаюсь. Если честно.
Он подается бедрами вперед и совершает пару довольно резких движений, но мне нравится. Обычно он другой — это я точно знаю. Помню. Обычно Мурат будто бы просто принимает мои ласки, но не вовлекается в процесс, а сейчас…
Вот оно!
Я резко замираю и снова поднимаю на него глаза. Нащупала. Вот в чем отличие: обычно он просто принимает молча, а сегодня… словно все границы и рамки пали. Мурат не закрывается от меня. Это не игра в одни ворота, это не монолог. Диалог. Самый настоящий диалог…
Сабуров опускает глаза, пару мгновений смотрит на меня, а когда я уже хочу продолжить, тянет за руку и резко прижимает к стене.
Все происходит слишком быстро. Треск моего белья. Что-то падает с комода, за который я цепляюсь. Что-то бьется под ногами. Стекло. (Или мое сердце?..) Но я не понимаю, что, да и не фиксируюсь на этом.
Поцелуи.
Они обрушиваются на меня, как лавина. Я задыхаюсь.
Он никогда раньше не целовал меня так. Как будто пожирает, кусает, засасывает, запечатывает, клеймит.
А потом резко подхватывает под бедро, сажает на комод и наполняет собой до самого конца.
Что-то рвется…
Но сожалений нет. Есть облегчение. Мы оба шумно выдыхаем с облегчением, Мурат наваливается на меня сверху и снова целует.
Первый толчок — резкий. Второй — смазанный. Его губы опускаются на шею лениво, язык обходит ключицы. Ладони сжимают грудь, перекатывая соски между пальцев. Я жмурюсь и выгибаю спину навстречу.
Снова резкий толчок.
За ним целая серия, как автоматная очередь. Трение сводит с ума. Снова что-то падает — разбивается. А я поджимаю ноги, пальцы и чувствую, что вот-вот… черт, что-то грядет.
Еще одна безжалостная серия. Меня начинает мелко потряхивать. Я цепляюсь за Мурата и шепчу что-то нечленораздельное. Не помню слов, не помню даже посыла — но он улыбается. Входит в меня до упора, останавливается и глубоко целует мои губы. Кусает их. Облизывает. Отводит бедра назад мучительно медленно, а у меня глаза закатываются — и возвращается в меня до предела обратно. Резко и глубоко.
Как только наши тела соприкасаются… я взрываюсь. Моментально взлетаю на высоту, пока тело вспыхивает и начинает разрушаться-собираться-разрушаться-собираться.
Ноги трясутся…
— О боже… — шепчу, дышу пунктиром.
А дышу ли вообще?..не уверена.
Мурат стягивает меня с комода. Он прижимает к себе за ягодицы, не разрывает нашу близость — несет куда-то. Через мгновение я падаю на холодные простыни, а он валится сверху.
Шепот на ухо…
— Это еще не все, малыш…
И хриплый смех, как очередной контрольный в голову. Кажется, я только от одного этого смеха готова дойти до пика… снова.
Сабуров плавно выходит из меня — становится холодно. Я морщусь, чуть ли не хнычу, но я верю ему. «Это еще не все» — так он обещал, и я ему верю.
Не соврал. Мурат становится на колени передо мной. Стягивает с себя футболку через голову, небрежно отбрасывает в сторону, а я не сдерживаюсь. Касаюсь кончиками пальцев его груди, пресса. Господи… он такой совершенный. Как же я люблю в нем все — каждую его черту… и пусть не говорю об этом вслух, но Мурат будто бы знает. Он слегка улыбается, аккуратно перехватывает мою ладонь, соединяя наши пальцы, а потом оставляет поцелуй на тыльной ее стороне.
Переходит на грудь. Терзает ее, заставляя снова задыхаться от возбуждения. Ведет губами ниже. По животу, по бедрам. Я улыбаюсь, наблюдая за ним, но как только Мурат касается моего клитора кончиком языка, улыбка тут же сменяется глубоким стоном. Я откидываю голову назад, выгибаюсь и двигаюсь к нему ближе, а он заставляет меня за мгновение вернуться в это всепоглощающее ощущение абсолюта, которое, как мне казалось, у меня было и раньше… но нет. Я понимаю, что это такое только сейчас.
Он вылизывает меня со всей отдачей.
Наши руки крепко соединены до самого моего пика, к которому я прихожу еще через всего-то минуту.
Стоны срывают горло. Меня опять трясете, а он не дает этим ощущениям померкнуть. Моментально накрыв меня весом своего тела, Мурат приподнимает одну ногу, крепко сжимая ее за бедро, и снова входит до самого упора.
С его губ срывает стон, который я навсегда запомню. Даже оргазм на разрыв, оглушающий и мощный, не позволит мне забыть или не услышать.
Этот стон похож на тот, что он мог бы издать, если бы… меня всегда «да»…
Это был мой самый лучший секс, но, как известно, все хорошее рано или поздно кончается. Магия имеет свойство растворяться, а на ее место приходит осознание.
Мы впервые занимались сексом без границ и рамок. Мурат отпустил меня и брал так, как хотел бы. Ведомый эмоциями. Только… зачем?..
Я лежу на боку и смотрю в одну точку. Противно от самой себя и своей слабости. Он лежит на спине и молчит. Мы уже не дышим тяжело. И мы не обнимаемся, потому что между нами ничего нет в действительности. Это просто бред. Что? Попытка доказать, что он лучше Никиты? Банальное чувство собственности? Мой мозг отчаянно нуждается в ответах, но я боюсь задать вопрос. Точнее, наученная горьким опытом, знаю… некоторые вопросы лучше не задавать, так как правда — это только в красивом кино классно. В жизни правда ломает тебя об колено, а я уже сломана во всех местах, как старая, бумажная кукла, которых я так любила в детстве. У них еще вечно все тело было в заломах…
Это я? Да. Только напуганная и растерянная, но да — это я.
Мурат медленно садится. Я чувствую взгляд на своем затылке, но не оборачиваюсь. Знаю, что будет больно. Он не собирается остаться со мной. Он не осознал внезапно, что я — то, что ему нужно. Он не полюбил меня. Это был просто секс. Возможно, ради наследника? Мы же не предохранялись, но… зачем?..
Матрас скрипит, а потом становится пусто и холодно: Мурат встает с постели и начинает одеваться. Я жмурюсь, чтобы не разрыдаться. Знала, что так будет, а больно все равно… черт, когда-нибудь жизнь меня точно научит, да? Это слепое желание получить недостижимое меня размажет, в конце концов, по острому дну нашей нелегкой жизни…
— Зачем? — тихо срывается с губ, словно подтверждая собственные мысли.
Я что?! Не могла промолчать?!
Видимо, нет.
Мурат замирает. Снова ощущаю его взгляд на себе, но снова не отвечаю. Упрямо смотрю в одну точку, набираю в грудь воздуха побольше и добавляю:
— Зачем… так?
Он, помолчав еще несколько секунд, шепчет в ответ глухо.
— Я не знаю.
Вот и все.
Только у нормальных людей потрясающий секс — это начало чего-то прекрасного. У меня? Конец. Мурат уходит, так и не проронив больше ни слова, а я остаюсь. Тоже молча. Кусая губы и снова разбиваясь внутри. Утопая в слезах…
Он улетел в Париж этой же ночью.
Я безумна.
Наверно, так сказал бы каждый девятый из десяти в общем срезе статистики. Если бы, конечно, кому-то пришло в голову собирать эту самую статистику.
Но я никого не виню, правда. Я все понимаю. Только безумная будет сидеть на свадьбе любимого мужчины — добровольно! — и улыбаться в лучших традициях своей совершенной, своей безупречной маски.
