Тук

Тук

Тук

Глухое сердце бьется о ребра.

Кап

Кап

Кап

Дождь нагло постукивает по крыше. Раскрытое настежь окно. Сломанное окно.

Вдох

Выдох

Вдох

Дыши, твою мать!

Я пару раз моргаю, чтобы хотя бы немного прийти в себя, но ничего не получаются. Холодные ладони, подрагивающие пальцы… они изо всех сил вдавливаются в уши. Я хочу оглохнуть.

Господи, как я хочу оглохнуть…

Истерзанное сердце продолжает биться о ребра, а будто о разломанные, зубастые разрывы внутренностей. Души? Пожалуй, что так оно и есть. Каждый удар причиняет парализующую боль.

Мне страшно. Кажется, это называется так, но я не до конца понимаю...Ужас настолько плотно схватил меня в капкан, что я не могу… сосредоточиться. Только смотрю на раскрытое нараспашку окно. Сломанное окно.

Штора болтается, ведомая мощными порывами ветра, пока дождь нагло постукивает по крыше. Играет. Смеется? Похоже на то.

Острые лезвия стекол валяются на полу, отражая от себя слабый свет от внезапно ставшей такой тусклой люстры… чего бы не посмеяться? Мизансцена просто на высоте.

А у меня руки все липкие. В крови… от них пахнет железом, и я по-прежнему не могу пошевелиться.

Это какой-то бред! Сильно зажмуриваюсь, трясу головой. То, что случилось… то, что не должно было случиться! Беспардонно разрывает все разумное, что во мне еще осталось.

А осталось ли вообще хоть что-то?!

Я медленно опускаю ладони и смотрю на них так, будто меня кто-то огрел по башке огромной, железной дубиной. Ничего не понимаю.

Как это могло произойти?..

Сердце бьется быстрее. К горлу подкатывают рыдания, а губы трясутся. Горло сжимает сильнейший спазм, словно меня кто-то душит, но рядом никого же нет…

Уже нет…

Снова трясу головой. Из груди рвется стон боли, отчаяния. Стон всего того, что не могло, но случилось.

— Чего ты сидишь?! — орет противный, высокий голос, — ТЫ СЛЫШИШЬ?! ПОЧЕМУ ТЫ СИДИШЬ?! ВСТАВАЙ! СУКА! ВСТАВАЙ, ЭТО ВСЕ ТЫ ВИНОВАТА!!!

Кажется, я прекрасно знаю, кто это орет, но сейчас не получается сопоставить голос и образ в моей голове, который сидел там, как заноза, слишком долго…

А сейчас?

Я помню… отголосками, какими-то обиженными, быстро сменяющимися стоп-кадрами, что я очень сильно злилась. Сейчас уже нет. Во мне ничего не осталось, кроме вопроса: зачем? Для чего все это нужно было? Для. Чего.

Господи…

Как это могло произойти? С нами?

Моя жизнь всего полтора месяца назад была такой… волшебной. Каждый позавидовал бы моему личному раю, а теперь… все рухнуло. Вместо рая я будто посреди опаляющего инферно. Бесконечного, как пустыня, и вечного, как сама жизнь.

— Сука, вставай! — голос воет.

Меня жестко хватают за руку, но я сейчас, как кукла. Прокатываюсь по полу и падаю через мгновение.

Отпечатки пальцев жгут кожу. Их уже нет, но они продолжают палить во мне кислотные дыры.

Рваные края сачатся ядом…

А перед глазами языки пламени. Я закрываю их, роняя слезы на холодный пол, считаю до ста. Мне так хочется проснуться и понять, что все это просто какой-то максимально живой, ужасающий кошмар. Один из тех, от которых ты просыпаешься исключительно рывком, а потом долго не можешь заснуть. Смотришь в потолок и просто тупо боишься закрыть глаза!

Ногти вонзаются в плитку до боли.

Проснись!

Но я знаю, что это ни хрена не сон. Во сне, даже в самом кошмарном, не бывает так больно. И страшно так тоже не бывает. Чтобы тебя просто парализовало и ты, подобно бесхребетной амебе, валялась на полу и боялась пошевелиться.

Промозглый ветер кусает мои обнаженные бедра, и я жмурюсь со всех сил. Мне хочется сбежать куда угодно, чтобы быть где угодно, но не здесь…

Но я здесь. Это точка невозврата. Это конец. Рубикон пройден, назад пути нет. В эту точку приводит агония, боль и предательство, и из нее нет выхода.

Это просто конец. Дорога, вымощенная не благими намерениями, а чередой неправильных, резких решений, которые ты принимаешь… даже не осознавая до конца, а зачем ты их принимаешь? Кажется, когда-то в прошлом мне на глаза попалась одна цитата: „Перед лицом боли нет героев.“ По-моему, это сказал Джордж Оруэлл, но я точно не уверена, как и в том, какой сейчас день недели или даже месяц. Год. Просто эти слова возникают в голове, и я сейчас гораздо лучше их понимаю: когда тебе больно, ты не можешь быть благочестивым, светлым, добродушным человеком. Ты превращаешься в худшую версию себя, пока мечешься и не знаешь, куда деть то, что осталось от твоей души. Чтобы и ее не потратить, сберечь, не разорвать на части...

Но это все очередные иллюзии. В попытках спрятать что-то от своего сердца, кусаясь и принимая те самые решения, ты приходишь сюда. В момент, когда нет никого на свете, кто ненавидел бы тебя больше, чем ты сам себя ненавидишь...

А я ненавижу…

— Они… господи, они не шевелятся! — выдыхает ломаный, разбитый голос, — Они… господи!

Рыдания срываются в пустоту.

Во мне нет сил, и я не знаю как… у меня получается подняться. Ладони обжигает холод, ноги не держат, но я встаю. Трясет дико… сбитым шагом добираюсь до окна и выглядываю на улицу.

Снег с дождем продолжает лупить по крыше, а теперь еще и по мне. Жестко и грубо. Прямо по саднящей от слез коже. Безжалостно...

Но это сейчас неважно…

Я смотрю на два тела, которые лежат под разбитым вдребезги окном. У одного неестественно вывернута нога, второй лежит лицом вниз. Серый снег, сбитый в ледяные холмики с острыми углами, окрашен темными пятнами.

Они действительно не шевелятся…

— Господи… — выдыхает голос, — Господи, нет… нет! Этого… нет, этого не может…

Всхлип ломает и без того сбитую речь, но я понимаю. Этого не может быть, и этого не должно было случиться, но оно случилось. Двое мужчин лежат под окнами снятого коттеджа. Одного из них я люблю безумно и безумно ненавижу. Ко второму я…

Сказать вслух не получается. Я даже не могу составить целое предложение, закончить мысль, ведь правда может быть уродливой и губительной, как та правда, которую я не могу произнести даже про себя.

Мне жаль…

Так не должно было быть!

Но они не шевелятся, а голос рядом хрипит:

— Это все ты виновата… ты их убила! Сука гребаная!

Руку пронзает боль. За ней перед глазами взрывается оглушающая вспышка. Я теряюсь в пространстве, снова падаю на пол и, кажется, машинально хватаюсь за щеку.

Во рту привкус раскаленного железа...

Но это по-прежнему неважно. Лишь одна мысль сейчас для меня — якорь: они не шевелятся. Их больше нет.

А самое противное, что голос все-таки прав: это все моя вина.

Куда приводит агония? Максимально далеко от рая, максимально близко к аду.

За окном мигают красные и синие огоньки. Трагикомедия под печальную песню.

Яна; чуть больше месяца назад

Я кручусь у зеркала и улыбаюсь. Еще три дня назад, когда я покупала это платье, не была уверена в нем. Все-таки мне уже тридцать восемь, а у него слишком смелые разрезы на бедрах и спине. Но нет! Не прогадала. Я выгляжу просто потрясающе. Черная, блестящая ткань подчеркивает фарфоровый цвет моей кожи, а высокая прическа открывает вид на шею.

Ее очень любит мой муж.

Загадочно улыбаюсь, предвкушая реакцию, которая последует на мой внешний вид. Дан любил меня любой: больной, грустной, располневшей во время беременности, или обгоревшей под палящим солнцем Мальдивских островов. Он всегда говорит, что я — самая красивая, а потом нежно обнимает и целует в плечо.

— Вау! — от мыслей об этом поцелуи меня отвлекает дочь.

Наша любимая Сонечка.

Ей уже шестнадцать, и каждый день я смотрю на нее и думаю: разве может быть кто-то лучше, чем она?

Высокая, стройная, молодая женщина, с длинными светлыми волосами, которые она унаследовала от моей мамы, и глазами, голубее вод Байкала, как у ее дедушки — отца Дана. Соня взяла от всех нас только самое лучшее! Чувственные, пухлые губы отца, его усидчивость и полная отдача своему делу. Мою кожу и остроумие, способность находить общий язык с любыми людьми, которые меня окружают.

Она уже такая взрослая… иногда мне становится страшно, что время так быстро пролетело. Я не хочу думать, что скоро она уедет из нашего дома, чтобы строить свою собственную жизнь, ведь это больно. Как ни крути, пусть и естественно, но это больно — только мать меня поймет.

Отгоняю все свои рефлексии прочь, улыбаюсь ей и кручусь на месте, а Соня кивает.

— Видишь! А ты не хотела брать…

Она права. Мы вместе ходили по магазинам и покупали это платье, а если честно, то она меня фактически заставила путем шантажа и грязных инсинуаций. Конечно, тоже едва ли. У нас с дочерью сложились замечательные, доверительные отношения. Она — моя часть, а я — ее часть, и этого никогда не изменишь.

— Мам, ты такая красивая, — тихо говорит Соня, делает ко мне шаг, убирая руки за спину.

Привычка, которую она взяла от отца. Иногда это так забавно и так душу греет, когда ты видишь отражение любимого человека в вашем продолжении…

Они с Даном тоже хорошо ладят. Они очень близки. Конечно, не так, как мы, ведь есть вещи, которые Соня не может обсудить с отцом, но это ничего. Он не переживает.

— Эй, почему меня никто не встречает?

Резко поворачиваю голову на дверной проем. Мамочки! Похоже, я действительно очень сильно волнуюсь, раз не услышала, как хлопнула входная дверь на первом этаже нашего загородного дома.

- Мы здесь, па! Решили подобрать образ к вашему приему!

Соня у нас будущий стилист. Ей нравится все это: мода, прически, макияжи. Я тоже люблю… эм, да. Люблю. По крайней мере, красивой мне очень нравится быть, и это факт.

Так, ладно. Спокойно!

Поправляю на юбке несуществующие изъяны, а его шаги становятся громче. Тихий смех отражается от стен и бьет в самое сердце…

Мурашки покрывают все мое тело.

Вот так бывает, а? Мы с Даном вместе с двадцати лет! И казалось бы, все уже должно было стать ровнее и спокойней, но это не про нас. Он вызывает во мне ту же бурю эмоций, которую вызывал восемнадцать лет назад, когда я увидела его в университете.

Это случилось в мой первый, учебный день. После зимних каникул. Так сложились обстоятельства, что моему отцу нужно было переезжать по работе. Он получил хорошую должность, повышение, и собирался уехать в столицу, разрушив всю мою жизнь! Сейчас я, конечно, с улыбкой обо всем этом вспоминаю, ведь искренне считала, что дальше ничего уже не будет. Все. Хоть ложись и помирай прямо посреди улицы, а как оказалось? Все только начиналось. И вот уже восемнадцать лет…

Господи, время и правда так бешено скачет, что иногда я не понимаю, как это возможно. Вроде моргнула, а уже десятилетие мимо…

— Надеюсь, я могу зайти? — спрашивает он на пороге.

В голосе я слышу теплоту, легкую улыбку и небольшую усталость. Дан очень много работает, у него свой бизнес, вечные переговоры и партнеры. Наверно, пора и мне вмешаться — организовать нам какой-нибудь выезд совместный. Хотя бы на недельку…

— Можешь, конечно! — Соня звонко смеется, а потом подходит к двери и берет его за руку со словами, — Только обещай, что не грохнешься в обморок, ага? Мама такая красивая!

Через мгновение Дан на буксире нашей девочки заходит в спальню. На его губах играет улыбка, но когда он поднимает глаза, то замирает.

Я как-то моментально теряюсь и сжимаюсь, ожидая его реакции в диком напряжении. Конечно, я знаю, что он меня любит любой и всегда будет любить любой, но… все равно. Волнуюсь.

Скажи же что-нибудь…

Пауза неприятно затягивается. Я начинаю нервничать еще больше, а он все смотрит. Молчит.

Красивый, сука, как в юности! Нет, еще лучше… Правду говорят, что мужчины с возрастом, как хорошее вино. Становятся только лучше. Так и с Даном. Он ходит в тренажерку, модно одевается и ухаживает за собой, так что за эти восемнадцать лет не стал старикашкой, а наоборот. Импозантный, интересный… черт, да шикарный мужик! Черные волосы, борода, глаза, как два обсидиана. И плечи… боже, какие у него плечи…

Чуть прикусываю губу, глядя на него с нескрываемым обожанием. Да, я безумно люблю своего мужа! И мне не стыдно в этом признаться. Я люблю его безумно! Все в нем. До последней запятой…

— Пап? — подает голос Соня, — Прием?

— Да, кхм… я здесь.

Дан потирает подбородок, потом издает смешок.

— Хорошо, что не обещал ничего про обморок. Сейчас было бы неловко…

Цыкаю, наклонив голову набок.

— Очень смешно. Тебе нравится?

— Ты выглядишь потрясающе, — отвечает тихо.

Я не отвечаю ничего. Словами. Лишь взглядом продолжаю на него смотреть, и между нами снова зажигается пространство. Салюты общего желания и притяжения начинают накаляться, искрить. Всем, кто находится рядом с нами в такие моменты, обычно дико неловко. И это действительно так…

Через мгновение Соня закатывает глаза, а потом театрально морщит носик и фыркает.

— Господи, ну фу же!

— Что? — усмехаюсь я, за что получаю устало-саркастический взгляд.

— Будто сама не знаешь! Вы снова это делаете!

Глупая, — хочется сказать мне, — Это ведь хорошо, что делаем…

Но я снова не говорю ничего. В нашем доме и нашей жизни нет места даже гипотетическому охлаждению. Нет. Это не про нас и точка! Не для того я каждые два дня убиваюсь в спортзале, хожу в салоны красоты, покупаю дорогую косметику и активно пользуюсь услугами профессионалов.

Да, я знаю, что так бывает. Многолетние отношения — это не просто «мы-когда-то-давно-сошлись-и-умерли-в-один-день». Это труд. Безумно тяжелая работа над собой и вами в целом. Только так.

Я это знаю.

Когда-нибудь я обязательно расскажу и ей, но… пусть она пока побудет малышкой, которая верит в это «умерли-в-один-день», которое просто есть. Без забот. Без труда. Без компромиссов. Как в сказке…

Соня закатывает глаза, но дарит нам одну из своих светлых улыбок, а потом выходит из нашей спальни, тактично прикрыв за собой дверь со словами.

— Счет за свои услуги пришлю… эм… куда-нибудь.

Я усмехаюсь и снова смотрю на Дана, а он, кажется, не переставал смотреть на меня.

— Черт, — выдыхает, бросая свой пиджак на кровать, — Она ведь явно переоценила мои способности, любовь моя.

— М?

— Я все еще про обморок. Ты невероятно красивая…

В два шага он пересекает расстояние между нами. От усталости в глазах не остается ничего, кроме призраков, когда его руки по-хозяйски, уверенно ложатся на талию, а губы находят мои.

— Самая красивая… — шепчет он, а потом углубляет и без того нескромный поцелуй.

Пальцы сильнее сжимают легкую ткань моего платья.

Внутри меня моментально напрягаются мышцы, тяжелеет низ живота, а ноги подкашиваются.

Че-е-ерт… разве это возможно?..Так желать мужчину, спустя столько лет?

Возможно. Я уже представляю, как буду показывать ему это желание, но…

— Тише, тигр, — кладу руку ему на грудь и чуть отталкиваю, — Ты только пришел с работы, давай сначала поужинаем?

Дан упирается лбом в мой, а потом издает глухой смешок.

— Ехал и думал, что готов съесть целого слона.

— Тогда…

— Но сейчас…

Он отклоняется чуть назад и шумно выдыхает.

— Это платье… его, кажется, очень срочно нужно снять.

Медленно облизываю нижнюю губу и шепчу.

— Ты так считаешь?

Дан морщит нос и кивает, пока его глаза искрятся хитростью, предвкушением, флиртом…

— Да… Да, Ян. Я определенно так думаю. Пошли.

Никаких полумер.

Он хватает меня за руку и тянет в сторону нашей ванной комнаты, а я звонко смеюсь…

— Куда ты меня тянешь, сумасшедший?

— Как куда? Снимать это платье, а потом убивать все твои сомнения под контрастным душем.

— Но…

— Сейчас, Яна.

Улыбаюсь, прикусив губу.

Ну, сейчас так сейчас. В конце концов, жаркое можно и подогреть…

После совместного, очень приятного избавления меня от платья и плотного ужина, Дан уходит ненадолго в свой кабинет, чтобы поработать.

Я знаю, что это продлится недолго. Он действительно устал, а такая встреча после работы? Окончательно разморила его, сделала похожим на сытого, домашнего кота. Потыкается немного в своих бумажках и не выдержит, а я пока наношу свой привычный, ночной уход.

Сначала умывалка, потом легкий пилинг, за ним тоник, сыворотка. Крем для век. Обычный крем для лица.

Когда я заканчиваю, то слышу, как тихо закрывается дверь вниз по коридору, и снова улыбаюсь, медленно массируя руки. Говорю же, я знаю своего мужа «от» и «до».

Бросаю взгляд на свое отражение. Хмурюсь. Черт. Только была у косметолога, а на лбу появилась маленькая морщинка! Вот… какого черта?!

Беру роллер, двигаюсь к зеркалу ближе и пару раз провожу им по ненавистному последствию времени. Все-таки оно нещадно бежит вперед…

Дан заходит в спальню и смачно зевает.

— Что-то я сегодня… закончился, кажется.

Бросаю на него взгляд и улыбаюсь.

— Устал?

— Дико.

— Хоть что-то успел?

— Ну...и да, и нет. Ложишься?

— Да, сейчас ляжем.

Возвращаюсь к своему отражению, тихо вздыхаю. Роллер ложится обратно на свое место, кого я обманываю? Это бессмысленно.

— Все нормально?

— Да, я просто… кажется, снова постарела немного.

Слышу его тихий смешок. Дан подходит ко мне медленно, останавливается за спиной, наклоняется и целует меня в плечо, а потом смотрит в глаза через отражение и шепчет.

— Не говори ерунды, Яна. Ты выглядишь потрясающе.

Да, но… не так, как раньше. Восемнадцать лет назад…

Дан будто видит, что его слова меня убеждают слабо, поэтому через мгновение хмурится и демонстрирует мне все свои морщинки на лбу и рядом с глазами.

— Видишь это?

— Прекрати, — смеюсь, чуть пихаю его в плечо, но он не сдается.

Сильнее хмурится, а потом еще щеки надувает и глаза косит.

Не могу! Начинаю буквально хохотать, а через мгновение попадаю в его объятия и слышу мягкий, родной голос, который говорит то, что может успокоить любое, встревоженное сердце…

— Это все наша жизнь. Как карта счастья, родная. Не переживай из-за них, ведь ты о нас никогда не жалела?

Заглядываю ему в глаза и шепчу.

— Конечно, нет. Как ты можешь такое спрашивать?

Дан улыбается, гладит меня по щеке нежно, а потом поворачивает лицо к зеркалу и снова встает рядом.

— Видишь, какие мы с тобой гармоничные? У нас, у двоих две половины карты. Мы, как подельники, малыш. Поделили ее пополам, и я...так счастлив. Черт, Ян, знала бы ты, как я счастлив...

Это действительно так. Мы смотримся вместе потрясающе, как та самая пара, на которую все хотят быть похожими.

Идеальная пара…

Двое подельников, разделивших одну жизнь, полную счастья и любви...

— Я люблю тебя, — шепчу, а потом тянусь и обнимаю за шею, вдыхая родной запах кожи.

Я люблю тебя безумно. Как тогда, когда впервые увидела тебя, а ты спросил со своей фирменной ухмылкой: заблудилась, красавица?

Кажется, да. До встречи с тобой я действительно заблудилась, и только в твоих объятиях неожиданно...нашлась.

Яна

Сегодня я беру отгул на работе, чтобы как следует подготовиться к важной встрече своего мужа.

Это будет аукцион.

Боже, я просто обожаю аукционы! Это всегда так остро, будит внутри дикий азарт, который с трудом Дан может удержать до конца вечера. Ему нравится покупать красивые вещи, он у меня коллекционер. Иногда он покупает статуэтки, а иногда картины, но главной любовью Дана являются книги. Он это хобби перенял от отца. Тот тоже вечно бегает со своими книжками, даже заказал для них шикарный стеллаж. Чтобы под стеклом и все серьезно.

Я всегда только улыбаюсь в ответ на это его хобби. Разделяю ли я восторг своего мужа? Нет. К литературе я испытываю скорее прохладные чувства, но ему нравится, а как там говорят? Чем бы дитё ни тешилось, лишь бы не вешалось.

Пускай.

Обычно он мне покупает какую-нибудь побрякушку, и этого мне всегда достаточно.

Аукцион проводит жена знаменитого бизнесмена Москвы. Как по мне — абсолютного самодура, но с ним нужно считаться. Его протекция — наше все, а ярость? Испытать на себе не захочет никто. С Шиловым все предпочитают дружить. В целом, мужик он неплохой, если исключить из уравнения все особенности его далеко не простого характера.

Мне всегда больше нравилась его жена, и общаться я предпочитаю с ней.

Ксения Шилова словно сошла со страниц исторического романа. Красивая, статная. Даже имя у нее царское — Ксе-ния.

А может быть, и нет. У всех свои ассоциации, право слово, но если бы вы слышали, как его произносит Игорь, то сразу поняли, о чем я говорю. Никакой тебе «Ксюши», «Ксюхи» или, чего доброго, «Ксю». Нет. Эта женщина не иначе как Ксения и точка. Я всегда смотрю на них и пытаюсь понять такие странные отношения. Игорь — грубый, фактически мужлан! А она тонкая натура. Как сошлись? Даже не это главное, а как он ее не сломал за все годы их отношений? Куда интереснее.

Красавица и чудовище. Так я называю их союз про себя, но судить не тороплюсь. Все-таки когда Игорь смотрит на него, в его глазах играет нежность. Ну, из той, на которую только может быть способен человек. Наверно, ее можно было бы окрестить "на пределе", и даже меня пронимает. Мурашки бегут, хочется отвести взгляд в сторону — вот насколько это интимно выглядит.

Ладно, пора собираться.

После тренировки я принимаю душ, а потом еду в салон красоты, чтобы там мне сделали укладку. Первая ее версия мне совершенно не нравится. Простовата? Нет, не то слово. Просто не то? Да, ближе к правде. Прошу переделать. Мне важно, чтобы все прошло идеально, ведь там, куда мы сегодня поедем, будет много важных людей. Дан должен быть самым лучшим, а я совсем не хочу его подставить. Нет ничего хуже, как по мне, когда твой любимый человек вынужден краснеть за то, о чем беспокоиться не должен в принципе.

Наконец-то меня устраивает каждая прядка, каждый штрих вечернего макияжа, и я еду домой, где заканчиваю последние мелкие приготовления. Глажу мужу рубашку, подготавливаю его костюм, выбираю украшения, которыми дополню образ.

К назначенному времени я полностью готова.

Дан приезжает домой, снова осыпает меня комплиментами, обнимает. Ему нравится, как я выгляжу, но это мы уже поняли вчера. Хотя… нет, приятно видеть еще парочку подтверждений тому, что я действительно справилась.

Их я получаю с горкой.

— Дан, мы опоздаем, — шепчу ему в губы в перерывах между поцелуев, — Тебе надо еще в душ успеть.

— Да… да. Душ. Точно.

Его пальцы вонзаются в обнаженную спину, а потом он шумно выдыхает и издает смешок.

— Твою мать, я это платье на тебе сегодня порву!

Тихо смеюсь в ответ и киваю.

— Порвешь. Обязательно порвешь, только подожди до окончания вашей сходки крутых и сильных.

Дан выгибает брови.

— Крутых и сильных?

— Ты меня понял. Топай в душ!

Слегка отталкиваю его, указывая на дверь в ванную комнату.

— Давай скорее. Мы же действительно опоздаем. Разве ты не хочешь прикупить чего-нибудь в коллекцию?

Слегка прищурившись, Дан шепчет.

— Ты что-то знаешь?

Загадочно улыбаюсь.

— Все, что я могу тебе сказать — сегодня ты точно потратишь много денег.

Дан расширяет глаза и, как ребенок, выдыхает.

— Ты знаешь! Колись! Что ты знаешь?!

— Дан!

— А потом сразу в душ. Честное, пионерское.

Поднимает ладонь и прикусывает нижнюю губу. Я люблю, когда он такой. Озорной, по-детски счастливый. Будто ему не сорок, а все еще двадцать лет…

Очаровательно.

Нет, серьезно. Он выглядит просто очаровательно! И я сдаюсь…

— Ладно, — шепчу с улыбкой на губах, Дан опускает ладонь и приготавливается внимательно слушать, — Я встретила Ксению в ресторане на прошлой неделе, и она сказала, что ей удалось достать один очень известный роман. Первое издание. С автографом, Дан. С ав-то-гра-фом.

Через мгновение он расширяет глаза и выдыхает.

— И ты молчала?!

— Иди в душ!

Улыбаюсь только шире. Наверно, у каждого мужчины есть такое вот странное хобби, которое помогает ему сохранить связь со своим внутренним ребенком. И я, серьезно, совсем не против.

Дан разворачивается и идет в ванну, но по пути пару раз оборачивается. Словно удостовериться хочет, что я ему не соврала — точно, как ребенок! Я помню, что делала так же, когда просила у мамы купить мне дорогущие краски. Когда-то они нам были не по карману, но однажды на Новый год она загадочно улыбнулась и сказала, что договорилась с Дедом Морозом, и он обещал, что принесет мне те самые краски.

Я не поверила.

Почти год я просила их на все праздники, но получала другие подарки. А тут…

Вот так же оборачивалась. Как Дан. Нет, все-таки хорошо, что я упросила Ксению попытаться отрыть такую редкость. У нее получилось, и сегодня Дан станет невероятно счастливым человеком.

— Ты же не против черной рубашки? — кричу ему из гардеробной.

Дан отвечает под аккомпанемент своей электрической, зубной щетки.

— Я надену все, что ты мне дашь, любовь моя.

Вот и замечательно.

Каждый вечер самого популярного, аукционного дома Москвы — это что-то на потрясающем. Звучит классическая музыка, по залу курсируют элегантно одетые официанты. Сегодня на них фраки и красный пояс, а волосы уложены на один бок. Их наряд гармонирует с украшением на столах, да и в целом с залом, создавая из всего этого один слаженный механизм.

Нет, Ксения все-таки умеет создавать красоту. Женщины в потрясающих платьях, мужчины в дорогих костюмах… к ней на приемы не ходят с сомнительными девицами! Ни разу я не видела кого-то вульгарного или неподобающего. Сюда либо с женами, либо единицей, иначе рискуешь вызвать недовольство у хозяйки, а это автоматически означает навлечь на себя гнев ее чокнутого мужа.

Повторюсь, с ним никто не хочет ссориться. Целее будешь.

Я обнимаю пальчиками бокал шампанского и улыбаюсь в такт разговору с одним из партнеров Дана, а сама незаметно оббегаю зал.

Аукционный дом «Заря» существует уже больше семи лет, и вот пытаюсь вспомнить, а случалось ли здесь что-то «из ряда вон»? Не получается. Хотя нет. Нет-нет-нет. На заре, простите за тавтологию, "Зари", произошел неприятный инцидент. Один из бизнесменов привел с собой не жену, а свою любовницу. Конечно, как часто случается, ее он назвал своей «помощницей», но там все сразу стало понятно.

Всегда понятно…

Я незаметно ежусь и отгоняю неприятные мысли, чуть крепче сжав ножку бокала. Что там было дальше? Ах да. Крупный скандал. Его жена приехала следом и устроила целое светопреставление с дракой, ором, матами. Ох, по-моему, это был… да, точно. Это был дебют Ксении в роли устроителя подобных мероприятий, и она очень сильно расстроилась. После про того бизнесмена никто и ничего больше не слышал. Ха! Шутка. Ну, или нет. Я не сильно вникала тогда во все тонкости "богатого" мира, но потом услышала от некоторых женщин, что Игорь развалил бизнес того мужчины, и вынудил его покинуть страну. С голой задницей. В надежде, видимо, на лучшую долю где-то еще.

Эта история теперь передается «из рук в руки» и служит чем-то вроде страшной сказки для непослушных детей. Видимо, чтобы было неповадно. Сколько там правды по итогу, я никогда не спрашивала у Дана, да и в принципе уже неважно. Так делать я в любом случае не стала бы никогда.

Муж удачно шутит, я поддерживаю его смехом и киваю.

А еще через мгновение мне в голову прилетает мощный апперкот.

Случайность.

Взгляд, брошенный в сторону.

Что это было? Случайность или… чуйка? Наверно, уже тоже не особо имеет значения. Я замираю на месте, и все, что есть вокруг меня, превращается в размытое пятно.

Мне еле удается устоять на своих двоих.

Сердце дико, часто бьется в груди. По коже ползут отвратительные мурашки, которые не щекотят, а режут ее, оставляя за собой кислотный след.

Волосы на затылке шевелятся…

Я смотрю туда, куда смотреть не хочу. Но это, знаете, примерно, как увидеть страшную аварию с летальным исходом. Однажды у меня такое было. Кстати, как раз, когда мы переезжали из Питера в Москву на нашей старенькой машинке, похожей на маленького жучка. Прямо на нашем пути фура снесла легковушку. В последней не выжил никто, и это было просто ужасно. Кровь, внутренности… все это было растерто по серой трассе, а из-за снега картина выглядела еще более яркой. Ну, или нет, и мне так просто кажется. По крайней мере, воспоминания о том, что я тогда увидела, до сих пор четко стоят перед глазами, и это что-то да значит.

— Не смотри, малыш, — тихо прошептал папа, — Отвернись.

Но я не могла. Я смотрела, хотя мечтала не смотреть. Меня тошнило и немного потряхивало. Снова захотелось начать грызть ногти… А я продолжала впитывать мгновение, когда ничего уже было не исправить.

Потом я попытаюсь скрасить гнетущую тишину нелепой шуткой из разряда:

— Это был знак, папа. В Москве нас не ждет ничего хорошего.

Но получилось так себе. Ни у родителей, ни у меня не осталось сил даже притвориться, что мы не думаем о том, как беспечно оборвалась ниточка...

Отвратительно.

Меня передергивает, Дан сразу же реагирует и опускает на меня глаза.

— Любовь моя, ты чего?

Я медленно поднимаю на него глаза. Не знаю, что он в них видит, но его веселье тут же распадается на атомы, как будто бы его и не было.

Как в замедленной съемке он поворачивает голову, чтобы понять, куда я только что смотрела, но я резко подаюсь на него. Кладу руку на щеку и возвращаю все внимание на себя. Слегка мотаю головой.

Дан пару раз моргает.

— Ян, ты чего?

— Не надо, — все, что я могу сказать.

Глупо, знаю. Но… пожалуйста, не смотри. Не надо…

Внутри все резко встает на дыбы. Если честно, то я почти готова разрыдаться, словно вот-вот потеряю… все. Понимаете? Я будто потеряю все! Абсолютно все, что у меня было!

И мне так страшно…

Черт, как же мне страшно…

Не смотри…

Но Дан усмехается, нежно перехватывает мою руку и оставляет на ней ласковый поцелуй, а потом поворачивается.

Я чувствую, что все его существо моментально напрягается. Внутри меня стискивает мощными тисками.

Вот и все…

Теперь мы оба смотрим на размазанный по асфальту ад. Ну, если быть совсем откровенной, то это не ад, а всего лишь я. Я там! Размазанная, уничтоженная, без срока давности…

Молодая девушка откидывает свои огненно-рыжие волосы назад и смеется. Красиво, мелодично. На ней шикарное, легкое платье с оборками и цветочным принтом. А выглядит она… черт, прошло семь лет, а на нее будто время не подействовало вообще никак! Потому что она не изменилась!

Сука...вонючая, гадкая сука...

Все такая же красивая, яркая, притягательная тварь. Как тогда, когда чуть не уничтожила весь мой мир легким движением своей гребаной руки…

Яна, около семи лет назад

— …да?

Снимаю трубку телефона, хотя мне сейчас не то чтобы очень удобно разговаривать. Кажется, в сутках слишком мало времени, чтобы я успевала все, что запланировала! Но это моя свекровь, а значит, так просто нужно.

— Яна? Привет, я тебя не сильно отвлекаю?

— Маргарита, добрый день. Ну… так. У вас что-то срочное?

Она недолго молчит.

У меня хорошие отношения с родителями Дана, хотя мы и не слишком близки. Иногда я не могу отделаться от мысли, что они держат меня на расстоянии, но, скорее всего, это лишь мои загоны. Скажем так, отголоски былого мезальянса.

Я вздыхаю и быстренько сворачиваю окошко со своим проектом, а потом откидываюсь на спинку кресла. Жду. Не тороплю. Хотя это немного странно, что она такую паузу выдерживает. Что-то случилось?

Черт. А может быть, действительно что-то случилось?

— Маргарита, у вас все нормаль…

— Ян, я хочу заехать к тебе.

— Эм… что?

— Сейчас. Ты же дома?

— Ну… да. Дома.

— Ты сможешь меня принять?

Странные вопросы. Внутри покусывает нехорошее предчувствие.

— Маргарита, у вас все в порядке?

— Эм… да. Я просто немного рассеянная, так как? Ты сможешь?

— Ну… мне через два часа нужно ехать за Соней в школу, а потом отвести ее на танцы. Вы…

— Ой, это ничего. Я успею. Недалеко тут от вашего дома… эм, по магазинам ходила.

Совсем странно. Мы живем в хорошем районе, но все любимые магазины Маргариты находятся непосредственно на Петровке. Что ей делать здесь?

— Ну… хорошо?

— Отлично! Скоро буду!

Если что, она действительно не шутила. Не прошло и десяти минут, как в домофон раздается звонок.

Нехорошее предчувствие усиливается. Я иду открывать, а когда свекровь поднимается на наш этаж… черт, ей даже подходить не нужно. По ее лицу на расстоянии всего довольно длинного коридора я вижу, что что-то действительно случилось.

Нет, она, само собой, не зареванная. Маргарита всегда выглядит потрясающе, и я вообще с трудом могу вспомнить момент, когда видела бы ее в плохом настроении. Она всегда улыбается! У нее всегда идеальная прическа и макияж, со вкусом подобранный наряд, даже если это домашнее платье.

Мда. Я от нее разительно отличаюсь, конечно же. Мне по душе не шелка и пастельные, летящие блузки, а растянутая футболка со Спанч Бобом, которую я заказала на ВБ.

Хочется сдохнуть. Иногда на меня такое накатывает, когда мы встречаемся с ней вот так. То есть, наедине.

Нервно приглаживаю растрепанные волосы, потом делаю шаг назад и впускаю Маргариту в квартиру. От нее вкусно пахнет. Наверно, новый парфюм. Она очень любит парфюм.

— Добрый день, — снова здороваюсь, потом отвечаю ровно на два поцелуя.

В каждую щеку.

Ее помада липкой субстанцией остается на моей коже. Аккуратно стираю ладонью и продолжаю улыбаться. Я не то чтобы против, нет. Она пахнет прикольно. Чем-то пудровым, сладким. Но! Я с детства ненавижу всякие помады. После того как съела одну у мамы из косметички, спутав ее с конфеткой.

Тошнило меня адски… кхм, думаю, все понятно.

Когда я Дану рассказала об этой истории, он хохотал до слез. Да и я сама смеюсь всегда, когда вспоминаю этот нелепый случай. Вот и сейчас. Улыбаюсь глупо, Маргарита бросает на меня взгляды, полный непонимания.

Слегка мотаю головой.

— Простите. Вспомнила кое-что.

— Что-то веселое?

— Да так. Глупости. Хотите чаю?

Поворачиваю на кухню, а сама проклинаю момент, когда купила себе телефон. Точнее, Дана. За то, что мне его подарил.

Вот зачем, спрашивается?!

Нет, у нас действительно неплохие отношения с его родителями, просто сейчас нет мужа рядом, который служит между нами неким… отводом. Понимаете? Нам просто тет-а-тет особо и говорить не о чем.