Да, это был мой выбор. Конечно, можно сказать, это был и выбор без выбора, но предложение точно исходило от меня. Другого выхода все равно не существовало, а так будет лучше… не сейчас, но после. Главное — перетерпеть…
Я задумчиво потираю указательным пальцем край бокала, стараюсь не смотреть на стол молодоженов. Их сейчас поздравляют друзья. Желают счастья и долгих лет жизни, как бы абсурдно это ни звучало…
Мои губы разрезает горькая ухмылка. Больно — очень. Хочется отвлечься от всего того, что меня окружает, и я вспоминаю, зачем вообще терплю весь этот абсурд…
Он не писал и не звонил мне, да я и не ждала. На место какой-то странной агонии пришла холодная флегматичность и пустое безразличие. Я не думала о том, где он, что делает, а главное — как он это делает. Я не представляла себе их любовную любовь и не рисовала в воображении, как они гуляют по Парижу и сосутся на каждом углу, как истинные влюбленные. То ли устала, то ли дошла до своего предела — без понятия. Но в день, когда Сабуровы вернулись домой, я спустилась вниз.
Это был глубокий вечер.
Они вошли в тишине. Наверно, устали после перелета. У Юли было несколько чемоданов, которые ей помогал заносить водитель. Мурат (по своему обыкновению) весь был внутри собственного смартфона. Я понимаю. Его французские каникулы затянулись. Они должны были продлиться всего пять дней, а вылились в почти две недели. Свадьба бахнет через три дня. Не знаю, с чем связана такая задержка, да и, даже если бы хотела знать (а я действительно не горю деланием) меня вряд ли кто-то поставил бы в курс дела.
Плевать.
Не это важно.
Первой меня замечает Юля. Она вскидывает брови — все как обычно. Словно я ей не конкурентка, словно я ничего не значу, а все, что она ко мне испытывает — это обыкновенная, сухая жалость. Как к глупому ребенку, который раззявил рот на слишком большой кусок каравая, очевидно, ему не по зубам. Но! На долю секунды кое-что все-таки меняется. Конечно, возможно, мне так только хочется думать, однако я замечаю ее поджатые губы и взгляд… полный неприязни и ненависти. По-простому — до краев забитые обыкновенной, человеческой ревностью.
Она знает?
Это первое, о чем я думаю. И первое, что я чувствую — короткий испуг, смешанный со стыдом. Ведь если она знает, что я спала с ее мужчиной — это значит, что я…
Стоп.
Даже не позволю себе до конца развить эту тупую мысль. Они ни хрена не стоит, и уж точно не заставит меня снова испытывать стыд. Хватит.
Я откашливаюсь, чтобы привлечь внимание Сабурова. Дальше происходит кое-что странное: как только он слышит меня, то тут же замирает. Буквально цепенеет, уставившись в экран телефона так, будто на самом деле он не видит ничего.
Это неприятно. Но в сухом остатке тоже, наверное, неважно.
— Мурат, нам нужно поговорить.
Он вскидывает глаза. Когда мы сталкиваемся, я чувствую себя неуютно и дико некомфортно, как будто я — преступница. Словно он ждет, что я с ходу начну голосить о том, что между нами было, и подставлю его перед любимой.
Гадко…
Добавляю.
— Наедине. Жду в твоем кабинете.
Не ожидаю ни реакции, ни ответа. Поворачиваюсь и поднимаюсь наверх, а потом по знакомому маршруту добираюсь до его кабинета.
Сабуров приходит минут через десять. Не знаю, чего он так тянул, но возможно, собирался с силами, чтобы в целом остаться со мной наедине. Это вдруг стало слишком близко с «невозможным», чего не было даже после того, как все вылезло наружу. Мурат вполне спокойно реагировал на меня, а теперь я буквально кожей ощущаю острые уколы вины? Стыда? Что это? Возможно, все вместе.
Это тоже ранит. Однако я и с этим готова справиться. Такое ощущение, что я заработала внутренний иммунитет или просто заморозку, как наркоз, так как чувствовать все то, что я чувствовала — невозможно.
Стою к нему спиной и оборачиваться не собираюсь. Тугие темные тучи изрыгают мелкий, противный дождь. Он оставляет на стеклах почти сиротские капли, окрашивая и без того печальные события еще в более темный цвет.
Холодно.
На самом деле, наверное, нет, но мне холодно, и я посильнее сжимаю свои плечи, считая количество капель, а Мурат обходит свой стол и садится в высокое, кожаное кресло. В последний раз, когда мы были здесь наедине, он разбил мое сердце безжалостно и жестоко. Была бы я умнее, поняла бы, что и бескомпромиссней. Он сразу не оставил ни одной лазейки, а я… слишком сильно их хотела, чтобы придумать самой. Собственно, как и все остальное.
Только предмет нашего разговора к моим выдумкам не имеет никакого отношения. Потому что это не иллюзия. Таков уродливый оскал моей реальности.
— О чем ты хотела поговорить? — спрашивает тихо, осторожно.
Неприятно вновь.
Мне хочется заорать, чтобы он прекратил. Мурат думает, я снова начну дурить, да? Попытаюсь выкрутить наш секс, буду умолять его, позволить это сделать. Да я бы и рада, честно. Бороться за свою любовь — это не что-то постыдное. Как по мне, наоборот. Просто у меня не осталось больше сил, да и вся надежда тоже убита.
Все кончено.
Я смирилась. Меня сломали, я сама сломалась, потыкавшись, как слепой котенок, в поисках просвета, но его нет. И вот теперь пришло просто смирение.
Все кончено.
Откашливаюсь, потом поворачиваюсь и подхожу к столу, на который кладу белый лист А4. Мурат выгибает брови. Я бы хотела спрятать свой взгляд в ответ, ведь это бы означало, что во мне еще осталось хоть что-то, но я не прячу. Уже все равно.
— Что это?
— Прочитай.
Устало вздыхаю, присаживаюсь в кресло напротив и начинаю выводить маленькие кружочки ногтем по тепло-коричневой обивке. Сабуров читает. Я испытываю какое-то научное, извращенное любопытство, жадно впитывая каждый миг его реакции на то, что он видит, и она… фееричная.
Сначала Мурат спокоен. Ровно до того момента, пока не дойдет до главного — я понимаю, что дошел, когда он вскидывает брови и замирает. Потом резко встряхивает головой, цепляется за листок и возвращается к началу. Читает еще раз, уже более педантично. Потом в третий раз, что уже вызывает у меня насмешку.
— Сколько ни изучай, ничего не изменится.
Сабуров снова смотрит на меня.
— Что это? — хрипло переспрашивает.
Он знает. Просто не верит. Тоже обидно, но тоже терпимо.
Жму плечами.
— Забавно получилось, правда? Я так мечтала о ребенке все эти пять лет, а ничего не получалось. И тут… один раз и…
— Ты беременна?
— Мурат, давай не будем, ок? Ты достаточно умный мужик, чтобы понимать, что написано на бумаге.
Он застывает, уронив брови на глаза. Кажется, даже не дышит. Я, ведомая инстинктом самосохранения, знаю, что сейчас может произойти что угодно. Вплоть до грязных оскорблений, которые опять отобьют мне все внутренности, поэтому действую на опережение.
— Надеюсь, ты не оскорбишь меня вопросами типа «кто отец?» и…
— Что за бред! — рычит он, резко поднимается на ноги, — Я не собирался это спрашивать!
Я предпочитаю промолчать, а не вдаваться в подробности того, что теперь от Сабурова ожидать можно вообще все что угодно. Откидываюсь на спинку его кресла и вздыхаю. Повисает тишина. Мурат снова перечитывает бумагу, а потом смотрит на меня. Точнее, на живот.
— Знаю. Самой сложно в это поверить.
Мы сталкиваемся глазами. Короткая заминка. Сильный разряд тока. Я уже ничего не жду на семьдесят пять процентов, а оставшиеся пятнадцать кажутся слишком жалкими. Осознание того, что если я сейчас поддамся и промолчу в поисках очередного шанса сохранить наши отношения, меня опять ошпарит… дает мощный толчок, и я киваю.
— Я хочу заключить договор.
— Договор? — он вскидывает брови.
Вижу это исключительно боковым зрением, так как смотреть на него больше сил нет. По факту Мурат все разорвал, испепелил нашу связь, а у меня ощущение, что точку все-таки ставлю я. Прямо сейчас.
Черт, это дико сложно…
Насмехаюсь над самой собой, ведь после всего поставить точку должно было стать самым простым, что со мной случалось. Но… вот так. Дура я, дура…
— Я хочу уехать, — озвучиваю тихо.
Тишина такая, что слышно, как о стекло бьется дождь… я жду реакции. Думаю, когда-нибудь перестану это делать, а начну жить без оглядки на кого-то, но пока так. Привычки невозможно убить по щелчку пальцев.
Наконец-то Мурат отвисает. Он кивает, потом откашливается и говорит:
— Нет необходимости куда-то уезжать. Мы с Юлей завтра переедем в квартиру в городе. Этот дом…
С губ срывается смешок, которым я его перебиваю. Сабуров вскидывает брови:
— Что смешного?
— Ты действительно считаешь, что я хочу остаться в этом доме?
Не произношу последнее, лишь про себя, но Мурат это чувствует. Он напрягается, а мне кажется, что встает в позицию обороны, которая вот-вот рикошетом ударит по мне. Нужно отступать. Не хочу больше — нужно отступать…
Заправляю волосы за ухо и вздыхаю, флегматично разглядывая капли на стекле.
— В любом случае я имела в виду несколько иное.
— Что ты имела в виду?
— Я хочу уехать из Москвы.
БАМ!
Мне кажется, слова мои имели эффект разорвавшейся бомбы. Сабуров настолько обалдел от услышанного, что застыл. Я вижу это боковым зрением и понимаю, что моя идея здесь отклика не найдет.
Так и выходит.
Он откашливается и аккуратно, тихо переспрашивает:
— Правильно ли я тебя понимаю, Яся? Ты беременна моим ребенком, а сейчас заявляешь, что хочешь уехать вместе с ним из Москвы?
— Да.
— Этого не будет.
Ну, собственно, ЧТД.
Устало тру глаза, а когда опускаю руки, смотрю на него примерно так же. Как на дебила в плюс.
— Я хочу выносить ребенка спокойно.
— И ты это сделаешь здесь.
— Нет, не сделаю. Мы оба это знаем. Через три дня у тебя свадьба, о которой будут говорить все, кому не лень. Все! Кто меня знает и не знает. Я стану посмешищем…
— Не утрируй.
— Мы оба знаем, что я не утрирую, — максимально спокойно поясняю, а потом прищуриваюсь, — Суть договора все равно в другом.
— И в чем же? Если предмет разговора все еще твой отъезд, то…
— Я приду на твою свадьбу, Мурат, — перебиваю его, а он опять застывает.
Киваю.
— Ты не ослышался. Я приду на твою свадьбу и буду одной из тех идиоток, которые готовы поддержать своего мужа во всем. Даже в женитьбе на еще одной женщине.
— И какая мне с этого польза, Яся? — скептически выгибает брови, но я знаю, что это игра.
Мы оба понимаем, как работает наш мир.
Усмехаюсь, глядя точно ему в глаза.
— Ты, конечно, можешь начать эту игру, но тебе не кажется, что это глупо? Я не дура, Мурат, и мне известно, что твое решение понесет ряд последствий. Твои партнеры сделают определенные выводы, а потом эти выводы ударят по тебе и твоему положению. Может быть, не сразу, но так будет. В нашей стране брать вторую жену не принято. Это не принимается и не считается нормой, так что тебя сочтут ненадёжным и сомнительным человеком.
— Это…
— Правда, Сабуров. Это правда. Особенно если я буду вечно мелькать со страдальческим лицом. Еще и беременная…
Мурат поджимает губы. Ха! Аргументов ноль. Продолжаем…
Воодушевившись, я двигаюсь ближе к столу и киваю.
— Но если я исполню роль идиотки, которая сама на все это согласилась, мужчины просто подумают, что я сама во всем виновата. Ровно как и женщины. После этого не будет резона мне сочувствовать. Кому? Той, кто готов себя в землю втоптать ради прихоти своего мужика? На таких женщин смотрят с осуждением, и осуждать будут именно меня.
— Ты готова пойти на это?
— Если взамен ты позволишь мне покинуть столицу.
Мурат откидывается на спинку своего огромного кресла и прокручивает в пальцах длинную ручку. Мои аргументы сработали, я это чувствую. Действительно, спектакль под названием «дебилка года» упростит его жизнь, однако… их все равно недостаточно. Может быть, и вовсе не стоило говорить о ребенке?..Нет, бред. Он узнал бы, и все усложнилось бы еще больше. Я поступила правильно, нужно лишь посильнее надавить.
— К тому же ты отнимешь у моего отца пару козырей. Мы оба понимаем, что они у него есть. Он на этой свадьбе обязательно сыграет, используя меня.
— Остановись.
Твою мать…
Я по выражению лица понимаю, что, несмотря на все плюшки, Мурат не готов пойти на мои условия. К сожалению, это очевидно для меня. Я слишком давно и слишком хорошо его знаю…
Внутри все падает и разбивается о камни. Так не может быть… не должно! Но…
Коротко выдыхаю и закрываю глаза.
— Я была тебе верной женой, Мурат. Я тебя любила больше, чем себя. Больше, чем возможно кого-то любить… Понимаю, что ты никогда не испытывал ответных чувств, однако… — снова смотрю на него и пытаюсь вложить всю свою искренность, потому что, как будто бы, только она сможет меня сейчас спасти… — Ты же знаешь, что для меня все было более, чем по-настоящему. И теперь я прошу тебя… пожалуйста. Не будь уродом. Отпусти меня, чтобы я тоже смогла жить. Чтобы наш ребенок родился здоровым. Может быть, для тебя это неважно…
Бах!
Хлопок его большой ладони о столешницу заставляет меня вздрогнуть. Мурат смотрит на меня тяжело, я покрываюсь мурашками. Что?..
— Считаешь, что мне плевать на моего ребенка?
— Я этого не сказала, — шепчу в ответ.
— А что ты сказала, Яся?
Что мужчины к детям относятся не так, как женщины. Три дня назад случился мой самый лучший день. Тогда я узнала, что беременна. Мне плевать, что отец этого ребенка меня не любит, потому что это уже не так важно. Личная драма отошла на задний план: у меня есть ребенок. Малыш. Мой. И он будет только моим, ведь я не дура. Все понимаю. Мужчины любят детей от женщин, которых они любят, но никак не от навязанной сделки. Окей.
Ты этого не чувствуешь, и не почувствуем. Мы оба понимаем, что так и будет. Так отпусти меня!
Вслух, само собой, я этого не произнесу. Зачем? Очередная провокация и вызов, который Мурат начнет оспаривать? Нет уж, дудки. Нужно действовать деликатно.
— Я просто хочу, чтобы с ним все было нормально, — кладу руку на живот и слегка киваю, — В Питере мне будет хорошо.
— В Питере?
— Да, я хочу уехать туда.
— Почему туда?
— У моего научного руководителя там живет дочь. У нее свой юридический центр. Мне предлагают работу.
— То есть ты уже обо всем договорилась…
— Так будет лучше для всех, Мурат. Строй свою жизнь. Захочешь? Приезжай и общайся с малышом. Я не стану препятствовать, но… мне нужно уехать отсюда.