Бо-о-оже…

— …Я испекла шарлотку. Ну, или могу вам супчика подогреть? — тупо заполняю тишину.

Маргарита отвечает нервно.

Или мне кажется?..

— Только чай. Спасибо.

Киваю и ставлю чайник. Она пошла в ванну, помыть руки и проверить свой внешний вид. Хотя чего там проверять? Ай, ладно. Пускай.

Присаживаюсь за стол, потом смотрю на свою глупую футболку. Бо-же. Я не была уверена, но теперь понимаю, что переодеться все-таки стоило. Глупо думать, что я не почувствую себя странно в таком виде рядом с женщиной типа Маргариты. Одетой в Шанель с головы до ног.

Как глупо…

Все мой тупой характер. Принципиальность и упертость: мол, они же видели меня уже сто раз! Они меня знают! Вот пусть и принимают.

Нет, все-таки надо было переодеться… и это не проигрыш ни хрена! Так. Защита своих нервов от трепки. Самой собой, кстати. Я себя жрать буду, а она слова не скажет. Даже косо не посмотрит! Нет, это не про Маргариту.

Ну, обычно.

Когда она появляется на кухне, чайник тут же отщелкивает, словно ждал только ее. Вот это, конечно, способность… ха. Тоже от нее в восторге? Понимаю. Для своего возраста Маргарита выглядит просто потрясающе. Черт! Да она для любого возраста выглядит просто потрясающе, чего уж там?

Улыбаюсь, но она в ответ нет. Проходится по мне придирчивым взглядом, от которого хочется укрыться.

Как странно…

Нет, я просто себя накручиваю, господи!

Встаю резко и подхожу за чашкой, а сама зачем-то говорю.

— Дан будет поздно. У него какой-то очень важный проект…

— Знаю.

— Знаете? — оборачиваюсь, и плохое предчувствие становится еще крепче.

В ее глазах я вижу какую-то странную… жалость?

Хмурюсь.

Она чуть мотает головой, потом присаживается, разрывая контакт.

Что происходит?!

Волнение раскусывает мое напускное спокойствие. Я ставлю чашку рядом с чайником, и довольно долго для чего-то бытового не могу сообразить, что мне делать дальше.

Заварка! Точно…

— Ты такая хорошая, — вдруг звучит тихое.

Вздрагиваю.

Нет, я не больная, если что. Они часто делают мне комплименты с Вадимом, просто… сейчас это выглядит… ну, странно! Какое еще слово подобрать?! Странно, господи!!!

Оборачиваюсь. Маргарита печально улыбается, медленно выводя круги на светлой поверхности стола.

— Спасибо?

— Серьезно, Яна. Ты — чудная девушка. Я очень рада, что мой сын взял в жены такую, как ты.

Пару раз хлопаю глазами.

Черт. Она умирает, что ли?!

Тьфу, дура! Что несешь?!

Чашка остается стоять. Пакетик свисает с края. Я продолжаю смотреть на свою свекровь, а она вздыхает, переводит взгляд на шарлотку, покрытую беленьким полотенчиком.

— Шарлотка… Дан безумно ее любит.

— Знаю, — отвечаю на автомате, она кивает и снова смотрит на меня.

— Я тоже знаю, что ты знаешь. Ты его очень любишь.

Это не вопрос, но я все равно зачем-то киваю.

— Надежный тыл… ты его надежный тыл. Знаешь, я никогда не была против вашего брака.

— Я не…

— В курсе, что ты думала иначе. Это не так, Яна. Ты мне очень нравишься.

Так. Хватит.

Я буквально вибрирую изнутри! Еще пара мгновений, и я точно разревусь! Не знаю почему.

Довольно меня накручивать!

— Что происходит, Маргарита?!

Она недолго молчит, прикусывая щеку изнутри. Ну, как недолго? Для меня эти секунды тянутся точно вечность…

— Ян, присядь. Давай поговорим?

Не хочу я присаживаться!

Цепляюсь за кухонный гарнитур, как за свою единственную защиту и слегка мотаю головой.

— Что происходит?

Голос звучит до боли жалостливо. Мне самой от себя противно, пожалуй, но сделать с этим что-то? Я не могу.

Боже, да что случилось?

Горло сжимает спазм. Сердце сжимается в унисон. Я как будто стою на краю пропасти, а вокруг темнота. И мне бы закрыть глаза! Ведь я совсем не хочу слышать ответ на этот вопрос, только… я не могу.

Какое пограничное состояние.

От него и в жар, и в холод, и обратно. От него будто бы до талого и наотмашь…

Молчи…

— Ян… — тихо начинает она, — Я долго думала… стоит ли вообще во все это лезть и…

— Во что лезть?

Повисает напряженная тишина. Мой голос звучал хрипло. Его будто сломано до основания. Сердце бьется где-то в горле, а в груди… разлом.

Самый.

Настоящий.

Разлом…

Молчи…

Маргарита моргает пару раз, потом вдруг хмурится.

— Я долго думала, но решила, что так дела не делаются. Нам нужно будет что-то сделать с… этой ситуацией.

ДА С КАКОЙ СИТУАЦИЕЙ!

— О чем вы говорите? — шепчу.

Она тихо цыкает.

— Думаю, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Женщины всегда знают, а если отрицают это, то просто врут. Ничего. Такое признавать больно всегда, я понимаю. Но. Ты можешь врать всем вокруг, но себе? Дорогая, это дорога в никуда. Признать проблему — значит начать ее решать. Это мудро. Сейчас ты должна быть сильной и мудрой женщиной.

Я молчу.

Каждое ее слово бьет молотом по наковальне и только разрушает и без того хлипкие стенки.

Разрыв становится все больше.

И вот он уже под моими ногами, а я падаю…

— Маргарита, — упрямо продолжаю шептать, — Я не понимаю, о чем вы говорите.

Она поджимает губы, но потом кивает и сдается.

— Где Дан на самом деле пропадает вечерами, Яна?

Бам! Бдыщ! Ву-у-ух…

Я падаю вниз.

Или вверх.

Или куда-то, где до бесконечности больно будет вечно. Где гореть будешь, и будто кожу с тебя живьем снимают.

Хотя нет. Это проще пережить, чем раздолбанная вдребезги душа.

Ведь она права… женщины всегда знают.

Они знают всегда.

Когда у их мужа появляется другая женщина…

Я попросила Маргариту уйти.

Кажется, наговорила что-то про некорректное поведение, а если по-простому, то тупо отчитала ее, как школьницу директриса, и выставила за порог. «Подумать над своим поведением».

По итогу, конечно, если кто-то из нас и проваливается на дно раздирающих раздумий — это я одна.

Как только дверь за свекровью закрылась, я прижала руки к лицу и застыла. Тяжелое дыхание разрывало меня на части, ведь каждый вдох — аккорд в моих мыслях. Кислород для них. Не для меня.

Я не могу вдохнуть уже несколько месяцев.

Нет, он не приходил домой со следами помады. От него не пахло чужими духами. Ему не звонят по ночам.

Но он кладет телефон экраном вниз. И от него не пахнет больше моими духами. А еще… такое ощущение, что когда Дан приходит домой, то его как будто бы здесь нет.

Только физическая оболочка.

Я стараюсь отнекиваться, притворяться, но…

Господи, что за бред! Резко себя оборвала, запретила думать и задавать вопросы, к ответам на которые банально не готова, но…

Вот проваливаюсь. Снова. Из своей реальности туда. Где все тяжело и плохо…

— …А Сашка еще как плю-ю-юнул сегодня! Чуть не попал в старшеклассника!

Соня с восторгом рассказывает про своего школьного друга. Сорви-башка, не иначе как. Вечно устраивает вырванные годы учителям и родителям, но я не против их общения. У меня тоже был такой друг, да и сама я никогда не была ангелом. Возможно, нужно было бы и оградить свою девочку от него?

Не-е-ет. Отстой какой-то. Самые яркие воспоминания юности у меня связаны с Пашкой. Его прозвали Белочник, кстати. За созвучную фамилию. Ну, или за то, что белкам хвосты крутил — это история умалчивает.

На мгновение улыбаюсь, но потом снова ухожу под землю. У меня даже Белочник теперь ассоциируется с Даном. Он сильно ревновал к нему, и в какой-то момент мне пришлось выбирать. Я выбрала. Не в пользу Белочника, что очевидно, да и вообще. Очевидно было, что наша дружба так или иначе сойдет на нет. Он остался в Питере, я обосновалась в Москве и перестала строить планы по побегу обратно к гранитным берегам.

«Где Дан на самом деле пропадает вечерами, Яна?»

Слегка встряхиваю головой в попытках выбросить из нее этот непростой… черт, даже мерзкий! Вопрос. Маргарита задала его без радости, без наслаждения, и, наверно, это почти хорошо, если бы не было так плохо. В ее голосе играло слишком много жалостливых нот, а я не знаю даже, что хуже. Пожалуй, моя ситуация хуже. В первом варианте можно было бы сказать, что-то из разряда: свекровь невзлюбила невестку и теперь гасит ее, пытаясь разрушить нерушимое.

Ха!

Все! Я в домике от…

Нет, я не произнесу это слово вслух. Потому что это неправда! Неправда!

Упрямо мотаю головой снова, потом паркуюсь возле здания, в котором находится кружок Сони. Выхожу. Промозглый ветер бьет в лицо. Осень в этом году особенно свирепая…

Открываю заднюю дверь машины, дочка выпрыгивает следом. Для нее погода ничего не значит. Она продолжает рассказывать мне про свой день, и Сонечка еще слишком маленькая, чтобы понять: мама ее совсем не слушает, потому что внутри у нее сейчас… рушится то самое нерушимое. Рвутся нити. Связи. Равняются с землей душа и сердце.

— Мамуль, там Дарина! Я побежала!

Соня оставляет у меня на щеке дежурный поцелуй, потом срывается со скамейки в сторону небольшой девичьей стайки. Я провожаю ее взглядом.

Честно? у меня даже нет сил ответить что-то.

Прекрати ты, твою мать! Прекрати! Это. Не. Правда.

Вздыхаю, потом встаю и забираю ее рюкзачок.

Ветер снова ударяет в лицо, а небо затянули плотные тучи. Я посильнее кутаюсь в свое пальто, дохожу до машины, а потом просто замираю, глядя на руль. Обычно я езжу в магазин, пока Соня пляшет. Ну, или пью кофе и попутно закрываю свои хвосты на работе.

Я работаю из дома. Дизайнером. Беру пару проектов в месяц, заканчиваю их, потом беру нового. Ничего сложного, но мне нравится. Я люблю рисовать. Работать полный день для меня нет особой нужды, да и ребенок, дом, муж… ну, вы понимаете, наверно. Это просто мое хобби, но сердце горит.

А сегодня оно сгорает совершенно в другом пламени. Я бросаю взгляд на планшет, но понимаю, что просто физически не могу взять его в руки.

Никакой концентрации.

Если совсем откровенно, то я мечусь внутри себя, как раненный зверь в поисках убежища. Спокойствия.

Да, твою мать! Мне так нужно хотя бы немного спокойствия. Передышка. Но от этих мыслей скрыться негде, они преследуют меня по пятам.

Дышать становится еще сложнее…

Больно…

Так больно, что у меня по телу расходится пульсация. Я не хочу слушать доводы разума, все еще цепляюсь за то, что мне казалось вечным, а потом… просто срываюсь.

Резко завожу машину, сдаю назад и еду по хорошо известному мне маршруту. Клянусь, я докажу, что все это — херь собачья! Дан не мог поступить так со мной! Понимаете? Он просто не мог.

Он не такой.

Другой мужчина. Любимый, родной. Бережный… нежный. Черт, нет! Он не способен на предательство! Он просто…

Его мать паникует. Да. Она просто понимает, так не может быть! Дан стал задерживаться на работе, она об этом узнала и теперь думает, что он завел себе кого-то! Я ее понимаю. Столько разговоров подобных, столько ситуаций схожих. Только в главном мы расходимся в диаметрально разные стороны: ДАН. НЕ. ТАКОЙ.

Он никого не заводил.

Я добираюсь до офиса быстро. Еще бы. От танцев Сони до Дана мне ехать всего двадцать минут. Сейчас я на себя мало похожа, если честно. Да во мне меня кот наплакал! Одна какая-то упертая, тупая необходимость доказать всему свету, что это, блядь, неправда!

Хотя по факту, единственный человек, которого я хочу в чем-то убедить — я сама.

Останавливаюсь рядом со входом и сразу замечаю машину Дана. Его высокая, огромная бэха моментально бросается в глаза, и это похоже на один из столпов моей уверенности. Значит, он в офисе. Значит, все в порядке. Он ра-бо-та-ет, а не…

Выдыхаю, глушу мотор и вылезаю на улицу. Ветер, наверно, снова ударяет меня в лицо, только я его совсем не замечаю. Уверенно (даже слишком) чеканю шаг до здания офиса моего мужа и вдруг…

Наверно, я никогда не узнаю, что это было. Совпадение или чуйка? Но за спиной раздается протяжный гудок, я оборачиваюсь и…

И на этом этапе, полагаю, мне приходит конец.

Я давно знаю, что со связями нужно быть аккуратной. Все люди имеют потенциал наглухо забитого патронами автомата, и чем ближе ты их подпускаешь, тем выше шансы, что однажды они выйдут прямо тебе в лицо. На поражение. Игра такая веселая, понимаете? Из разряда «догони меня кирпич, чур я вóда, а дальше без меня». Ты рискуешь, играешь, и совсем непонятно стоит ли эта гребаная игра свеч, или как вообще.

Но.

С ним мне показалось, что стоит. С ним можно расслабиться. Не нужно ждать очередного выстрела, не нужно вздрагивать от каждого взгляда. Ты просто живешь. Ты просто счастлив. Можно не пытаться разгадать сложные, математические уравнения чужой души.

С ним я почти стала фаталистом. Или стала им? Ведь я верила в судьбу, верила, что мы — это что-то особенное. До бесконечности бесконечное. То самое нерушимое.

Я так отчаянно в это верила, поэтому так страшно было задавать вопросы, на которые, кажется, я уже давно знала ответы.

Я так отчаянно верила, даже когда оказалась у самого края обрыва. Шаг? И все.

Я так отчаянно верила… и не услышала, как за моей спиной любимые, родные руки передернули затвор и навели дуло прямо мне в затылок.

Первым я вижу Дана. Я всегда вижу его первым… это ничего. Для меня это давно уже нормально. Он улыбается. Смотрит на пассажирское сидение, где сидит какое-то размытое пятно с ярко-рыжими волосами. Я не вижу ее лица, будто мозг просто отказывается фиксировать его! Блюрит…

Но то, что происходит дальше, не сможет заблюрить ни время, ни все психологи мира. Ни-че-го.

Дан смеется, а потом тянется к пятну, которое через мгновение нежно целует.

Нет, все-таки я ошибалась. Патроны выпускают не в лицо и даже не в голову. Их херачат жестко, безжалостно… и прямо тебе в сердце, которое рассыпается острыми, звонкими осколками.

А потом приходит мясорубка…

О том, что происходило со мной дальше, я не хочу даже думать, но Соню забирала Маргарита.

И вот я. Сижу. На полу в нашей прихожей, в темноте. Смотрю в одну точку, голова разрывается от пульсирующей боли.

Это не так важно.

Мясорубка продолжает медленно перемалывать мои внутренности, и я не могу сделать ни одного полноценного вдоха.

От разума своего сложно спрятаться, и он столько вопросов задал за те долгие часы, которые я провела в моменте, о котором снова не хочу даже думать… но теперь у меня остался лишь один вопрос.

Замок проворачивается нужное количество раз. Дан заходит в прихожую тихо. От него по-прежнему не пахнет чужими духами, и ему, наверно, никто не позвонит и не напишет. Но его здесь как будто бы и нет.

Он даже не замечает меня. Спокойно раздевается, достает из кармана свои вещи, и лишь обернувшись, наконец-то понимает, что здесь не один.

— Господи! — шумно выдыхает.

Наверно, прикладывает руку к груди. А может быть, и нет. Я не поднимаю глаз. Посильнее только ноги к груди прижимаю, чтобы хотя бы немного не так болело внутри…

Я смотрю на свое кольцо. Оно такое маленькое… а для меня будто весь мой мир. Кручу его в пальцах, думаю о том моменте, когда он мне его подарил… знала ли я, что так будет? Нет. Мне хотелось счастья, и я была счастлива. Пожалуй, слишком сильно.

Лучше бы нет.

Честно.

Лучше бы ты, сука, все эти годы был ублюдком. Тогда у тебя не получилось бы меня обдурить, и сейчас было бы проще.

— Ян… ты… чего здесь сидишь? — спрашивает тихо, я вытираю нос, хмурюсь.

Только не зарыдай. Умоляю. Не смей рыдать перед ним! Не смей себя еще больше обесценивать, блядь! Держись!

— Ян…

— Ты можешь не шептать, — говорю хрипло.

От долгих часов отчаянного воя мой голос сел. А я, кажется, потеряла пару килограммов. И лет. И несколько тонн смысла двигаться куда-то дальше…

— Соня у твоих родителей.

Он молчит. Смотрит на меня, а я еле сижу на месте. Держу себя всеми силами воли, которые у меня когда-либо были. Чтобы не сорваться с места, не вцепиться ему в морду! Сука!

Тварь…

Дан откашливается. Кажется, немного выпрямляется.

— Эм. Хорошо.

Я ничего не отвечаю. Тишина квартиры, которую я считала своим домом, давит.

— Ты что… плачешь?

С губ срывается тихий смешок. Я быстро вытираю щеки и жму плечами, продолжая разглядывать кольцо, которое жжет мои пальцы.

А раньше грело…

— Ты мне ответь, Дан. У меня есть причины плакать?

Если до этого момента мне казалось, что воздух сперло, то я бы хотела изменить свое мнение.

Вот сейчас его сперло. Даже не так. Его сжало, как если бы нас сжало огромным, ледяным кулаком.

Дан молчит. Но я знаю, что он все уже понял. Это очевидно…

Медленно поднимаю глаза и смотрю в его лицо. На нем отражается страх? Или облегчение? Или что там, твою мать, есть? Потому что, кажется, я его совсем не знаю и понять не могу вообще… В основном, конечно, как. Как можно вот...черт, приходить домой, смотреть мне в глаза, зная, что ты творишь за моей спиной! Улыбаться мне, обнимать. Целовать. Ты вообще этого хотел? Потому что за ту долгую вечность от момента, когда голову в песок прятать я больше не могла, до этого момента, когда ты стоишь передо мной и обтекаешь, я во всем стала сомневаться...

— Кто она? — с губ срывается вопрос.

О таком нельзя спрашивать, если ты мудрая женщина. Но я не такая женщина, похоже, или просто мазохист. Ну, или все-таки стала фаталистом рядом с ним и действительно верю в судьбу, а мне сегодня суждено развалиться на части окончательно.

Сгорел сарай? Гори и хата, сука. До талого. Чтобы максимально больно и глубоко. За дурость твою. За доверие, которое по факту стало пустотой. Оно ничего не стоит. И преданность твоя ничего не стоит, а любовь никому на хрен не нужна стала.

Ее променяли. Разбили. Уничтожили.

Отвергли.

А за что?

А ни за что. Это просто жизнь, и люди просто автоматы.

Яна, сейчас

Из океана боли вырваться непросто. Мне приходится приложить максимум усилий, чтобы из самого ужасающего воспоминания моего прошлого выплыть на сушу.

Сначала медленно нарастает гул голосов, потом появляется музыка, а потом я слышу смех и запах шампанского.

Дыши, все в порядке. Ты здесь. Ты не там.

Ты больше не там…

Но мне грудь снова сдавливают стальные прутья, а если честно, то память для меня порой, как колючая проволока. Я в ней застреваю и пошевелиться невозможно.

Режет.

Господи, как больно режет…

Поэтому моя память — хождение по лезвию. Куда-то ни-ни, нельзя. Стой на пороге, не смей его пересекать! Или снова в ад. С головой.

Я много лет не вспоминала о том, что произошло. Нам с мужем удалось перешагнуть эту точку и пойти дальше. Мы не сломались. Мы справились и, кажется, полюбили друг друга только сильнее.

Мне удалось его простить.

Когда прощаешь — ты просто должен обещать и себе, и ему, что никогда не напомнишь о причине, по которой твое прощение нужно было вымаливать на коленях. По гороху. Две тысячи километров до крови.*

Мне было сложно договариваться с собой, но по итогу я справилась. Я действительно простила. Семь лет минуло с тех пор, как меня переломила надвое какая-то гребаная сука. Я себя отремонтировала.

Я справилась.

Или мне так казалось?

Делаю короткий вдох, становится жарко. Дан смотрит на нее, а я запрещаю себе посмотреть на него, потому что боюсь увидеть то, что могу там увидеть.

Ты дура? О чем ты говоришь?! Совсем уже…

Еще один удар перебивает любые разговоры с собой. Любые попытки убедить. Все! Все на свете…

Когда эта сука оборачивается.

Выглядит так естественно, так легко. И она все еще красива, все еще юна. Такой же безответственный кусок дерьма, как и семь лет назад.

Вар-ва-ра.

Так ее зовут.

Всегда это имя ассоциировалась у меня с воровством. Не знаю почему. Как жизнь совпала, да? Забавные случайности. Неслучайные такие. Она здесь главная воровка, это точно. Охотная до чужих мужей…

Варвара пару мгновений улыбается, но потом на ее лице пробегает тень узнавания. Выражение меняется. Она становится напуганной? Ха! Думаешь, я позволю тебе унизить себя еще сильнее, устроив громкую склоку?

Черт, а как же хочется устроить склоку. Такую, чтобы о ней потом слагали легенды. Чтобы все говорили об этой твари, как о твари! Руки бы ей не подали!

Мои демоны начинают просыпаться. Они медленно потягиваются, а потом также плавно начинают улыбаться, заприметив свою жертву.

Я хочу сделать ей больно, и меня останавливает только одно — так не ведут себя мудрые женщины, да и женщины в принципе. Так ведут себя склочные, базарные бабы. Я не такая.

Больше не такая.

Прекрати…

Мне снова приходится приложить максимум воли, чтобы отвернуться, а потом махнуть знакомой. Я не очень хочу с ней разговаривать, но это лучше, чем быть так близко с этой паскудой.

К нам подходит семейная пара. Мы начинаем разговор. Я снова притворяюсь, что мне не больно, но сейчас особенно сильно эта, уже ставшая привычкой, хрень встает поперек горла раскаленным лезвием.

Аукцион проходит в напряжении. Я почти не шевелюсь и уж точно не оборачиваюсь, даже когда чувствую на себе взгляды.

Удовольствия от покупки книги никто не получает. Дан напряжен не меньше моего. Кажется, он даже не дышит.

Домой мы едем в тишине. Сидим у разных сторон задних дверей лимузина, смотрим каждый в свое окно.

Между нами пропасть.

Платье так и остается целым…

Жмурюсь, стоя напротив зеркала в нашей ванне. Считаю до десяти, чтобы не заплакать.

Только не плачь, умоляю…

Но ее образ снова и снова встает перед глазами, и я не могу никак прекратить… вспоминать…

Яна, семь лет назад

Разговора у нас не получилось. Не унижаться — тоже.

Я сорвалась, пока он продолжал молчать и крутить мои нервы, как ржавые болты, и это было страшно.

Крики, удары, слезы. Я кидалась вещами, материлась. Кажется, сошла с ума… а может, я с него и сошла. Или просто… ну, знаете? Раненый зверь в агонии хочет укусить так сильно, как только может.

Я хотела.

Чтобы ему было больно, как мне было. И есть.

И что теперь?

Я лежу на спине и смотрю в потолок. Разговора не получилось. Я выгнала Дана из дома, и теперь не знаю, что мне делать дальше. Что в таких ситуациях делают?

Подают на развод?

Только от одной мысли, внутри всю скручивает, а потом выворачивает, а потом рвет. Я боюсь подавать на развод. Я боюсь потерять свою семью. Боюсь потерять своего мужа.

Как так получилось? Мы же любили друг друга, и это правда. Тогда как я оказалась в такой ситуации? Разве та самая, тотальная любовь не гарант? Разве она не защищает твою душу от предательства? Мне всегда казалось, что защищают просто. По крайней мере, все песни о любви говорят об этом, а все песни про любовь будто бы про нас писали! И где?! Где моя броня?!

КАК. ТАК. ПОЛУЧИЛОСЬ?!

Нет, надо подавать на развод. Разве я могу по-другому?

Простреливает током. Закрываю глаза руками, шумно выдыхаю, потом еще раз. К сожалению, у меня в легкие будто песка набилось, и я больше не могу, как прежде. Легко и непринужденно. Теперь я, словно онкобольной на последней стадии, в полном пролете по кислороду. И так больно…

Рвет и мечет. Дерет. Разрушает.

Что мне делать?..

Гордости бы наскрести. Я хочу, как все они! Сильные и независимые. Собрать себя, поставить на ноги чисто на силе воли, а потом поехать в ЗАГС, подать на развод и ждать. Раздела имущества? Ребенка? Здравствуй, воскресный папа…

Боже, Сонечка…

Она же так любит Дана, и что теперь? Для нее это будет страшная травма…

Твою мать.

Когда я представляю, что мне только предстоит погрузиться в настоящий ад, по коже бегут огромные, колючие мурашки. Они больше похожи на гребные ножи, которые лопают шарики с кислотой, а она поражает внутренности.

Все только начинается…

Я не знаю, что приводит меня к зданию, где работает Дан. Страх? Желание разобраться? Понять? Наконец-то получить ответы на свои вопросы? Что это? Обычная агония или мучительное стремление получить невозможное? Ту самую себя до того, как все дерьмо прорвалось наружу?

Кажется, я даже не помню ее. Ну, ту себя… ее как будто бы стерло в ноль…

Смотрю в одну точку, пока поднимаюсь на верхний этаж стеклянного бизнес-центра. Что я делаю? Зачем?..

Да нет, правильно. Это правильно. Я не могу бегать от него — это просто тупость. Мы взрослые люди. Мы должны поговорить…

Да и кого я обманываю? Разве смогу заниматься своими делами спокойно, если даже дышать спокойно не могу?

Дзинь!

Створки лифта открываются.

В офисе пока никого нет. Я приехала очень рано, но в оправдание еще подождала около часа, прежде чем выдвигаться. Заснуть так и не получилось же, мне будто срочно понадобилось… просто узнать. Увидеть его.

От сердца лишь немного отлегло, когда я заметила хорошо знакомую машину на парковке. Значит, здесь. Не у нее. Это же хорошо?

А может, именно это мне и нужно было знать? Где он провел эту ночь?..

Неважно.

Слегка мотаю головой, чеканя шаг до его офиса. Каждый из них, как пройтись по раскаленным углям. Наверно, я поступаю слишком нервно и глупо. Наверно, надо как-то иначе, но меня несет.

Надо повернуть назад, сказал бы разум. Но сердце велит нажать на ручку и открыть дверь.

Зря, конечно.

Ой, зря…

В моменты агонии надо слушать не сердце, а разум. Он, даже если ты этого пока не понимаешь, оценивает ситуацию здраво. Скажем так, полностью. Пока ты болтаешься в вареве из собственных, токсичных эмоций, именно разум складывает пазлы, чтобы потом увидеть полную картину.

Или это была интуиция?..

Ай, какая разница?

Офис Дана все такой же, каким я его знаю. За исключением того, что он сидит на диване в расстегнутой рубашке, а у окна стоит его шлюха.

Узнаю ее по гребаным волосам и застываю.

Ну… что ж. Полагаю, приятно познакомиться, дрянь? Удобно, когда можешь сопоставить морду и это проклятущие волосища.

Не могу понять. Правда. Я не могу осознать, что здесь сейчас происходит, а они… хах… как в анекдоте. Муж застыл с широко распахнутыми глазами. Шлюха тоже просела куда-то на пару уровней ниже земли. Что-то внутри неприятно щерится: она красивая. Дан почти молодец. Молодая девчушка с россыпью ярких веснушек и огромными, зелеными глазами в обрамлении густых, черных ресниц. И губы у нее красивые тоже... Хм, наверно, их приятно целовать, поэтому, да?.. Не мои больше приятно…

Боже, зачем ты это делаешь? Не смей сравнивать себя и эту гадину! Посмотрите только на нее. Псина. Притаилась. Как гребаная гадюка…

Первым в себя приходит Дан. Он подается на меня, тихо откашливается и шепчет:

— Ян… это… это совсем не то, что ты подумала…

Да. Именно так похожие анекдоты и заканчивались всегда. Ну, из сортирных журнальчиков с похабными картинками, которые в свое время ради прикола Пашка таскал у своего соседа по коммуналке.

Я сильнее сжимаю ремешок своей сумки. Сердце нарастает. Дыхание тоже. Меня начинает трясти.

Помню, как мы хохотали над этими анекдотами и говорили, что такого бреда в жизни быть просто не может. Как кто-то в своем уме может ляпнуть подобную херню и ждать, что все пройдет гладко?

Ну да. Не может. Как оказалось, может еще как. Забыла я, дура такая, что в каждой шутке только доля шутки, а самые популярные приколы пишут по горести этой жизни.

Я снова получаю выстрел в упор. Сколько может выдержать одно сердце? Без понятия. Но я точно знаю, что две встречи с одной потаскухой твоего мужа — это стопроцентная гарантия того, что с высоко поднятой головой ты из этой ситуации не выйдешь точно.

А кто-то не выйдет из этого кабинета с целой мордой.

Швыряю сумку на пол, а потом резко рвусь в ее сторону. Дан оказывается рядом за секунду, перехватывает меня за талию, а его шлюха отбегает за стол. Не знаю, что она там думает себе. Я даже не могу зафиксировать ухмылочку, которая по-любому должна присутствовать. А что? Ты же трахалась с моим мужем, сука, так получается, что победила? Разве нет?

— ОТПУСТИ МЕНЯ! — рычу, вонзаюсь ногтями в его руки, рвусь.

— Варя! Уйди!

— Уйти?! Я ее убью сейчас! ОТПУСТИ! Я убью эту тварь!

Дан поднимает меня над землей. Наверно, ему приходится приложить максимум усилий, чтобы удержать меня, потому что когда его шлюха все-таки сбегает из кабинета, как гребаная крыса, он сгребает меня в охапку и тяжело дышит.

Впервые за все наши отношения, его дыхание вызывает во мне волну отвращения и адской боли.

Он с ней так же, да?

Дергаюсь, выкручиваюсь.

— Отпусти!

— Яна, успокойся! — глухо рычит он, но куда там?

Каждое его прикосновение вызывает в мозгу короткие замыкания со сценами их случки. Не моих волос, а ее. Не моей кожи. Ее. Все ее, и он на ней, а не на мне…

— Отпусти, блядь! Мне мерзко быть рядом с тобой!

Не знаю, то ли тот факт, что мы остались наедине, а его подстилка уже точно успела сбежать из здания. То ли мои слова, но эффект был достигнут. Дан расслабил руки, а потом опустил их. Я могу просто отойти, но я дергаюсь в сторону, крепко сжав себя За предплечья. Чтобы не развалиться на части.

Дыхание частое, сухое. Мясорубка работает на новом режиме, перемалывая то, что не успела уничтожить до этого момента…

Я смотрю ему в глаза и не вижу своего мужа. Я вижу только чужака. Предателя…

Что он видит, когда смотрит на меня? Я не знаю. Но это уже неважно… мне не стыдно. Я обливаюсь слезами, меня накрывает истерика, и тут стыду нет места. Не в каком-то поэтическом плане, его серьезно не хватает. Возможно, потом будет, но точно не сейчас.

Во мне слишком много других эмоций… густых, как гребаный кисель… Черных, как смертоносная мазута.

— Яна… — зовет меня тихо, но я мотаю головой и выталкиваю из себя сбитое.

— К-ка-к т-ты м-мо-ог?

Со мной в школе учился мальчик, который страдал заиканием. В целом, он неплохо разговаривал, но когда начинал нервничать, его недуг становился сильнее. Он злился. Я раньше не до конца понимала, а почему так? Теперь осознаю.

Мне действительно приходится буквально выталкивать из себя слова, которые застревают, упираются и тупо не даются! Это бесит.

Это унизительно и больно…

Дан прикрывает глаза. Меня срывает на крик.

— С-с ней! О-опя-ть! Т-ты… т-ты…

— Яна, я прошу тебя, — говорит тихо, на грани своего притворного спокойствия, — Тебе нужно успокоиться.

Никогда не говори человеку в истерике «успокоиться». Это всегда имеет лишь обратный эффект… закон подлости такой.

Ха…

Меня накрывает еще мощнее. Трясущимися руками закрываю лицо, рыдания вырываются из груди. Я сейчас похожа на какую-то дикую истеричку, хотя так не плакала уже очень давно. В последний раз такое было еще в Питере…

Какое же убожество…

Я не справляюсь.

— Яна, господи, — Дан шепчет, потом подходит и тянется ко мне, чтобы обнять, но он для меня сейчас, как самый страшный яд.

Мне будет только хуже…

Нет!

Резко отшатываюсь, врезаясь бедром в его стол. Мотаю головой.

— Н-нет. Нет. Нет.

— Яна…

— Я… Я д-дума-ала, ч-что… а т-ты… с-с с ней. Ты…

— Она здесь просто работает и…

Резко поднимаю на него взгляд. Дан обрывается на полуслове, а потом снова прикрывает глаза и тихо материться.

— Блядь…

Поздно.

До меня уже дошло…

— Т-так… так эт-то т-твой… твой сту-удент? Т-тала-нтливый и…

— Я говорил, что это девушка, — тихо перебивает меня, — Не надо пытаться сделать меня хуже, чем я есть. Я не врал тебе, когда рассказывал, что взял на работу вчерашнюю студентку. Я…

— ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?! НАСКОЛЬКО ОНА ТЕБЯ МЛАДШЕ, А?! НА ДЕСЯТЬ ЛЕТ?! ИЛИ БОЛЬШЕ?! — ору до боли в связках, которые, кажется, окончательно отказывают, и я падаю до шепота, — Какая ра-азница? Ты изменял мне с гребаной, малолетней шалавой…

Лицо Дана превращается в непроницаемую маску. На щеках играют желваки. Он смотрит на меня прямо. Он злится. Отчего же?

Из груди вырывается смешок.

— Ч-что? Не-нельзя гово-орить т-так пр-ро твою шлюху?

— Дело не в этом.

— По-чеему мне кажется, ч-что ты о-опять мне вре-шь?

Тишина накрывает нас обоих с головой. Смотрит друг на друга, и я не знаю, как с ним, но меня обжигает… как будто я смотрю на солнце и режу себе сетчатку…

Глупая…

— В-все яс-но.

— Блядь, да что тебе ясно?! Прекрати истерить, я…

— И-истер-рить?

— Ян, серьезно. Что ты сейчас по-твоему делаешь? Прекрати…

— Я… я т-тебе в-вери-л-ла, а т-ты… со со мной в-вот так? А… а тепе-ерь пре-крати-и исте-рить? Т-ты жеж в-все на-а помойку, меня на-а ку-уски. Ты…

— Я просто хочу, чтобы ты перестала плакать, — шепчет он, и во мне что-то лопается.

— ТОГДА НЕ НА-АДО БЫЛО ТРАХАТЬ МАЛОЛЕТНЮЮ СУКУ! Не рановато ли на них потянуло?! А?!

— Хватит это повторять! Так мы ни в чем не разберемся и…

— Я тебя ненавижу, — выдыхаю ровно.

Он замирает.

Непроницаемая маска лопается, и кажется, я вижу сожаления? Может быть, даже боль?

Нет. Нет-нет-нет. Нет.

Даже если она там есть, я не хочу ее видеть. Так только сложнее будет. Нет.

Отвожу взгляд первой, нахожу свою сумку, а потом добавляю.

— Не в чем разбираться, ты уже во всем разобрался. Я подаю на развод.

— Яна!

— Это не обсуждается. Я никогда тебя не прощу. Тусуйся со своей шалавой детсадовской. Надеюсь, ты потеряешь все свои деньги, и она поступит с тобой так же, как ты поступил со мной, ублюдок. КОГДА НАЙДЁТ ЧЛЕН ПОБОГАЧЕ!

Шагаю к сумочке, Дан шагает мне наперерез, но это так. Сомнительное препятствие.

Отталкиваю его руки, хватаю свои вещи и вываливаюсь из кабинета, а потом мчусь по коридору.

Рыдания душат. Боль уничтожает.

Я сам себе друг или сам себе враг? Приехала, сказала, разрушила. Зачем? Нужно ли было так резко?

Но как по-другому я не знаю. Это конец. Мы вышли в тираж, потому что я не знаю, как такое прощают…

Яна; сейчас

Вздрагиваю, когда на плечи опускаются горячие ладони.