Молчит. Смотрит на меня пристально и молчит, а я, кажется, сделала все, что смогла.
Поднимаюсь, держась за спинку кресла, потом хмурюсь и снова смотрю на Сабурова.
— Есть еще кое-что.
— М?
— Если ты решишь положительно, я хочу, чтобы ты оградил меня от моих родителей.
— Эм… прости?
— Не желаю их видеть. Ты сделаешь так, что я их не увижу.
— Это…
— Я не стану обсуждать эту тему. Мой отец у тебя фактически в руках, ты можешь делать с ним все что угодно, так что такая мелочь для тебя — раз плюнуть. Спасибо, что выслушал.
Все.
Так я здесь и оказалась. В толпе уродов, скоморохов, подхалимов и просто морально уничтоженных людей, так как, несмотря на мое обещание, понять, как можно… вот так! Я не понимаю.
Банкетный зал этого ресторана кажется бесконечно прекрасным в своем изощренном уродстве.
Внешне все невероятно красиво. Белые стены, потолок, под которым висят огромные, хрустальные люстры. Рядом — тоненькие ниточки маленьких огоньков, которые больше похожи на яркие-яркие звездочки, затерявшиеся среди крупных бутонов свежих цветов.
Разумеется, они свежие. Искусственные он ни за что не купил бы. Только не для нее.
Белые, пудровые розы похожи на облако…
Я смотрю только туда, но знаю, что все равно посмотрю и перед собой, и в сторону, и на шикарную арку посреди зала за столом, на котором уродливо-великолепно пристроены две буквы: М+Ю. Она тоже украшена розами, только они похожи на кровь — красные-красные…
Звучит красивая, невероятно романтичная песня. Она о любви. Я стараюсь не слушать, но это едва ли возможно — каждое слово, которое я, к сожалению, понимаю, отражается внутри меня какой-то дикой дрожью. Сегодня я впервые сожалению, что слишком хорошо знаю английский.
Сжимаю руки под столом.
Мне хочется верить, что внешне я ничего не показываю. Мне хочется верить, что мама смогла научить меня «держать лицо» достаточно сильно, чтобы на нем сейчас не отражалась вся палитра безумной, глухой боли, которую я испытываю на самом деле.
Мне хочется верить, что хотя бы внешне я — скала, потому что внутри меня переполняет буря…
Чувствую взгляд.
Он похож на короткий мазок, а за ним следует еще один. Потом еще. На самом деле, ничего в них удивительного нет. И я чувствую эти точечные выстрелы на поражение не в первый раз, да и не в последний тоже. Сегодня они меня убивают из раза в раз. Из раза в раз. Снова и опять. Опять и снова.
Не думаю, что в них есть какое-то злорадство или даже ехидство. Может быть, если бы было, то это было бы лучше. Злорадство и ехидство помогает как-то держаться из тупого принципа, мол, ха! У меня все хорошо, и я спокойно переношу весь этот проклятый вечер. Весь этот проклятый день… всю свою проклятую жизнь…
Меня ничего не трогает! И ничто не способно пробить мою душу, потому что с ней все хорошо!
А это не так…
И взгляды эти не такие…
Я их ощущаю кожей и думаю, что лучше бы они ехидничали. Что угодно. Лишь бы не жалели…
В носу начинает свербеть. Колоть, а потом и вовсе жечь. В горле встает огромная, сухая таблетка, за ней и вовсе схватывает судорога. Словно кто-то схватил меня за шею и сильно-сильно сдавил. Так, что дышать невозможно…
Я хочу сбежать из этого зала.
А еще больше я хочу исчезнуть! Но либо у меня проблемы с головой, либо я просто люблю, когда душу на части разрывают? Мой взгляд резко опускается.
Это как содрать пластырь? Чтобы не передумать? Да нет, потому что я не думаю вовсе.
Правда.
Я не знаю, зачем делаю это… хотя… нет, конечно же, я знаю.
Проблема вся в том, что я — глупая, маленькая девочка, которая очень сильно любит мужчину. Она считала его своим два года, но оказалось, что это не так. Она надеялась, а этого делать было нельзя.
Правильно говорят: когда тебе кажется, тебе не кажется. А когда мужик тебя не любит, ты хоть что делай… стань кем угодно… пробуй хоть до морковкина заговенья — плевать. Это так не работает, и любовь так не рождается.
Зависимость? Да.
Но не любовь.
Глупо сейчас говорить об этом, наверно… жалеть уже не о чем. Все сделано, и я сама себя привела на плаху, своими ногами спустилась в ад.
Я же знала!
Подсознательно я всегда все знала! Просто не хотела замечать, наверно. Ну или проблема в отсутствии опыта, когда ты еще просто не можешь осознать в силу пробела с примерами, что… он тебя не любит.
Дело не в том, что он старше. Дело не в том, что он серьезный человек, бизнесмен! Он не поэтому с тобой такой отстраненный и холодный. Он не поэтому говорит тебе «доброе утро» так, что ты ощущаешь себя его подчиненной.
Он просто тебя не любит…
Пальцы переплетаются и сжимаются между собой так сильно, что, наверно, я их сейчас сломаю. А сердце?..я думаю, что существует какой-то предел. Боли, которое оно может выдержать? Да. Боли…
Кажется, я до него дошла.
Два месяца в целом выдались… не очень, мягко говоря. Хотя… к чему эта скромность? Два месяца показались мне адом! Гребаным адом в котле рядом с Гитлером! Минимум! И, наверно, я каждый раз это думала… знаете? Что дошла в своей боли до какого-то безумного предела, но…
Нет, это было не так.
Вот он предел, когда тебе кажется, что кости разом ломает. Когда душа просто на части разлетается, не успевая собраться, разделается вновь. Я за секунду умираю несколько сотен раз, и в какой-то момент мне кажется, что я даже и не здесь уже. Так… смотрю на все со стороны, застряв в своем самом ужасном кошмаре, откуда выхода тупо нет!
И тянет-тянет-тянет… как на дыбе.
В стороны.
В. Разные. Стороны.
Как ты мог так со мной? За что?..
Снова звучит противный голос внутренней девочки, которая была слишком глупой, чтобы понять очевидные вещи.
Думаю, он даже не виноват в этом. Да и она… и никто не виноват! Кроме меня самой… никто не виноват.
Я просто дура!
Юля улыбается в этот момент… и она так счастлива! Я была на ее месте. Я ее понимаю. Это ведь действительно счастье — быть на ее месте и танцевать медленный танец с ним…
Но знаете? В чем разница?
Вот… сейчас… сейчас, секунду! Сейчас она засияет.
Разница между нами с ней.
Пара поворачивается медленно в своем красивом танце любви, и я вижу его лицо. Обычно суровое, серьезное. Холодное. Сейчас оно… светится в ответ.
Он улыбается.
Держит ее так трогательно, мягко. Так заботливо и нежно. Обнимает ее ладонь, а глазами признается в любви и преданности.
Таким взглядом смотрит мужчина любящий. Ничего значения не имеет, потому что на его сердце ее имя.
Только ее…
Даже если это ничего — реальная, официальная жена с документами. Со штампом. С его фамилией — плевать! Даже если у нас «что-то» есть, это неважно. Я — ничто по сравнению с ней…
С его любимой женой, которой она стала сегодня днем.
Это их свадьба. Это их день. Это их песня и их любовная поэма, а я?..
Я — ничто. Просто кто-то «правильный», кто-то, рожденный в семье, которая ему подходит по статусу. Кто-то… навязанный и необходимый.
Вот и вся разница.
Говорю же, она может быть ошеломительной… и смертоносной. Если ты любишь, она — твое дно, а осознание этой разницы — твоя смерть.
— Горько! — кричат его друзья.
Я вздрагиваю.
Перевожу на них взгляд, они улыбаются. Я снова ощущаю, как по мне мажут взглядом… кто? Кто-то из женщин точно. Возможно, его мать.
Но это неважно.
Я знаю, что просто не смогу этого пережить. У меня уже занемели руки от боли, которая проникает под кожу и походит больше на какое-то больное отравление! Словно внутри меня взорвался шарик с кислотой!
— Извините, мне нужно в дамскую комнату, — шепчу хрипло, потом встаю и ухожу.
Не оглядываюсь. Не хочу этого снова видеть!
Как он что-то шепнет ей шутливо, а потом плавно наклонится и поцелует. Как от улыбки на первой секунде этого поцелуя у нее появятся очаровательные ямочки. И как всего через пару секунд их затянет в омут страсти, которой я никогда не знала.
А я не знала!
Все, что у меня есть — это мои мечты и грезы. То, что я сама себе придумала, но, ха! Поверьте… то, что я сама себе придумала, ни в какое сравнение не идет с тем, как это на самом деле происходит…
Ничего общего…
Когда я заворачиваю за угол и пропадаю из вида, то тут же срываюсь с места. Подняв полы своей юбки, набираю скорость.
— ОДИН… ДВА… ТРИ… ЧЕТЫРЕ…
Сука…
Прижавшись к стене, прижимаю руку к груди и дышу.
Нет, не дышу.
Я не знаю, что это, но я точно не дышу, потому что мое тело не справляется. Оно сгорает. И душа моя теперь похожа на поле выжженное, где ничего и никогда уже не сможет вырасти…
Вдруг слышу эхо шагов. Кто-то идет сюда, в мое укрытие. Чтобы увидеть, как меня размазали в очередной раз по полу. Хочу ли я этого? Нет. Могу ли себе позволить такую слабость? Тоже нет.
Надо валить.
Собираю себя в кулак, отталкиваюсь от стены и юркаю в дверь женского туалета, оттуда сразу в кабинку. Пережду. Вытирая слезы с щек, снова молча пережидаю, пока незваный похититель моего привата пройдет мимо, однако… дверь снова открывается. Шаги. Остановка примерно рядом с моей кабинкой.
Мне кажется, я слышу аромат его парфюма…
Хочется себя треснуть. Какой он? Какой его аромат? Ты спятила. С чего Сабурову думать обо мне, если там его ждет она? Его настоящая жена, любимая и мать его будущих детей, которых он точно станет любить?..
— Яся, с тобой все хорошо? — этот хриплый шепот точно принадлежит Мурату.
Я замираю и хмурюсь. Не понимаю, как реагировать.
Что он здесь делает?
— Да.
— Точно?
— Да… — немного подумав, добавляю, — Немного тошнит.
— Что-нибудь… нужно?
— Когда мы поедем на вокзал?
Потому что все, что мне нужно — побыстрее свалить из этого города. Остальное? Оставь себе.
Между строчек снова читается, Мурат тяжело вздыхает.
— Ты хочешь сейчас?
— Да.
— Хорошо. Поехали сейчас. Через двадцать минут жду тебя в холле.
Он разворачивается на пятках и уходит. Я все еще остаюсь.
Победительницей. Пусть в эту самую минуту мне кажется, будто сердце вырвали и раздавили, я понимаю: впоследствии я, выдержав все это дерьмо, останусь победительницей.
До вокзала мы едем в гнетущей тишине. Мурат в белой рубашке, скинув пиджак, сосредоточенно следит за дорогой. Я просто смотрю в окно. Вообще, не понимаю, зачем он здесь находится. Мне казалось, что Сабуров отправит меня с водителем, это было бы разумно, однако нет. Выказал желание сделать это лично. Возможно, хочет убедиться, что я точно свалила и не буду мешать ему строить новую семью.
Из-за нашей «новости» у него проблемы. Точнее, я так думаю. Никакого скандала не было, по крайней мере, я ничего не слышала, но с утра Юля смотрела на меня волком. На этот раз мне точно не показалось. А еще, как мне кажется, между ними с Муратом повисла гнетущая тишина и дикое напряжение. По крайней мере, они не миловались, как полоумные, это уже была победа. Знаю, что такому радоваться нельзя, а я радовалась. Наверно, Юля была в шоке от того факта, что я вдруг оказалась на сносях. Что-то мне подсказывает, она считала, что секса между нами с Муратом не будет, а тут такой нежданчик. Понятное дело! Позволила себе, ха! Коснуться святого члена, еще и ребенка заделала. И никого не волнует, что все это в мои планы точно не входило, какая разница? Главное, сам факт. Думаю, эта ситуация могла закончится открытым конфликтом, но Мурат вывез меня в город. В этой квартире я не была ни разу, и что-то мне подсказывает, что она должна была стать их семейным гнездышком. Ха! Тут тоже мне понравилось — добавить ложку дегтя в их любовную любовь оказалось довольно увлекательно. Чтобы жизнь медом не казалась, так сказать. И пусть моя месть кажется совсем жалкой на фоне всего того, что произошло, но сам факт! Душу мне грел точно.
Возможно, я незаметно для самой себя стала слишком кровожадной.
Впрочем, какая разница? Я доподлинно не знаю, как она отреагировала, но если свадьба все-таки состоялась, то не так уж все и плохо. Как бы мне, простите за малодушие, хотелось бы.
В любом случае для меня ничего не изменилось. Мурат завез нас в квартиру, где я пережидала момент, пока смогу уехать. Внизу нас уже ждала Катя с моими чемоданами, своими чемоданами и сыном. Она решила поехать со мной. Факт того, что хотя бы один человек является на сто процентов моим, грел душу. Я тепло улыбнулась ей, Мурат помог погрузить вещи в багажник. Он арендовал для нас шикарную трешку с видом на одну из потрясающих набережных Санкт-Петербурга. Квартира как раз находится недалеко от конторы, где я буду работать, так что ехать далеко тоже не придется. В целом, о большем и мечтать нельзя.
А теперь в путь.
Дорога заняла слишком много времени, но не из-за пробок. Оно вдруг решило, что тянуться максимально медленно — это именно то, чего я бы хотела, поэтому каждая секунда по внутренним ощущениям словно равна паре лет. Наконец-то вдали замаячил фасад здания вокзала, и душу отпустило. Все это время я не смотрела на Мурата, а он на меня. Наверно, в этом тоже нет никакого смысла.
Мы останавливаемся на парковке, Мурат находит тележку для вещей, грузит наши чемоданы и толкает в сторону входа. Я не очень хочу видеть его на перроне, однако спорить не решаюсь. Да и смысла тоже не вижу. Во-первых, хотя бы так. Во-вторых, мне кажется, одно неловкое слово или действие, он передумает. И нет, я не тешусь иллюзиями. Больше. Сабуров передумает не из-за внезапно вспыхнувших чувств, а лишь из-за того, что не будет иметь стопроцентный контроль над ситуацией. Это его раздражает, как самого большого педанта из всех педантов, живущих на земле.
Поэтому я глотаю. Ничего страшного, не подавлюсь. Как там говорят? Проиграешь в схватке, выиграешь войну — это мой случай. Сейчас главная цель — свалить подальше, а там уже появятся возможности построить план дальнейших действий. Быть замужем всю жизнь и существовать в таком режиме в мои планы не входит. Да и не позволят. Мурат позволил уехать исключительно из-за ребенка, и, конечно, я буду тянуть время, как только смогу, но рано или поздно отговорки и разумные доводы тоже закончатся. Это значит, мне придется пахать. Ине только из-за него, но и из-за родителей. С ними тоже нужно будет что-то делать.
Боже… как все сложно.
Я тихо вздыхаю — зря. Тут же привлекаю к себе внимание.
— Все в порядке? — выпаливает Сабуров.
Кошусь на него, как на дебила.