Дан стоит за моей спиной и смотрит мне в глаза через отражение зеркала. В его много чего есть. И боль, и сожаление, и дикий страх сделать или сказать что-то не так.

Мы пережили то, что случилось. Мы пошли дальше, но это было сложно. Вот так. За фасадом идеальных отношений скрывается огромная трещина, которую мы пытались залатать. И залатали… да, залатали. Просто… эта встреча, как землетрясение, оголила слабые зоны…

— Я знаю… — тихо начинает он, но я мотаю головой и шепчу.

— Не надо…

— Яна…

— Я прошу тебя. Не надо.

Поворачиваюсь к нему лицом, а потом касаюсь щеки и через мгновение тянусь за поцелуем. Дан отвечает мне со всей своей отдачей. Его руки сжимают мои бедра. Пальцы забираются под шелковую рубашку пижамы.

Поцелуй становится развязнее. Жестче. Я кусаю его за нижнюю губу, он утробно рычит, подхватывает меня на руки и несет в спальню.

Мы падаем.

Раздеваемся быстро.

Горим.

И я этого хочу, правда. Я хочу забыть одно и вспомнить другое: он — мой муж. Мой! А она лишь тень давно пережитого прошлого…

Дурная привычка притворяться, что мне не больно сейчас особенно остро встает поперек горла, а в душу проникает прежний страх. И я ничего не могу с этим сделать, даже когда мы с ним сливаемся воедино. Воспоминания бьют меня наотмашь, с каждым его толчком боль становится только сильнее, а страх лишь больше…

Я скажу ему об этом? Никогда. Так ведь поступают мудрые женщины. Они улыбаются и прячут страхи поглубже в свою душу, чтобы сохранить брак. Там внутри их может рвать дальше, но это будет внутри. Снаружи мудрые женщины всегда улыбаются…

* Наталья))) здра-а-асте))) Ваша фраза не пригодилась в «Бывших», но я не смогла не ввернуть ее здесь, раз уж все так совпало))) 🤣

Яна; сейчас

— …Прости, я опоздала. Что-то совсем не рассчитала время.

Впопыхах извиняюсь, присев за столик в одном из лучших ресторанов Москвы. Ксения в ответ только мягко улыбается и слегка мотает головой.

Неловко.

Мы не совсем подруги с ней, но в целом, как мне кажется, все-таки я могу назвать ее хорошей приятельницей. В мире дорогих украшений, брендовых сумок, меховых манто одна она не вызывает у меня внутреннего желания перерезать себе сонную артерию осколком бокала, который я только что с радостью разбила бы о голову рядом стоящей мадам. Они всегда пробуждали во мне острое желание сбежать подальше. Еще на заре наших отношений, я хорошо помню, как Дан повел меня впервые на одно из мероприятий своего мира. Скажу вам, это было страшно. Я сцепилась намертво с какой-то теткой, которая думала и говорила лишь о коллекции своих гребаных статуэток стоимостью в приличное жилье. Тогда я этого не понимала, разумеется. Меня бесило, что кто-то может потратить столько бабла на откровенную муть, а где-то людям жрать, простите, нечего. Где справедливость? Хах… тогда я очень рьяно боролась за эту самую справедливость…

Как безумная…

Боже, я была такой безумной когда-то, конечно… Участвовала в сходках против загрязнения природы, мечтала изменить этот мир…

Я об этом уже давно, конечно, не мечтаю. Да и все свое бурное прошлое пришлось оставить в воспоминаниях. Выйдя замуж за Дана, я приняла это решение, а потом смирилась. Теперь вот… кхм, улыбаюсь. Поддерживаю разговоры. Пустые, по сути своей, и только с Ксенией все получается иначе.

Мне кажется, что на каких-то своих внутренних вибрациях она сходится со мной во многих взглядах на эту жизнь. По крайней мере, когда я вижу ее рядом с теми самыми мадамами, она всегда держит дистанцию. Прямо как я. Ну, или мне банально хочется найти хотя бы одного единомышленника, чтобы не быть такой одинокой…

Не знаю. Да и плевать. Лирика здесь ни при чем. Бывает, мы с Ксенией встречаемся ради того, чтобы приятно провести время: сходить по магазинам, а может быть, даже в СПА. Но сегодня у меня совершенно другая цель. Если честно, то совсем эгоистичная.

С аукциона прошло уже три дня, а я вся извелась и снова начала грызть ногти. Не могу сосредоточиться, не могу успокоиться. Внутри все накалено до предела, будто я медленно схожу с ума. Черт, я просто обязана выяснить, что эта сука делала в этом городе! Какого черта ее опять сюда принесло?!

Она уехала. Я знаю, что она покинула Москву после всего того, что произошло семь лет назад. Так какого, простите, хера?! Твою мать. Кто пустил эту крысу на такой прием?! Кто посмел?! Да, возможно, я собираюсь пойти куда дальше, чем просто аккуратно уточнить. Да, возможно… я собираюсь воспользоваться характером мужа Ксении, намекнув на природу ее внезапной гостьи. Стыдно ли мне? Черта с два. Может быть, когда-нибудь станет, но я не уверена.

— Как Дану его книга? — тихо спрашивает Ксения, я пару раз моргаю.

Натягиваю на лицо дежурную улыбку и киваю.

— Замечательно, он просто в восторге.

Не вываливать же на нее, в самом деле, что он эту книгу до сих пор так и не открыл, потому что жизнь решила столкнуть нас с его бывшей любовницей.

Неприятно колет изнутри. Я прикрываю глаза на мгновение и заставляю себя не думать.

Не думай.

Перевожу разговор в нужное мне русло.

— Кстати, насчет приема. Все было великолепно как всегда. Ты такая молодец!

Ксения скромно улыбается и кивает.

— Спасибо большое.

Иногда мне кажется, что за этой улыбкой скрывается гораздо больше эмоций или вообще какая-то ее личная тайна. Ксения всегда зажигается, и глаза ее начинают играть совершенно другими красками, но это… не знаю, как объяснить. Будто касается на самого аукциона, а чего-то гораздо более глубокого, чем она готова показать.

Я никогда не лезу в эти дебри.

Не потому, что мне все равно. Это действительно не так. Ксения — хорошая женщина. Ей сорок пять, она потрясающе выглядит, и внутренний мир ее так же прекрасен, как внешность. Еще семь лет назад, когда я решила, что мой брак достоин спасения, Маргарита посоветовала мне найти женщину, с которой я могла бы подружиться. Которая меня бы понимала. Ну, и не полезла бы в мою семью. Что ж, Ксения была лучшим кандидатом на эту роль. Остальных подруг я ликвидировала.

Что же ты скрываешь, Ксения?..

Пару раз провожу пальцем по бокалу. Знаю, что дала себе зарок не лезть. Тоже по совету Маргариты, которая когда-то сказала, что подруги нужны, чтобы скрасить одиночество, а не для душевных разговоров. Даже Ксению, по ее мнению, я не могу подпустить близко.

«Никогда нельзя рассказывать лишнее женщинам. Однажды она может стать угрозой, Яночка…»

Вот так мы и дружим с Ксенией теперь. Разговоры исключительно поверхностные, а до близкого — ни-ни. Притом, это происходит с обеих сторон, и мы, как два голодных волка, бродим вокруг сочного куска мяса, но не решаемся подойти ближе.

Интересно, у нее тоже был такой советчик? Скорее всего, да. Родители Ксении давно умерли, но у нее есть старшая сестра Татьяна. Она — самый знаменитый психолог всея Руси. Занимается исключительно женщинами, ведет семинары, пишет книги. Короче, успешная единица.

Счастливица…

Ладно, не про это сейчас. Наверно, она дала ей похожие, мудрые советы, ведь чужая душа — по-прежнему потемки, а женская? Самая дремучая чаща.

Но сегодня что-то явно идет не так. Многолетняя схема дает сбой. То ли нервы. То ли просто слишком много эмоций бахнуло, и я не в состоянии сдерживать свое природное любопытство.

Спрашиваю аккуратно.

— А ты бы не хотела заниматься организацией торжеств? Мне кажется, это прямо твое.

Ксения поднимает на меня глаза и выглядит явно удивленной. Еще бы. Раньше я никогда не позволяла себе давать советы или высказывать свое такое мнение. Обычно я говорю: ты умница, все прошло великолепно! И на этом точка. Чистый акт вежливости, ничего личного.

Черт… может, перебор?

Отвожу взгляд и слегка мотаю головой.

— Прости, я… не должна была этого говорить, наверно. Тебе виднее, чем заниматься. «Заря» — твое детище и…

— Не извиняйся, — выпаливает она.

Я возвращаю свое внимание обратно.

Рада, что я спросила? Похоже на то...

Немного помолчав, она вздыхает.

— Мне действительно нравится организация торжеств, но Игорь считает, что… это не совсем то, чем должна заниматься его жена. Понимаешь?

Вопрос звучит с надеждой, и мне хотелось бы сжать ее тонкую ладошку, но я только киваю. Точно будет перебор.

Проблема в том, что я ее прекрасно понимала. Извне все думают, что, выйдя замуж за миллионера, ты станешь этакой крутышкой. Счастливой, беззаботной бабочкой, которая будет порхать от цветка к цветку и выбирать цвет туфель от Валентино. Все. На этом заботы заканчиваются, но на самом деле это не так.

Золотая клетка снаружи выглядит прекрасно, но внутри это по-прежнему клетка. Куча правил, куча тонкостей. Ты должна думать так, а не иначе, и вести себя подобающе. Всегда. Ах да, не забывай про всех этих шлюх, которые так и норовят получить кусок твоего пирога. То есть, твоего мужа. Любишь его? Насрать вообще. Кому какое дело? Ты уже достаточно пожировала на «халявных» харчах. Двигай задницу, дорогая.

Короче, это тяжеляк определенного рода, и иногда мне бы хотелось, чтобы Дан был обычным слесарем. Тогда, пожалуй, жизнь была бы проще.

Ну, или нет.

Ой, да какая разница. Ведь он не слесарь и им никогда не станет. Любить его — значит нести определенную ответственность. Жена — лицо мужа, еще один совет Маргариты, который я, пожалуй, слишком долго воспринимала не всерьёз. Может быть, будь я сразу такой как сейчас, смогла бы избежать кучу проблемы, но мы об этом, конечно же, тоже не узнаем.

Слегка киваю.

— Понимаю.

Ксения смущается. Думаю, ей самой не нравится слишком много личной информации, поэтому она наскоро добавляет:

— Но я люблю «Зарю». Иногда чувствую себя расхитителем гробниц, который охотился за сокровищем. Это бодрит.

Да. Бодрит…

Я ей не верю почему-то, но из вежливости улыбаюсь.

— И у тебя замечательно получается.

Может быть, дружба в этом мире выглядит именно так? Позволить быть на мгновение слабой, а потом сделать вид, что этого не было? Что ж. Пожалуй, это максимально близко к правде.

Я вздыхаю и подхватываю бокал, чтобы заполнить паузу, а потом решаю все-таки перейти к делу.

— Гостей было очень много. Знаешь, кажется, я даже парочку никогда не видела.

— М?

— Да… обычно наш круг редко меняется, сама понимаешь…

Взгляд Ксении странно меняется. Она прищуривается, молчит недолго, а потом вдруг спрашивает.

— Почему ты это сказала?

— М?

— Ну… про гостей. Почему ты завела этот разговор?

Напрягаюсь моментально. Не нравится мне, куда повернулся этот разговор. Черт, я же просто хотела узнать, что эта сука делала на аукционе! И нет, Ксения не выглядит агрессивной. Мне кажется, она даже не умеет злиться (хотя это совершенно точно не так). Просто все странно…

Почему она это спросила?!

— Да… я…просто?

Ксения чуть сильнее щурится.

— Ты уверена?

— Если честно, то я… как-то… потерялась. От твоих вопросов. Я спросила что-то не то?

— Нет, — мягко улыбается она, — Конечно, нет, Ян, просто…

— Просто?

— Понимаешь, вы с Даном очень быстро уехали и не остались на ужин…

— У меня сильно разболелась голова и… прости, я…

— Нет, господи! Я не с претензией, разумеется. Я просто… в общем. На ужине ко мне подошла девушка. Как раз из новеньких. Она тоже спрашивала о тебе, притом делала это безумно аккуратно, и я… господи, Яна! Что с тобой?!

Что со мной? Хах...дайте подумать.

Я застываю, лицо мое деревенеет, как маска, а сердце начинает колошматить так, будто вот-вот порвется в лоскуты. Если честно, то в какой-то миг я даже думаю, что эта история все-таки доведет меня до гробовой доски, то есть до какого-нибудь жуткого инсульта в тридцать восемь лет! Но нет. Нет. Я все еще здесь.

Мне удается вырваться и из звона в ушах, и из бешеного сердцебиения, подцепить бокал с водой и сделать небольшой глоток.

— Со мной все нормально, — тихо говорю, хотя и звучу откровенно фальшиво.

Ксения хмурится.

Пауза душит.

— Ян… я сказала что-то не то?

— Пока не знаю. Что ты ей ответила?

— Я… эм… аккуратно увернулась от расспросов, разумеется. А что? Кто эта девушка?

Смотрю в глаза Ксении и думаю. Что мне делать дальше? Безумно хочется упасть еще ниже и окончательно окунуться в откровенность. Излить ей душу. Рассказать, что меня так терзает и мечет внутри собственного тела, но…

Нет.

Нельзя.

И тут дело даже не в том, что такое поведение — откровенный моветон. Дело скорее во внутреннем. Моем.

Как признаться в том, что твой муж тебе изменял? Это сложно. Это никак. Нет, я не смогу никогда… даже мои родители не знают. Никто не знает, кроме меня, Маргариты и Дана. Ну, и кроме этой суки, разумеется.

— Она просто… кхм, бывшая знакомая. Рассталась не очень хорошо, но ничего серьезного, — вру я, и губы горят.

Кажется, я снова поступаю неправильно? По крайней мере, это было просто.

— Что она здесь делала? Или ты мне тоже не расскажешь?

Ксения тихо усмехается.

— Нет, почему же? Тебе расскажу.

Слава те хоспаде. Я до сих пор не очень хорошо выуживаю информацию путем аккуратных инсинуаций в собственной речи. Ну, не мое это. Я больше за прямолинейность, а не словесные хитросплетения из слов и интонаций.

— Она приехала из Санкт-Петербурга с мужем. Он крупный бизнесмен, занимается… если честно, я не запомнила. Игорь попросил пару приглашений для него и супруги, хотел их видеть. Думаю, он планирует с ним работать. Кажется, он перспективный и…

И я дальше почти не слушаю, что она говорит. Думаю лишь об одном: интересно, у кого эта шлюха мужа украла на этот раз? Кому так не повезло встретить ее на своем пути? Хотя самое главное в другом: зачем ты спрашивала обо мне, дрянь ты такая? Чего ты хочешь? А еще острее: чего ты хочешь от Дана? Какие у тебя планы? Снова, да? Ты опять?..

Неужели по итогу это я окажусь той, кому так «повезло»?!..

Яна

Выходные пролетают незаметно. А за ними две недели по той же схеме. Я не вижу сменяющегося дня ночью, не вижу, как летят календарные листки, и, если честно, не хочу видеть. Больше всего на свете я хочу застыть в моменте. До аукциона…

Но так не бывает.

Дни продолжают идти, час превращается в три осени по аналогии с китайской мудростью, кажется, о том, как время может течь, словно плохо разогретая резина. Медленно и кусками, оставляя за собой черные разводы на жизненном пути.

Так бывает, когда тебе очень плохо. Или страшно. Мой вариант — сразу оба варианта. Как выиграть в очень трагичную лотерею, я не ограничилась чем-то одним негативным. Жадная. Все в свою корзинку свалила и не знаю, что с этим делать.

Что мне делать?

Так жутко, что аж парализует. Вчера все вообще было настолько плохо, что я схватила истерику, пока стояла в пробке. Наверно, те, кто это видели… да ничего они не подумали. Боже. Москва — жестокий город, тут всякое может быть. На слезы никто не обращает никакого внимания, здесь это не что-то из «ряда вон», скорее обыденное.

Еле успокоилась…

Боже, я еле успокоилась, а внутри стало только хуже. Я чувствую, что подо мной почти обрыв, а ноги несут дальше, чтобы уж точно. Раз! И все! И до свидания. Притом ты ничего сделать не можешь абсолютно. Это просто не в твоих силах.

Меня словно нет в моем собственном теле…

Блядь, опять это ощущение, будто меня нет. Никто не замечает летального исхода. Моего, по большей степени. Мне снова кажется, что этот итог летальным будет только для меня…

Я задыхаюсь.

Грудь давит каждую секунду, словно сверху камнями заложило, и я вот иду вперед, но больше со стороны за всем наблюдаю. Вот-вот, и вся моя жизнь вспыхнет синим пламенем. Опять.

Каждая женщина знает этот момент. Она чувствует вкус тлеющих углей на кончике языка, и если говорит, что не понимает, когда все пошло по спирали — врет. Другим? Окей, я это понимаю. Тоже в свое время врала и не признавалась, поэтому никто не знает, через какой ад мне пришлось пройти, чтобы остаться замужем. Но тут самое плохое не это. Она врет себе, потому что знает всегда, но никогда не готова это признать.

Я себе тогда врала, а сейчас уже не получается. Будто весь песок из-под ног вымыл особо грубый прибой. Раз! И некуда тебе уже прятать свою пустую голову.

Растеряна. Одинока. Я стою посреди дома с хрустальными стенами, а по ним жирная трещина идет, и я просто… я просто вынуждена наблюдать за этим, внутри разрываясь на части.

Мечусь — покоя нет.

Относиться просто — нереально.

Вот и остается только кусать губы до крови… и черт. Я снова начала грызть ногти.

После аукциона все начало рушиться. Я это знаю. Мы с Даном больше не говорили про его бывшую зазнобу. Мы снова сделали вид, будто этого не было, но… получилось просто не произносить ее имя всуе, а остальное?

Все плохо.

Он стал отдаляться. Опять появилось это выражение лица — будто ты здесь, но тебя здесь нет.

Его нет рядом уже две недели.

Я теряю контроль.

Кошмар медленно возвращается. Знаете? Я когда-то давно была безумным фанатом фильмов ужасов. В частности, слэшеров. Просто обжала «Крик»! Этот фильм был таким откровением. Ни на что не похожий, совершенно особенный.

Так вот.

Есть другой слэшер, не менее революционный. Вообще-то, даже более. А если совсем откровенно, он взорвал этот жанр, став чуть ли не прорывом в свое время. Это фильм про Майкла Майерса*, конечно же. Помните? Огромный мужик, белая маска, ножик размером с руку.

Страшно.

Но я сейчас не об этом. Скорее о том, как он передвигался. Вы помните? Медленно. Как какая-то адская неотвратимость. Там никогда не было каких-то диких погонь (с его стороны точно), ведь он, как злой рок, будто бы знал, что куда бы ты ни спрятался, он все равно тебя найдет. Как часть неотъемлемого зла, которое в любом случае настигнет.

Вот как я себя чувствую.

Final girl, бегущая куда-то. Ищущая спасения. Только я его не нахожу, ведь за мной по факту никто и не гонится, кроме совокупности печальных последствий собственного прошлого.

Но больно так, будто маньяк вонзил мне в сердце нож, достал его и снова вогнал по самую рукоятку.

Я леденею.

Дан отдаляется, распадаясь между моих пальцев, как обыкновенный туман перед рассветом.

Его становится все меньше. Я хватаюсь, но не могу удержать… как и скрыться от Майкла Майрса — это нереально.

Боже, за что…

Прикрываю глаза, выдыхаю. Мы с Соней ужинаем вдвоем. Дан снова «задерживается». Душа моя на лоскуты рвется от каждого короткого сообщения…

За что?

Да ни за что. У Майерса тоже не было причин. Ну, так-то. Он убивал, потому что мог убивать. Ржавая появилась и хвостом крутит, потому что может себе это позволить. А я подыхаю, ведь иначе тоже не могу. Просто не получается. Отпустить, забить? Как это сделать? Никакого рецепта нет.

Вот такое вот нехитрое уравнение. Делай с этим что хочешь. Беги, если можешь. Ударная волна накроет все равно, и я это знаю.

Кажется, я все уже знаю…

— Ма-ма! — Соня щелкает пальцами у меня перед носом, и я вздрагиваю.

Поднимаю глаза. Пару раз ими хлопаю, потом тихо спрашиваю.

— Что?

— Да… эм… ничего? — неуверенно говорит Соня, потом фыркает, — Я всего лишь сказала, что смотрю сериал, в котором сношаются с деревьями. Ты здесь вообще?!

Что?

Не понимаю. Несет какую-то хрень.

— Что ты говоришь такое, Соня?!

Дочка тихо цыкает.

— Говорю, внимание твое всеми силами пытаюсь привлечь, но тебя здесь как будто бы и нет! Что происходит?!

— Я не…

— И не говори, что ничего, окей?! Серьезно! Ты не отреагировала даже на такой кринж, просто головой качала! Что происходит, мама?

Она спрашивает тихо. Она волнуется. Соня — хорошая девочка, она всегда за меня волнуется… и что же мне ей ответить? Какой набор вранья вытащить на этот раз?

Соня ведь не знает. И я не хочу, чтобы она знала, как жестоко мужчина может поступить со своей женщиной. Рано ей. Не надо…

— Прости, — выдавливаю из себя очередную простую ложь, от которой, правда, вспыхивают губы, — На работе завал.

— И ты… эм, переживаешь?

— Немного.

— Давно ли начала? — хмурится сильнее, — Ты никогда не переживаешь из-за работы! Зачем врать?!

В этом она права, конечно.

Семь лет назад я бросила то, за что могла бы переживать. Творчество отнимало слишком много сил и времени, и оно стало в результате еще одним звеном, которое я отдала на алтарь своего брака.

Сейчас я работаю маркетологом. Это только теоретически близко с тем, чего хотело когда-то мое сердце, но по факту — другая область. В основном моими задачами являются организационные моменты, договоры с поставщиками, создание абсолютно заурядных текстов и прочая хрень.

Я не рисовала уже несколько лет. Краски в руках не держала с самого начала всей своей, ржавой эпопеи. Мне не за что переживать, Соня права, потому что я к своей работе не испытываю ровно никаких эмоций. Это просто галочка. Я хожу туда, чтобы просто куда-то ходить. Чтобы с кем-то общаться. Чтобы продолжать быть интересной, а не замыкаться в своем внутреннем мире — ведь это слишком банально. Банальность и рутина — смерть для брака.

Да-да-да… похоже, я сам себе и друг, и предатель, хах. Знаю. И стоила ли игра свеч, если все так?

Тихо.

Нет, мне не хватит сил, чтобы все это сказать. Может быть, когда-нибудь…

— Сонь, прости, — слабо улыбаюсь, — Просто сейчас у меня на работе кое-какие перестановки, и да. Я за них переживаю. Все-таки этих людей я нанимала…

— А. Ну… ясно. Я-то думала…

— Что?

— Нет, неважно. Глупости.

Дочка бросает на меня осторожный взгляд, который сразу же и прячет. Будто я знаю, о чем она хочет сказать.

Да почему будто то? Я знаю. Внутренние вибрации подсказывают, что мой ребенок вырос и от него сложно спрятать кота в мешок. Она же не слепая. Мы с Даном отдалились. Даже не так — мы оттолкнулись, как два гладких, бильярдных шарика от столкновения с одним уродливым. Рыжим.

Сука…

Нет. Нет-нет-нет, не хочу об этом думать!

— Так что там про сериал? Какую хрень ты опять смотришь?

Соня звонко смеется. Мне кажется, она тоже не хочет продолжать этот разговор, поэтому с радостью цепляется за возможность его избежать.

— Да не, ну, там, конечно, ничего такого не происходит, но! Все равно кое-что дикое есть.

— Рассказывай.

— Короче, — она подается вперед и улыбается, — Это новый сериал. Там группа девочек разбилась на самолете, а потом…

Я снова уплываю. Соня рассказывает наперебой, но мне, к своему стыду, мало что удается уловить и запомнить. С приклеенной улыбкой на губах… я продолжаю медленный, до боли печальный марш к самому краю.

Напряжение нарастает.

Время переваливает за девять, а его все нет.

Где ты? Когда мне так нужен.

Снова. Где ты? Почему тебя здесь нет?..

Нельзя культивировать ужас. Нельзя поддаваться сомнениям. Нельзя сравнивать себя, сидя напротив зеркала… и вообще. Много чего делать нельзя, когда ты прощаешь предательство. Я уже говорила об этом: ты должна оставить все в прошлом, раз уж пришла к такому выбору, ведь тебя никто не заставлял. Ага?

Не заставлял…

Ты сама решила, что достаточно сильная, чтобы взвалить на плечи печальные последствия. По сути, преданная сторона и тащит на себе весь груз. Это правда. Мало того что тебе нож в сердце, ты потом еще и разгребаешь — тоже правда. Такое важно на берегу осознавать, и мне бы хотелось сказать, что я не осознавала, но это была бы неправда.

Знала. Я все знала, просто… действительно думала, что мне хватит сил. Но вот швы на ране рвутся, а там по-прежнему жженное мясо, будто мне только влили туда кислоту — вот так. Ничего не зажило, и я сравниваю себя с ней, глядя на свое отражение. Я поддаюсь сомнениям, которые до конца сформулировать страшно.

И да. Я иду на поводу ужаса.

Буквально слышу, как промозглый ветер над пропастью свистит в ушах, когда дверной замок проворачивается пару раз. Напряжение во мне натягивает все струны до упора. Так сильно, что о них можно пальцы порезать — только прикоснись.

Странное ощущение.

Безумно странное, от него башка кружится, и сердце выходит на максимум.

Встаю, ноги подкашиваются. В животе ухает. Смотрю на дверь спальни, как на самого ужасного монстра.

Какая глупость! Это не так! Все будет хорошо…

Сложно заставить себя поверить, когда ты не веришь. Можно только притвориться.

Я устала.

Устала натягивать маску и доводить до абсолюта тупую привычку скрывать свою боль за улыбкой. Словно я какой-то чокнутый скульптор с обсессией — все должно быть идеально, или никак!

Лучше бы никак.

На мгновение ловлю эту мысль, но она пугает меня до колючих мурашек, и я резко откидываю ее в сторону, решительно отталкиваюсь от туалетного столика и иду на выход.

Каждый шаг — еще один порез на легких. Их спирает только больше.

Дана нахожу на кухне, до которой почти не помню дороги. Я будто ослепла в моменте, адреналин травит восприятие.

По нутру проходится холод.

Он стоит ко мне спиной, глядя в окно, потягивает виски из стакана.

Предчувствие становится буквально физически ощутимо…

— Привет, ты приехал наконец-то.

Заслышав мой голос, плечи Дана напрягаются максимально. Мое сердцебиение ускоряется.

Я застываю.

Не помню, чтобы я когда-либо так сильно ждала его голоса, а он молчит…

Страх становится выше на пару делений…

Это тупое чувство, будто ты пустое место… сука, накрывает с головой. От него рыдать хочется, на части рвешься, как тоненькая салфеточка. Понимаете? Ведь ты до сих пор любишь, и так сложно принять, что тебя уже нет.

Но это же неправда?..

Горло сцепляет спазм.

У меня начинают трястись руки. Тишина оглушает.

Мне кажется, что еще секунда, и все стены моего хрустального замка рухнут, а я не могу… нет, не могу этого позволить.

Начинаю тараторить. Лишь бы не слышать эту оглушающую тишину…

— Я приготовила твою любимую курицу и салат. Сейчас все подогрею.

— Ян…

Нет. НЕТ! МОЛЧИ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ! МОЛЧИ…

Буквально подскакиваю к кухонному гарнитуру, беру тарелку с салатом, начинаю его нервно мешать и продолжаю нести хрень.

— Представляешь? Соня сегодня рассказывала про школу. Так забавно. Меня иногда от ее рассказов будто в прошлое бросает…

Нет, у меня точно с башкой проблемы. Я просто валю все в кашу, слишком резко дергаю промасленные, салатные листья.

Плевать.

Что угодно.

Лишь бы не то, что он хотел сказать, не то… ведь я видела. Всего на мгновение встретившись с ним взглядом, я все поняла. В его глазах стояла сцена, а огромные, красные гардины медленно закрывались.

Вот и все.

Спектакль окончен. Миссия провалена.

Нет, умоляю…

Нет…

— Ян, нам нужно поговорить, — произносит тихо.

Но я все равно резко замираю. Для меня его шепот громче голоса всей вселенной, и от него я глохну.

Теряюсь.

Жмурюсь.

Внутри словно все в кислоте и уродливых ожогах. Вертится. Колет. Жжет…

Боже, как это больно.

За что?..просто...за что это снова со мной происходит?..

— …Ты… снова, да? — тихо спрашиваю я, не глядя на мужа.

Он молчит.

Его тишина — лучший ответ на все мои вопросы. Можно кричать, плакать, требовать, но по факту ты уже все получила…

Ты это уже знала… глупая, не ври себе.

Ты все знала заранее.

Очень просто притворяться, что я не заметила, каким был его взгляд в ее сторону. Он смотрел на нее не как на ошибку, а как смотрел семь лет назад.

Все то же самое. И ничего не закончилось. Я просто страдаю от медленного суицида, ведь там была непростая интрижка. Дан был в нее влюблен. Сложно признать, но я хорошо помню его взгляд, который увидела снова. На аукционе.

Ничего не закончилось. А я? Пустое место. Ничтожество. И меня нет в моем собственном теле.

Все по кругу…

— Ян, я…

— Молчи, — хрипло выдыхаю и жмурюсь, не поворачиваясь к нему лицом, — Я ничего не хочу знать. Нет, я просто… я не выдержу…

Он делает шаг, но я вздрагиваю.

— Нет! Стой на месте!

— Яна, пожалуйста…

Из груди рвется тихий всхлип, который больше похож на очень громкий стон.

Оглушающий…

— Ей достаточно было один раз появиться, чтобы все снова началось…

Дан ничего не отвечает. Он не бросается отрицать, не извиняется, он просто молчит, и его тишина снова громче любых других слов.

— Ты снова делаешь это со мной, — поступаю низко.

Из меня просто рвется! И ничего нельзя с этим сделать. Последняя жалкая попытка удержать его, надавив на совесть, но…

— Между нами ничего не было, — тихо отвечает он, — Клянусь. Но…

— Но?

— Я не могу выкинуть ее из головы, а значит… именно поэтому мне лучше уйти. Взять паузу.

Резко поворачиваюсь и заглядываю ему в глаза. В них — решительность. Во мне — очередная гора разбитого стекла собственного счастья, которое я так отчаянно пыталась сохранить…

— Ты… уходишь?

— Ян, так будет лучше, — почти одними губами произносит.

— Кому?! — я ору громко, словно хоть так меня кто-то услышит.

Сука! Кому будет лучше?! Кому?!

— Я должен уйти, потому что… не уверен, что снова не протащу тебя через ад. Я этого не выдержу просто.

— Т-ты… не выдержишь? — боль ломает голос.

Дан поджимает губы и отводит глаза в сторону.

— Прости меня, но… мне нужно время подумать.

Больше он ничего не говорит. Ничего не объясняет. Просто поворачивается, чтобы покинуть кухню, а у меня весь мир вспыхивает!

Я кидаюсь за ним, хватаю за руку и дергаю на себя, а потом рычу:

— Если ты выйдешь за порог этого дома, больше не возвращайся! Я подам на развод, имей в виду!

Говорят, метаться в агонии — самое худшее, что может произойти с женщиной. Здесь не будет гордости. Нет самоуважения. Нет ничего красивого, возвышенного. Нет ничего, что достойно было бы внимания или любви.

Все сгорает в отчаянном желании удержать дым голыми руками.

И я это знаю. Все понимаю. Все… но ничего не могу с собой сделать. Стоп-кран отвалился, тормоза вышли из строя. Я смотрю ему в глаза и шепотом добавляю, не замечая слез и собственной разрухи…

— Не уходи…

Дан тихо вздыхает, приближается и оставляет поцелуй на моем лбу с тихими словами.

— Я поживу в городе. Вещи заберу завтра.

— Дан, пожалуйста…

— Прости, Ян, но… мне правда нужно время. Дай мне разобраться…

Его руки перестают сжимать мои. Его тепло больше не греет.

Я стою одна посреди пожара, в котором замерзаю наглухо, и смотрю ему в спину.

Входная дверь закрывается.

Стены начинают сыпаться и падать на меня.

Вот и все…

Ей достаточно было всего один раз взглянуть, чтобы обесценить нашу жизнь. Чтобы слить ее в сортир…

*Главный злодей в фильме Хэллоуин 1978. В тексте речь конкретно об этой картине, хотя их там бесчисленное множество, если кто-то интересуется, то знает 🤣. Именно этот фильм считается своеобразным толчком слэшеров, как отдельного жанра) после него родилась вселенная Джейсона Вурхиза (1980), Кошмар на улице Вязов (1984), мой самый-горячо-любимый "Крик" (1996). И да, конечно, я знаю, что все изначально началось не с Хэллоуина, а с Хичкока и его "Психо", но Норман Бейтс — это просто немного другое) Лучше всего мысль передает именно Майкл) Простите за этот короткий ликбез в страну ужасов, которая, наверно, никому и не нужна 🤣🤣🤣

Яна

За последние трое суток я как будто бы пережила несколько лет, и если дни еще можно было чем-то заполнить, то ночи я проводила на грани между этим миром и тем.

Вставать с постели не хотелось вообще.

Я знала, что спущусь на второй этаж, и вместо моей семьи, там будет только ее половина. Вставала, конечно, ради этой половины, даже играла отведенную мне роль улыбчивой и счастливой, ничем необремененной матери, но меня на части разрывало каждую секунду. Кажется, маска расплавилась, оставив после себя уродливые шрамы, потому что улыбаться теперь мне сложно.

Соня не знает, где ее отец на самом деле. Она думает, что он уехал в срочную командировку, и я не нашла в себе сил это мнение как-то поменять. Знаете? Должна, наверно, была, но меня словно по башке шарахнуло. Слова не шли, а смысл вообще терялся.

Надеюсь, она меня потом простит… ну, когда все узнает.

Я пытаюсь убедить себя, что мы сможем преодолеть этот маленький кризис, раз смогли перепрыгнуть ту огромную, зияющую пропасть, только сделать это сложно. Каждая ночь для меня, как зима в несколько лет. В постели холодно и одиноко, и все, что у меня остается — это воспоминания и картинки.

Опять тянет назад, словно на шею мне кто-то накинул цепь, а к ней присобачил гирю. Это все переживания, и я прекрасно знаю, откуда они берут начало. Ха! Притворяться становится все сложнее. Я многое вспоминаю из того времени, которое помнить не хочу, и мне бы так хотелось, чтобы не было ничего такого, из-за чего стоило бы переживать, но это не так.

Это не так…

Я вспоминаю все, что тогда происходило, как самый зверский садомазохист. Причиняя себе боль намеренно, я не могу остановиться и просто… отключить сознание. Оно работает все три дня на максимум, и каждый раз мне хочется собственноручно провести себе лоботомию, ведь, хах, поверьте мне. Даже учитывая мою неспособность к точным наукам, это будет гораздо проще, чем все снова переживать. По кругу. Все опять.

Я вспоминаю взгляд, которым он смотрел на нее тогда и на аукционе. Это был тот же самый взгляд, полный какого-то блядского, щенячьего обожания. Твою мать!

Ему не нужно подумать. Он уже все решил, просто не может признаться в цвет?

Похоже на то.

Нет, эти мысли слишком сильно ранят. Я к ним не готова, поэтому перехожу на другую сторону. Как полый человек, которому нет сил носить в себе эту поджирающую пустоту, я пытаюсь заполнить ее другими образами.

Наверно, глупо. Хотя, как говорят всякие глупые шуточки, для женщин такое поведение — норма.

Короче, я нашла ее в соцсетях. Эту подлую суку, и вот какие новости. Во-первых, справедливости в этом мире нет. Все эти годы она не страдала, и вселенная ее за блядство не наказала, как нам всегда обещают. Знаете? Мол, сделал ты кому-то хреново — жди ответки. Вон! Вон, ты слышишь?! Бумеранг уже свистит и ищет твой беспринципный лоб. Осталось тебе куковать недолго. Радуйся-радуйся…

Ага, сейчас.

Нет, все в жизни не так бывает, а справедливость нам только снится. Варвара, вопреки всем моим надеждам и ожиданиям, не сдохла где-нибудь на грязном полу. Она не скатилась в грязь. Она не стала шлюхой не по призванию, а по профессии. О нет. Эта тварь существует вполне себе с комфортом. Вышла удачно замуж. У нее красивая квартира, вещи, дом полная чаша. Фоток с мужем почти нет, конечно, так что остается надежда, что он у нее по меньшей мере Квазимодо. Притом желательно изнутри. Кто бы что ни говорил, но красота — вещь субъективная, а вот уродство души никакими красками не замажешь.