— Я просто дышу, ок? Прекрати устраивать истерику.
Мурат морщится, останавливаясь рядом с вагоном, куда уже пристроилась целая очередь на вход.
— Вас в Питере встретят и отвезут в квартиру…
— Я помню. Ты говорил.
— Повторю еще раз, — раздраженно ведет плечами, а потом бросает на меня взгляд, — Карту я тебе дал. Лимита нет.
Зачем он это говорит? Я уже все слышала. Ладно. Плевать. Может быть, так он успокаивает свою прогнившую совесть.
Киваю.
— Хорошо.
К нам подходит носильщик, который предлагает затащить вещи внутрь, Мурат кивает и сразу дает ему пару купюр. На мой взгляд, слишком много. На его — сомневаюсь, что он заметил в целом. Нервничает? Не стоит. Я действительно уезжаю, так что мешать их с Юлей счастью не буду. Расслабься. Выдыхай.
Народ у вагона рассосался. Мурат косится на Катю, а потом кивает.
— Заходи, я хочу поговорить с женой наедине.
Мы с моей подругой переглядываемся, и я буквально чувствую, как мысленно она накатывает глаза. Мне же еле удается подавить улыбку. Не любит она его. Очень. Раньше относилась лучше, но многое, что было раньше, уже давно подошло к своему логичному завершению.
Мы, например.
Я не знаю, о чем нам еще осталось поговорить…
Катя с сынишкой уходят, мы остаемся. Я обнимаю свою подушку и смотрю в сторону. Мурат в другую. Он первым переводит взгляд на меня, касается, щупает, и мне хочется поёжиться. Бред.
Зачем?..
— Мне не нравится эта идея, — вдруг тихо говорит он.
Простреливает.
Страх, наверно, что вот-вот на финише меня сейчас обрубят и вернут обратно в стойло. Твою мать!
Но есть и еще кое-что… то, в чем я теперь себе не признаюсь ни за что… и не скажу ни за что. Хватит. Глупость стоила мне слишком многого, ресурсов добавить у меня нет. Поэтому нет… ни за что на свете.
Прикусываю губу и чуть хмурюсь.
— Мы все обсудили. Это…
— Разумно, я знаю. Ты права, но… мне все равно все это не нравится.
Хмыкаю.
Мне тоже многое не нравится, но что поделать? Селяви, такова жизнь.
Мурат делает шаг навстречу. Я ощущаю запах его парфюма, смешанный с духами его новой жены — просто прекрасно.
Что ты делаешь?..
— Я буду приезжать к тебе, Яся.
— Я не…
— Это не обсуждается. Я буду приезжать, и я хочу знать все, что происходит, поэтому рассчитываю, что ты будешь мне писать и…
— Докладывать.
— Необязательно преподносить это так. Рассказывать, Ясь. Я думаю, что имею право знать все, что касается нашего ребенка.
Нет, не имеешь. Но пока я буду играть по твоим правилам. Иного выхода просто нет, да? Но он будет.
Перевожу на него взгляд, молчу о том, что на самом деле хочу сказать, лишь покорно киваю и даже улыбаюсь.
— Хорошо.
Мурат хмурится и склоняет голову чуть вбок, словно почувствовал что-то. Бред, конечно. Что он мог почувствовать? С другой стороны, он, опять же, не дурак, а тебе нужно лучше следить за тем, что ты делаешь. Балда. Я улыбаюсь более дружелюбно и киваю.
— Я все поняла. Пойду. Пока.
Делаю шаг навстречу своему новому будущему, зная, что сюда не вернусь больше, как вдруг прошлое цепляется за мою руку. Тянет обратно.
Твою мать…
Я почти врезаюсь в его грудь, почти обжигаюсь о тепло его кожи, а оно ожоги оставляет. Зачем?! Резко вскидываю глаза. Мурат смотрит на меня в упор, и я замечаю внутри него борьбу. Какую? Да ясно какую. Настолько сильно страшно потерять контроль?
— Мурат…
— Ясь, прости меня, — говорит он тихо.
Мурашки тут же обдают мое тело. Я замираю. Сердце тоже перестает биться.
Зачем?..
— Я… слишком сконцентрировался на мести и был… с тобой жесток. Мне жаль. Хочу, чтобы ты знала… это никогда не было моей целью и…
— Хватит, — обрываю его жестко.
Не хочу этого слышать. Не хочу участвовать в обелении твоей совести. Нет. Ни за что… мое сердоболие закончилось, вышло. Я не знаю, когда, но что-то во мне конкретно надломилось и умерло. Будто другой человек… я будто совсем кто-то другой…
— Мне не нужны твои извинения, — говорю тихо, аккуратно забираю руку и поудобнее перехватывая свою подушку, — Мне пора. И тебе тоже. Не провожай.
Я не оборачиваюсь, когда подхожу к проводнице. И когда захожу в вагон — тоже. Когда сажусь в свое кресло, не смотрю в окно, хотя чувствую… он стоит. Слишком близко. Настолько, что я, кажется, даже через стекло почувствую его тепло, если дам себе волю.
Не даю.
Потому что, позволив, знаю, ни за что не уеду от него, а уехать нужно. Иллюзии толкают в безумие, а последствия их взрыва — убивают. Мне теперь нельзя умирать даже на миг. Я теперь не одна.
Кладу руку на живот, поудобнее устраиваюсь на своей подушке и грустно улыбаюсь Кате, которая пристально смотрит на меня. Следит.
Ничего страшного, Катя. Я все вывезу, клянусь.
Ее взгляд смещается мне за спину, подтверждая мои опасения. Он стоит. Зачем? Плевать, это меня уже не касается.
Новая жизнь. Я и мой ребенок, за которого я порву. Он будет счастлив, чего бы мне это ни стоило, и он никогда не станет разменной монетой в игрищах сильных мира сего. Это я тоже себе и ему обещаю — лучшую долю, ради которой я разобьюсь в лепешку.
Обернись.
Настойчивый шепот давит на голову.
Обернись хотя бы на миг. Пожалуйста…
Стою перед вагоном, как придурок. Смотрю на нее через толстое стекло. Яся свернулась калачиком, обняла подушку и даже на миг не повернется. Даже на секундочку…
Блядь, обернись!
Тупой порыв. Хочу коснуться стекла, как мудак. Для чего? Что ты делаешь?
Поезд дергается. Внутри канаты стягиваются все сильнее и сильнее, а она так и не повернулась.
Прощание вышло смятым.
Нет, какое прощание? Я буду приезжать. Я знаю, что с того момента, как этот гребаный поезд тронулся, я живу на два города, потому что не смогу не приехать. Буду.
Я буду… а пока смотрю вслед вагону и не могу двинуться с места. Бред, тупость, маразм. Что я здесь делаю? И почему на душе такой раздрай? Она ведь права, так будет лучше.
Так будет лучше…
Слегка встряхиваю головой, потом разворачиваюсь, засунув руки в карманы брюк, и ухожу. Хватит драмы. Это просто ответственность за нее и нашего ребенка. Я получил все, что хотел. Пора возвращаться туда, куда я так хотел попасть пять лет назад…
Юля ушла с праздника. Она сказала, что это будет выглядеть глупо, если невеста будет, а жениха нет. Сказала подчеркнуто недовольно, поэтому подниматься в наш номер у меня желания нет. Я опрокидываю пару стопок на баре и долго кручу последнюю в руках. Потом ловлю отражение свое в зеркале напротив и не понимаю, почему оно так вдруг отталкивает. Я получил то, что хотел. В чем проблема?
Чуть мотаю головой. Это просто откат. Как после хорошей сделки, когда ты ловишь ненадолго состояние разваленной телеги без колес, севшей на пузо. Эндорфиновая яма. Капкан любого наркомана, а я наркоман. Мне нравится побеждать. Я победил.