К ней сложно привыкнуть.

Полагаю, только к ней и невозможно привыкнуть вовсе.

Понятия не имею, что у него там по первой и второй составляющей, к сожалениб. Муж ее — кусок плеча и руки. Варвара только такие снимки выставляет: на одной, вон, хватается за эту лапу и улыбается, на второй обнимает его со спины. Надо сказать, спина ничего. Симпатичная. Накаченная, все дела. На этом все мои знания о нем заканчиваются, ну, если не брать во внимание сопливые, длинные посты о том, как она его любит. На этом баста.

Ой, да и какая вообще разница, сука?! Плевать на ее мужа. Не это главное.

У нее есть ребенок. Это тоже не главное, но я минут пятнадцать пристально изучала его фотки, которых, кстати, очень много. Сравнивала. Пыталась уловить знакомые черты, потому что схватила такой дикий испуг! Вы бы только знали...

Кажется, у меня появилась пара лишних, седых волосков. И все из-за него, ведь я находила...ну, общие черты, и меня начинало потряхивать. Потом, конечно, я убеждала себя в том, что так работает мозг на панике. Ты хочешь найти? Получай с горкой. Малыш на Дана совсем не похож.

Но это сложно.

Мальчик красивый, голубоглазый, как Сонечка. Он растет настоящим золотом. Тоже как она. Играет в футбол, занимается футболом, олимпиады выигрывает...

Сука, никаких проблем вообще! Только у меня от истерики руки потряхивает.

Вторая новость — кажется, я стала ненавидеть ее еще больше. За вот это вот все. И нет, если мне удалось все-таки кое-как убедить себя, что к ее сыну мой муж не имеет никакого отношения! То другое дико режет. Ее жизнь — мечта гребаных миллионов, а еще посты собирают до хрена положительных комментариев. Это бесит тоже, кстати, потому, что там ей пишут приятные вещи, хотя она их не заслужила вообще! Невозможно заслужить что-то хорошее, когда за спиной твоей одни разломы. Ну, или это я такая предвзятая.

Нет, я точно предвзято отношусь к ситуации, только… черт возьми, почему так? Она разрушила мою жизнь. Легко и играючи. Ей не было жаль. Она не пыталась со мной встретиться и извиниться — банально, конечно, и извинения ее мне не сдались вообще, от них легче бы не стало, но! Как факт, согласитесь, получить хотя бы такую сатисфакцию было бы приятно.

Зачем?

Дан выбрал меня. Он закончил отношения с Варварой, и я это знаю точно. Он сам мне рассказал. Она уехала из Москвы, чтобы начать «новую жизнь». У нее получилось. Забыть и оставить позади то, с какой легкостью она позволила себе влезть в чужие отношения и оставить на них борозды от своих гребаных ногтей. Вот и все. Никакого наказания. Никакого порицания. Для нее ничего не произошло, и разве это нормально?

Для нашего мира, полагаю, да. Это нормально.

Прикрываю глаза. Башка гудит просто дико. Я всю ночь опять плакала и вздрагивала каждый раз, когда мой телефон вибрировал — это был не Дан. Он мне не писал и не звонил с тех пор, как ушел.

Что тоже рубит.

Очень сильно.

Такое неприятное ощущение, будто тебя просто выбросили, а ты понять ничего не можешь. Котенок такой, знаете? Он сразу сминается в маленький шарик и жалобно пищит у порога. Он и будет там сидеть, ведь он привык, что его дом тут. За что его гонят? Почему так? Даже если с криками и ссаными тряпками — он испугается, но понимать не будет. Сидеть продолжит и ждать станет, пока хозяин отойдет и запустит его обратно к теплу, ведь на морозе так холодно. У меня же лапки. И я со всей душой к тебе, я всю душу тебе. Куда ты меня теперь? Почему?

Бля-я-я-я…

Слезы набухают в глазах огромными гроздьями винограда. Я помню его. Однажды мы с Даном летали в Испанию, где ездили на экскурсию в крупный виноградник. Так вот. Там огромные гроздья висели на ветках. Красивые такие, блестящие на солнце.

Вот и у меня такие же слезы — размером с кулак. Тоже блестят. Только не красотой, а осколками стекла.

Выдыхаю. Считаю до десяти про себя — не рыдай! Умоляю, только не рыдай. Не хватало еще, чтобы потом все эти бабки с карликовыми шнопсами о тебе говорили.

В ресторане посреди дня шумно, полно народа. Ресторан этот хороший, поэтому пока я брела до столика, встретила кучу знакомых и успела несколько раз пожалеть, что не взяла еду с собой и не съела ее (ха-ха) в своей машине.

Было бы куда проще. Жалко, конечно. В смысле, выглядело бы это убого, зато никто меня не тревожил. Бы. Из упрямства я поперлась, чтобы доказать самой себе, что сильная. Сильная, ага...

Твою мать…

Мне бы сейчас забиться в угол и посидеть без движения. Каждое — продолжает резать без наркоза. И это как сердце у тебя вытаскивают, пока ты в сознании: один, сплошной ад.

Какой трагичный финал путем медленного суицида. Я стараюсь держаться изо всех сил, хотя больше всего на свете сейчас я хочу плюнуть на все приличия, заказать себе бутылку водки и нажраться. Вот так некрасиво и просто, но хотя бы на мгновение вздохнуть полной грудью, сука.

Нет. Нельзя. Я все еще верю, что у нас есть шанс, а это — остаточное, внезапное, но пустое.

Не было там любви! Я себе просто придумываю на нервах. Они ведь подобно колючей проволоке обмотали мне голову и не дают нормально функционировать. Я только рефлексирую по-страшному…

Дыши.

Пройдет пара дней, и он обязательно вернется. Все будет нормально… не бывает иначе. Не после всего того, через что я прошла — так не может закончиться! Сложный путь награждают победой, а не разгромом твоего нутра.

Тише…

Открываю глаза, беру вилку и нож, чтобы приступить к салату, который мне принесли уже минут десять как, но вдруг…

— Яна Владимировна?

Резко замираю.

Я никогда не слышала ее голоса так близко. Сразу говорю. Этого не было никогда, но… я моментально понимаю, кто ко мне обратился.

У меня нутро все в шипы. На дыбы. Наотмашь.

Медленно поднимаю глаза — стоит.

Вар-ва-ра.

Такая же сука, как раньше. По всем фронтам. Рыжеволосая, худая и молодая.

Трусливая дрянь. Жмется, смотрит на меня с опаской, вцепившись в ремешок своей сумочки от Прада.

Да какого черта?! За что ей это все?!

Я не могу ничего ответить. Просто убиваю ее взглядом, и она бледнеет. Оглядывается в поисках… чего, интересно? Защиты? Способа сбежать, как ты уже сбегала? Хах… интересно.

— Я… пришла, чтобы…

— Что? — перебиваю ее резко.

Варвара на мгновение тушуется. Она замирает, хлопает своими огромными ресницами, потом вздыхает. Делает шаг к столику, кивает.

— Понимаю. Вы вряд ли хотели видеть меня здесь…

— И ты тем не менее здесь.

— Да, — тихо соглашается она, — Я здесь. Позвонила вам в офис, мне сказали, что вы обедаете. Назвали ваш любимый ресторан.

Хмурюсь сильнее. Она спешит пояснить.

— Вы только не злитесь на своих сотрудников. Мне пришлось прибегнуть ко лжи, чтобы…

— Как обычно.

— М?

Хмыкаю и опускаю глаза в тарелку, а потом медленно отрезаю кусок курицы.

— Я говорю, что это очень амбициозно говорить, что тебе пришлось прибегнуть ко лжи. Тот, кто живет ложью, не использует кокетливое «пришлось», он в ней существует.

Варвара молча поджимает губы. Я вижу и знаю, что слышать такое о себе ей неприятно. Она явно несогласна, но знаете? Пошла ты на хер, несогласная. Никому не нравится, когда его лицом в свое же говно макают. Терпи.

Откидываюсь на спинку стула и поднимаю брови.

— Чего ты хочешь?

Она снова нелепо оглядывается. Это начинает раздражать. Мне тут вообще памятник нужно поставить нерукотворный за то, что я до сих пор себя в руках держу! Какого хрена?!

— Кого-то потеряла?

Варвара возвращает все внимание на меня и слегка встряхивает головой. Потом вздыхает. Забавно выглядит вообще. Эта игра на понижение — мы решаемся на что-то? Становится все краше да краше. Клянусь, если сейчас она начнет говорить о неземной любви с Даном, я пырну ее вилкой в шею.

Чувствую, я на это действительно сейчас способна.

Совсем с ума сошла…

— Я просто… я хотела с вами поговорить.

— Я этого не хотела. Очевидно, по-моему, что даже видеть тебя для меня…

— Знаю, — тихо перебивает меня, делает еще один шаг навстречу, после чего и вовсе вольготно отодвигает стул и присаживается на его край.

Серьезно?!

— Я тебя не приглашала за свой стол.

— Я хочу поговорить, и, согласитесь, вряд ли кому-то нужно, чтобы этот разговор стал достоянием общественности.

Оценивающе оглядываю зал. На нас никто не обращает внимания, конечно, но одно неосторожное слово или действие, и мы точно станем героями светской хроники. Притом в негативном ключе…

Издаю смешок.

— Беспокоишься о своей репутации?

По ее лицу пробегает тень.

Вообще, я била наугад, но впервые в жизни методом тыка угодила в самое яблочко.

Интересно...

С кривой ухмылкой приоткрываю рот и поднимаю брови.

— Ого… вот оно что? Шлюха беспокоится о своей репутации?

Варвара краснеет.

Так очаровательно. Так нежно. Надо же. Не знай я, что эта дрянь из себя представляет, непременно поверила бы в эту хрень. Гармонично выглядит. Аплодирую стоя.

— Я понимаю, почему вы так обо мне говорите. И вы имеете право…

— Надо же. С кисточкой вам за разрешение, дорогая.

— Яна Владимировна, — она смотрит мне в глаза, сильнее сжимая свою сумку, — Если вы думаете, что этот разговор дается мне легко…

— Надеюсь, ты не ищешь у меня сочувствия?

— Да дайте же мне сказать! — чуть повышает голос, но сразу осекается.

Полагаю, из-за меня. Мой взгляд становится таким безумным, что безумием было бы с ним не считаться.

Я сама это физически ощущаю. Что могу сейчас даже мужика здорового напугать…

Прикусывает губу. Хочется по морде ей заехать, аж ладонь покалывает.

— Никогда не смей орать на меня. Я серьезно. Семь лет назад ты не получила по морде только потому, что рядом оказался твой гребаный защитник. Спойлер, его сейчас с тобой нет, а рука у меня тяжелая.

— Я… не хотела…

— Это твой девиз по жизни?

Варвара опускает глаза, замолкает. Я вижу, как она сжимается вдобавок, а через мгновение быстро стирает слезу со щеки.

Хм… роюсь в душе в надежде найти хотя бы немного сострадания. Но! Его там нет. Мне ее не жаль. Меня никто не пожалел, в особенности она. Пока трахалась с моим мужем по гостиницам...или где они там сношались? Боже. Нет. Не смей об этом даже думать!

Сука...

— Ты сюда приперлась зачем?

— Я же сказала. Я хотела поговорить и…

— Нет, я не об этом ресторане, а об этом городе. Зачем ты приперлась?! Чтобы разрушить то, что мы с таким трудом склеивали с Даном?

Она хмурится, потом встряхивает головой и опускает глаза вниз.

— Нет, конечно. Нас ничего не связывает больше. Я не общалась с ним и не искала этого общения. Больше вам скажу, я виделась с ним всего раз…

На мгновение становится адски больно. Напряжение резко натягивается внутри, но потом… отпускает. Варвара добавляет тихо.

- …На аукционе. На этом все, и я даю свое слово, что так и будет.

Немного легче мне стало. Правда. Она ведь не врет. Встречи с Даном не искала? Значит, ее не было? Не было. Ее не было точно…

— Поднимай свою грязную задницу и вали отсюда, — цежу, — Я тебя видеть не желаю и…

— Я уже сто раз пожалела, что позволила себе… увлечься Даном. Даниэлем Олеговичем…

Замираю.

Варвара выдыхает шумно, а потом поднимает на меня глаза и шепчет.

— Это ничего не значит, конечно, но мне безумно жаль. То, что произошло тогда… я была очень молодой и глупой. Я не понимала. Сейчас… мне удалось многое проработать и, как я по крайней мере надеюсь, стать другим человеком.

— Интересная история…

— Я теперь другая! — перебивает меня с нажимом, — У меня есть муж…

— М. Прекрасно. И чей же он на этот раз?

Варвара открывает рот, но ничего не говорит. Ее щеки заливает густой румянец, который через мгновение превращается в пятна.

Теряется. Мне нравится наблюдать, как из гребаной суки она превращается в безмолвную рыбу, выброшенную на берег своих пустых оправданий.

Хмыкаю и перевожу взгляд в тарелку, а потом говорю спокойно. Нет, я не позволю ей увидеть, как сильно на меня повлияло ее появление.

Я не удостою ее такой чести, твою мать! Ни за что!

— Ты пришла сюда, чтобы рассказать о том, какая ты хорошая? Так вот, слушай, девочка. Мне неинтересно это все слушать, ни одному твоему слову я не верю. Ты — гнилая, мерзкая шлюха, а рожденный шлюхой, ей останется навсегда. Берегись, красотка. Планета круглая, а бумеранг никто не отменял. Пошла вон. Все, чего ты добилась — это не только испортила мне жизнь семь лет назад, но еще и испортила замечательный обед.

Каждое мое слово звучит, как острый выстрел. Я чеканю их, контролируя тон, отчего на слух воспринимаюсь, уверена, как самое смертоносное оружие.

Она встает. Боковым зрением вижу, что ее трясет, и мне хорошо. Возможно, кто-то скажет, что я — хладнокровная сука и буду гореть в аду… что ж. По крайней мере, это того стоило.

Я смотрю ей в спину, медленно откинувшись на спинку своего стула и подцепив бокал с водой. Делаю глоток. В надежде потушить свой пожар, я делаю еще один, но легче не становится. Лишь в моменте отлегло от сердца.

Они не виделись. Для меня это что-то значит? Едва ли. Я надеюсь, что он одумается и вернется, только… разум мне твердит, что на этот раз все будет иначе. Да и как ей верить-то можно? Хах…

Ярость резко обдает все мое тело.

Картинки ее жизни встают перед глазами. И это так нечестно, сука! Какого черта?! Почему у нее все хорошо, а я тут одна умираю?!

Дальше все происходит слишком быстро. Я достаю телефон и пишу Ксении:

Яна, примерно 18 лет

— …Слышал главные новости школы?

Плюхаюсь на подушки рядом с Пашкой, а он только хмыкает, параллельно закручивая сигарету из коричневатой бумаги.

Морщусь. Не очень люблю этот запах. Он потом противно оседает на волосах и пальцах и губит запах моих духов, которые мама подарила мне на день рождения! А во рту что? Буэ. Вот что. Не-е-е...сигаретки — это точно без меня.

— Откуда ты опять взял эту муть?

— Ханурик из пятнадцатой обменял на пузырь.

— А пузырь откуда достал?

На его губах появляется хорошо знакомая мне улыбочка. Хитрая, наглая, с подковыркой. Закатываю глаза к потолку и тихо вздыхаю.

— Что ты опять сделал, Белкин?

— Ничего, бейби.

Морщусь снова. Ненавижу, когда он меня так называет, хотя невольно ловлю пару флешбеков. Например, про наш кинопоказ на этом самом чердаке, когда мы смотрели Терминатора. Было прикольно. «I'll be back, baby» и все дела. Отсюда, кстати, и пошла его эта дурацкая дразнилка. Ладно. Хотя бы ради таких воспоминаний, я ему позволю. На этот раз.

— А если серьезно? — бросаю на него взгляд.

Пашка переводит свой, облизывает сигарету и засовывает ее за ухо.

— Вода из-под крана течет бесплатная, Янка.

Вот и наругать его надо, а только ржать и хочется.

— Когда-нибудь ты получишь за все свои выверты.

— Ох, когда это будет… ему бы сначала догнать меня, а потом доказать, что я что-то там провернул, ага?

Пашка ловко спрыгивает с импровизированного дивана, а потом подходит к окну. Только оказавшись от меня вдали, он зажигает сигарету, и я невольно улыбаюсь. Заботится…

— Так что за новости?

Жму плечами.

— Аленка залетела. Свадьбе быть.

О Паше нужно кое-что знать. Он отрицательно относится к браку. Белкин считает, что это все по меньшей мере трясина, по большей могила. Как и отношения в принципе.

Мне неприятны такие разговоры. Как любой девочке, хотелось бы верить в любовь — это первое, второе… ну, вообще. В целом. Почему он такой упертый?! Нет, я знаю «почему»! Его родители — отрицательный пример взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Они бухают, дерутся, изменяют друг другу. Первой, кстати, начала его мать. Я помню, его отца еще нормальным человеком, а не еще одним хануриком, которого можно вот так легко развести на что угодно ради бутылки.

Много лет назад он приехал из рейса, а там сосед на его жене. И пошло, и покатилось. Не знаю, почему они не развелись. Я бы сразу ушла! Это же предательство! А он остался. Пить начал. С каждым годом все больше и больше, пока все не перешло совершенно на иной уровень. Теперь этот чердак — место, где живет Пашка.

Печально.

Я смотрю на него внимательно. Он очень быстро повзрослел, хотя с такими родителями о детстве думать...хах, просто смешно. На Паше старая майка-алкашка, открывающая вид на его сильные руки. Они у него действительно сильные. Паша старше меня примерно на полгода, но он уже работает. Притом давно. У него просто нет другого выбора. Грузчиком, в основном. Иногда делает еще что-то. Он вообще все умеет делать! И машины чинить, и прибить что-нибудь, и потаскать тяжести. Называет себя «выживальщиком». В шутку, разумеется, но в каждой шутке только доля шутки. Все мы это знаем. Иногда вот рубится в карты. Он хорошо в них играет и говорит, что это единственное достойное и полученное от отца. Странно вообще. Он ненавидит его гораздо сильнее матери, которая все это начала в принципе. Не знаю почему. Я никогда не спрашивала, на эту территорию ступать каждый раз страшно.

— Ты не удивлен? — отгоняю черные мысли тихим голосом.

Паша цыкает и бросает на меня взгляд.

— А должен быть? Как только стало ясно, что они с ней встречаются, я все ждал, когда бахнет. Бахнуло.

— Почему?

— Ваня, конечно, парень умный, не спорю, но это все заканчивается в пределах математики.

Ответ достойный самого большого циника. А я все еще верю в романтику и шепчу, ковыряя досочку пальцем.

— Они выглядят счастливыми…

Он издает тихий смешок и кивает пару раз.

— Ну да, ну да. Малышка, ты знаешь мое отношение. Люди не созданы для того, чтобы жить вместе, и нет ничего в этом мире менее стабильного, чем любовь. А дети? Сейчас? Ха! Всю жизнь перечеркнуть себе так глупо? Нет, спасибо.

Снова неприятно.

Мне по нервам проходится каждое его слово, и я сжимаю ладони, отворачиваюсь.

В таких парней, как Паша… в них нельзя влюбляться. И я не влюблена в него! Не влюблена! Просто он — самый мой родной человек. Ближе его нет. Только он не предаст, и я это знаю…

Полгода назад я сильно поссорилась со своей лучшей подругой. Она меня подставила, а потом настроила весь класс против. Со мной никто не разговаривал. И, наверно, меня бы непременно затравили, если бы не Паша. Он тогда болел, лежал в больнице с воспалением легких, но когда пришел… Одного его взгляда хватило, чтобы наладить ситуацию. Пашу в нашем классе опасаются. Он из тех самых драчунов, за которыми «не заржавеет», если что, и вопросы он решает быстро. Ударом в морду.

Только благодаря ему я пережила это сложное время.

А мои эти ощущения? Что ж. Ничего в этом удивительного нет. Паша стал очень красивым. У него кучерявые, светлые волосы, лихо стоящие точно вверх. Ярко-голубые глаза. И волнительные наколки. Одна на плече, вторая на костяшках.

И черт! Эти костяшки… нет, даже не так. Эти руки… они же...ну, черт! Такие сильные, все в венах. Дико сексуальные…

У Паши много девушек. Вокруг него абсолютно всегда толпа. Такие парни, как Паша, тянут девушек к себе магнитом. Плохие парни всегда нравятся нам больше хороших… Но я не ревную (если только совсем чуть-чуть), потому что только я для него — особенная.

— Чего ты на меня так уставилась? — спрашивает он, нахмурив свои широкие брови.

Я резко краснею и отвожу взгляд в сторону.

— Ничего. Просто смотрю.

— Не нравится, что я говорю? — хмыкает он, снова переводит взгляд в окно.

Там на питерских крышах пятиэтажек отражаются лучи уходящего солнца. Все в красном. И он в красном еще красивее… его волосы будто подсвечиваются. И он тоже подсвечивается...

— По крайней мере, в награду мне за такие речи, своих ног никто не кладет на плечи.

Издаю тихий смешок, а потом мотаю головой.

— Когда ты цитируешь Бродского — это странно.

Паша выбрасывает сигарету, потом присаживается на край окна и игнорирует мою колкость.

— Завтра хочу сгонять на карьер. Жара задолбала. Поедешь со мной?

Поднимаю брови.

— А как же твои курочки?

Он фыркает.

— Так где курочки, а где студентка престижного университета.

— Я еще не студентка.

— Ничего не знаю. Ты поступила на бесплатное, бейба, и я тобой безумно горжусь.

Смущенно прячу взгляд в изучении носков своих балеток. Это правда. Я поступила на бесплатное, и мои мной так гордились! Целый праздник закатили!

Белкин тоже…

Паша подарил мне золотой кулончик в форме маленькой звездочки. Сказал, это чтобы мне скучно не было одной здесь. Упавшей с неба.

— Я же обещал тебе сюрприз, — говорит тихо, — Хочу его подарить. Твои же отпустят со мной?

Улыбаюсь, поднимаю глаза и сталкиваюсь с его небесным заревом, тонущем в лучах последнего, обжигающего солнца.

— С тобой они отпустят меня куда угодно. Ты же знаешь…

Яна; много лет назад

Телефон стоит передо мной на столе, и я смотрю на него уже, наверно, несколько часов. За окном шумит непогода. Дождь. Гроза. Молнии сверкают. С детства боюсь грома, но сейчас меня он мало волнует. Просто умелые декорации к одной трагедии.

Ну, хватит. Сколько можно уже тянуть?!

Решительно стягиваю трубку, а все равно. Пальцы будто льдом покрыло. Словно я на морозе без перчаток снег разгребала. Голыми руками, хах! Да что ж такое?

Глупо улыбаюсь, а душу щемит. В ней сейчас один только прибой и слышно. Одинокий такой, на все градусы возведенный в абсолют. Если бы у печали и тоски была бы картинка — именно такой она и была. Серое, неспокойное море и пустой пляж, по которому один человек бредет — и этот человек я. Я! Я…

Так сложно.

И вроде бы так просто, но почему так сложно-то? Мы с Пашей уже не те, что были прежде. С моим переездом мы здорово отдалились, а Дан? Он здесь. Он рядом. И я его люблю, правда.

Я очень его люблю…

Наверно, одна жертва во имя такой любви — это нормально. С ним у меня будет будущее, с ним у меня будет семья.

Бросаю взгляд на свое помолвочное колечко и улыбаюсь. Оно отражает вспышку молнии, разрезая непростую действительность.

Я вспоминаю вечер, который случился со мной впервые. Неделю назад. Да-да, неделю назад он сделал мне предложение! Очень красивое предложение с живой музыкой, цветами. В шикарном ресторане на воде, а потом еще салют бах-бах-бах! Это то, о чем я мечтала. Дан подарил мне сказку. И жизнь, что обещает только взлеты.

Так и будет. Я знаю. Мы с Даном не просто решили пожениться по щелчку пальцев. Мы встречались. Шли к этому, притирались. Мы не женимся через две недели после знакомства или «по залету», как это модно говорить. Это осознанный шаг двух людей, которые поняли, что они хотят семью. И не просто там с кем-то, а друг с другом.

Очень дорогие, глубокие чувства.

Что у меня есть с Пашей?

Бросаю взгляд на маленькую звездочку, которую крутила до этого момента в холодных ладонях.

Что у меня с ним? Гора потрясающий воспоминаний, а дальше сплошные странности и провалы. После того, что произошло между нами за несколько месяцев до моего отъезда в Москву, мы оба словили дикую неловкость друг к другу. А дальше… пау-пау-пау! Ни хрена дальше. Он спокойно со мной попрощался и сказал, чтобы я его не забывала.

Хах… как плевок в душу, если честно.

Конечно, он не вкладывал такого смысла. Все я. В плане… полагаю, такой момент наступает во всех жизнях хотя бы раз. Когда твои собственные ожидания совершенно не влезают в рамки твоей реальности.

И швы трещат, и дыхание спирает от попыток одно в другое уместить.

Виноват ли в этом Паша? Да нет. Я уже давно ничего от него не жду. Момент был упущен. Мы продолжали общаться все это время в разлуке, а он… ничуть не поменялся. Белкин ждет, что я закончу университет и вернусь обратно в Питер.

Да-да. Ждет.

Каждый раз, когда мы созваниваемся, он непременно вбросит что-то типа: вернешься, будем так зажигать! Ха!

Только мне не до смеха.

Паша приезжал к нам с Даном в Москву где-то три месяца назад. Они друг другу не понравились вообще, ведь даже тогда этот придурок умудрился ляпнуть: когда вернешься в Питер, мы с тобой повеселимся!

Охренеть.

Вот что это было?! Одному богу известно.

Нет, ничего не меняется. И не поменяется. Паша — это Паша. А я — это я, и мне так страшно застрять в отношениях с мужчиной, который даже признать не может, что у нас гипотетически могли бы завязаться отношения! Гипотетически! Ему как кость в горле даже так, что говорить про свершившийся факт?!

Ни.

За.

Что.

Какой-то недобред с налетом детского сада. И я не собираюсь от него что-то там требовать. Стабильности? Уверенности? Границ? Нет. Он покрутит у виска и спросит, а не ударилась ли ты головой, старче?

Зачем мне это надо? И чего я тяну? На чаше весов мое счастливое будущее и недоотношения, в которых вопросов больше, чем у первоклассника об этой жизни в принципе. Представляете?! Да-а-а… между нами реально очень много белых пятен. Хочу ли я это исправить? Нет. Устала. Да и потом, отношения — игра в дуэте, а не соло. Ждать у моря погоды, мне тоже не улыбается. И вообще. По-моему, нет ничего хуже, чем прожить эту жизнь в ожидании чего-то.

Хватит уже…

Я решила. Сложно лишь потому, что слишком много теплых воспоминаний. Ничего страшного. Они никуда не денутся из моего сердца, всегда будут рядом. Но не он…

На мгновение опять замираю, но быстро мотаю головой и набираю наскоро его номер.

Гудок.

Второй.

Какая-то часть меня умоляет, чтобы никто на том конце не взял трубку, но…

— Да?

Твою мать.

Прикрываю глаза и издаю тихий смешок.

— Привет, Паш. Это я. Узнал?

Он улыбается. Я по голосу слышу…

— Богатой не будешь, звездочка. Как дела?

Плохо, Паш.

— Дан сделал мне предложение.

Повисает пауза. Я не хочу растягивать, поэтому сразу же добавляю.

— Я согласилась выйти за него, Паш.

Тишина.

Слышу только, как он дышит, и на этом все…

С губ срывается тихий смешок. Я прикрываю глаза, забравшись в кресло с ногами.

— Поздравишь?

— А есть с чем?

Неприятно. Морщусь и вздыхаю.

— Тебе это не идет.

— Возможно.

— Я знаю твое отношение к браку, Белкин, но не ты же женишься.

Он в ответ только коротко смеется.

Говорю же — ничего не поменялось. Вот и все…

— Ему не очень нравится наше общение, Паш.

— Ооо… бля, кто бы сомневался! — в его голосе нарастает злость.

Я прикусываю губу. Хмурюсь. Но мотаю головой и беру себя в руки.

— Его можно понять. Нас многое связывает, и…

— И что?!

— Паш.

— Он же попросил прервать наше общение. Не отрицай только!

— Не собиралась.

— Отлично. Что ты ответила?

Пару мгновений молчу.

— Думаю, ты уже знаешь…

— Бля… ну, нет.

— Паш.

— Ты серьезно?! Серьезно, сука?!

— Не ори.

— Не орать?! — Паша повышает голос еще больше.

Слышу, как чиркает его зажигалка.

Опять курит…

— Ты говоришь мне, что из-за твоего тупого…

— Не надо его так называть!

— А КАК МНЕ ЕГО НАЗЫВАТЬ?!

Снова подвисает тишина. Мы дышим тяжело и зло, и обоих клинит.

— Он — мой любимый человек, мой жених! Я собираюсь выйти за него замуж! Тебе не кажется, что ты должен проявить немного такта?! ХОТЯ БЫ СЕЙЧАС!

— «ХОТЯ БЫ СЕЙЧАС»?! Любопытно, блядь! Сейчас — это когда?! Когда ты шлешь меня в жопу?!

— Я никуда тебя не шлю!

— А что ты делаешь, Яна?! Ты прямым текстом говоришь мне…

— Что я выхожу замуж! И вместо «поздравляю», ты выливаешь мне на голову помои! Нормально?!

Он молчит и лучше бы молчал дальше, но нет. Вдруг говорит хрипло то, что окончательно выводит меня из себя.

— Ты совершаешь ошибку.

Вскакиваю так быстро, что почти путаюсь в проводе. Еще одно неудачное движение — разбитый нос мне точно гарантирован! Удается устоять на своих двоих, полагаю, из чистого упрямства. И вот когда битва с природной грацией картошки выиграна, я шиплю.

— Замолчи.

— Ты совершаешь ошибку, Яна, — упрямо продолжает он, — Этот Дан…

— ЗАКРОЙ РОТ!

— …Он тебе совершенно не подходит, звездочка.

Душу обдает кипятком.

Цепляюсь в телефонную трубку до боли в пальцах, а Белкин вздыхает.

— Он тебя заживо похоронит.

— И что это значит?!

— Да то, что рядом с ним ты другая совсем становишься! Ясно?! Дру-га-я! Закрытая, как он сам, на все замки! Блядь, ты при нем даже материться не можешь!

— О! Какая трагедия! Наш брак обречен, потому что рядом с Даном я не матерюсь. Да?!

— Да… сука, не в этом дело! Чем ты слушаешь?! Он тебя в себе самой замурует заживо! Окстись, твою мать! Глаза раскрой! Ты рядом с ним себя потеряешь, и ты никогда не будешь счастлива с тем, кто тебя не принимает! А он НЕ ПРИНИМАЕТ. И НЕ ПОНИМАЕТ. И НИКОГДА НЕ ПОЙМЁТ! ТЫ СЛЫШИШЬ?! НИКО…

— Заткнись! — рявкаю, Паша замолкает.

Тяжелое дыхание становится еще суше и быстрее.

Неприятно — мягко сказано. До слез обидно и больно — ближе к истине. И я могла бы ему все высказать. Что если ему важна я, то надо было раньше чесаться! Или, например, не отпускать меня в Москву!

Но нет же. Это не про Пашу, и ничего от моего монолога под названием «пустые ожидания» не поменяется. Он тупо хочет, чтобы я прожила всю жизнь в ожидании, когда человек, который не верит в брак и отношения, в них повери?! Так это все равно, что смотреть на небо и ждать, что оно вдруг станет зеленым.

Паша поверит в здоровые отношения между мужчиной и женщиной только после дождичка в четверг. Это не для меня. Хватит уже. Никаких разочарований.

— Спасибо, — роняю тихо, — Мне было страшно звонить. Я не знала, что тебе сказать, но ты облегчил задачу. Правда.

— Да, — усмехается горько, — Похоже на то, м?

— Не звони мне больше, Паша. Никогда. Прощай.

Я вешаю трубку первая, ответить ему не даю. Вместо этого хватаю тонкую цепочку и бегом несусь к окну, которое настежь открываю. Больше всего на свете хочется стереть его из своей памяти. До талого. Снести. И все, что с ним связано, тоже в топку бросить!

Но кулон висит в кулаке. Дождь бьет меня в лицо. Волосы мокнут, футболка липнет к коже гадко, а кулон висит, и я не могу разжать пальцы…

— Яна! Я дома! — из прихожей звучит голос Дана.

Оборачиваюсь резко, и дальше уже не думаю. Я прячу свою тайну на дно шкатулки, а потом выбегаю в коридор. Дан мокрый весь, но улыбается. У него в руках мои любимые цветы, и он тянет меня к себе, целует и шепчет, что соскучился.

В душе тепло.

Неприятный разговор я заставляю себя забыть. Похоронить на задворках собственной памяти и никогда к нему больше не возвращаться…

Сегодня четверг. Еще два дня, и мы поедем к его родителям. Планировать свадьбу.

А Белкин? Он останется для меня приятным воспоминанием на дне шкатулки с украшениями.

Сейчас

Я не стала заказывать курицу.

Если честно, то мы в принципе в ресторан не пошли. Это как будто бы было совсем не про нас… вместо него мы выбрали парк напротив.

Идем по заснеженной аллее, молчим. Улыбаемся. Я не знаю, что спрашивать, и он, наверно, тоже. Столько лет прошло…

— Когда мы в последний раз столько молчали? — тихо говорит он, я бросаю взгляд в ответ и усмехаюсь.

— Не знаю, но раньше нас определенно было не заткнуть.

Хрус-хрус-хрус

Под ногами напевает подмятый снежок. И совсем непонятно, какая там мелодия? Она полна печали? Или радости? Или всего вместе, соединенного под гимном «ностальгии»? Может быть, кстати, именно так и звучит ностальгия…

Ладно. Я здесь совершенно точно не ради рефлексии по своему прошлому. Улыбаюсь и заправляю волосы за ухо.

— Ну, расскажи. Как же так вышло?

— М?

— Ты. Здесь. Помнится, Москва раньше была для тебя… как ты говорил?

Паша смеется и кивает пару раз.

— Бездушно-душным апокалипсисом.

— Точно.

— Не знаю, — он жмет плечами и вздыхает, — Наверно, надо было куда-то расти. Питер стал мне в плечах жать.

— Обалдеть. Вот это у тебя, конечно, ЧСВ.

— Ты спросила — я ответил. Что у тебя?

Изнутри сжимаюсь, но быстро беру себя в руки и отвечаю ровно.

— Все нормально. Моей дочери уже шестнадцать.

— Вот это точно обалдеть. Шестнадцать?

— Да… время летит с чудовищной скоростью. Кажется, что еще вчера она не умела разговаривать…

— Как я тебя понимаю. Дети очень быстро растут…

Замираю. Паша тоже останавливается и оборачивается.

Бам!

Слава-те-хоспаде! Не пришлось тут выворачиваться и изобретать колесо, чтобы подойти к теме, которая меня так волнует! Он начал ее сам.

— Неужели? — выгибаю брови, делая вид, что совершенно не в курсе его семейного положения.

Паша ухмыляется.

— Да. Только у меня сын.

— Сын?

— Зовут Матвей.

Моргаю пару раз. Белкин улыбается, будто не понимает моей реакции.

— Что такое?

— Не… думала, что у тебя есть ребенок.

— Ну… вот так.

— Если ты скажешь, что у тебя есть еще и жена…

— И она есть.

Его выражение лица не меняется. Он продолжает улыбаться (сука, с нежностью!) и смотреть мне в глаза.

Блеа-а-а-а… да какого черта, спрашивается?! Где эта гребаная справедливость, о которой из каждого утюга?!

Будь хорошей! Не делай зла! Бла-бла-бла, хрень! Какая же собачья хрень все ваши тупые наставления!

Что хорошего?!

Она насрала в моей жизни, потом решила сменить обстановку и бам! На тебе! Подцепила… его! Его, твою мать! Того, кого под венец затащить было… как вообще?! Каким макаром?!

Почему у нее вышло, а я даже девушкой его не считалась? Почему?..

— Ты выглядишь озадаченной, — Паша делает маленький шаг в мою сторону, поднимает брови, — Все нормально?

— Да, нормально. Просто… пытаюсь понять, как так получилось. Чтобы ты. И женился. Что же там за женщина такая?

Он издает глухой смешок.

— Ее зовут Варя.

Ох, твою мать, простите, конечно, но ебала я в рот, какое у нее имя!

А приходится улыбаться. Сквозь «не хочу», а если честно, то даже сквозь «какого-твою-мать-хрена»?!

Что же в ней такого есть? Что особенного? Таинственного, влекущего? Ну… что?..

— Красивое имя.

— Спасибо, — чуть кивает, продолжая смотреть мне в глаза, — Как так получилось? Просто все меняются, Яна. Такова жизнь.

Злость моментально срыгивается. Другого слова у меня нет. Я ведь будто с ног головы в дерьме стою, и мне еще больше хочется забиться в нору, чтобы никогда из нее не выходить.

Он прав. Это просто жизнь. И есть женщины-события, а есть женщины-явления. Между ними разница колоссальная: события — это бытовуха, что-то рядовое. Явление — яркое, меняющее течение времени. Мне просто не повезло, я оказалась в первой категории. Это тоже жизнь, конечно, пусть и выглядит совсем плохо.

Надо валить. Я сглупила. Не нужно было искать этой встречи, и ничего не нужно было. Сидела бы сейчас дома, сопли на кулак на втыкала, но знала, что половину из всего сама себе просто накрутила! А тут уже не прикроешься разыгравшейся паранойе… ну, никак не спрячешься! Теперь эта правда стала аксиомой: просто она особенная, а ты — нет. Вот и ответ на все твои «а почему».

Смотрю на часы и вздыхаю.

— Черт… уже так много времени, мне пора на работу, Паш.

— Уже? — выгибает брови, я киваю, хотя стараюсь не смотреть ему в глаза.

Вру ведь напропалую, а такая история вроде нашей дает очень неприятные побочки: ты всегда знаешь, когда твой родной человек врет. Потому что видел сотни раз, как именно он это делает, и теперь! Сука-а-а-а! Отличишь на «раз-два».

— Да, к сожалению. У меня строгий начальник.

Какая. Же. Херь.

Моей начальнице вообще на все насрать. Она три месяца сидит на кокаине, и, поверьте мне, кто и во сколько пришел — это последнее, что ее волнует. Главное — деньги. Деньги есть? Замечательно. Делайте, что хотите дальше.

Сомнительно, но окей.

Оборачиваюсь в поисках выхода из парка, а Белкин вдруг говорит.

— Я на днях хочу взять одну машину в прокат.

Перевожу на него взгляд.

— Что?

Паша цыкает и слегка закатывает глаза.

— В Питере такую тачку не дают. Хочу взять ее и посмотреть, как едет.

— И…

— Не хочешь со мной?

Ловлю ступор.

В… смысле?

Из груди рвется смешок.

— Ты серьезно?

— А что? — Паша делает маленький шаг на меня и жмет плечами, — Или ты разлюбила тачки?

— Нет, но…

— Муж не отпустит?

Цыкаю и возвращаю ему его же подковырку.

— А тебя жена отпустит? Или она будет с нами? И если так, то кем буду я?

Паша улыбается достаточно широко, чтобы я снова увидела его ямочки.

Они ломают что-то в моей душе. Черт… такие же очаровательные как прежде…

— Как кем? Моей звездочкой.

Чувствую — краснею. Он делает еще один шаг и замирает почти вплотную. Смотрит на меня сверху вниз. Пристально. Серьезно. Пусть на его губах играет все еще улыбка, но этот взгляд другой. Слишком далекий от веселого…

— А если серьезно, то она не любит все это. Скорость, тачки — не ее тема.

Мне становится слишком жарко. И слишком неуютно. Как итог? Несу хрень. Любую, лишь бы прервать что-то, чего я не понимаю (и не хочу понимать).

— Собираешься взять спорткар зимой? Даже на слух похоже на бред.

Паша тихо смеется и мотает головой.

— Это другой спорткар. Так как?

Не соглашайся. Не. Сука-глашайся. Не!..

— Хорошо…

Блеаа-а-а… Яна. Что ты творишь?..тебе мало? Еще больнее хочешь? Окончательно отрезать пути отхода? Сгорел сарай, гори и хата?

ЧТО. ТЫ. ТВОРИШЬ?!

Я не знаю, и руки будто сами дают ему номер, а после прозвона снова забивают его имя в память телефона…

Варя

Аккуратно, тихо подхожу сзади и обнимаю его. От Паши пахнет мягко. Ванилью и апельсинами. Он только что из душа вышел, кожа влажная, горячая. Мягкие волосы на животе такие ласковые…

Я слегка улыбаюсь, глажу их, целую между лопаток. Тихо работает его электрическая щетка. Сегодня хорошее утро, сегодня мы проснулись вместе. Точнее, я чуть раньше, чтобы урвать этот момент, когда он еще не открыл глаза. Просто смотреть, рядом быть — это уже подарок.

Сердце бьется чаще. Я выглядываю из-за его спины и встречаюсь с ним взглядами в отражении большого зеркала. Он улыбается. У Паши самая красивая улыбка на свете! И я так часто вижу ее в нашем сыне. Такая же легкая, почти невесомая. Хитрая, игривая. Мудрая.

Он будто знает все тайны этого мира! Поэтому мне так нравится даже просто молча рядом быть. Только он может одной улыбкой рассказать тебе больше, чем всеми словами мира кто-то другой.

Паша особенный.

Мы познакомились… в непростое для меня время. Я переживала личную трагедию, я начала жизнь с чистого листа. Каждый, кто думает, что это просто — вы заблуждаетесь. Оставить все привычное за спиной, сделать такой огромный шаг, который исчисляется даже не километрами между Москвой и Питером. Там гораздо больше расстояния, и пока не придумали аршины, кроме бессонных ночей и множества вопросов: почему? Зачем? За что? Я много думала тогда. Много страдала. Я вообще, знаете? Часто спрашивала себя все сразу: почему именно со мной это все происходит, и что такого я сделала в прошлой жизни, если вот так? Все в настоящей кувырком.

У меня нет родителей. Они ушли резко. Я помню, что мне было тогда пятнадцать. Помню, что шел дождь. А потом все. Говорят, это называется выборочной амнезией. Наверно, что-то в моей памяти есть такого, до чего разум настолько боится дотягиваться, что просто взял и закрыл события густой пеленой.

Это был дождь. И это была мокрая трасса. Но! Проблема состояла не в моем отце, который сидел за рулем. Даже не в нашей машине. Вообще, не в нас. Какой-то козел пошел на обгон, не убедившись в безопасности маневра, и спровоцировал аварию. Притом сам выскочил без единой царапины! А мы провели в кювете три часа. Провели бы еще больше, просто мимо проезжал сердобольный водитель фуры, который вызвал спасателей. Что было в машине, я действительно не помню, но когда мне исполнилось восемнадцать, я получила документы с нашего суда и прочитала… то, что даже представлять страшно.

Мои родители были живы. Они получили страшные травмы, но они как будто ждали, пока на место прибудет помощь, и только когда меня вытащили… все закончилось. Я не врач, конечно, но… судя по всему, они страшно страдали и…

Нет.

Нет-нет-нет. Я не хочу об этом думать. Мне каждый раз страшно.

Сильнее прижимаюсь к Пашиной спине и прикрываю глаза. Мы познакомились в непростое для меня время, когда я все еще многого не понимала. Каюсь. Тогда я ненавидела Яну за то, что она тупо есть. За то, что она существует, дышит, что имеет права на мужчину, которого я любила.

Конечно, так я думала только до того момента, как не узнала, что такое любовь на самом деле. Она вся в Паше. Я не перенаправляла свои эмоции на него, и все случилось не по щелчку пальцев. Поначалу мне он даже не нравился! Паша грубый. В смысле… он совсем не такой, как Дан. Дан красиво говорит и красиво ухаживает, он нежный. Паша — полная его противоположность. Я привыкала к нему полгода, а когда привыкла, то поняла, что он — самый искренний мужчина из всех. Нет шелухи, возможно, нет белого коня. И что? Он не принц, при этом он — самый настоящий хэппи энд.

Он просто настоящий.

С Даном наши отношения такими никогда не были. И никогда не стали бы. Модель «женатый мужик и любовница» — это всегда про иллюзии. Про моменты. Про страсть. Но это не… любовь. И я это знаю теперь.

Паша слегка сжимает мои ладони, потом отпускает их и сплевывает белую пену в широкую раковину. Я отхожу на шаг. Не мешаю, но не хочу покидать его.

Волнуюсь.

У Паши очень… специфический характер и взгляды на эту жизнь. Я не могу успокоиться с того самого аукциона…

Проклятый аукцион…

Или это я проклята?

— …Паш, а ты уверен вообще? — спрашиваю тихо, он хмурится и снова смотрит мне в глаза.

— Ты о чем?

— Ну… вообще обо всем. Москва? Серьезно?

На его губах появляется кривая усмешка. Паша выключает воду, берет полотенце, а когда вытирается, откидывает его точно в корзину для белья и поворачивается ко мне лицом. Руки складывает на грудь, задом опирается на мраморную столешницу под раковиной.

— Варь, мы об этом договорились в самом начале.

— Да, но…

— Чего ты так нервничаешь? Это Москва, а не филиал ада.

Ну… это как посмотреть. Если твое прошлое маячит перед глазами, а его ошибки бьют красным флагом прямо в лоб? Даже не знаю, можно ли так легко назвать все это «не-филиалом-ада».

Хм…

Цыкаю и наклоняю голову набок.

— Смешно.

— Варь, — устало вздыхает в ответ и делает на меня шаг.

Его горячие ладони ложатся на плечи. Он их чуть сжимает и кивает.

— Напоминаю: мы с тобой изначально договорились: ты не лезешь в мой бизнес. Давай мы не будем нарушать нашу потрясающую традицию держать договоренности в силе, окей?

— Я и не лезу, просто…

— Если ты не хочешь быть в Москве… ты всегда можешь вернуться в Питер, в нашу квартиру. У Матвея там садик, у тебя подруги. Я буду приезжать на выходных.

Неприятно.

Обида вибрацией проходит по нутру, и я опускаю глаза. Паша подкладывает пальцы под подбородок и заставляет меня снова посмотреть ему в глаза.

— Не надо.

Все лавинами сходит в моей душе. От одного только взгляда… от одного его, твою мать, взгляда.

Конечно, я не собираюсь никуда уезжать! Я ни за что не уеду! Я буду рядом… там, в городе объятым гранитом, все, что будет — я сожру себя живьем. Вдалеке от него…

— Я просто так спросила, — упрямо вру.

Он знает, скорее всего, что это действительно лишь ложь. Паша слишком умный, он слишком проницательный для иного развития событий, да и я сама… я перед ним же, как раскрытая книга. Читай в любое время дня и ночи.

— Все-таки подумай над моим предложением, — тихо говорит он, а потом отпускает и обходит по дуге.

Мне снова неприятно. Иногда так хочется, чтобы он просто поцеловал меня, но Паша очень редко целуется. Говорит, не любит это дело. Ему не очень приятно. Я понимаю. Несмотря на наши отношения, на сына и брак, иногда мне кажется, что Паша так и не отпустил эту свою циничную, прожженную до костей теорию.

В этом я тоже могу его понять. Родители у Паши — это полный треш. Они все так же пьют, как и в его детстве. Они все так же ругаются и дерутся. Недавно все вышло уже на какой-то «особенный» уровень дичи. Ну, примерно родом из криминальных сводок. Его папу пырнули собутыльники, обокрали его и бросили умирать. Мать в это время спала. Он чудом сумел выбраться на лестничную клетку, где соседка вызвала скорую помощь. Мой муж в этом никогда не признается, но с момента, как он узнал, до момента, как врач сказал, что с его отцом все будет нормально, Паша успел поседеть.

Мы редко говорим об этом. Да и вообще. Имена его родителей в нашем доме почти не звучат, лишь иногда, когда его слишком сильно достают их вечные звонки и просьбы дать денег. Дает, конечно, куда деваться? Все-таки родители.

Меня они не обижают, кстати, но опять же. Не из-за того, что вдруг воспылали любовью — им действительно на все и на всех наплевать. Даже на внука. Они относятся к нам… никак, и лишь из-за того, что скандалить со мной невыгодно. Паша и без того вечно болтается на волоске от полного разрыва отношений. Одно неверное, неаккуратное слово и все. И снова побираться, а кому хочется? Правильно. Никому.

Я вздыхаю и бросаю взгляд на свое отражение. Из-за какой-то непонятной, дикой тревоги под глазами залегли внушительные синяки. Мне бы выспаться хорошенько, но как это возможно в этом городе? Я не знаю. Все время испытываю страх. Когда я узнала, что потенциальный партнер Игорь дружит с семьей Дана… думала, закончусь. Я только поэтому и пошла к Яне. Не хотела. Было дико стыдно. Если честно, пока я ехала в ресторан, набросала сто заметок в телефоне о том, что буду ей говорить, но, конечно же, все благополучно забыла. Даже заглянуть в телефон — не заглянула.

Она так на меня смотрела…

Когда я вспоминаю, до сих пор мурашки по коже. Те, что до души достают и в разные стороны тянут. Или сталкивают с огромной высоты, ведь внутри меня как будто я летаю. Притом не вверх, а вниз. В самую жестокую пропасть ада.

Боже…

Тру глаза, а потом опускаю руки и бросаю взгляд на выход из спальни. Я знаю, что она меня ненавидит, и глупо, полагаю, было надеяться, что вся эта история забылась и осталась в прошлом… Хотя я надеялась. Они выглядели счастливыми… Дан ведь любит ее, я это точно знаю. Раньше не принимала, но опять же. Раньше было раньше и осталось в раньше тоже. Он ее любит, при других раскладах между нами все закончилось бы по-другому.

Но хорошо, что все так. Мы бы все равно расстались, когда флер спал и началась бы реальность. Иллюзорные отношения — штука такая. Недолговечная.

Отрываюсь от своего места и выхожу в спальню. Паша собирается по делам. Я так не хочу, чтобы он куда-то уходил. Мне так страшно. Кажется, что каждый раз, когда он выходит из дома, вокруг него собираются тени. С зубами. Они вот-вот готовы ворваться в мою жизнь и разодрать ее всю. До талого. И что я буду делать?

Я люблю своего мужа. Безумно. Я в нем вся, и все только для него. Несмотря ни на что. Меня не пугает ни его характер, ни его грубость, ни его принципы. Просто сейчас… все становится еще сложнее, чем было до этого.

Смириться с природной холодностью мужа было сложно. Да, я все понимаю: трудное детство, непростая жизнь. Успех, к которому он шел долго. Деньги не упали Паше на голову, он заработал каждую копейку кровью и потом. Буквально. Стартовый капитал мой муж поднял на уличных боях. Он довольно неплохо молотил морды, и ему удалось скопить приличную сумму, которая потом верно инвестировалась в будущее. При таких вводных не стоит ждать, что он придет и ляжет у твоих ног маленьким котеночком. Нет. Да и я не ждала: все изначально было прозрачно. Просто… иногда мне кажется, что я люблю его «в одни ворота».

Слезы встают на глазах. Нет, я запрещаю себе плакать, само собой. Паша не любит слез. Если я начинаю, он кивает и говорит, что «даст мне время успокоиться, а потом поговорим».

С ним нельзя плакать. Да и он не поймет просто.

Он не поймет…

Спокойно. Варя, господи. Успокойся.

Шумно выдыхаю. Из непростых эмоций вырывает звучит звук звона его пряжки на ремне, и я окончательно беру себя в руки.

Улыбаюсь. Паша стоит у окна. Он задумчиво смотрит на заснеженную Москву, чуть хмурит брови, пока застегивает кнопку на джинсах.

О чем ты думаешь?

Я никогда его не спрашиваю. Мне тупо страшно не услышать того, чего я бы так хотела услышать…

Снова подхожу и касаюсь пальчиками его спины. Паша ведет плечами и издает смешок.

— Говоришь, не нравится Москва? А ты как обезумела здесь.

— Что? — усмехаюсь в ответ, — В смысле?

Он бросает на меня свой фирменный, хитрый взгляд.

— Ты прекрасно знаешь в каком смысле, Варя. Ты с меня не слезаешь с тех пор, как мы вышли из поезда.

Моментально густо краснею. Паша старается говорить со мной более нежно, он себя в этом сдерживает, потому что я именно такая. Нежная. Мне бы хотелось быть чуть жестче, но не получается. Это моя суть. Когда мы только начинали наши отношения, я могла заплакать, даже если он повысит голос. Чуть-чуть. Этого было достаточно, но мне пришлось быстро понять одну простую вещь: с Пашей так «не можно». Мои чувства его только раздражали, и все-таки обрасти броней пришлось. Немного. Или ему смягчиться? Не знаю…

Паша касается моей щеки пальцами.

— Нравится, как ты краснеешь.

Приятно…

В душе расцветают розы, и я делаю шаг к нему ближе, обнимаю за талию и заглядываю в глаза.

— Тебе что-то не нравится?

Паша любит секс. Наверно, тупое замечание. Все мужчины любят секс — это очевидно, но Паша… его можно разбудить среди ночи, а он будет готов. Можно даже не будить — он все равно готов! Короче, всегда и везде «за». Именно с ним я раскрылась как женщина. До сих пор не знаю, что именно он делает и как, но… Паша умеет вытягивать из тебя то, о чем ты сама не подозревала.

Он — самый лучший любовник из всех, кто у меня был.

Список, конечно, небольшой. Я спала только с двумя мужчинами до нашего знакомства, и то. Первого можно не считать — это было совсем не про секс. Просто два пьяных подростка после выпускного. Ну, когда мужчины еще в принципе не знают, что такое секс. Исключительно по порнофильмам.

Дан был другим, конечно…

Нет, в плане этого у меня не было вопросов. С ним я впервые получила оргазм и…

Картинки нашей близости проносятся перед глазами, и мне становится так стыдно! Я буквально вспыхиваю и изо всех сил отталкиваю их от себя подальше. Целую Пашу в шею.

Я не хочу об этом вспоминать. И нет, боли во мне не осталось. Чувств тоже нет никаких, кроме отвращения. К самой себе. Тогда ведь мне совсем непонятно было… знаете? Вообще. Не. Понятно. Я была тупой малолеткой, которая влюбилась в женатую иллюзию. Я позволяла себе говорить и думать плохо о Яне. Я… ненавидела ее, хотя по факту… разве я могла? Сейчас у меня почти паническая атака начинается, если я думаю, что однажды встану на ее место. Представить Пашу рядом с другой женщиной? Нет, это и вполовину не так страшно, как представить, что он говорит ей о чувствах.

Дан говорил мне о чувствах.

Иногда я слышу истории про то, как такие женщины… ну, вроде меня в прошлом, рассказывают женам своих любовников все детали. Вытаскивают всю грязь. Трясут ей перед лицом… кого? За что? Не понимаю. Даже в момент, когда я ненавидела Яну, вряд ли у меня бы получилось так же… это насколько нужно презирать? Сколько яда внутри иметь? Нет, для меня это что-то дикое. Я бы не смогла.

Буквально недавно в этом убедилась, кстати. Моей подруге изменил ее муж с девчонкой, которая прислала ей всю переписку. Смотреть на это было… ужасно. Разрушение такого масштаба… не пережить. И я невольно окунулась а свое прошлое, представляла разное… но так и не смогда дойти до момента, когда поступила бы так же. Для меня это похоже на кошмар…

Надеюсь, с ней все нормально…

— Тихо, тихо, девочка, — хрипло шепчет Паша, берет меня за предплечья и отодвигает в сторону, — Не сейчас. Мне надо ехать.

— Задержишь ненадолго?

— Варь, я не могу. Ты же знаешь.

Знаю.

Грустно киваю и бросаю взгляд на Москву. Отсюда она как на ладони. И снег валит…

— Я сегодня буду поздно, — уже ровным голосом продолжает Паша, и я хмурюсь, глядя ему в глаза.

— Почему?

— Я же говорил. Хочу взять машину, потестить ее.

— Паш! Ты погоду видел?! Снег стеной! Нет!

Начинаю нервничать, но уже по совсем другому поводу. Паша обожает машины, скорость — я этого, очевидно, боюсь. Нет, он уважает мои страхи и не переходит черты со мной, но… Паша очень любит адреналин. А я из-за этого всегда переживаю…

— Успокойся, кошка, — усмехается он, натягивая свитер через голову, — Снега не будет днем.

— Но его достаточно навалит за утро, а ты еще один поедешь! Давай… я с тобой тогда?

Он поднимает брови.

— Ты?

— А что такого?

— Варь, ты боишься скорости. Просто напоминаю.

— Но…

— Не надо, я тебя прошу. Только без этого, — устало цыкает в ответ, — Я ценю твою заботу, но ты же в курсе. Я проходил уроки экстремальной езды. Несколько раз. Включая езду по снегу. Все будет нормально.

— Я все равно переживаю.

Его улыбка становится нежной.

— Это очень трогательно, малышка, но не нужно.

— Паша…

— И я не поеду один.

— Что? — хмурюсь, он жмет плечами и стягивает телефон с прикроватной тумбы.

— Говорю, я буду не один. Не переживай. Все будет ровно.

— А кто с тобой поедет? Игорь, что ли?

Короткая заминка.

— Нет, у нас не такие отношения, Варя. С другом. Все, я побежал.

Он оставляет поцелуй на моей щеке и разворачивается в сторону выхода из спальни. У меня в этот момент что-то внутри замирает, словно опять предчувствие дурное накрывает с головой.

Но… нет, это хорошо, что он будет с другом. Заставить Пашу делать что-то? Нереально. Я тоже предлагаю себя… ради галочки? Да нет, поехала бы, если потребовалось, но впечатление было бы испорчено напрочь. Он прав, я сильно боюсь скорости и себя в этом контролировать не могу. Уж лучше тогда, чтобы он не был один…

— Я люблю тебя, — кидаю в спину, Паша замирает, а потом оборачивается.

Его взгляд — устало-саркастический. Его усмешка — кривая, немного снисходительная. Паша не любит всего этого. Он не любит слова. И я это знаю, поэтому тихо усмехаюсь и киваю пару раз.

— Да, я в курсе. Ты меня тоже.

Он смеется и снова поворачивается, чтобы уйти.

— Пока, Варюшка. Поцелуй за меня Матвея.

Я остаюсь одна.

За окном по-прежнему буран, и в моей душе тоже холодно. Он никогда не говорит, что любит меня. Но он любит. Я это знаю…

Дан, семь лет назад

— …Меня это вообще не волнует, Даниэль! Я видела тебя! Ты это понимаешь?! Я! Тебя! Видела! С какой-то малолетней сукой!

Моя мама очень редко повышает голос. Она считает, что орать — бессмысленная трата времени, энергии и нервов. Криком донести что-то равносильно тому, как ты будешь доносить шепотом. Если тебя не хотят услышать, тебя не услышат все равно.

Сегодня другая ситуация.

Я сижу в их доме, смотрю на свои руки. Стыдно — пиздец.

Ты всегда думаешь, что знаешь, как будешь себя вести в той или иной ситуации. Например, если кто-то подрежет тебя на дороге, ты знаешь за себя, что не устроишь драку. Или, как в моем случае, ты думаешь, что никогда не изменишь своей жене…

Я ведь правда так думал. Когда мы с Яной поженились, я знал, что выбрал лучшую женщину. Она была яркой, интересной, смешной. Она и сейчас такая, но Варя…

Это происходит незаметно. Ты до конца даже не понимаешь, в какой именно момент все перешло на новый уровень, а потом еще выше, и еще выше. Оно просто переходит. Одно случайное прикосновение рук, один взгляд, и тебя уже наотмашь, и ты уже летишь. Считаю ли я себя мудаком? Безусловно. Приходить к жене от другой женщины… это только на словах просто. Дикий тяжеляк. Дикое чувство вины. Дикий ужас. Она смотрит тебе в глаза, рассказывает что-то, а ты знаешь, что ее предал час, два, три назад. Разницы нет. Временной промежуток тут значения не имеет. Ты ее предал, и это понимание тебя разрушает.

Я люблю свою жену. Это тоже правда, и да, так бывает. Как оказалось. Да, можно вот так — любить и гореть от другой. Я горю. Сто раз пытался прекратить эти отношения, но меня, как на аркане, тянет обратно. Не могу противостоять. Знаю, что веду себя неправильно. Знаю, что совершаю ошибку, а каждый раз все равно это делаю.

Очень глубокая задница. Вот как это называется. Пиздец какая глубокая жопа, и нет ни одного просвета. С тех пор как наши с Варей отношения перешли на другой уровень, мне только в моменте хорошо. В остальное время я жил, как на пороховой бочке. Мне все время казалось, что Яна вот-вот узнает. Я даже спать нормально больше не мог. Закрывал глаза и думал, что на телефон может упасть сообщение, она его прочитает — и все. И тотал.

Потираю руки, хмурюсь. Мама ходит кругами, она тяжело дышит. Злится. Для нее я сейчас — разочарование всех времен и народов, но я не ропщу. Я все понимаю. Для себя я сам такое вот разочарование.

— Ты вообще в своем уме?! — она резко останавливается, а ее голос наполнен сталью.

Из него, как из порванных швов гной, сочится разочарование. Я чувствую себя максимальным ублюдком… что мне ответить? Похоже, только правду.

— Это не просто интрижка, мам, — шепчу еле слышно.

В комнате будто бы воздух моментально кристаллизуется. Он превращается в лед. И режет…

С каждым вздохом кислорода меня изнутри разрезает сильнее…

Правда прозвучала. Она уродливая, неприглядная, но какая есть. Я мог бы и дальше врать: себе или окружающим, это неважно. Ложь — это ложь. Она в любом случае лишь панацея на время, но от нее не будет исцеления. Первый шаг в любой ситуации — это признать свою проблему.

Я поднимаю глаза и признаю.

— У меня есть к ней чувства. У нее тоже есть ко мне чувства. Это не просто секс, и не из-за того, что мне вдруг стало скучно. Все…

— Замолчи, — отрезает мама.

Тихо цыкаю и склоняю голову вбок. Знаю, что для любой женщины, особенно для замужней женщины, такая правда — неприемлемая истина. И плевать, что я ее сын. В такие моменты маме ведь действительно на это плевать. У нее включается женская солидарность, что я сразу понимаю по взгляду. Жесткому и непреклонному.

— Я понимаю, что тебе неприятно слышать...

— Мне неприятно слышать?! Да это просто смешно!

— Что в этом смешного?! А?! Что?! Давай, расскажи! Может быть, я тоже посмеюсь?!

Часто дышу и злюсь. Я не понимаю, реально. Что веселого в моей ситуации?! Хоть что-то будет?! Где?! Какого...сука, хрена!

Мама приподнимает одну бровь.

— Хочешь знать, где тебе смеяться?! Да хотя бы в месте, где ты думаешь о каких-то там чувствах, когда это просто банальная, тупая похоть и мимолетная страсть. Или ты, мой дорогой, можешь посмеяться на месте, в котором решил поставить на одну ступень эту тупую похоть с нормальными, здоровыми отношениями с хорошей женщиной.

— Я...

— ИЛИ ТЫ МОЖЕШЬ ПОСМЕЯТЬСЯ, КОГДА В ПРИНЦИПЕ РЕШИЛ СРАВНИТЬ ЖЕНЩИНУ С МЕРЗКОЙ ПОДСТИЛКОЙ! Выбирай любой пункт! И смейся! Давай!

Мы молчим. Естественно, никто не смеется.

Я смотрю на нее, она на меня. Дышит тяжело и часто, и кажется, будто она на грани.

Ей требуется почти минута, чтобы взять себя в руки. Прикрыв глаза, подтянув эмоции в кулаки, она криво усмехается и кивает пару раз.

— Как это удобно, мой дорогой. Я понимаю твою шлюху…

— Она не шлю…

— Закрой свой рот!

Ее голос снова повышается, но не переходит в истерику. Нет. Он холоднее льда и тверже железа. Звенит, эхом ударяясь о стены…

— Твоей шлюхе просто любить тебя, Дан. А что? Красивый, богатый мужик…

— При чем здесь это, господи? — устало выдыхаю и тру глаза указательным и большим пальцем.

Варя не такая. Я понимаю, к чему ведет мама, но она правда не такая. Она не меркантильная сучка. Моя Варя не просит у меня денег, поддержки или помощи. Она просто со мной и ей этого достаточно.

— А ты действительно считаешь, что она с тобой просто так? — грубо выплевывает мама, потом издает режущий смешок и кивает, — Ну да. Конечно. Господи, какой же ты наивный… придурок, Дан!

Я открываю рот, чтобы парировать. Чувствую, как начинаю закипать. Но! Мама перебивает и говорит кое-что, что заставляет меня замереть.

— Ни одна женщина, которая просто любит мужчину, не станет терпеть наличие у него жены. Она никогда не согласится на вторую роль, окстись! Это больно! Знать, что твой любимый человек возвращается каждый день к жене, которую целует, обнимает и говорит о любви, а потом ложится с ней в постель, Дан! Ты вообще это понимаешь?! Или думаешь, что твоя малолетняя шалава такая вся из себя понимающая? Милосердная?! Ты как на свет появился?! С неба упал, что ли?! Сколько тебе лет?!

Внутри проходит волна. Мне не хочется думать об этом, но в ее словах есть доля правды. Смог бы я так же? Встречаться с ней и знать, что у нее есть муж? С которым у нее полноценная жизнь? Нет, не смог бы. Меня моментально кроет. А Варя никогда не спрашивает меня о Яне…

Но это же бред, да?

Бросаю взгляд на отца. Он стоит молча у окна, смотрит на улицу, покручивая в руках стакан с виски. Отец не участвует в этом разговоре. Думаю, ему он даже неприятен. Хотя так ли это? Отец для меня больше фигура… кхм, эфемерная. Он вроде здесь, но будто бы никогда его здесь и нет вовсе.

Перевожу взгляд на маму.

На ее лице одно разочарование… и это неприятно. Дико неприятно. А потом она снова бьет меня наотмашь…

— Ты позволял себе появляться с этой девкой в общественных местах, и чего ты ожидал?! Что Яна никогда об этом не узнает?!

Внутри меня снова давит.

Перед глазами встает моя маленькая жена.

Когда я вернулся домой, она сидела на полу. Она была раздавлена. В той темноте прихожей не было моей яркой девочки. Была одна лишь пульсирующая, уродливая боль. И вся эта боль — моих рук дело. Я действительно этого не хотел. Я именно этого безумно и боялся, что однажды она узнает и почувствует… весь тот пласт ужаса, непонимания, обиды. Я хотел ее защитить. Это ведь мои проблемы, мои загоны. Я так надеялся, что они закончатся, но вяз только глубже, а теперь… она расплачивается за мои ошибки.

Развод.

Яна объявила о разводе. Она пришла в мой офис и застала меня с Варей. Ничего не было. Мы просто говорили. Я ночевал в своем кабинете, а когда Варя появилась на работе, то сразу поняла, что что-то случилось.

Мы говорили. Точнее, я хотел поговорить, о том, что теперь будет, но понимания внутри все равно не было, поэтому и слов не было. Мы тупо молчали на расстоянии друг от друга в пару сотен километров.

Между нами была пропасть. Впервые она настолько физически ощущалась — эта пропасть… размером в одну искалеченную душу и мое чувство вины…

Блядь…

Яна…

Правда заключается в том, что я не остыл к ней. Наши отношения немного улеглись — это факт, но с возрастом и длительностью такое всегда случается. Все друзья говорят, что в браке вы не можете гореть постоянно. Спад неизбежен. В такие моменты и появляются Вари, да? Или же она появилась тупо из-за того, что между нами с Яной ничего не осталось? Какой-то бред. Я сам себя не понимаю и не чувствую.

Развод. Что идет за этим словом исключительно для меня? Это провал. Как лишиться твердой почвы под ногами.

А потеря Вари? Примерно то же самое...

Мама выпрямляет спину, поправляет свою одежду и складывает руки на груди. Ее взгляд — еще холоднее, чем прежде. Ее голос — обжигающая нутро сталь.

— Яна разводится с тобой, я правильно понимаю?

Издаю смешок и снова тру глаза. Ждал ли я поддержки? Может быть, и да, но по факту… скорее нет. Наверно, я всегда знал, что мама не примет такой поворот событий. Ни одна женщина бы не приняла…

— Она сказала, что подает на развод, — отвечаю тихо.

Мне больно. Слова даются с большим трудом. Я не хочу терять свою семью.

— И тебя это устраивает?

— Похоже, что меня что-то вообще устраивает?! — рычу.

Обычно я не позволяю себе так общаться с мамой, но сейчас… она меня дико раздражает. Разве я похож на того, кто всем доволен?!

Она кивает пару раз.

— То есть, ты хочешь сохранить семью? И что же с твоей малолетней шлюхой тогда?!

Я молчу.

Потому что не знаю. Варя… от нее у меня мурашки, улыбки, сердце замирает. Как раньше. Как было когда-то с Яной…

Мама издает короткий смешок и убирает волосы назад.

— Господи… вы — мужики, такие… сука, потрясающие создания. Вечно хотите и на елку залезть, и жопу себе не ободрать.

Вскидываю взгляд. Мама никогда не выражается, а сейчас… что-то явно поменялось. Я настолько ее разочаровал? Выглядит она разбитой.

— Мам… — подаюсь вперед, но она резко выкидывает руку в мою сторону и кивает самой себе.

Злится.

— Значит так. Я попробую поговорить с Яной и сделать так, чтобы она дала тебе еще один шанс. Но я сделаю это при одном условии, Дан. Ты должен решить, что тебе важнее: какая-то дешевая потаскуха или нормальная, верная жена. Ты должен сделать выбор. Если ты решишь, что хочешь сохранить свою семью — я помогу тебе. Решишь, что какая-то мокрощелка тебе важнее? Забудь дорогу в этот дом.

Ладно. Я охуел — это мягко сказано. Брови взлетают вверх, я глазами тупо хлопаю и пытаюсь переварить услышанное. Она что… серьезно это?!

Но мама более, чем серьезна. Она пристально смотрит мне в глаза, расправив плечи, ее губы искажает кривая ухмылка.

— А что ты так смотришь? Думаешь, я приму твою суку, которая посмела влезть в чужую семью?! Нет, мой милый. Мне воровьё в доме не нужно. Решишь, что эта падаль дороже? Я решу, что ради сомнительной дырки и мимолетной страсти ты готов предать свою семью. Тебе веры больше не будет.

— Мам, тебе не кажется, что ты сейчас перебарщиваешь?

— А в чем перебор, м? Ты не можешь нести ответственность за свою семью и хочешь, чтобы я тоже ее предала? Нет, этого не будет.

— Я не прошу тебя предать свою семью!

— Что это будет тогда, а?! Я должна принять с распрастертыми объятиями суку, которая причинила боль Яне?! Как я ей в глаза-то смотреть буду?! Нет! Этого не случится! Я поддержу Яну и свою внучку, и буду на их стороне. Если ты не в состоянии их защитить, значит, буду я. Что касается тебя… — она скользит по мне пренебрежительным взглядом и ставит точку, — Дальше сам. Меня это больше не будет волновать. Все. Разговор закончен, уходи из моего дома.

Снова хлопаю глазами. Ни хрена не понимаю. Да, мой поступок — жесть, но я бы так смог со своим ребенком? Никогда. А она…

— Ты… это серьезно, мам? — тихо переспрашиваю, она усмехается и кивает.

— Серьезнее не придумаешь. До тех пор, пока ты не сделаешь выбор, не появляйся здесь. На выход, Дан.

Пиздец.

Поднимаюсь, а как на вату встаю. Растерянно смотрю на отца, но тот даже не поворачивается. Делает глоток, чуть морщится. Интересно, о чем он думает? Или так просто выказывает свое разочарование? Если да, то у него, твою мать, получается.

Мне казалось, что уже прочувствовал всю ту гамму собственной ничтожности, пока врал Яне, но нет. Как говорится, ты думал, что на дне, но снизу постучали.

Яна

С самого утра я дико волнуюсь. И да. Я все еще совсем не понимаю, куда меня несет. Ясно, что ничего не ясно. Нужно сдать назад, а как будто бы в моей машине заднего хода тупо нет!

Вот так.

Белкин пишет, что заберет меня в четыре, просит адрес. Вроде бы можно, ага? Сказать, что передумала. Что это не вариант, и вообще неправильно, но я, конечно же, поступать по уму не собираюсь. Скидываю ему адрес офиса и быстренько заканчиваю текущие дела, а потом звоню дочери.

— Мам? У меня урок через пять минут начнется. Это срочно?

Прикусываю губу, глядя на свое отражение в зеркале.

Все совсем печально. И нет, не в плане того, что я выгляжу плохо, и у меня красной строчкой на лбу прописано: ха! Посмотрите! Брошенка пошла.

Если на моем лбу и было бы что-то написано, то, скорее всего, противоположное. Что-нибудь о сексуальной, горячей женщине. О шикарной женщине. Ведь я выгляжу, как шикарная женщина! Сегодня у меня такая маска.