— Ну что? Доволен собой? — раздается голос рядом.
Тот, что я слышать вообще не хочу. Мой горячо любимый тесть опускается на стул рядом и поднимает два пальца вверх, чтобы заказать себе выпивки.
Молчу. Ему приносят стакан, наливают виски. Он делает первый глоток и издает хриплый смешок.
— На бар не поскупился, молодец. Все для твоей ко-ро-ле-вы?
— Тебя это, старый, ебать не должно.
— Ты прав. Но вот что ебать меня должно — это Ясмина. Как ты вынудил ее прийти сюда?
Я почти вслух насмехаюсь. Все-таки малышка моя оказалась права. Умная. Он с радостью сыграл бы на ней, как на пианино. Если бы у него такая возможность оставалась…
Молодец, девочка… ты воистину умница.
— Я ее не вынуждал.
— Да. Конечно. Считаешь…
— Кстати, о ней, — снова ощущаю триумф, от которого сердце начинает биться чаще.
Медленно поворачиваюсь к нему лицом и припечатываю, как котенка в дерьмо мордой.
— Вы с Ясминой больше не увидитесь.
Старый тупо хлопает глазами. Я не жду, пока он окончательно дойдет, хмыкаю.
— И это тоже не мое желание, а ее. Ясмина уехала и общаться с тобой и твоей женой не будет.
— В смысле «уехала»?!
— В прямом. Она беременна.
Тесть дергает головой. Не скрою, это потрясающе — иметь его и в хвост, и в гриву. Поэтому улыбаюсь абсолютно искренне, а потом… вдруг ощущаю какой-то толчок в груди и двигаюсь ближе. Голос становится приглушенным и опасным.
— Если я узнаю, что ты подошел к моей жене или к моему ребенку, я сокращу твое содержание до двадцати тысяч в месяц.
— Она моя дочь… — растерянно щебечет, мне похер.
— Яся не хочет этого общения. Дождись, пока она о нем попросит, а попробуешь действовать через мою голову раньше — я тебя по миру пущу. Или чего похуже. Я терплю тебя, потому что ты ее отец, но… судя по всему, это уже почти неважно, да?
Он прищуривается. Я усмехаюсь!
— Оказывается, у твоей дочери довольно жесткий характер, старый. Думаю, она едва ли простит тебя за весь этот обман.
— Как и тебя, — парирует резко.
Хмыкаю.
— Но мне то похер.
Внутри натягиваются канаты. Я не хочу думать о причине этого натяжения, поэтому выбираю не думать. Есть дела поважнее — унижение старого врага. Мне? Как котику сметанка.
— Ты знаешь. Я уже давно не блефую. У тебя, старый, не осталось больше козырей в рукаве, смирись. А теперь… уж простите. Меня ждет моя ко-ро-ле-ва.
Поднимаюсь, поправляю пиджак и с ухмылкой смотрю на его посеревшее лицо.
— Знаю. Неприятно. Ну, ничего. Привыкай к новым реалиям твоей жалкой жизни.
В его глазах вспыхивает ненависть, но он молчит. Потому что сказать нечего, и да. Я понимаю. В свое время мне тоже было нечем парировать.
Как же прекрасно, что времена изменились, да?
Еще раз хмыкаю, потом разворачиваюсь и ухожу.
До лифта, потом на самый высокий этаж, до двери пентхауса. Шаг легкий, с души будто бы камень упал. Я добился того, к чему так долго шел, и нет ничего лучше этого.
Прикладываю ключ-карту, открываю дверь. В номере очень холодно, звучит тихая музыка. Я прохожу вглубь и замечаю Юлю на балконе. Двери распахнуты настежь.
Она не поворачивается. Смотрит вдаль сложа руки на перилах. Белые волосы падают на спину каскадом красивых, тугих завитков ее прически.
— Ты долго, — произносит тихо
Но в каждом слове — укор. Мне это не нравится. Я подхожу и опираюсь о дверной косяк плечом, смотрю на нее.
— Хочешь что-то добавить?
Пара мгновений тишины перерастает в еще пару мгновений, даже когда она оборачивается. Мы стоим друг напротив друга, и я вижу по глазам, что хочет. Скажи это…
Но говорю я.
— Надеюсь, ты не думала, что я брошу мать моего ребенка на водителя?
Слова слетают с губ, они тут же вспыхивают. Звучат, как вызов. Зачем? Для чего? Ты же мог сказать иначе, но… видимо, не мог. Я словно намеренно толкаю свою голову в пасть ко льву.
За. Чем?
Я не знаю…
Юля натягивает на лицо улыбку и слегка мотает головой.
— Нет, конечно. Я все понимаю.
Хуйня.
Вижу в ее глазах все то, что там сгорает снова и снова. Юля многое хотела бы мне сказать, но она выбирает тактику тишины. А я…
Знаете, порой происходит такой момент, когда ты вдруг все понимаешь. Разочарование острым шипом прознает мое сердце, ведь… на самом деле, я бы хотел, чтобы она устроила скандал. Я не скрывал ребенка, не скрывал секс с Ясей. Как только узнал — все вывалил ей и… ждал взрыва. А его не последовало…
Так жаль…
Я бы хотел, чтобы все взорвалось между нами. Внезапно осознаю, что я бы этого чертовски сильно хотел…
— Поцелуешь меня? — шепчет она.
Пару раз моргаю и снова пристально смотрю на ее лицо. Ты мудак, Мурат? Вот чего на самом деле ты так долго желал. Она — твоя. Нет никаких обстоятельств и нет никого, кто смог бы эти обстоятельства создать. Что ты творишь? О чем думаешь?
Хуйня.
Это просто откат. Я ведь не из тех мудаков, которые получают желаемое, чтобы потом осознать, что больше этого не хотят. Нет. Я всегда знаю, что мне нужно. Никаких игр и детского сада. Мне нужна она. Я все сделал правильно. Остальное? Лишь откат…
Отрываюсь от своего места, подхожу и кладу руки на ее щеки, а потом целую. Но вот незадача… чувства выходят пресными, а в памяти, как назло, возникают образы, от которых… как бы я ни бежал, сбежать не получилось все равно…
В малой гостиной родительского дома стоит гнетущая тишина и противный, приторный запах роз. Забавно, когда-то я любила этот аромат, а теперь у меня от него пупырчатые мурашки выступают, и сразу хочется сбежать.
Сижу.
Знаю, что не побегу. Буду сидеть до победного, притом с таким выражением лица, будто я владею этим миром. В целом, наверно, это так и есть, потому что меня не было в «родных» пенатах три года, и с тех пор очень многое поменялось. Например, моя позиция на шахматной доске: я больше не жертва обстоятельств. Сейчас я управляю ситуацией, и эта мизансцена тому прямое подтверждение.
Все взгляды принадлежат мне. Мои родители, родители Сабурова, он и его «любимая» Юля — все смотрят на меня, уверена, испытывая тихий, блаженный шок. Нарушает повисшую тишину только стук моих пальцев по экрану телефона. Я играю в шарики. Нет, дело не в том, что я такая тварь (хотя это тоже), просто эти три года для меня стали чуть ли не столетием, за которое я многое поняла. Главное — любые переговоры нужно вести на своих условиях, а не вестись на чужие и прогибаться в спинке. Думаю, в каком-то смысле поэтому раньше меня так просто было сломать — я всегда прогибалась. Перед авторитетом отца, мужа, матери, свекров. Я даже Юлю боялась! Безнадега…
Сейчас я не боюсь никого.
Мой телефон издает неприятную трель — срабатывает таймер, и я, улыбнувшись, убираю его и укладываю руки на спинку дивана. Поднимаю глаза. Сразу сталкиваюсь с Муратом.