Макияж с темно-коричневым смоки, мои темные волосы убраны в высокую прическу. Нарочито небрежно, но продуманно. Я видела такую на фотографиях в одной из соцсетей, захотелось повторить. Показалось, что это очень хорошее решение… так и вышло, кстати. Это решение у меня уж точно получилось удачным. Даже Соня с утра заметила, что выглядела я супер. Короче говоря, старалась. Костюм выбрала. Черный бадлон, кожаные шорты, пиджак. Ботильоны на высокой шпильке. К образу духи — шоколад и дым.

Нет, такую женщину нельзя назвать брошенной. От такой женщины только дебил уйдет, и я хочу быть такой! Но пока, конечно, только притворяюсь…

Отвожу взгляд в сторону. Стыдно немного. За то, что я не чувствую схождения этого образа с собственной действительностью. Знаете? Такой дикий диссонанс, и за него мне стыдно. Я хочу, чтобы Паша видел меня прежней. Уверенной в себе, смелой. А не втоптанной в грязь идиоткой…

Хотя я знаю, что он увидит правду.

Говорят, дети из сложных семей обладают каким-то невероятным… талантом распознавать истину. Ты ее можешь прятать, можешь притворяться кем угодно, а они, как рентгены, видят все дыры в твоем поле и считывают правду. Такая способность часто развивается из-за того, что для них знать, кто перед ними стоит — это значит… банально выжить. Не знаю, насколько такая теория правдива, но по Паше точно могу сказать: у него есть такой дар. Он до безумия проницательный, словно люди для него — это открытые книги. Паша их читает. И меня он читает. Меня ему всегда проще всего было прочитать…

Что-то изменилось за все время нашей разлуки? Полагаю, сегодня я это узнаю. Белкин не из тех, кто станет о чем-то молчать. Он прямолинейный. Никаких игр. Никаких полутонов. Все в лоб, и только так.

С ним всегда только так…

— Мам? Ты здесь?

Черт.

Тру переносицу и хмурюсь.

— Прости, малыш. Я быстро. Хотела просто предупредить, что сегодня поздно буду дома. Приготовишь сама ужин?

— А что такое? С папой все нормально?

Одно упоминание о Дане ударяет по сердцу. Я не знаю, что ей сказать, кроме вранья, ведь мне неизвестно, что с ее отцом. Мы не общаемся. Вот так…

— Эм. Да. Это… касается работы. Сегодня у меня важный ужин с партнерами.

— А… ну ладно, — доча проглатывает ложь легко.

Она ведь не привыкла, что я могу ей врать. У нас в семье так не принято. Ха! Как бы смешно это ни звучало…

— Слушай… — мнется Соня.

Я улыбаюсь.

— Что такое, доча?

Сто процентов хочет о чем-то попросить. Вот сейчас…

— Если ты будешь поздно, то, может быть, я останусь сегодня у Олеси?

Вот лиса…

Леська — ее лучшая подруга. Хорошая девчонка. Не то, что моя в ее возрасте…

— Соня… — притворного грожу ей, хотя на самом деле совсем не против.

Мы с мамой Олеси хорошо общаемся. Я ей доверяю. Можно сказать, что Юля — моя единственная подруга. Скажем так, сначала по обстоятельствам, а потом уже и по душе. Ее я ликвидировать так и не смогла, да и держать на расстоянии было сложно. Юлька — зажигалочка. Но еще она до безумия принципиальная женщина, которая уж точно никогда не положила бы глаз на моего мужа. Зачем? У нее своих два. Бывших. С ними все разобраться не может, вечно, как на вулкане. Куда ей третьего? Иногда я смеюсь, но чаще все-таки офигеваю. Там такие перформансы откалывают — хоть стой, хоть падай. Целые сражения за нее! И да, порой я завидую. Мне неведомо каково это, когда за тебя кто-то сражается. Мои мужчины меня всегда легко отпускали. Право слово, я же не нежная фиалка…

Блядь.

Хватит уже об этом думать…

— …Мам, ну, пожалуйста! Мы просто будем смотреть сериалы, а завтра же выходной! Ну, пожа-а-алуйста… ми-ми-ми.

Ясно. Если в ход пошло «ми-ми-ми», значит, все серьезно. Интересно, это «серьезно» касается мальчиков?

— Тетя Юля будет дома?

— Ну… вроде да.

— Соня, меня это не устраивает. Узнай, будет ли она дома, а потом отпишись мне. Если да, то хорошо. А нет…

— Значит, плетусь домой. В пустую, холодную квартиру. Доживать свой одинокий век. Прозябать…

Не могу с ней. Из груди вырывается смешок, за которым следует тихий цык.

— Прекрати.

— Рабство!

— Сомневаюсь, что так выглядит рабство. Все. Жду от тебя сообщения.

Соня закатывает глаза, но покорно соглашается.

— Ладно.

Звенит звонок.

— Ой, все! Мам, я отпишусь! Побежала.

— Удачного дня.

— А тебе ужина! Порви всех! Люблю!

— И я тебя.

Так заканчивается наш разговор. Через десять минут мне приходит сообщение, что Юля будет дома, и я со спокойной душой отпускаю Соню в гости с ночевкой. Так даже лучше. Не буду переживать за нее, и себя еще за это корить не стану. У меня и без того поводов с горкой. Мы с Юлей созваниваемся. На всякий случай я уточняю ее мнение относительно планов наших девчонок, но она не против. Говорю же, Юле можно доверять.

Время неумолимо мчит вперед.

В четыре я спускаюсь вниз, а он уже стоит. Паша курит, оперевшись на новенькую, черную машину. Отполированную, шикарную. У нее красные тормоза. Спортивные. У корпуса линии плавные…

Ему так идет эта машина…

Хотя ему все машины шли. Я помню, в юности Паша ездил на старой, ржавой пятерке, но выглядел рядом с ней так, будто стоял с Porsche. Весь из себя, вечно уверенный, бесконечно шикарный.

Столб дыма уходит в небо. Он задумчиво покручивает сигарету, делает еще одну затяжку, а потом резко поднимает на меня глаза.

И это словно снова схождение. Лавина. И я опять не понимаю, что творю…

Я люблю скорость.

Виражи, резкие повороты, и тот момент, когда двигатель закипает, рычит, разгоняется — это как осознавать, что сейчас тебе дадут крылья, и ты взлетишь. Это равно свободе.

За все то время, пока я росла и менялась в Москве, мне во многом пришлось мимикрировать, а от чего-то и вовсе отказаться. Дан считает, что лихачи на дороге должны приравниваться к преступникам первого эшелона. Нет, вы поймите правильно. Я тоже не люблю всех этих ублюдков, которые покупают себе дорогие тачки, при этом не умеют ими управлять. Таких, кстати, очень много. Вау! Скорость! Резкость! Сила! И педаль в пол, и погнали. При этом мы не умеем водить нормально и не чувствуем скорость в принципе. Населенные пункты? По хер. Город? Тем более! Втопили и полетели. Нормально. А тех, кто садится за руль еще и под наркотой или бухлом? Вообще презираю. Тут ведь как? Ты всегда должен отдавать себе отчет в том, что это не игрушки. Ну, по-хорошему так-то. Машина на дороге общего пользования, тем более машина с мощностью — это потенциальное орудие убийства. Если нет ответственности, нет и знаний, а это, в свою очередь, означает — забывай и проходим мимо.

У Паши все иначе.

Во-первых, он в машинах разбирается отлично. С самого детства этот человек проводил почти все свое время под капотами, ведь работал в местном сервисе фактически с пеленок. Над ним сосед сжалился сверху, поговорил с начальником, и Белкин бегал по мелким поручениям или мыл лобовые стекла. Получал гроши, зато свои. А они его по ходу дела натаскали в механике.

Во-вторых, еще перед тем, как выехать из Москвы, Паша предупредил меня, чтобы я не боялась. Он прошел курсы экстремального вождения.

А я и не думала, если честно...

То ли слабоумие включилось, то ли то доверие, которое у меня всегда к нему было, никак из сердца не вышло, даже когда мы разорвали отношения. Связь осталась. Дура, конечно же. Почти двадцать лет прошло, что я делаю? Но не боюсь. Хоть ты тресни! Я не боюсь! С ним никуда вообще… и плевать, что за этот огромный отрезок времени многое могло стать совершенно иным. Он мог измениться кардинально! И то, что я вижу, это лишь то, что я привыкла видеть. И мы уже оба не те… Но об этом говорит логика, пока Белкин рассказывает про вышеупомянутые курсы экстремального вождения, включая все это дело в условиях зимы.

Я почти ничего не слушаю…

Нервничаю, а еще думаю о том, почему же я ему все-таки доверяю? Молча села в машину, напряжения ноль, хотя еще на старте стало понятно, что под моей чудной попкой отнюдь не пятерка.

Там мощь.

Спортивная, дикая тачка. Заряженная. Сильная.

А нет. Ну, нет во мне страха…

И я наслаждаюсь. Как будто бы лечу!

Мы гоним по трассе, которую с двух сторон обнимают заснеженные, высоченные ели. Гудение, рев, и сердце быстро-быстро бьется в груди.

Это чистый восторг…

И его парфюм. От которого мурашки по коже…

Бросаю взгляд на Пашу, он тоже получает свое наслаждение. А потом резко бам! И отвечает мне. И скорость падает…

Мы едем спокойно.

Я знаю, что сейчас будет что-то сказано, и волнуюсь только сильнее…

— Все ждал, когда ты завизжишь, — наконец-то говорит он тихо, убавив музыку.

Хмыкаю в ответ.

— Похоже, я тебя разочаровала.

— Ты? Никогда.

По нутру проходит новая волна мурашек. Я улыбаюсь. Приятно все-таки… знать, что хоть кого-то в этом мире ты не сможешь никогда разочаровать.

Приходит расслабление.

Я чуть откидываюсь на кожаное сидение, которое плотно схватывает в своих объятиях. Паша предупредил — это особенности таких машин. Чтобы по салону не болтаться, когда скорость выстреливает вверх.

— Ну и? Каков же твой вердикт?

— М? В смысле?

Усмехаюсь.

— Купишь такую себе?

— Ааа… ты об этом? Не знаю пока. Она мне нравится. И для города подойдет, это тебе не бесполезная Ламба, и для таких вот заездов отличная.

— Я думала, что твоя жена не любит скорость…

Сентенция вываливается сама собой. Я не хотела открывать эту тему. Точнее, как? Может быть, я бы хотела узнать какие-то подробности из их отношений, чтобы понять… чего мне ждать, и откуда последует удар в спину. В слова Вари верить — бред. Идиоткой надо быть, чтобы на всю эту хрень купиться и сидеть себе у окна, ждать мужа после боя с тенью. О нет. Я уже не такая наивная идиотка. Больше вам скажу, я давно не та наивная идиотка, которая верит в чистую, светлую любовь и вообще. «Мой муж не такой, он никогда меня не предаст, потому что любит» — то предложение, которое я никогда не смогу больше произнести.

Ни. Ког. Да.

После всего того, через что я прошла, считаю такое поведение — наивностью. А может, я просто обросла слишком огромными, циничными шипами? Не знаю. Да и не суть. Суть вот в чем: да, меня волновали их отношения с Варварой, но я не хотела поднимать эту тему сейчас, когда мне впервые за семь лет настолько свободно. Я хотела еще немного времени украсть у собственной действительности, где я не таскаю ее призрак за собой по пятам. Это как только-только задышать, но с непривычки испугаться и нырнуть обратно в свое болото. Давиться будешь? А то ж. Ну и? Зато там все знакомо и спокойно. Там не будет никаких сюрпризов.

Паша издает глухой смешок и потирает нижнюю губу. На лобовое стекло начинает падать редкие хлопья снега.

— Потому я и сказал, что она подойдет для любого заезда. Ты чем слушаешь, звездочка?

Еще одна волна мурашек. Я из-за нее начинаю нервничать, тру руки и прячу их между бедер. Что ответить — без понятия. А он, кажется, не разучился знать этот самый ответ в любой ситуации и на любой вопрос.

Издает смешок и вздыхает.

— Прости. Наверно, нельзя тебя так называть, а то муж заругает.

Су-у-ка… вдвойне неприятно.

Чуть морщусь, а потом бросаю невольный взгляд на заднее сидение. Там, вы не поверите, на один краткий миг мне кажется, что оба призрака наших жизней сидят и смотрят с укором. Варя и Дан. Они безмолвно осуждают.

Почему-то становится стыдно.

А почему? А не знаю. Я не делаю ничего плохого, это правда, хотя да, мне известно, что Дан был бы в бешенстве, если бы только узнал, где я, а главное — с кем. Варвара?

Кстати, о ней. Интересно…

— А твоя жена была в восторге, когда ты сказал ей, что поедешь куда-то со мной?

На самом деле, я хотела бы спросить немного другое. Точнее, о другом. Что так взбаламутило эту мелкую сучку? Она знает о том, что ее мужа и меня когда-то связывало? Или она так задергалась, потому что в курсе о том, как Паша относится к изменам?

Я об этом, кстати, стала размышлять фактически сразу после нашей чудной встречи. С чего вдруг? Сейчас? Раньше надо было чесаться — это логично. Если бы ей было искренне стыдно и жаль, она пришла бы сразу и повинилась, как нормальный человек. Можно до бесконечности в квадрате говорить, что Варечка испугалась бешеной тетки, но камон! Это несерьезно. Она пришла только сейчас не просто так. Дело тут не во внезапном желании извиниться за мою разрушенную жизнь. Почему же? Белкин ненавидит шлюх. Это нужно о нем знать, чтобы понимать, откуда растут ноги. Он ненавидит их! Его мать изменяла отцу не только с соседом, но и с одним женатым человеком. Притом, ха-ха! Так уж совпало, что женой этого самого мужчины была женщина, которая очень положительно относилась к Паше.

Тетя Люба никогда не была хорошей матерью. Мама всегда говорила, что она — непутевая женщина. Могла гульнуть, любила себя показать, на мир посмотреть. Это было в ней всегда! С самого первого дня, когда мы все стали жить в одном блоке. Мама это сразу увидела. На тот момент, когда это увидел и дядя Женя, просто, считаю, тете Любе окончательно надоело притворяться. Все свои фокусы она стала выкидывать в открытую. Переспать с соседом? Идея супер! Трахнуть мужа своей лучшей подруги и по совместительству крестной Паши? Сю-ю-да! Все берем. Все грехи себе в корзину.

Крестная и относилась к Паше, как истинная мать.

Сколько раз она приезжала к нам и ждала тетю Любу с ее вечеринок? Сколько она в него трудов вложила? Сколько заботы? Безумное количество сил! И все рухнуло в одночасье. Вообще, насколько я помню, именно ее муж и был постоянным любовником тети Любы, но там произошел дикий скандал, и с любовником пришлось расстаться. Тетя Люба утешалась в объятиях соседа, когда приехал ее собственный муж. Как итог? Было больно всем. Особенно Белкину. Он же потерял будто бы все на свете. Крестная больше не могла видеть мальчика — глаза у него были, как у подруги, и вообще… вы понимаете. Слишком много боли тебе причинили, чтобы и дальше играть в благодетеля. Это так не работает.

С тех пор Паша ненавидит таких женщин. Он лишился слишком многого из-за одной из них. Даже если это его собственная мать…

В этом дело? Нет, она точно не знает, что нас по воле судьбы вот так вот вместе сплел не только Дан, но и Паша…

Он усмехается.

— Я ей сказал, что еду с другом. Без ссылки на пол.

— М. Как мило. Я — твой секрет?

— А ты мужу сказала обо мне?

Справедливо.

Конечно, мы не будем учитывать тот факт, что я с Даном в принципе не общаюсь. Ну, да ладно.

Замолкаю и отвожу взгляд в окно. Красивый пейзаж, но уже темнеет. Снег начинает идти сильнее…

— Надо бы уже закругляться, — говорю тихо.

У самой — ком в горле. Не хочу с ним расставаться, и нет. Не из-за того, что еще ничего, по сути, не выясняла. Я об этом даже не думаю.

Просто… не хочу. Мне хотя бы на один процент спокойней только здесь и сейчас. В салоне этого автомобиля.

Который вдруг почему-то начинает замедляться.

Хмурюсь, кручу головой, а потом смотрю на Пашу. Он выглядит озадаченным.

— Что-то случилось?

— Кхм… не знаю. Ошибку выдает. Сейчас…

Напрягаюсь. Ошибка — это плохо. Даже не учитывая тот факт, что мы уже не гоним на скорости, а едем спокойно. Мало приятного, в любом случае.

Тачка вырубается, Паша покидает салон. Снег становится еще упрямей. Чувствую — кончится все просто великолепно…

Твою мать… покатались.

Паша открывает капот, а я отстегиваю ремень безопасности и открываю свою дверь. Сразу ветер бьет в лицо, и я ежусь. В меня летит строгое:

— В машину сядь, здесь холодно.

Вот же… сволочь. Хочется фыркнуть, показать ему средний палец, но я сдерживаюсь и залезаю обратно внутрь. Пашу не видно пару мгновений. Сейчас, наверно, он там что-то нахимичит, и мы поедем дальше. Развернемся, потом доберемся до Москвы, поддерживая отвлеченные темы, как до этого. А дальше только пустая квартира, тишина и холод.

Ежусь снова.

На мгновение мне очень хочется, чтобы он не смог разобраться, но я чувствую привкус разочарования — он и не разберется? Какая фантастика. Нет, так не будет. Ловкость рук и никакого мошенничества.

Бам!

Крышка капота закрывается, Белкин быстрым шагом возвращается, а я тянусь к ремню, но тут звучит.

— Стой, не пристегивайся, — роняет он, закрывает за собой дверь и поворачивается ко мне лицом, — Только без паники, окей? Я не знаю, что с тачкой, но здесь рядом гостишка загородная. Позвонил, они сказали, что помогут оттащить ее к ним на парковку, а завтра я вызову эвакуатор из Москвы.

— Почему завтра?

Паша пристально смотрит мне в глаза, и, мне кажется на одно мгновение, что он снова что-то взвешивает в своей голове… и как будто бы что-то решает. Но оно быстро истекает и пропадает, когда я слышу очевидное.

— Сильный снегопад. Сегодня сюда никто не поедет.

Наверно, я должна была… просто обязана! Психануть, разораться! Хотя бы занервничать… ведь что же получается? Сегодня я совершенно точно не попаду домой! Без вариантов. Если эвакуатор не поедет сюда, то и ни один таксист не согласится тоже. Даже проверять не буду!

Или я просто не хочу проверять?..

Положа руку на сердце. Ты ведь даже не дернулась к телефону, Яна. Скажи правду хотя бы себе. Тихо. Никто не услышит, и я не расскажу. Ты не станешь проверять, потому что на самом деле стены вашего дома давят и душат. И нет ничего кошмарнее, чем вернуться в эту пустоту. Плевать куда, лишь бы не туда.

Мне так плевать…

Я коротко киваю и опускаю глаза на свои руки.

Мы молчим.

Снег продолжает закидывать лобовое стекло, а Паша откидывается на спинку сидения и вздыхает. Мне снова кажется, что он о чем-то думает, а если совсем откровенно, то обстановка так накаляется, словно он себя в чем-то винит. Или это паранойя? Не знаю…

Тише.

Даже если это так, я все равно не смогу произнести тех слов, которые его успокоят. Мол, ничего страшного, у меня не будет проблем с Даном. Мой муж от меня ушел, все окей. Гуляем.

Нет… я призналась с собой наедине, что брак мой — это полный провал, и он таки был прав. Но это про себя. И тихо. А вслух? Будет означать, что я действительно все осознаю, и самое печально, признаю и принимаю.

Тише.

Его телефон на держателе тоже остается в покое. Интересно, почему он не предупреждает свою жену? С другой стороны, что? Переживаешь за нее? Нет, это не так. Поэтому пусть помучается немного. Ха! Да, пусть помучается. Узнает, а как это? Когда ты не получаешь от своего мужа объяснений. Или получаешь только вранье. Пускай. Ничего страшного с ней не случится. Паша не предупреждает ее, наверно, из чистой солидарности со мной, а для меня это лишь возможность еще немного потрепать ее нервы.

Тише.

Сзади нас освещают фары. Бросаю взгляд в зеркало и различаю очертания эвакуатора. Паша усмехается и тихо произносит:

— Обалдеть, конечно, сервис и скорость. Вот чего стоят деньги, да? Будь мы на моей копейке, ждали бы часов пять…

Я улыбаюсь в ответ, разглядывая свои коленки.

— На твоей малышке мы бы не попали в такую ситуацию.

— Это да…

Переглядываемся, а через мгновение тихо смеемся. И я забываю обо всем остальном — мне снова слишком свободно.

Яна

В этом году загородный комплекс «Свет» выиграл номинацию за лучший загородный отель в ближайшем Подмосковье. Кстати, заслуженно. Я здесь ни разу так и не бывала, хотя в какой-то момент очень хотела. Правда. Мне понравились фотокарточки с сайта и вообще. Казалось, что атмосфера располагает не только к отдыху телесному, но и душевному.

«Свет» раскинулся под небольшим пригорком. Довольно большая территория из различных построек в едином стиле. Небольшие домики с острыми крышами. Современные, но не холодные, как это часто бывает с минимализмом. Нет. Не знаю, как им удалось добиться такого эффекта, но от домов так и веяло тепло.

Сюда хотелось зайти и, возможно, никогда не выходить вообще.

Добавьте большое количество развлечений. Зимой? Коньки, катания на лыжах и на ватрушках. Даже есть сани! Представляете?! Для особых событий или прогулок в лесу по крутому, живописному маршруту. Летом? Свое озеро ровно посередине всей территории, ухоженный пляж и шезлонги. Веревочный парк. Квадроциклы, пейнтбол! Также есть баня, три ресторана, один из которых был под предводительством крутого повара с Мишленовской звездой. Кра-а-асота…

Мне доподлинно известно, что «Светом» владеет одна симпатичная пара. Молодой, горячий бизнесмен, родом из Новосибирска. Учился в Оксфорде, имел свой уставной капитал от родителей, который не разбазарил, а приумножил. И миниатюрная девчонка, которая приехала в Москву из Санкт-Петербурга. Она довольно долго проработала в гостиничном бизнесе, поэтому обладает опытом и хваткой, что положительно сказалось на "Свете". Сразу видна рука мастера.

Хорошая пара, красивая. Я с ними лично не знакома, но Ксюша — да. Она рассказывала, что они очень приятные в общении, не мнят себя звездами на небосклоне, очень много работают. Кажется, Игорь имеет какие-то связи с парнем, но в это я уже не так сильно вдавалась. После победы «Света» и мощнейшей рекламной кампании, сюда было не попасть просто! Запись на полгода вперед! Поэтому меня больше волновал этот аспект — я хотела приехать сюда с Даном и провести романтический уикэнд вдали от шума столицы.

Хах… как все забавно складывается, конечно...

Я говорила мужу об этом много раз, но мы так и не добрались до "Света". Бросаю взгляд на Пашу и сразу же его отвожу. А ему я даже не говорила, но мы здесь...

Белкин попросил меня подождать на диванчиках в фойе главного корпуса, обитого карамельным деревом. Осматриваюсь. Много черных деталей, много золота и стекла. Удачное сочетание, видно, что вложено много сил. Очень стильно выглядит, и я бы так хотела разглядывать эту обстановку и ни о чем не думать, но у меня не получается. Комом в горле стоит что-то, чего я пока не понимаю…

Снова бросаю на него взгляд. Паша улыбается молоденькой девочке, она краснеет. Ясно. Хочется закатить глаза, но я лишь перевожу их за окно, где начался самый настоящий буран! Пухлые снежинки хаотично кружатся, просвета нет никакого! Куда ехать? До Москвы я сегодня точно не доберусь, и на душе поэтому становится еще резче.

Что я делаю?..

Неприятно зудит на подкорке.

Нет никаких планов, конечно же. Я не собираюсь творить дичь! Я даже говорить и выяснять о его жене больше НЕ-ХО-ЧУ! Потому что на языке оседает странный привкус собственной сучести.

Бежала от одной суки, а тут бам! Как черт из табакерки совершенно другая. Я. Представляете мой шок и трепет?! Да, я здесь не для того, чтобы объездить чужого мужа как некоторые! Но! Я здесь с чужим мужем, и мне придется спать в одном номере с чужим мужем. Так или иначе. Если каким-то чудом нам удастся заселиться хотя бы куда-то! Вряд ли это будет двухместный номер.

Сука…

Ежусь и сжимаю себя руками посильнее. Какая же дичь. Куда меня занесло вообще?! Дискомфортно.

— Ну все, пошли?

Вздрагиваю, когда слышу его голос. Паша это сразу замечает и слегка улыбается, но не акцентирует внимание.

— У Игоря тут свой домик. Мы остановимся там.

Или акцентирует? Хах...господи, он же совершенно точно читает меня, как открытую книгу! Знает, о чем я переживаю…

Слегка киваю и встаю. Лампы здесь красивые. Крупные, с длинными, спиральными огнями внутри. Да. Лучше думать о лампах…

Мы выходим на улицу и бежим до небольшой машинки. Такие еще в фильмах показывают на поле для гольфа. С крышей. Конечно, идти до точки назначения сейчас не вариант. Мы едем. Недолго. Примерно минут семь, потом снова пробежка до двери, к которой Паша прикладывает карту и запускает меня внутрь первой.

А там тепло…

Разведенный камин, в котором потрескивают бревна, первым привлекает мое внимание. Странно…

Бросаю взгляд на Пашу, он делает вид, что этого не замечает. Притом я точно знаю, что это так! Я ведь слишком хорошо его знаю в принципе…

Он молча снимает пальто, потом помогает раздеться мне. Вопрос все еще виснет в воздухе и никуда уходить не собирается в принципе. Я чувствую себя ланью, которая попалась в ловко расставленные сети. Это так? Или это моя паранойя?..

Открываю рот, чтобы озвучить то, что засело в моем мозгу занозой, но Паша перебивает.

— Я заказал нам ужин. Его скоро принесут, но если что, ты всегда можешь выбрать что-то еще. Ограничений нет.

Он подходит к бару и берет хрустальный графин, в котором болтается янтарная жидкость. Виски? Коньяк? Блядь, да какая разница! Я продолжаю пристально смотреть на него. Мне не нравится все, что здесь сейчас происходит. Он же врет! Он мне врет, и я это чувствую…

— Домик не выглядит заброшенным, — озвучиваю тихо, он усмехается.

Звенит стекло. Стакан о горлышко, а как будто бы тонна этих стаканов и горлышек разбилось к чертям собачьим!

— А с чего он должен быть заброшенным?

— Ты понял, что я имею в виду.

Наконец-то Белкин поднимает на меня глаза. В них есть злость, пусть он и маскирует ее за притворным весельем.

— Нет, Яна. Не понял.

Охо-хо-хо! Вот теперь у меня сомнений ноль! Он врет! В глаза! Притом… знаете? Делает это так, чтобы я точно знала! Врет и не краснеет! Даже не так. Он играет со мной…

Хорошо. Хочешь поиграть? Это мы тоже можем.

Киваю пару раз, делаю небольшой шаг навстречу и осматриваюсь. Красиво, конечно, ничего не скажешь. Много открытого пространства. Напротив камина — огромный диван. Угловой. Есть телевизор, вон, даже бар. И все в приятных, темно-коричневых тонах. Мягко так, знаете? Шоколадно. На подсознании хочется обернуться в эту комнату и кайфовать.

Интересно, что на втором этаже? Лестница располагается справа. Дом вообще построен так прикольно. В смысле… как в американских фильмах. Где гостиная — нет никакого продолжения вверх. Там только огромная люстра, и высоченные, панорамные окна с видом на замершее озеро, украшенное маленькими фонариками вдоль дорожек. Второй этаж начинается дальше, то есть по оси. Там я вижу ряд дверей, наверно, спален. Этого коттеджа нет на сайте, уж я-то знаю. Я бы его запомнила. Вывод простой: это личный домик, а Игорь не просто «знает» того парня. Скорее всего, он совладелец или какой-нибудь инвестор. Ну, разумеется! Как еще парню даже с крутым образованием, удалось выиграть такой престижный конкурс! Разумеется… в Москве же самое важное — связи.

— Здесь красиво.

— М. Ну да.

Ощущаю пристальный взгляд Паши. Он-то тоже меня знает, слов из песни не выкинешь, поэтому и ждет, как что-то выкину я. Ха! Получай…

Перевожу на него совершенно невинный взгляд и улыбаюсь.

— Игорь тоже здесь?

Паша чуть прищуривается. Я продолжаю смотреть на него и хлопать глазками, как дурочка. Хотя сама уже закипаю. В башке разворачивается нехитрая такая математика.

Первоклассная тачка вдруг ломается посреди трассы.

Паша, не проживший в Москве и месяца, внезапно знает номер шикарной гостиницы, где ему сразу бросаются на выручку… ох, конечно! По совместительству его единственный «товарищ» — назовем это так, — инвестор или совладелец этой самой гостиницы! Сука! История сшита не просто белыми нитками. Кричаще-белыми! А я дура, которая не осознала всего вовремя. Единственное, что он не мог предугадать — это бешеного снегопада. Интересно, как тогда собирался меня затащить в этот номер?! А главное — зачем?!

Смотрю за окно, веселье все теряется. Я злюсь просто дико! И медленно перевожу взгляд обратно на него. Паша склоняет голову вбок.

— Глупо притворяться дальше, да?

— Ты сука! — выхожу из себя, повышаю голос и делаю к нему шаг, — Какого черта?! Что я здесь делаю?!

— Хотел провести с тобой время.

Признание ударяет прямо в лоб. Я на мгновение ловлю какой-то дикий резонанс, но дальше закипаю только сильнее!

— А что мы делали, по-твоему?! Не проводили вместе время?!

— Это не то, и тебе это известно, — небрежно отбивает, — Я хотел поговорить в спокойной обстановке, чтобы ты расслабилась и никуда не бежала, поэтому попросил Игоря отдать мне дом на сегодняшний вечер.

А чего я ждала?! Что он будет оправдываться?! Ха! Бред… это не про Пашу. Он и врал то небрежно настолько, что на подсознании я это уже знала. Только пошла… о чем так «кстати» мне и предъявляют.

— Если бы ты не хотела, ты бы не пошла.

Бам!

Черт…

Я уже и забыла каково это. Ссориться с ним. Он никогда не щадит и вываливает на тебя всю правду. Даже неприглядную. Особенно если ты ее сама не хочешь признавать! Это про Пашу…

Мне нечего ответить. Возмущение захлестывает, а он ставит стакан рядом с графином и делает на меня шаг.

— Нечего сказать? Замечательно. И не надо пытаться извернуться, дорогая. Я тебя знаю слишком хорошо, и даже почти двадцать лет нашего «не-общения» не отнимут это у меня.

От злости дергает. Неприятно… а он делает еще один шаг и выплевывает.

— Ты из меня идиота хотела сделать?! Так это к твоему Дану, малыш! Это он тебя не чувствует и никогда не почувствует!

— При чем здесь…!

— Притом! — Паша повышает голос, его взгляд становится стальным, — Ты здесь из-за него.

— Чего?!

Кровь резко приливает к щекам. Да не может быть! Паша не может знать! Он не может… эта тупая сука не рассказала ему! Я точно знаю! Не могу же я ошибиться, ведь он прав: двадцать лет «не-общения» никогда не смогут забрать у меня то, что я знаю о нем. Никогда!

Или «никогда-не-говори-никогда», малыш?..

— Что ты несешь? — шепчу, Паша хмыкает и делает последний шаг ко мне.

Оказываемся впритык. Его парфюм резко захлестывает, энергетика давит. Она сгущается подобно грозовым тучам вокруг. Белкин злится. Когда он злится, всегда ожидай шторма…

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза. И рада бы отвернуться, но как? Они ведь… магниты. Тянут… будто за душу, на аркане, со всей силы.

Мурашки обдают все тело.

— Что случилось, Яна? — хрипло спрашивает.

Новый ток по коже. Новый удар по нутру. Он знает… конечно, он знает, что что-то случилось…

— Не отрицай, — продолжает будто мои собственные мысли, — Ты никогда не пришла бы ко мне, если у тебя все было нормально с мужем. Ты бы не стала за его спиной делать то, что его бесит. А мы оба знаем, что я его раздражаю. Ты не такая.

— Я тоже думала, что ты не такой. Не станешь врать и заманивать меня в ловушку!

Лучшая защита — это нападение. И мне бы хотелось сказать, что голос мой не дрожал, но он жалкий и тихий… Паша усмехается криво.

— Мы уже выяснили этот момент. Не увиливай, Яна.

— И это ты мне будешь говорить об увиливании?! Ты заманил меня сюда! — беру себя в руки и отталкиваю его.

Мне нужен кислород. И мне нужна дистанция. Рядом с ним я чувствую себя такой… блядь, уязвимой! Будто бы снова могу себе позволить быть слабой.

А это не так.

Не так…

— Потому что я знал, что ты не поедешь по доброй воле! Я хотел поговорить с тобой, потому что знаю, что что-то случилось! Я это, сука, знаю! Сразу понял! По взгляду! Скажи мне правду! Я ведь вижу правду! Что он сделал?!

— Я не…

— ЧТО ОН СДЕЛАЛ, ЯНА?! Что?! Говори! ЧТО-ОН-СДЕЛАЛ?! Что этот мудак…

— Он мне изменил!

Правда вываливается наружу вместе с глухим всхлипом. Я не замечаю, как броня моя разваливается, и я действительно остаюсь обнаженная. Мне некуда бежать и негде спрятаться. Нет иллюзий. И ничего не осталось, за что можно было бы спрятаться.

Быстро стираю слезы, опускаю глаза. Дышать нечем… в груди будто раздается шипованный мешок, полный спертого, гнилого воздуха.

Пиздец…

Всего пять минут наедине без масок, и меня уже кроет…

— Значит, я оказался прав, — звучит хриплое.

Я резко поднимаю глаза. Нет в них больше даже попыток притвориться веселым. Одна только густая злость и как будто бы… нездоровое удовлетворение.

Это больно.

Получаю удар прямо в раскрытое сердце. Туда, где все нежно и уязвимо. Туда, где жизнь и душа берет начало.

Круто. Просто замечательно…

Меня накрывает волной какой-то обжигающей ненависти и злости. Конечно! На что я рассчитывала вообще?! Что хоть где-то могу быть в безопасности?! Ага, а то как же.

Бдыщ!

Звук моей пощечины разлетается по всему дому. В камине по-прежнему потрескивают бревна, и если когда-то этот звук ассоциировался у меня со спокойствием, то… да нет, наверно, и дальше будет. Просто он как будто бы смягчает другую реальность, а я нахожусь в обжигающей.

— Спасибо, что напомнил, какой ты мудак, — выплевываю.

Уязвимость под замком. Я снова в своей броне. Резко разворачиваюсь и иду в сторону выхода.

— Пережду бурю в гостинице и как только смогу, сразу же вызову машину! Я тоже не ошиблась, когда разорвала наши отношения! Ты — гребаный, токсичный мудак! Как был им, так им и остался! Эгоистичный ублюдок!

Хватаю с вешалки пальто, только надеть не успеваю. Его буквально вырывают из моих рук, и оно летит на пол. Хорошее же пальто… дорогое. Так с ним нельзя! Это Армани! Только я обдумать даже не успеваю, не то что произнести вслух! Паша резко хватает меня за руку и разворачивает на себя. Через мгновение я оказываюсь прижата к двери.

Он нависает сверху.

Дышит сухо, тяжело, часто.

Мы смотрим друг другу в глаза. Упрямо и бескомпромиссно. Наверно, мне бы сдаться? Ну, так ведь принято. Сдаваться. Женщина должна быть мягкой и покорной, покладистой. Бла-бла-бла. Слова свекрови свистят в ушах, но смысл их не задерживается ни на одно мгновение. Ха! Покладистой?! Покорной?! Да ебала я это все в рот!

Я просто в ярости! И такие маски не прокатили бы… только не здесь. Белкин все равно вытащит из меня правду, даже если предположить, что мне в башку угодила огромная сосулька, и я возомнила, что такое с ним сработает.

О нет.

Только не с Пашей.

Он настолько не выносит притворства, что сделает целью своей жизни разбить его на хер. В принципе, чем сейчас он и занимался. Нет, не позволит тебе надеть броню. Только не в его присутствии…

Поэтому я отпускаю.

Я устала, если честно, не отпускать и тянуть свою ношу на плечах. В одиночестве! Я так устала притворяться, господи, кто бы знал…

Руки безвольно виснут вдоль туловища, я смотрю ему в глаза и открываю всю свою израненную душу. Хотел?! Смотри. Пожалуйста. Мне не жалко.