Он смотрит на меня пристально. Он меня изучает. В последний раз мы виделись в больнице, когда я чуть не потеряла нашего ребенка из-за внезапных новостей о том, что его Юля тоже беременна. Это был последний раз, когда я себе позволила опустить шоры, за которыми скрывались все мои чувства к этому мужчине. Тогда я сильно испугалась, и, обнимая свой живот, умоляла малыша не покидать меня — он услышал. Все хорошо. Но с тех пор все, что касалось Сабурова для меня табу. Железобетонное.
Он приперся ночью. О том, что случилось, ему сообщила Катя. Пришлось. И да, это был последний раз, когда мы виделись — я попросила его больше не приезжать до конца беременности, и он согласился, а потом? Что ж, это уже другая история. Неважная в контексте того, что происходит здесь и сейчас.
— Яся… — тихо зовет меня мать, — Как ты выглядишь? Это же…
Позор, стало полагать. На мне надета облегающая майка, под ней нет белья. Плюс кожаные штаны и высокие шпильки. На самом деле, нет в моем образе ничего вульгарного, но есть дерзость — это ей не нравится. Думаю, включая мое дерзкое каре и цвет волос. Иссиня-черные.
Я не поворачиваю на нее голову и не реагирую. Только усмехаюсь слегка. Потому что переговоры нужно вести только на своих условиях, а если их не слышат, что ж… значит, заставь их услышать.
Пара мгновений длится пауза, после которой мама откашливается и поправляет себя.
— Мина…
Замечательно. Еще один урок усвоен. Я плавно перевожу на нее взгляд и чуть приподнимаю бровь.
— Что тебя не устраивает, матушка? Я одета так, как мне комфортно. Или ты видишь глубокое декольте? А может быть, кусок моей задницы?
От спокойствия и сарказма в моем голосе, мама хмурится. Она надувает губы, но не знает, что ответить, а я и не стремлюсь. Мне все равно. Правда.
Снова смотрю на Мурата. Он злится. Три года прошло, но я все еще легко считываю его эмоции. Это пугает? Да нет. Я люблю его, о чем знать никому не нужно. Это лишь мое личное. Я давно смирилась, делу это не помешает.
Вздыхаю и указываю глазами на лист А4 на столе.
— Думаю, тебе стоит с этим ознакомиться.
Мурат выгибает брови.
— И что это?
С губ срывается смешок. Это тоже забавно: он не понимает, чего от меня ждать, поэтому к принесенному мной документу относится, как к ядовитой змее. Наверно, правильно делает. Я поклялась, что выйду из-под его опеки, и так случилось. Много усилий было приложено, а сейчас настал момент моего триумфа.
— Читай.
Мурат тихо цыкает, но стягивает лист со стола и начинает читать. Наблюдать за тем, как меняется его выражение лица — бесценно. Как в замедленной съемке все начинается с высокомерного спокойствия, но быстро заканчивается на отметке «какого хуя?!». Такого.
Сабуров резко поднимает глаза.
— Надеюсь, это шутка такая?
— Никаких шуток. Подписывай.
— А хуй тебе не дать пососать?!
Рычит. Мое время высокомерно выгибать брови настает.
— Кто здесь и будет сосать, так это ты, родной.
— Я не подпишу эту хероту.
— Подпишешь. У тебя не будет выбора.
— Да ты что?
— Да, Сабуров. Надеюсь, ты не думал, что я приду в этот гребаный дом без подстраховки?
— Я…
— У меня она есть. Жирная и сочная. Такая подстраховка с легкостью разбивает все схемы. Это как джокер в колоде — нет шансов.
— И что же это за подстраховка?
— Руслан. Вольт.
Атмосфера в комнате буквально вздрагивает. Я улыбаюсь шире, не могу сдержаться. Двигаюсь ближе к столу и, глядя на Сабурова исподлобья, шепотом продолжаю.
— Я работаю на него, и я работаю очень качественно. Он приедет через десять минут для подтверждения, но чтобы ты знал: моим условием сотрудничества были не деньги, а его протекция.
Выражение лица Сабурова нужно только видеть… от гнева он побелел, сжал губы, кулаки, а взгляд… чееерт. Если бы можно было им убивать, я бы уже лежала бездыханная.
Но мне смешно… я улыбаюсь и киваю, маниакально расширив глаза. Дошла. Я дошла до этого триумфального момента, и, твою мать, нет ничего лучше, чем этот триумфальный момент!
— Я хочу развода, — говорю тихо, наклонив голову вбок, — И ты подпишешь эту бумагу. Ты мне его дашь. Иначе Вольт с легкостью разнесет твой бизнес, ради которого когда-то ты продал свою жалкую задницу, сволочь.
— Аккуратней…
— Не будет больше «аккуратней», как не будет и другого уважительного тона. Баста. Игры кончились. Ты подпишешь…
— Она моя дочь! — Мурат резко подается вперед и повышает голос, — Ты хочешь, чтобы я отказался от нее?! Пошла ты на хуй!
Это самое неприятное, но что поделать? Да. Я чувствую себя тварью и сволочью, потому что требую не только развода, но и отказа от моей малышки. Хотя опять же: что поделать? Он никогда не будет отцом, который ее заслуживает. И так будет лучше для моей девочки.
— Она — моя дочь, — с угрозой, тихо отвечаю, — Это я ее вынашивала, пока ты трахал свою вонючую шлюху. Я ее рожала, растила и воспитывала. А ты? Ты приезжал два раза в месяц. Хорош отец…
— Ты сука… это было твоим условием! Я шел…
— Не надо врать. Если бы ты хотел и если бы тебе нужно было…
— Рот закрой!
— Нет, — с легкостью парирую, дернув плечами, — Я не стану молчать. Софи заслуживает лучшего отца, да и потом… знаешь? Я скорее убью тебя, вонзив в горло эту самую ручку, чем позволю сделать из своей дочери очередной способ скрепить сделку.
— Я не…
— Подписывай.
— Пошла ты!
— Пф, у тебя все равно нет другого выбора…
На улице раздается звук, который ни с чем нельзя перепутать. С таким звуком обычно останавливаются очень дорогие, спортивные машины, а это значит одно — Руслан Вольт приехал, как мы и договаривались.
Я достаю черную папку, аккуратно перетянутую атласной лентой, а потом встаю. Его шаги уже доносятся до моего слуха, через мгновение он сам появляется в арке малой гостиной дома моих родителей.
Вовремя.
На самом деле, я не сомневалась, что он приедет и не опоздает. У меня есть то, что ему нужно. Можно сказать, я буквально держу в своих руках сердце одного из самых влиятельных людей этого мира… потому что я нарыла. Чутье меня не обмануло.
Улыбаюсь, подхожу к нему и передаю папку.
— Все внутри.
Руслан не замечает никого. Ему плевать. Такую прерогативу дают большие деньги — плевать на всех с высокой колокольни. Он спрашивает у меня с волнением:
— Насколько все плохо?
— Хм… скажем так, ситуация нетривиальная.
— Это значит…
— Вам лучше ознакомиться с тем, что я нашла, потому что на слово вы мне едва ли поверите. Я бы не поверила.
Вольт хмурится, потом смотрит на папку, а потом делает то, что от него можно ожидать. Спокойно проходит в гостиную, садится в кресло так, словно он здесь хозяин, потом открывает папку и читает.
Я же перевожу взгляд на свою очумелую «семейку». Да, я вас всех поимела. Так как то, что внутри этой гребаной папки — мой билет на волю и стопроцентная гарантия того, что Софи всегда будет свободна и счастлива. Она никогда не станет разменной монетой в играх «сильных мира сего». Я выполнила свою клятву. Я это сделала. Моя дочь станет самой счастливой на свете, и ее никто не сломает, как сломали меня.
Ни. Ког. Да. «Да».