— Да, ты был прав. Полегчало? — спрашиваю горько, тихо.

Паша шумно выдыхает.

Его кулаки, упертые в дверь по обе стороны от моей головы, скрипят. Только я не боюсь! И никогда не буду его бояться. Даже учитывая весь тот пласт дерьмового, тяжелого характера. По итогу это ведь в плюс сейчас. Он не боится меня обидеть, да, но он хотя бы не врет мне в глаза. И никогда врать не станет! А еще я точно знаю, что рядом с ним я в безопасности. Вот в такой больной, странной и непонятной.

О таких отношениях не напишут красивых романов. Такие отношения тупо никто не поймет. Они неправильные, и никогда правильными не будут. Где это видано, да? Чтобы принц жестко сносил все преграды, колол словами и вытаскивал из тебя то, что ты так отчаянно хочешь спрятать? Ха! Бережность? Забудь. Галантность? Тем более. Это все не про Пашу. Но, может быть, в конечном счете так даже лучше? Если бережность и галантность — это просто маска, за которую так легко спрятать истинность собственной, гнилой души.

Каким бы мудаком он ни был, Паша всегда прямолинеен и последователен. Он говорит в цвет. Прямо. В лоб. Будет больно? Гарантировано. Но больно будет в любом случае, только с ним ты не почувствуешь себя идиоткой рогатой, у которой за спиной трахают малолетку, попутно втыкая в эту самую спину ножи. Искусно и мягко. А что? Ты ведь хотела правильного принца? Получай, красотка.

— И дальше что? — шепчу, жму плечами, — Я должна…

— Ты должна заткнуться, — перебивает хрипло, а в следующее мгновение хватает меня за нижнюю челюсть и грубо дергает на себя.

Его губы обжигают. Язык сразу проникает мне в рот и не оставляет компромиссов. Черт...этот поцелуй такой… каким он был когда-то очень давно.

Впервые…

Жесткий, отчаянный, до последней капли. В которой я утопаю, кусая его и зализывая раны. Прижимаясь. Падая…

Я лечу и понять не могу куда: вверх или вниз? На дно или в небо?..

Но я лечу, и мыслей сейчас нет. Паша подхватывает меня на руки, снова прижимает к двери. А я запускаю пальцы ему в волосы, оттягиваю их и забываюсь...

Ничего не осталось. Только он и я. В какой-то больной агонии. Каждый из нас сгорает в ней по своим причинам. Но дотла. До самого, твою мать, конца...

Яна, много лет назад

Я аккуратно открываю дверь, ведущую на чердак, и сразу же спотыкаюсь об обогреватель. С губ срывается совсем не элегантное «блядь». В ответ звучит смешок.

Паша сидит на подоконнике, крутит в руках какую-то деталь от машины. Он не поднимает глаз, но улыбается. Я вспыхиваю… черт. Как обычно.

— Очень смешно.

— Сигнализация своеобразная.

Тихо цыкаю и захожу в комнату, тихонько прикрыв за собой дверь, а когда оборачиваюсь, он уже отложил свое занятие и пристально смотрит на меня, прижав голову к стене. Молчу. Что сказать, не знаю. Завтра я уезжаю в Москву, поэтому между нами витает дикое напряжение. Разлука — это больно. С ним расстаться для меня вообще выглядит каким-то безумием…

Сердце сжимается.

Я прячусь в изучении «наскальной живописи», но и из-за нее тоже плакать хочется! Там наши росписи. Мои стихи, вырванные из учебника по литературе. Какие-то картинки. Шутки. Твою мать! Эта комнатушка в принципе пропитана нами.

Мой маленький мир. Мой мир, в котором всегда тепло и хорошо. Безопасно…

— Ты собрала вещи, звездочка? — звучит его хриплый голос.

Я вздрагиваю.

Комом в горле встает недосказанность. Паша давно знает, что я уезжаю. Он узнал одним из первых, если честно, и я так ждала, что… чего? Господи, чего я от него ждала?

Мурашки током проходятся по спине. Так глупо… мы просто друзья, даже если на самом деле наши отношения совсем не про «просто», ну и? Мы можем говорить обо всем, но не о самом главном. Интересно, он догадывается о моих чувствах? Какая глупость. Конечно, он это знает. Тогда почему молчит? Почему он меня не останавливает? Потому что не хочет делать больно, раз не может ответить взаимностью?

Как горько…

Выдавливаю улыбку, убираю волосы за ухо и киваю пару раз, а потом подхожу к нему и сажусь на край подоконника рядом.

— Да.

Тишину разрывает мое громкое сердцебиение. Паша привстает, пересаживается плечом к плечу. И все.

Слишком далеко…

— Тебе понравится в Москве, — наконец-то говорит он, кивая пару раз, — Даже больше тебе скажу! Ты ее непременно покоришь. Иначе быть не может просто, Ян! Не переживай.

Я не из-за этого переживаю, господи! Как можно быть… таким тупым?!

Злюсь.

Обжигает изнутри, и я так злюсь! Мне хочется верить, что Белкин просто не видит! Что он не чувствует! Так просто в это верить… ведь тогда остается маленькая надежда, что если мне самой хватит смелости признаться, то все еще может быть совсем иначе.

Поднимаю глаза.

Паша чуть хмурится. У него на чердаке сейчас жарко настолько, что дышать нечем. Он в растянутой майке. Я скольжу взглядом по широкой, крупной шее к крепкой груди. Потом перехожу на руки. Они у него все в венах, сильные, и до тошноты привлекательные.

Боже…

Моментально вспыхиваю.

Я часто его разглядываю на самом деле, но почти всегда сбегаю, когда на горизонте маячит перспектива быть пойманной на горячем. Мы же как? Все девочки мечтают получить первый шаг от мужчины, в которого они так сильно…

А может быть, зря? Мозг поражает осознание. Это как будто бы последний шанс… получить то, чего я так хочу.

Его.

Признаться, если не словами, то… поступками? Я знаю. Да. Господи! Я одна из тех девочек, которые вопреки совсем не-женскому-характеру, мечтают быть девочкой и увидеть тот самый желанный, первый шаг, но если нет? Вдруг он боится, как я сама, быть отвергнутым? Для Паши это серьезно. И я сейчас уеду. И все, чего я так хочу, будет навсегда для меня потерянно. Буду ли я жалеть? Без сомнения.

Дальше действую чисто по наитию.

Двигаюсь чуть ближе, потом прижимаюсь носом его предплечью. Паша молчит. Он ничего не делает, никак не реагирует, и в голове взрывается очередной порыв в смеси с дичайшей обидой. Сволочь, ты такая! Сделай хотя бы что-то! Ну, хоть что-то! Пошли меня, прогони! Или… ответь! Но не сиди ты так! Я больше не могу болтаться в этой вечной недосказанности!

Пру напролом.

Чуть вытягиваюсь и касаюсь губами его шеи. Наконец-то хоть что-то! Белкин шумно выдыхает. Это же хорошо? По крайней мере, мне это придает смелости. Я целую его снова. Развязней, глубже. И Паше шепчет…

— Яна, что ты делаешь…

— Замолчи.

— Ян.

— Господи, да замолчи же ты!

Кладу руку на его щеку, поворачиваю лицо на себя и впиваюсь в губы. Паша, вопреки всем своим «бла-бла-бла», «я не такая, я жду трамвая», сразу же мне отвечает.

Его поцелуй похож на космос. Он затягивает, дробит тебя на части и подкидывает изнутри. Я цепляюсь за его щеку, но меня несет. Глубже, дальше, сильнее. Внизу живота напрягается и горит. Пульсирует. Его горячие, мягкие губы доводят меня до сумасшествия…

— Блядь, нам надо остановиться, — хрипит он, продолжая меня целовать.

Хочется его ударить. Но вместо этого я тяну Пашу за шею на себя.

Быть ближе — вот чего мне хочется еще больше. До бесконечности близко. Навечно…

Его пальцы до боли вонзаются в бедра, дыхание ломается, крушит все вокруг. Ток. Жар. Желание… в голове дикий кавардак. И лишь одна мысль пульсирует! Одна!

Пусть это никогда не закончится…

Но он отстраняется. Смотрит на меня пьяным взглядом. Его губы искусаны, вспухли, и как я тогда выгляжу? Без понятия, и мне плевать.

Я знаю, что он сейчас скажет. Нам надо остановиться? Да. Возможно. Я без понятия, как кончится все, но, наверно, я готова рискнуть. Мне до безумия сложно обречь в слова все те чувства, которые живут в моем сердце, только, может быть, он все поймет по поступкам?

Я тянусь к нему, и, кажется, будто бы Паша снова ответит, и мы опять провалимся в какую-то другую реальность, где все просто и легко, но нет. В последний миг Белкин сворачивает голову и мотает ей еще через мгновение.

— Не надо, малая. Я себя не контролирую.

— Но я хочу, чтобы это был ты.

Паша резко поднимает на меня глаза, а я теряю все свои шансы на выживание. С губ срывается совсем тихое…

— Я тебе доверяю…

Он не думает долго и больше ни о чем меня не спрашивает. А я и не хочу. Разговоры только все портят, притом о главном мы поговорить так и не можем. Настало время для отчаянных мер.

Снова тянусь к нему, на этот раз Паша с готовностью отвечает, а еще через мгновение спрыгивает с подоконника, подхватывает меня на руки и несет в сторону своей кровати.

Тишина.

За окном завывают питерские морозы, а внутри горячо и как будто бы нечем дышать…

Темнота.

Я вижу только очертания его, но вижу так, как будто здесь светит солнце. Потому что я знаю. Знаю каждый изгиб тела и могу дорисовать его в своем воображении безошибочно.

Паша снимает через голову майку. Я провожу кончиками пальцев по его рельефному животу и улыбаюсь.

Не верю, что это происходит со мной…

Но это происходит со мной! С готовностью позволяю стянуть с себя домашнее платье, а потом сильно нервничаю, когда он снимает бюстгальтер. Мне немного неловко и стыдно. В голову непрошеным вихрем вносятся образы всех его девушек, которые были до меня. Они лучше? Что он думает? Из того, что видит, ему нравится?

Не знаю…

В любом случае все сомнения исчезают, когда его горячие ладони ложатся на мою грудь и несильно ее сжимают.

Я издаю тихий стон.

Мне кажется, что Паша вздрагивает, но я уверена точно. Возможно, все это только в моей голове, потому что я вздрагиваю, когда он целует меня и плавно укладывает на свою постель. Единственное, что радует — здесь до меня никого не было. Никогда.

Еще раз тихо скулю, когда он чуть оттягивает соски в сторону. Паша выдыхает мне в губы. Его язык касается нижней, а дальше спускается ниже, и еще через мгновение я будто бы получаю удар в голову. Он описывает круги по ореолу, и зубы чуть сходятся на его середине.

О каких сомнениях речь? Я даже не помню, как меня зовут. Все уходит на второй план — тело становится одним сплошным нервом и плавится, плавится, плавится.

Я выгибаюсь в спине. Паша тихо рычит, и его пальцы снова до боли впиваются в мою кожу, но губы продолжают исследовать тело нежно.

Так ласково.

Невесомо.

Боже…

У меня начинают дрожать коленки. Мыслей остается еще на горстку меньше, и лишь ненадолго сознание приходит в себя, когда он спускается по животу, оплетает руками мои бедра, а пальцами отодвигает трусики в сторону.

Резко привстаю на руках, только сказать ничего не успеваю. Паша хрипит, словно заранее знает, что сейчас я что-то ляпну.

— Ляг и расслабься, звездочка. Ляг и расслабься.

Его тон не терпит возражений. И да, я все еще до безумия смущена, но эти чувства тоже отходят на второй план. Из-за него. Его уверенности и силе, а еще колоссальном чувстве защищенности…

Я откидываюсь на подушки и смотрю в потолок. Там звездочки, которые мы рисовали вместе… и они мигают.

А потом во мне что-то взрывается.

Паша нежно целует меня туда. И все. Нет ни единого шанса загоняться по любому бредовому поводу — они просто растворяются в пространстве.

Ощущения, напротив, усиливаются. С губ срываются стоны, я снова выгибаюсь в спине и двигаюсь к нему ближе. Он продолжает пытку. Губы и язык уверенно доводят меня до края пропасти, но на самом деле я валюсь с нее не из-за этого. В какой-то момент опускаю глаза и сталкиваюсь с его, и мне кажется, что они сейчас тоже горят…

И вот он тотал.

Внутри меня напрягаются и вспыхивают гири, а через мгновение все мое существо захлестывает мощнейшая волна наслаждения. Она проходит до кончиков пальцев. Целыми цунами. Снова и снова. Трясет, мотает, наотмашь. Сразу все! Я распадаюсь на маленькие салюты…

Боже!

Как же это приятно… нет, даже не «приятно» — какое-то кощунство так мелко называть тот пласт эмоций, которые сейчас я испытываю! Но я совсем некрасноречива. Я совсем никак… я будто полуобмороке.

Паша медленно разгибается и издает смешок.

— Мне продолжать?

Сволочь…

Я тоже тихо смеюсь, а потом поднимаю глаза и шепчу.

— А это все, на что ты способен?

Улыбки пропадают сами. Паша чуть прищуривается и стягивает спортивные брюки, а мой взгляд сам падает на его эрегированный член. Мамочки! Я помню картинки, но… охренеть, как это по-другому в реальной жизни…

Краснею. Паша упирается рукой в подушку и нависает сверху.

Глаза в глаза.

И тихим голосом:

— Ты точно этого хочешь, звездочка? Назад дороги уже не будет.

Кажется, назад дороги уже давно у меня нет… пусть я до сих пор не знаю, чем кончится эта ночь, но… у меня нет пути назад. Либо пан, либо пропал. В любом случае, что я могу вывести для себя абсолютно точно — я никогда об этом не пожалею. Даже если назавтра он разобьет мое сердце и мои надежды… я не пожалею.

Ведь я влюблена. Я люблю. И это всегда должен был быть он. Это его право, как и владеть моим сердцем…

— Я знаю, — шепчу, Паша кивает и ложится на меня сверху.

От веса его тела проходит ток по нутру, и мне совсем нестрашно. Я обнимаю его за плечи, а он чуть сжимает за подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза.

— Сейчас будет больно, окей? Но я с тобой, Яна. Я всегда буду с тобой…

На сердце становится теплее. И одновременно горько. Мы друзья? Это да. На веки вечные, но значат ли его слова-то большее? Я так и не знаю…

Паша нежно целует меня и одновременно подается бедрами. Боль вспыхивает ярким пламенем во всем теле сразу! И я цепляюсь за него изо всех сил.

— Дыши, звездочка, — напоминает мне хрипло, — Я с тобой.

Яна, тогда

Я давно уже не сплю.

Через пыльные окна видно маленькое блюдечко зимнего солнца Петербурга, и я знаю, что оно уже играет на крышах, оставляя за собой длинный след. Вообще, я люблю такую погоду. Она сразу навевает мысли о Высоком, и ты вспоминаешь прекрасные строчки всеми известного стихотворения:

Паша

Мне не хочется открывать глаза, потому что я уже знаю, что Яны рядом не будет.

Свалила. Сто процентов. Тут нет ни одного другого, возможного варианта. Тут только одна истина. Она ушла, потому что Яна — одна из самых гордых женщин, которых я когда-либо знал. Если не самая гордая. Сучка такая.

Улыбаюсь, переворачиваюсь на спину и все-таки открываю глаза. Вокруг тишина беспросветная, но я чувствую запах ее дико сексуальных духов от подушки, и мне хорошо. Подтягиваю ближе, вдыхаю аромат и позволяю себе на пару минут окунуться в воспоминания.

Она стала еще красивее. Еще шикарней. Еще интенсивней. Яна всегда была потрясающей, но в ее случае время сыграло на руку. Из молоденькой девчушки моя Яна стала самой настоящей пантерой, от которой у меня даже после целой ночи дикого секса все дымится и ноет.

Блядь…

Я снова попал.

Тихо смеюсь, потираю лицо руками, а потом они безвольно падают на постель вдоль туловища, и я отдаюсь на волю эмоций. Все таких же сильных, страстных, полных. Мои чувства опять достают до самых отдаленных клочков души, и я не собираюсь этому сопротивляться. Плавали, знаем. Не сработает. Я снова попал? Ха! А когда-нибудь у меня получалось развязаться на самом деле? Нет.

Двадцать лет прошло с нашей последней встречи. Ну, плюс-минус, только это уже детали. Ни один знак в любую из сторон не выбросит слов из песни, а моя звучит довольно просто: Яна — это то, чего я хочу. Всегда хотел. Кажется, всегда буду хотеть…

Я и не смел подумать…

Затащить ее в номер? Это одно. Да, я все спланировал, но на такой финал не рассчитывал. Думал, что если сорвусь и все-таки ее поцелую, то как минимум получу по морде, а тут… как закрутило.

Моя Яна…

Ее муж сам виноват. Я всегда знал, что Дан — мудак, конечно, но окей. Двадцать лет назад я отступил. Мне показалось, что он ее любит и сможет позаботиться о самом главном человеке в моей жизни, о самом дорогом и важном человеке. Я думал, что он сможет дать ей то, чего я не смогу никогда. А тут вон оно как получается… изменял? Значит, развязал другим руки. Уверен, что эта тварь потом очухается, локти кусать начнет, звать ее будет обратно в свое болото. Туда, где Яна собой не будет никогда! Я был все-таки прав… это сразу видно. Я сразу почувствовал все те цепи, которыми она себя обвесила, и знаете? Только в этом домике на диване, у стены, в душе и на этой постели она была настоящая. На сто процентов моя.

Не-е-ет, мой золотой. У тебя был шанс, и как бы я ни бесился, я отступил. А бесился я дико просто! Хотел прыгнуть в свою пятерку и примчать, но по иронии судьбы, пятерка тупо не завелась. Ха! Да, вот так бывает. Тут можно, конечно, говорить, что тот, кто хочет — ищет возможности, а тот, кто нет — ищет оправдания, но! Это не моя история. Я просто замер тогда в этой гребаной машине и все взвесил. Отринул эмоции в сторону, представил, на что будет похож этот разговор. Он вонял тухляком. Яне стало бы только больнее. Ей ведь было тяжело нагородить ту кучу дерьма по телефону. Я знаю. Я буквально чувствовал волны боли в ее хриплом голосе… и на те, здрасте. Еще? Я привез еще, малышка.

Не-ет. Так тоже дела не делаются. Теперь все просто иначе. Мы на равных, и я больше не собираюсь отступать. Тем более, когда все мои ядовитые слова нашли определенные подтверждения.

Выруливаю с парковки отеля, доезжаю до дома за час, нарушив кучу правил. Поднимаюсь на этаж… сука, довольно медленно, но что поделать? Если тачку можно разогнать до двести в час, то с лифтом это довольно проблематичное мероприятие.

А сейчас выдохнул и пошел.

Киваю самому себе, открываю дверь и захожу в квартиру. Сразу слышу шаги. Варя выходит ко мне в милой футболке и штанишках, прикладывает палец к губам. Я хмурюсь.

— Матвейка только заснул, раздевайся тихо, — шепчет она, подходит ближе.

Я киваю.

Даже хорошо. Я не хочу разборок при сыне, это уже никому не нужно.

Снимаю пальто, ботинки, Варя сразу зовет меня помыть руки и сесть за стол. Да, за стол мы действительно сядем, но не за обеденный, а за переговорный.

Захожу за ней на кухню. Она суетится у плиты и о чем-то щебечет — я не слушаю, как в принципе никогда не слушал. Варя — хорошая девчонка. В меру умная, в меру симпатичная. Молодая. Но главное — легкая на подъем. Она не выносит мозг и ничего не требует. Варя оказалась удобным вариантом, а главное, без давления и претензии на что-то большее. Это мне действительно нравится. Она строго следует расчерченным границам, но эти границы стерлись ночью. Все. Баста.

— Варь, я не буду есть, — она бросает на меня удивленный взгляд, на который я отвечаю абсолютно спокойно, отодвигая ей стул, — Присядь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Неприятно.

Я не монстр и не тиран. Конечно же, чужая боль удовольствия мне не приносит, и когда я вижу, как женщина, которая родила от меня ребенка, страдает? Нет, это очень неприятно.

А я вижу.

Варя для меня как открытая книга. Она пытается где-то врать и хитрить, но у нее получается откровенно плохо. Взять хотя бы всю эту «московскую» эпопею. Я прекрасно понимаю, что отсюда Варя бежала не просто так, потому что ехать обратно вообще не хотела. Честно? До последнего надеялась, что нашего присутствия не понадобится в принципе. Был такой момент. Я мог заключить договор дистанционно и остаться в Петербурге. Абсолютно спокойно. Если до конца быть откровенным, то моего присутствия здесь и не требовалось. Но! Проблема в том, что абсолютно весь свой путь и проходил именно из-за Москвы. Вот моя конечная цель — это столица и… Яна.

Блядь. Да! Да…

Тогда двадцать лет назад, я отпустил единственную женщину, которую любил. Я это сделал. Потом она вышла замуж, и я не попытался ничего сломать. Я смирился. Говорил себе, что значит, наверно, нам тупо не судьба быть вместе. Да! Но проблема в том, что я никогда о ней не забывал. А еще более важная проблема — на подсознании я рассчитывал, что ее брак рухнет, потому что я всегда знал, что Дан — не ее пассажир. Сука, ну разные они! И она с ним не она совсем! То есть… совсем! Нет, так всю жизнь невозможно прожить. Притворяться можно на время, но маски все равно начнут рано или поздно жать в плечах. А Янина? Тем более. У нее внутри слишком много эмоций, слишком богатый внутренний мир, огромный, огненный темперамент. Дан с таким напором тупо не справится — он его до талого снесет и сотрет в порошок. Возможно, он и неплохой мужик (ага, сейчас, да). Я допускаю такую вероятность, но он… как маленький королек, который поймал пантеру и не знает теперь, что с ней делать. Пытается запихнуть это величественное животное в клетку, бьет его плетью, учит командам, как карманного пуделя, и что из этого получается-то? Да ни хрена хорошего. Ровным счетом ни-хре-на. Пантера рано или поздно вырвется из плена, а потом сожрет своего мучителя с потрохами.

Яна на такое способна.

Ха! И вот вам доказательство, что он эту женщину ВООБЩЕ не знает. Изменять? Ей? Да ты, твою мать, отчаянный герой, обладающей смелостью и огромным количеством слабоумия.

Но это сейчас не имеет значения. Дан меня мало волнует, а вот Яна… Я к ней все эти годы шел. К ней одной. Поклялся себе в день ее свадьбы, что однажды, так или иначе, окажусь в гребаной столице и встану на один уровень с ее гребаным мужем, а потом и вовсе. Заберу ее себе.

Потому что она моя! Моя единственная, любимая женщина…

Пора.

Да, это будет неприятно, но я не собираюсь врать и притворяться. Иметь уважение к женщине, которая родила тебе ребенка — это обязательный минимум. Особенно если ты никогда не любил ее и никогда не сможешь полюбить.

Сажусь на соседний стол и чуть хмурюсь.

— Варя, я подаю на развод.

В этом разговоре для выбора у меня вариантом немного. Если честно, то всего один. Жестко отрезать, чтобы ничего не болело.

У нее.

Я никогда не испытывал к ней сильных эмоций. Мне нравился секс, нравилась его доступность. Варя работала на меня, и это было удобно. Думаю, она сама-то меня не любила ни дня, пусть малышка и утверждает обратное. Черт возьми… нет, это нелюбовь. Я сам люблю, и я знаю, что такое любовь. Ее вкус, запах, бурю в стакане, где стакан — это ты сам. Я все это знаю слишком хорошо! Варя меня не любит. Она молодая, она потеряла семью, и на тот момент я тоже был для нее удобным вариантом. Много не требовал, давал спокойствие, уверенность в будущем. Защиту. Варя ни в чем не нуждалась и плыла по течению — все было просто. Она, разумеется, считает, что так и бывает, когда ты любишь, но, опять же, нет. С осознанием дела я уж точно могу это заявить. Возможно, в силу возраста, Варя просто хотела любить. Знаете? Как быть влюбленным просто в идею любви: когда неважно кого, лишь бы кого-то. Иметь повод написать стихи в посте или выложить красивую историю. Здесь человек — дело десятое, главное — это показать всему миру, что ты любишь.

Хах, какая ирония… культура, прославляющая высокое чувство, но люди с изуродованными душами. Я так это называю. Весь этот сетевой бред, но что поделать? Таковы реалии нашей жизни.

— Что? — еле слышно шепчет она, я пару раз моргаю и выныриваю из философских размышлений.

Не время и не час для них.

Откинувшись на спинку стула, тру глаза, а потом смотрю на нее. Слезы стоят размером с кулак — морщусь. Жаль, что без этого не обойтись, конечно…

— Ты же знаешь, что я не люблю слез, — делаю попытку минимизировать потери, но Варя из-за нее выходит из себя.

— Ты заявляешь о разводе, а я должна улыбаться?!

— Не ори. Матвей спит.

Перевожу взгляд на дверь. За ней мой сын, и я не хочу причинять ему дискомфорт.

Плохо прозвучит, наверно, но такова еще одна уродливая истина. Я не могу сказать, что безумно люблю своего сына. Нет, он заставляет меня улыбаться, и я был очень счастлив, когда Матвей родился. Это правда. Но! Я сто раз видел видео, где отцы, берущие впервые своего ребенка на руки, начинали плакать — а у меня пусто. Штиль. Матвей хороший мальчик. Он милый и трогательный. Но не до мурашек…

Мой друг Сева говорит, что дело в женщине.

Как бы… матери обладают безусловной любовью. Они априори будут любить своего ребенка (хотя тут бы я, конечно, поспорил, но мы говорим о нормальных женщинах. Без дефекта в материнском инстинкте, как у моей), у них есть с ним сильнейшая связь. Иногда ты ее внутренне можешь ощутить! А у мужчин такого нет. У мужчины может быть безграничная любовь, и она строится через женщину. Как в дурацкой сказке: если мальчик любит девочку, тогда все сложиться, а если нет… Ну, на нет и суда нет, как говорится.

Так вот.

Я Варю не люблю, поэтому к сыну не испытываю того трепетного чувства, которое, полагаю, должно было бы быть. Вот так. Да, вероятно, это звучит жестко, но зато я никому не вру. Это правда. Я никогда не брошу своего сына, буду его обеспечивать, а когда он повзрослеет, то помогу, где смогу. С универом там, например...не знаю. Короче, со всем, что будет касаться финансовой стороны вопроса, но это мой максимум. Мне очень жаль. Иногда я смотрю на него и думаю, что Матвей такого, конечно же, не заслужил. Никто такого не заслужил. Дети должны рождаться в любви, а иначе...получаются такие вот, как я. Вполне ведь вероятно, что я сам по себе дефектный такой, кто его разберет теперь? Откуда ноги растут и почему так?

Вздыхаю и перевожу взгляд обратно на супругу, когда понимаю, что мальчик все еще спит. Это хорошо. И хорошо, что я предвидел истерику, заказал няню, которая приедет через час. Как раз будет время все обсудить, а потом Варя сможет прийти в себя. Я ведь понимаю. Для нее наша жизнь — это нормально. Точнее, ничего нормального в нашей жизни нет, но мы отчаянно делаем вид, что все в порядке. Она в большей степени, я лишь плаваю рядом.

Теперь в этом нет никакого смысла. Когда я женился, то делал это, потому что думал, что моя любимая женщина никогда мне не достанется. Теперь я знаю, что "никогда не говори никогда" — отличный совет и мудрость, которую следует выбить где-нибудь на видном месте и не забывать ее ни за что. Ведь так и есть. Я жил свою жизнь в смирении, но со скрытой надеждой. Я добивался высот, чтобы однажды снова ворваться в ее пространство. Зачем? Без понятия. Яна — верная до мозга костей, так что, наверно, этот план был садомазохистким планом изначально, но он был! А теперь...все изменилось. Если она подпустила меня к себе, значит, их отношения с Даном закончились. Для нее. Это важно. Яна поставила точку. Готов ли я дальше жить в смирении? Ради ребенка? Нет, не готов. Полагаю, я слишком хорошо знаю себя, и я честен с собой. Если пойти по этому пути, он не приведет к хорошему результату. Я искалечу жизнь Вари, которую стану ненавидеть, и Матвею. Которого буду ненавидеть вдвойне. За то, что он отнял у меня возможность быть там, где мое сердце.

Очередная, уродливая правда. Циничная до мозга костей. Но вот так.

Вздыхаю.

— Ты хочешь закатить скандал?

— Хочу ли я… скандала? — всхлипывает она, наскоро вытирая слезы, — Ты серьезно это спрашиваешь, Паша? Ты…

— Да, я спрашиваю серьезно. Ты ведь знаешь, что из себя представляют наши отношения. Я от тебя ничего и никогда не скрывал.

— Я думала…

— Не ври. Не надо этого сейчас. Я не вводил тебя в заблуждение. Мы изначально договорились, что мы с тобой — это не то, к чему привыкли окружающие. Между нами нет горячей любви, нет даже страсти.

— Я… — открывает рот, но я мотаю головой.

— Не надо. Я не пытаюсь тебя оскорбить. Ты очень красивая девушка, Варя. Ты выглядишь потрясающе, и в постели ты — огонь… просто… ты не мой огонь, вот и все.

Варя недолго смотрит мне в глаза, но потом закрывает их ладошками и начинает плакать.

Бля-я-ядь… вот такой я циничный урод, ведь мне до безумия хочется закатить глаза.

Не верю! Сказал бы Станиславский. Ну, не верю!

И нет, она не пытается меня сейчас обмануть, в том то и прикол. Варя искренне верит, что именно так надо жить: по чужим скрепам, по чужим установкам, по тому «как надо». Я же отношусь ко всему иначе. Я считаю, что эта жизнь дана нам в единственном экземпляре, поэтому натягивать на себя чьи-то «как надо» — себе дороже. Не выйдет. Порвешь по швам все их скрепы, задыхаться будешь, а потом сдохнешь, позабыв, что такое кислород.

Варя громко всхлипывает. Я начинаю злиться.

В такие моменты ты волей-неволей ощущаешь себя мразью. Здесь просто по всем канонам должен быть скандал, вы поймите. Громкий, яркий, немного безумный! Муж обязательно должен быть скотиной, и плевать, что муж-то я чисто на бумаге. Плевать, что в моих словах ни разу не было лжи. Я никогда не говорил о любви, никогда не клялся в верности. Варя всегда все знала.

Все. Абсолютно.

Мое отношение — это не открытие; моя позиция — не изменилась. Я женился из-за ребенка. Подумал, что пришло время и раз все так, то почему бы и нет? Можно ведь попытаться уместиться в чужие «правильные» схемы, но со своими оговорками. Варя на все согласилась, а теперь…

Откидываю голову назад и недолго смотрю в потолок, пока ее всхлипы окончательно не выводят меня из себя.

— Варя, блядь, ну, может быть, хватит? — опускаю на нее глаза, но жена не останавливается.

Она только нарастает в своей истерике, и я стараюсь. Правда, я стараюсь сдержаться и не наорать на нее благим матом, потому что понимаю. Ей просто очень страшно, что теперь она одна. Варя больше всего боится остаться одна.

— Послушай… — говорю тихо, смягчаюсь.

Девчонка не сделала мне ничего плохого. Она действительно нормальный человек, только загнанный со всех сторон. Тянется к любому проявлению внимания, возводит его в абсолют из-за страха перед одиночеством. Так бывает. Ее травма тому виной. Я все понимаю.

— …Никто и никого не собирается бросать, ладно? Нашу квартиру в Питере я перепишу на сына, ты сможешь жить с ним до восемнадцати лет, окей? Дальше уж как решите. Тебе я все равно куплю однушку недалеко от центра. От алиментов я тоже бежать не собираюсь. Полностью обеспечу своего сына всем необходимым. Твоя жизнь почти не изменится, разве что, не нужно будет видеть мою рожу так часто и...

— Какая же ты циничная, холодная скотина! — вопит она, вскакивает, а потом бросается на меня с кулаками.

Ну уж нет. Дудки. Эта история не о том, как я — терпила всех терпил, готов на себя принять каждый грех. Все-таки для сделки нужны два человека. Она тоже принимала непосредственное участие во всех переговорах.

Хрена с два!

Перехватываю ее за запястья и рву на себя, а потом рычу.

— Яна, твою мать…

Только через мгновение до меня окончательно доходит, что я ляпнул. Варя поняла раньше.

Имя горит на губах и в ее глазах. Это тотал, конечно.

Идиот…

— Что?

Варя притихла, замерла. Смотрит на меня огромными глазами мамы Бемби. Огонь.

Вздыхаю и заставляю ее встать с моих колен. Поднимаюсь сам. Начинаю нервничать и подхожу к окну, которое открываю, чтобы закурить.

Мне надо закурить!

Яна занимает слишком большой процент в моей голове, поэтому так. Стоит признать. Все шлюзы прорвались, и меня подтопило. Я все усложнил. Замечательно.

Чиркает зажигалка, летит вопрос.

— Кто такая Яна, Паша?

Выдыхаю дым, не глядя на жену. Что мне сказать? Соврать? Не хочу. Мне претит сама мысль о лжи. Но и правду я говорить тоже не хочу — зачем она сейчас? чтобы сделать больнее? Так я цели такой не преследую. Я хотел бы поставить точку максимально безболезненно и просто, но…

— Паша! Ты меня слышишь?! Кто такая Яна?! Кто эта сука?!

Моментально пропадает дилемма.

Я резко поворачиваю на нее взгляд и рычу.

— Не смей.

Варя дергает головой. Я по лицу вижу, что она, как питбуль, вцепилась и теперь будет раскручивать — стоп. Надо это предотвратить.

Я никому и никогда не позволю говорить о Яне плохо. Никому! Ни родственникам, ни друзьям — ни одному, блядь, человеку на свете! Попытки были. Когда-то давно у меня был друг. Его звали Андрей. Он тоже был знаком с Яной, и он был со мной, когда она уехала…

Тяжелый период.

Очень. Сука. Тяжелый.

Меня на дрожь до сих пор берет тот момент, когда дверь за ней закрылась. Я помню посекундно, как перехватило дыхание и сдавило сердце.

Меньше всего на свете… я хотел ее отпускать…

Когда Яна послала меня лесом, объявив о своей свадьбе, Андрюха этого не понял. Он вышел из себя и позволил себе лишнего: больше мы не дружим.

Даже не так.

Сначала я сломал ему нос, а потом мы перестали быть друзьями. Так будет правдивее и обстоятельней.

Так что! Нет. Надо зарубить на корню, иначе этот разговор превратится в месиво. Естественно, не в физическое, но эмоционально я Варю просто раздавлю. Даже если бы хотел иначе, не смог бы иначе!

Я. Не. Могу. Позволить. Кому-то. Ее. Оскорбить.

Не могу и все! Это на каком-то плане, который не видно глазами, но чувствуется всем твоим существом. Выше неба, прочнее стали. Внутри. В самых костях твоих…

— Я сейчас тебя остановлю, — чеканю каждое слово, — Потому что такие пируэты ничем хорошим не закончатся, как и этот разговор в принципе. Отступи, Варя. Врать не стану, но тебе будет от этой правды только хуже.

Варя тихо усмехается и жмет плечами.

— Куда уж хуже?

— Всегда есть «куда хуже», девочка. Всегда.

Выбрасываю сигарету, закрываю окно, а потом поворачиваюсь к ней лицом.

— Я предлагаю перенести этот разговор. Ты сейчас слишком эмоциональна, и ты не готова обсуждать все конструктивно. Я…

— Хочешь свалить?!

— Так будет лучше. Тебе нужно успокоиться, а…

— А тебе съездить к какой-то Яне, да?

Да, если честно. Я очень хочу увидеть Яну, но сегодня этого не будет точно. Ее нужно знать, чтобы понимать, что сегодня ей необходимо пространство. А завтра...завтра да. Я собираюсь к ней приехать. Пока не знаю "зачем", но я все равно поеду. Только Варе об этом знать необязательно.

Поджимаю губы и отвожу взгляд в сторону.

— Я понимаю, что это неприятно, но прошу тебя, Варя, будь благоразумна и вспомни обо всех наших договоренностях.

— Ты обещал, что всегда будешь рядом…

— Неправда. Я обещал, что не оставлю тебя и буду помогать.

— Но не с нами, так?

— Варь. Не начинай снова.

— Нет, признайся! Ты же бросаешь нас, так скажи это! Не юли и…

— Я юлю, по-твоему?! Да я пытаюсь организовать максимально лайтовую сепарацию, а ты только усложняешь! Будто я тебе обещал вечную любовь до гроба! Было такое?! Не было! Я никогда тебе не говорил о любви! Ни разу, блядь! Я…

— Замолчи!

Она переходит на визг. Я шумно выдыхаю.

Надо взять себя под контроль. Надо было предугадать, но голословные обвинения, как для человека… ну, максимально честного, мне претят. Тут надо, конечно, обозначить: я далеко не ангел. Факт. Но я стараюсь жить по совести на максималках, а когда кто-то говорит, что я вру — это выносит.

Спокойно.

Она сейчас себя не контролирует. Она перегибает. Она просто не понимает! Что гнет совершенно не ту линию. Дыши…

Выдыхаю, прикрыв глаза, потом снова на нее смотрю и киваю.

— Ты будто специально выводишь меня на жестокость. Для чего? Тебе нравится страдать, Варь?

— Какая же ты скотина…

Ясно. Мы пошли по кругу.

Киваю еще раз, потом прохожу мимо нее, попутно выдавая короткие, автоматные очереди.

— Я дам тебе время все осмыслить. Через полчаса приедет няня, я все оплатил, она будет с тобой, чтобы Матвей не видел всех этих истерик и слез. Надеюсь, хотя бы в этом ты будешь благоразумна.

Одеваю пальто, ботинки. Варя стоит за моей спиной и сверлит дыры в черепушке. Думаю, если бы она была смелой, непременно зарядила прямо в затылок чем-то тяжелым. Но нет. Никакой боли, только желание закончить все побыстрее.

Никому не нравится чувствовать себя гандоном. Я от этого ощущения отделаться не могу… сука.

— Приеду через пару дней, когда ты будешь готова. Там и продол…

— Ты считаешь себя человеком чести, ведь так?

Замираю. Не к добру это…

Медленно оборачиваюсь.

— Снова, да?

— Ответь!

— Ты знаешь ответ на этот вопрос. Человеком чести я себя не считаю, об этом никогда не заявлял. Джентльменом, кстати, тоже. Но я честен, и мы оба это знаем.

— Честен, значит? — усмехается она, я цыкаю.

— А нет? Я мог бы тебе соврать, согласись. Но я пришел и сказал все открыто, Варя.

— О чем сказал? О том, как ты трахнул какую-то Яну?!

Блядь.

Сука! Да какого хрена… она столько лет молчала, не спрашивала ни о каких моих похождениях, но сейчас, конечно же, ей потребовались ответы — огонь. Замечательно!

Поворачиваюсь полностью, склоняю голову набок и тихо спрашиваю в ответ.

— Так это да?

— Что «да»?

— Тебе нравится страдать?

— Я хочу знать правду!

— Нет, не хочешь! Я пытался сказать тебе правду еще пару лет назад! И только что! Как ты поступила?! Перешла на ультразвук! Сказать, чего ты хочешь на самом деле?!

— Ну, ты же у нас такой умный! Порази!

Да пожалуйста!

Делаю на нее шаг и шепчу, глядя в глаза.

— Ты хочешь, чтобы я и дальше притворялся. Тебе нравится жить в иллюзиях, и ты охраняешь эти иллюзии, как безумная, Варя. Как только я пытаюсь остановить тебя — психуешь. Сейчас я снова пытаюсь тебя остановить, чтобы не причинять боли, а ты…

— Кто она?

— Остановись.

— Я хочу знать! Я знать хочу! Я имею на это право! — кричит она, потом толкает в грудь, но сразу цепляется за лацканы пальто и тянет на себя, — Ты не можешь… ты… Паша, ты же все врешь!

— Варя.

— Нет! Ты врешь! Мне не нравится жить в иллюзиях! Или что?! Наша семья для тебя — иллюзия?

Серьезно!? Ты это услышала?!

Берусь за ее запястья, но хотя бы больше не взрываюсь. Правда, мое сердце наполняется не менее противным чувством — жалостью…

Какая же ты глупая девочка…

— Я уже пытался однажды развенчать твои розовые замки, но тогда я повелся на твои слезы. Я позволил тебе говорить о любви дальше, хотя между нами никогда не было любви, малыш. Ты просто боялась быть одна, а я…

— Замолчи… — умоляет она.

Я тихо цыкаю.

— Вот видишь? Даже сейчас. Ты изо всех сил цепляешься за ложь и иллюзии… ты меня не слышишь.

— Но я была счастлива!

Глупая-глупая девочка…

Плавно отцепляю ее руки от себя и криво усмехаюсь.

— Вот и доказательство.

— О чем ты?

— Посмотри на нас, Варь. Я стараюсь жить по совести и быть честным — это мое счастье. Твое — пребывать в иллюзиях. На дне хрустального дома. Только знаешь, что о таких домах говорят? С ними нужно быть очень осторожной. Одно неловкое движение, и стекла рухнут прямо тебе на голову. Мы с тобой абсолютно разные и…

— Хватит философствовать! — опять переходит на крик, — Если ты такой честный, тогда ответь! Давай! Кто она?! Кто эта су…

— Яна — это единственная женщина, которую я когда-либо любил.

Варя в моих руках замирает.

Мне жаль. Но, возможно, так ее можно отрезвить хотя бы немного?

Спойлер: к сожалению, трезвостью тут и не пахнет.

Варя мотает головой, делает шаг от меня, опускает глаза. Она сейчас выглядит как ребенок, которому сказали, что Деда Мороза не существует.

Это неприятно. Мягко говоря. А ощущение собственной сучести? Накрывает с головой.

Я очень хорошо знаю это чувство. Очень! Мои родители регулярно прокатывают на мне эту программу. Главная цель — добиться своего через чувство вины, которое так или иначе, но сломает тебя и заставит действовать по ожидаемой твоими оппонентами схеме.

— Это неправда. Ты врешь… это… нет…

По крайней мере, со мной такая история всегда срабатывала. Только сейчас… совсем другой момент. Я стойко стою на своем, ведь мне впервые в жизни четко виден ориентир, за который я изо всех сил цепляюсь.

Это Яна.

Женщина, которую я всегда любил. С самого первого дня, как они заехали в нашу коммуналку. Я увидел ее у парадной. На ней было белый сарафан в красный горошек, носки с оборками и красные туфли. Ее темные волосы заплетены в черные, толстые косички. Яна стояла со своей мамой и очень громко торговалась с ней за этот самый сарафан. Он ей не нравился. Как потом выяснилось, Янка вообще не любила платья, а в этот день мама ее заставила одеться прилично, чтобы произвести хорошее впечатление на новых соседей.

Даже сейчас я улыбаюсь и в душе ощущаю безграничную теплоту. Моя звездочка обернулась, посмотрела на меня с прищуром, потом фыркнула и дернулась так, что ее косички стукнули по плечам.

А меня будто изнутри разбило…

Нет, ее невозможно не любить. И ее ведь так просто чувствовать! Дан все-таки мудак. Только мудак может отпустить утку, несущую золотые яйца ради какой-то ничего не стоящей воробьихи.

А она не стоит ничего! Ведь Яна при любых раскладах — лучшая. Злюсь ли я на нее за все, через что она заставила меня пройти? Да, наверно. Я до сих храню эту злость, но она никогда не была испепеляющей. Она была больше назидательной. Толкающей на поступки и свершения. Мотивирующий. В конце концов, завязанной на сексе! Да! Я накажу ее за те слова, но сделаю это исключительно в постели, потому что на самом деле во мне негатива к Яне не было и никогда не будет.

Она его тупо не может вызывать, а вот Варя сейчас вызывает. Мне вдруг кажется, что ее поведение — это не банальная попытка разыграть ссору, это полноценная кампания против меня. Основанная на всех слабых местах из возможных. И я могу быть прав? Она ведь не так наивна, это мне тоже известно. Взять хотя бы Матвея. Его появление на свет под очень большим вопросом, а если откровенно — то лишь для меня одного оно было неожиданностью. И я это знаю.

Вот вам и чувство вины.

Если бы не Яна, я бы повелся, возможно. Как любой другой мужик, я питаю слабость к женским слезам, особенно когда знаю, что поступил некрасиво. Наверно, надо было сначала поговорить с женой, а потом уж в омут с головой, но вы тоже поймите! Там разума не было. Не в первый раз точно. Это были чистые эмоции: обжигающее желание, разрушающая тоска, абсолютное неверие в происходящее… Я не это планировал: украсть поцелуй и переспать? Между этими понятиями в очень большой шаг, согласитесь.

Мотаю головой и тоже отступаю. Даже если Варя сейчас манипулирует мной, я не хочу опускаться и причинять ей боль. Возможно, она это делает вообще неосознанно. Чужая душа все-таки потемки. Поэтому надо валить.

Спасает звонок в домофон.

Это няня.

Слава богу.

— Няня приехала. Поговорим потом.

Сбегаю. Не из-за трусости, но из-за страха. Это тоже будет честно признать. Я не уверен, что вывезу в рамках мягкой сепарации. Думаю, все может закончиться плохо, а оно мне надо? Оно мне не надо. Я все еще не хочу делать больно «сверх», но градус растет, и боюсь, сдержаться будет сложно. Остается надеяться, что Варя немного придет в себя.

Да, я в это верю. Ущемленная гордость с одной стороны на чаше весов, с другой — выход из отношений на вкусных условиях. Она не дура, вовремя подсуетилась и организовала ребенка, потом предложила узаконить отношения. Правильно разыграла все комбинации: где надо услышала, где надо промолчала. Я не утверждаю, что она меня заставила, конечно, или обвела вокруг пальца, просто Варя знала мое отношение к браку и слышала, как я говорю, что, наверно, жениться придется рано или поздно. Завести детей. Так это и произошло: она оказалась в нужное время в нужный час, а потом совершила нужные манипуляции в нужный момент. Я все это знаю, просто мне было плевать, полагаю. Действительно, рано или поздно жениться все равно пришлось бы, а тут ребенок и Варвара, которая в целом меня устраивала. Чем не выход? Но ни о какой любви мы не говорили никогда. Поэтому надежда в моей груди растет и множится.

Нет, Варвара не дура — это абсолютная правда. Что она выберет, когда придется выбирать? Я прекрасно понимаю. Как бизнесмен, вовремя отринувший чувства, я знаю, что нужно выбирать в такой ситуации: комфорт и собственное благополучие вместо охоты на ведьм без действительно весомой причины. Все логично.

Яна

Я решаю не включать телефон, а по приезду откладываю его подальше и иду в душ, где по-быстрому смываю следы безумия, за которое мне, по странному стечению обстоятельств, абсолютно не стыдно. Единственное, что цепляет мозг небольшой занозой — я спала с женатым мужчиной! Сам факт, понимаете? Что я опустилась в подобные дебри, он меня коробит, но мысли и ощущения довольно просто отодвинуть на задний план. Достаточно вспомнить, чей он муж, и да, становится легче. Не уверена, что такое вот поведение говорит обо мне, как о человеке, да и неважно, по правде говоря. Я знаю, что этого не повторится. Эта ночь всколыхнула давно похороненные чувства в моей душе, тоже следует признать, только вот я уже не та девочка и ни на что больше не надеюсь. К чему это все? Его жена — роковая особа. Звонкая, тонкая, с идеальной, кукольной внешностью и приятной улыбкой (которая вызывает во мне неистовое желание убивать, но мое мнение предвзято по очевидным причинам). Кто я на ее фоне? Без пяти минут разведенка… ха! По иронии судьбы из-за той самой соперницы. Чисто теоретически можно было бы побиться головой о стену, пострадать и понаматывать сопли на кулак… ну, так. Ради того, чтобы… ничего, по сути, просто "чтобы было". Это меня в корне не устраивает, само собой, поэтому я и забиваю огромный, жирный болт. Спускаю свои переживания в черный слив, потом выхожу из душа и заматываюсь в полотенце. Единственное, что теперь говорит о пересеченной грани — это яркий засос на шее. И еще пара сотен по всему телу, но их надежно скрывает то самое белое, махровое полотенце, так что тоже неважно. Они пройдут рано или поздно, и все снова станет по-прежнему между нами.

Ничего не было. Как и тогда...будто ничего и не было.

Смываю остатки косметики, чищу зубы и выхожу из ванной комнаты. Сегодня у меня есть дела поважнее, чем страдать от нераздельной любви, призраков собственного прошлого или каких-то угрызений совести. Сегодня я собираюсь сообщить дочери о своем решении развестись.

Отчасти я делаю это, потому что боюсь передумать. Это тоже важно обозначить, как по мне. Вообще, я теперь решила быть максимально честной до конца и смотреть в глаза даже неприглядным фактам: да, я могу передумать. Найти сотню доводов становится довольно просто, главное — иметь желание это сделать. Не уверена, что у меня его на сто процентов нет, а по-простому — наверно, как любой человек, я страшусь перед лицом неизведанного. Мы с Даном вместе очень давно. Когда познакомились, я была типичной малолеткой, которая нарисовала в своей голове слишком высокие, блевотно-розовые стены замка. Но проблема в том, что из-за этого я не знаю, как мне жить без него. Понимаете? И столько усилий вложенных, и столько воспоминаний… все это идет против моего решения наконец-то разорвать эту тянущую на дно связь.

Я знаю, что держаться больше не за что.

Поймите меня правильно. Прекрасно осознавая, насколько тупо звучу на таких вот незатейливых качелях, но меня поймут исключительно те люди, которые проходили через нечто подобное. Ты знаешь, что спасать уже нечего, и что тебе будет намного лучше без него, но поставить точку — это как перейти полыхающую пустыню, полную слишком большим пластом надежд. На такое путешествие нужно время, чтобы обрести полноценную уверенность в себе, поэтому хорошо, что Дана здесь сейчас нет. Рядом с ним уверенность не обрести, ведь ты знаешь, что в любой момент можешь встретить его наглую рожу за очередным поворотом. Так что замечательно, да… замечательно, что он уехал. Мне плевать, куда его понесло. Плевать, даже если с ней. Правда. Просто хорошо, что его нет в радиусе достаточном, чтобы не иметь возможности забыться.

— Мам, привет!

Вздрагиваю от голоса Сони, звучащего со стороны кухни, и резко оборачиваюсь. Так глубоко погрузилась в свои мысли, что даже не заметила ее обуви и куртки. И не услышала музыки… и вообще. Черт…

— Привет, — здороваюсь тихо.

— Я кушать хочу! И… ай! Господи! Ма-а-м, где мой чай?

Соня у нас не любит кофе. Она считает, что этот напиток вредит нервной системе (в чем, по сути, наверное, права), поэтому она с утра всегда пьет зеленый чай. Я заказываю его на одном сайте, привозят прям из Китая. Какой-то мудреный, с низин, что ли… я, если честно, не помню, но вот что знаю точно — от этого чая дико прет водорослями. И на вкус он тоже, как сушину поболтать в кипятке.

Морщусь, веду плечами. Презираю этот чай всеми фибрами души, но ей нравится, так что заказ стабильно повторяется из раза в раз…

— На верхней полке.

— Где на верхней полке? Я не вижу.

Да чтоб тебя…

Чувствую себя немного идиоткой, но я не ожидала, что доча придет домой так рано, и думала, что у меня будет чуть больше времени построить в нормальные, адекватные предложения все то, что я хочу сказать. Ан-нет. В этой жизни, похоже, все у меня идет через одно место…

Вздыхаю и поворачиваюсь в сторону арки, застаю дочь нахмуренной. Она стоит на табурете, роется совсем в другом шкафу! Господи!

— Соня, боже мой! Там у нас хранятся крупы!

Цыкаю и подхожу к правильному шкафчику, открываю его и достаю заветную баночку. Она улыбается.

— Ну, прости… ты так часто меняешь систему хранения, что я не поспеваю запомнить одно место, а надо вписывать уже другое.

Доча забирает баночку, толкает меня бедром и берет чайник. Я снова немного грущу.

Она права, разумеется. Я часто меняю систему хранения, и не только на кухне. Раз в пару месяцев мне становится дико неудобно повсюду, и начинается… сначала ванна, потом шкафы, потом средства для уборки, кухня… Мои домочадцы думают, что так я трачу колоссальное количество энергии, и это тоже правда. Отчасти. Занимая должность, на которую мне плевать, не вдохновляет меня совершенно, поэтому работать "сверх" нет никакого желания. Искючительно "необходимый минимум". Поэтому я на самом деле имею большой потенциал, который тупо не дает мне сидеть на месте. Но! Главная причина все-таки скрыта в другом.

Мне как будто не по себе в собственном доме, как если бы тебя заставили натянуть платье на пару размеров меньше, и тебе в нем трудно дышать.

Тесно и давит.

Везде.

Вот как я ощущаю себя последние семь лет, поэтому никак не могу устроиться. Вечно хочется что-то менять, словно от смены одного шкафа для пресловутого чая со вкусом суши что-то поменяется у меня внутри.

Это, конечно же, не так…

— Ты чего так смотришь?

Пару раз моргаю. Действительно. Я стою рядом с Соней и вглядываюсь в ее профиль, как идиотка. Это уже клиника…

Давай. Скажи ей сейчас, не тяни! Лучше сразу…

Но у меня язык на это не поворачивается. Я слегка мотаю головой и мягко улыбаюсь.

— Ничего. Пойду оденусь.

— Хорошо. Чай не предлагаю, знаю, что ты его презираешь. Может быть, тебе сварить кофе?

— Если тебе нетрудно.

— Нетрудно.

Киваю, ласково провожу ладонью по ее щеке, а потом разворачиваюсь, чтобы уйти, но Соня вдруг спрашивает.

— Мам, а где папа?

Изнутри меня парализует ужас. Странный вопрос. Соня обычно их не задает. Или задает? И я сейчас на нервах во всем обычном буду видеть странное?..

Это вполне логично. Когда тебя что-то волнует, особенно если это «что-то» тщательно скрывается от ребенка, притом, что ты этому ребенку никогда не врешь, тебе всегда кажется, что он обо всем уже догадался сам…

Или…

Нет, этого быть не может. Следующая догадка поражает точно в солнечное сплетение. А вдруг… она видела его с этой сучкой?..как я когда-то?

Вопрос вываливается из меня сам собой.

— Почему ты спрашиваешь?

Соня издает смешок.

— Ну-у-у… не знаю даже… — протягивает она игриво, — Вы говорите, что он в командировке, а у тебя на шее засос.

Твою мать! Вот… же ж тупица, а…

Краснею, резко прижимаю ладонь к шее, и хорошо, что не стою к ней лицом. Она бы меня точно раскусила…

— Господи, Соня. Это не засос.

— Мам, я знаю, как выглядят засосы.

Возьми себя в руки!

Заставляю себя коротко усмехнуться и поворачиваюсь к ней лицом с максимально отстраненным выражением лица.

— Я вчера ездила в магазин и мерила одно платье. Молния зажала кожу.

Соня поднимает брови. Она молча «щупает» мое вранье, пробует его на вкус и ждет, когда я дам реакцию и проколюсь. Но я — кремень! Стою до последнего на своем, и, в конце концов, она сдается.

— Ладно, прости.

Фу-у-х…

Конечно, радоваться рано, но… слава-те-господи. Негативных последствий удалось максимально избежать. Хотя проблема остается. Да! Соня уже не малышка, которой можно было бы навешать лапшу, что родители друг на друга смотреть не могут, потому что повздорили из-за несущественной мелочи. И вообще. Они друг друга любят, но сейчас работы много, поэтому папа спит в кабинете, а мама ходит такая печальная.

Нет.

Она уже в этот бред не поверит. Да и потом… так много последствий… Она может случайно что-то услышать или увидеть. И развод. Как ей объяснить развод? Я не хочу, чтобы эта информация свалилась на нее резко и неожиданно, поэтому нужно срочно оторвать восковую полоску с воспаленной кожи и сделать это нужно максимально безболезненно.

Вот он! Самый важный разговор в моей жизни… И да. Разумеется, это разговор не с Даном. Он касается только меня и моей дочери. Я хочу, чтобы она все правильно поняла, а еще я хочу… чтобы все случилось так, как я решила. Поэтому нужно сейчас…

Но это тоже сложно. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, пока Соня старательно вымеряет количество токсичной заварки и напевает какую-то модно-молодежную песенку себе под нос. Она такая счастливая…

Да. Моя дочь — счастливый ребенок, который не знает проблем и не видел негативной стороны жизни. Я для этого все сделала и на многое пошла, но… больше держать кота в мешке смысла не имеет. Ей уже шестнадцать. Если не сейчас, то когда?..

— Сонь?

— Да?

Давай. Скажи ей. Это не так сложно, обычная фраза: нам-надо-поговорить. В перспективе страшная, конечно, но я смогу. Я должна «смочь». Давай!

А это оказывается до безумия сложно. Я понимаю, что как только произнесу эти три слова, назад пути не будет, и вместе с тем понимаю, что… не только для нас с Даном. Это станет первым ударом в море других разочарований, от которых я ее, как бы ни старалась, уберечь все равно не смогу.

Невозможно уберечь от всего.

Как только я скажу эти слова, ее детство закончится. В полной мере осознавая это, я решаю продлить момент максимально… по-другому просто не получается.

— Я подумала… Может быть, поедем и позавтракаем в каком-нибудь ресторане? А потом можем сходить на шопинг и погулять. Как тебе идея?

Соня поворачивается и выгибает брови.

— Ну… в целом неплохо, а что-то случилось?

Да, девочка моя…

— Нет, — тихо усмехаюсь и делаю к ней шаг, — Я просто хотела провести с тобой время, давно никуда не выбирались. Так как?

— А… ну, я «за», конечно же. Только я выпью свой чай!

— Хорошо.

Киваю и снова разворачиваюсь, а потом покидаю кухню под аккорды столь ненавистного аромата, который становится только ярче, когда его заливаешь крутым кипятком. И все равно. Да, я презираю этот запах, но как же мне, черт возьми, хотелось бы слышать его и дальше… вот таким. Без изменений.

А он поменяется.

Так или иначе, он изменится после этого самого важного разговора, и даже он будет отравлять мне вкусовые рецепторы уже совершенно по-другому…

Детство моей дочери сегодня закончится, и ничего уже не будет прежним. Я этого не хочу. Смириться с разводом оказалось гораздо проще. Возможно, потому что я семь лет с этим смирялась где-то на подсознании? Ведь, наверно, я всегда знала, что этим все кончится. Старательно склеивая разбитые части кружки, ты же понимаешь, что рано или поздно новую покупать придется. И да. Это отвратительное, циничное сравнение, которое только подчеркивает тот факт, что, похоже, морально я была готова к этому повороту судьбы. Семь лет назад нет. Но с другой стороны, невозможно дважды отстрадать одинаково: первый — всегда самый яркий. Второй — это лишь повторение, к которому ты уже готова…

Боже. Все-таки я звучу до омерзения цинично… но что если все так и было? Ты простила тогда, и ты была на многое готова, чтобы все получилось, а этот шрам все равно ныл на душе и шептал ночами в подсознание: не расслабляйся, не люби его больше так. Предавший однажды, предаст снова. Ему нельзя верить. И ты просто не можешь уже любить, как любила! Душа уже не та. Она уже раздроблена. У нее забрали какую-то очень важную, большую часть — доверие. Да. У меня забрали доверие, без которого невозможно любить без памяти, и этот самый-важный-разговор с дочерью… он лишь закономерность, которая просто подтверждает мою теорию.

Кто-то может простить измену и забыть, а у меня не получилось это забыть. Семь лет я маниакально старалась держать склеенные части кружки, но всегда знала, что однажды клей распадется, и она градом осыпется на холодный стол. Я готовилась к этому, ведь больше не доверяла Дану. Я всегда чувствовала, что однажды он снова предаст меня, променяет и забудет. Похоже, для меня все то, что происходит сейчас — это не "гром среди ясного неба", а самый-важный-разговор с дочерью, как закономерность того, что неизбежно случилось бы рано или поздно...

Яна

Как мы и договариваемся, через полчаса уже выезжаем с нашего двора и, подпевая радио, катим в наш любимый с дочей ресторан. Оттуда по магазинам, где я покупаю себе платье, которое Соня заставляет меня купить, а еще кучу блестящий, коротких футболок. Я такое не одобряю. Она у меня и без того безумно яркая и красивая девушка, и даже во время нашей «прогулки» пару раз мне удается словить плотоядный взгляд какого-нибудь мерзкого папика. Им всегда хочется проломить башку, если честно, а если еще честнее — я еле сдерживаюсь, чтобы это не сделать. Зато смотрю та-а-ак! И они сбегают сразу. Ха! Не потеряла еще хватку!

Когда мы заканчиваем шопинг ревизией в магазин косметики и укладываем пакеты в багажник машины, то сворачиваем к парку. Светит солнышко, на улице потрясающая, звонкая погода. Почему бы нам не прогуляться, да?

Нет, это хороший день… единственное, что его омрачило — гребаный Дан.

Господи, я, конечно, дура.

Хах…

Отключила телефон и думала, что отделалась от него, но! Увы и ах, я не все до конца просчитала. В какой-то момент, пока я выбирала какой-нибудь новый, необычный для себя парфюм, Соня подошла ко мне с телефоном у уха и улыбнулась.

— Мам, папа спрашивает, почему у тебя отключен телефон?

Сука…

Мне снова безумно сложно было сдержать свои эмоции. Злость, обиду, сплошной негатив, короче.

Нет, пока рано…

— Он разрядился, и я оставила его дома, — ответила ровно, Соня усмехнулась.

— Слышал? М? А, конечно…

Блядь.

Я бы хотела, чтобы все сложилось по-другому, но все складывается именно так, как сложилось бы в нормальной жизни. Да-да. Ты в обычной, нормальной жизни, а не в своем идеальном мире. Дура, что ли?!

— Мам, — прошептала дочь, пару раз тыкнув меня в плечо, — Возьми. Папа хочет что-то сказать…

Возможно, это тупость несусветная, но я считаю, что имею право вести себя по-тупому. Имею и точка! В конце концов, я не гребаная псина на поводке, ага? Он хочет? Может поцеловать меня в задницу.

— Сонь, я сейчас не могу! Скажи, что позвоню ему вечером.

Конечно, я звонить не собираюсь. Я вообще с ним разговаривать не горю желанием, а значит, не буду. Довольно. Лавочка, в которой моему благоверному выдавали право на всю-ту-хрень-которую-он-творит, закрыта. Я достаточно позволила сделать с собой этому мужчине, и теперь не прогнусь даже в таких мелочах. Опять же. Глупо? И пускай, но будет так.

Соня помолчала, а потом все-таки отошла. Не знаю, как закончился их разговор, но знаю, что, похоже, пора начать мой…

Мы идем по заснеженным аллеям парка, вокруг шумит город. Где-то слышится детский смех, а где-то компания подростков о чем-то громко спорят. Поразительно… оказывается, жизнь продолжается, да?

Конечно, она продолжается, балда, просто… мне так непривычно. Я думала, что сдохну без него, а на деле только набираюсь душевных сил. Словно раскрываюсь снова… снова начинаю дышать и жить…

— Мам, можно я тебя кое о чем спрошу? — тихо перебивает мои мысли Сонечка, и я бросаю на нее рассеянный взгляд, киваю.

— Конечно, что за вопросы? Ты обо всем можешь меня спросить.

— Это кое-что… серьезно.

— Пожалуйста, только не спрашивай, откуда берутся дети… — шепчу я, и дочь на миг замирает, потом резко расширяет глаза и открывает рот в безумно комичном выражении лица.

— Мама!

Да-да-да. Шуточки мои тоже повылазили, как особо извращенные подснежники. Вот так…

Тихо цыкаю, извиняюсь.

— Прости. Перебор?

— Да нет… — чуть щурится, отгибает уголки губ, — Даже прикольно, если честно. Но я не ожидала. Ты так обычно не разговариваешь…

Становится немного горько. Из-за своих безумных попыток сохранить отношения без будущего, я закрыла очень важную часть себя, и теперь моя дочь меня не знает. Точнее… конечно, она знает, но не так, как я бы того хотела. Не полностью.

Дура…

Так странно. Почему у нашего мозга нет встроенной функции, которая при совершении ошибки будет трубить в рупор: ТОРМОЗИ, ЭТО НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР! ЭТО ПЛОХО! КАКА! ПЛЮНЬ!

Ну, хотя бы так.

Почему?!

Только спустя время, когда уже предстоит не минимизировать последствия, а ко всему прочему устранять нанесенный ущерб, ты наконец-то просыпаешься и все понимаешь.

Да. Я совершила ошибку много лет назад, когда послушала свою свекровь и простила. Очевидно, лишь сделала вид, что простила…

— Спрашивай, — говорю тихо, чтобы заглушить эту обиду на саму себя.

По факту, кого мне еще винить-то? Дана? За то, что не удержал свой член в штанах? Очень поэтично, согласна. Снимает ответственность, отпускает неприятное жжение в области солнечного сплетения. Только все это херня и действительно лишь попытки переложить ответственность на чужие плечи. Если так судить, то во всем плохом на земле виноваты не люди, а Дьявол, а если с тобой что-то случается, то это «Бог тебя наказал».

На самом деле в моем бедственном положении виновата только я сама. Семь лет жизни на помойку, зато люди вокруг говорили, какая у нас замечательная семья. Честно? В рот я этих людей имела, где они? Занимаются своей жизнью, живут своими проблемами. И что? Что мне от их мнения, если жжение в районе солнечного сплетения и злость на саму себя буквально осязаемая?

Надо было тогда разводиться. Не слушать никого — надо было уходить! Закрывать эту дверь, а не насиловать свою душу.

Надо было уходить…

— …мам?

— Что?

Соня останавливается посреди аллеи и хмурится. Я вижу, что ее щечки горят, а значит, «кое-какой» вопрос уже прозвучал, а я все прощелкала. Блин…

— Прости… — тру переносицу указательным и большим пальцем, — Я плохо спала, никак не могу сосредоточиться. Что ты спросила?

— Вы с папой поссорились, да?

Вот оно.

Удар в гонг.

Партия началась, и можно было бы бежать без оглядки и снова сделать вид, что все прекрасно, но бежать мне некуда. Да и не бежится больше. Ноги отказали. Все.

Вздыхаю, потом издаю смешок и перевожу взгляд на скамейку.

— Давай присядем?

Соня медлит, но, в конце концов, покорно соглашается. Думаю, ей страшно сейчас. Мне кажется, она уже что-то поняла, ведь… ну, правда. Кого я пытаюсь обмануть? Свою дочь? Она не слышала от меня определенных вещей, но мы все еще по-настоящему близки. Моя дочь не дура. Она что-то да поняла уже, просто не уверена, что именно.

Мне так жаль…

Мы опускаемся на скамейку, и я долго смотрю на пруд перед собой. Он весь белый. Снег пока не сошел, хотя все погодные эксперты утверждают, что это последний снег в этом году. Скоро потеплеет, и все начнет таять, а потом расцветать… Когда эти деревья покроются листьями, я уже буду свободной женщиной. Только вдумайтесь. Я. Стану. Свободной! Потому что мой брак — закончен.

— Если честно, я не знаю, как начать этот разговор… — шепчу тихо наконец, чуть хмурюсь.

Соня рядом ерзает на скамейке и в тон отвечает.

— Это ведь не просто прогулка?

— Не просто…

— Зачем тогда?

— Помимо того, что я хотела провести с тобой время? Хотела, чтобы у тебя был последний, абсолютно счастливый день, ведь дальше… все изменится, малыш.

Я перевожу на нее глаза и провожу кончиками пальцев по щеке. Моя девочка… это единственное хорошее, что осталось от нашего брака. К сожалению, так и есть. Возможно, если бы я ушла тогда… нет, ничего бы не изменилось, кроме того, что помимо его предательства, я не испытывала предательство собственное. По отношению к себе самой. И что здесь страшнее? Поставим многоточие. Ответа у меня нет, или он есть? Но настолько неприглядный, что я не хочу произносить его вслух.

— Вы разводитесь? — тихо спрашивает доча.

Первый мой порыв — это соврать. Материнское сердце требует защитить ее, уберечь, но…

— Да.

Вот она — настоящая защита. Сказать правду и помочь разобраться с ней. Научить, что жизнь — это не всегда хорошо и красиво. Она может быть жестокой и уродливой, ведь… по сути, я делаю медвежью услугу. Благодаря своему прозрению относительно собственных решений, я дошла и до этого. Вот так внезапно, как по щелчку пальцев.

В попытках защитить свою девочку от всего плохого, которое может с ней случиться и непременно произойдет так или иначе, я оставлю ее абсолютно беззащитной. Мать должна не только оберегать и радовать свое чадо. Она должна быть настолько мужественной, чтобы рассказать: да, тебя ждет много испытаний, девочка моя. За все поступки придется, так или иначе, платить. Но ты со всем справишься. Потому что ты сильная.

Соня опускает глаза на свои ручки в розовых варежках. Всхлипывает. Для меня этот звук — ужасный звук. Он по сердцу проходится ножом, и, пожалуй, в своей пассивной ненависти к Дану я дошла до крайней точки, когда она легко может стать активно-наступательной. По-простому: стой он сейчас передо мной, я бы разбила ему морду. Непременно. За то, что был такой мразью и допустил! Всю эту омерзительную, ржавую историю. За то, что был гребаным трусом и не ушел тогда сам. За то! Сука! Что его дерьмо я разгребала тогда и продолжаю делать это сейчас! Сволочь…

Единственный во всем этот плюс: я не жалею, что переспала с Пашей. Будь моя воля, трахала бы его нон-стоп. Жалость? Сожаления? Непринятие? Грязь? Он женатый мужчина, что я делаю? В жопу это все! Эта сука заслуживает оказаться на моем месте. Даже если она на нем никогда не будет на самом деле…

— Я хотела спросить не это, — еле слышно отзывается Соня, быстро стирая слезу.

Она не поднимает глазки, и я на нее не давлю. Лишь двигаюсь ближе, беру ее ладошки в свои и сжимаю, чтобы она знала. Ты не одна. Я буду рядом с тобой, если, конечно, позволишь.

Соня не вырывается. Значит, позволяет. Тогда я киваю…

— Сонь, я же сказала. Ты можешь спросить о чем угодно, я клянусь, что отвечу и…

— Он тебе изменил. Да?

Застываю.

Я ожидала любого вопроса, только не этого. По правде говоря… не этого…

Доча поднимает глаза и серьезно, пристально смотрит на меня.

Она знает ответ на этот вопрос. По крайней мере, интуитивно чувствует. Догадывается… Имею ли я морально право соврать? Нет, не имею. Хотя могла бы… догадываться и знать — разные вещи.

И вроде бы я согласна, что должна сказать, как есть, но говорю иное…

— С чего ты взяла? — шепчу, Соня звонко щелкает языком.

— Ты собираешься мне врать? Если да, то закончим этот разговор сразу.

Жестко.

И так как я узнаю в ней себя сейчас, мне очевидно, что врать все-таки плохая идея. Если уж начала, то говори, как было…

— Не сейчас.

— Семь лет назад.

— Откуда ты знаешь? Ты что-то слышала? Что-то…

Ее губы искажает кривая, горькая усмешка.

— Мам, я была уже взрослой, и хоть вы пытались шифроваться...прости, но у вас это получалсь откровенно хреново. Бабушка…

— Она тебе рассказала?

Сомневаюсь, но на всякий случай.

— Нет, она вас выгораживала. Очень активно.

— Хм. Это как?

— Улыбалась слишком широко, отмахивалась. Говорила всякий бред. Неважно уже...Просто я хорошо помню тот период и иногда о нем думаю. С возрастом стала понимать больше… вот и весь секрет. Так что?

Логично.

Все это слишком логично.

Убираю руки с ее рук, опираюсь локтями на колени. Безумно хочется закурить…

— Я не хотела, чтобы ты знала. Больше всего на свете, я хотела тебя защитить…

— Поэтому простила?

Слабо улыбаюсь и оборачиваюсь, жму плечами.

— Да.

— Из-за меня?

— Не «из-за», Соня. А «ради». Я хотела, чтобы у тебя было счастливое детство.

— Хм…

— Не получилось?

— Да нет.

Соня повторяет за мной, а потом чуть толкает бедром и усмехается.

— У тебя очень хорошо получилось, мамочка…

— Спасибо, я очень боялась услышать обратное, — шепчу и перевожу взгляд на последний снег в этом году, еле слышно добавляю, — Хоть что-то у меня получилось…

— И что теперь?

Соня не слышит, но ей и не нужно. Это даже хорошо. Пусть не слышит…

— Ну… сегодня я подам на развод, а потом… если ты не против, я бы хотела собрать наши вещи и уехать.

— Куда?

— Не знаю. Найду какую-нибудь квартиру. В этой оставаться больше не хочу, да и смысла нет. При разводе мы ее поделим, на просмотры будут ходить люди. Оно нам надо?

— Не надо.

— Вот так…

— Почему сейчас?

— М?

— Почему ты решилась сейчас?

Потому что твой отец — мудак.

— Он… опять, да?

— Я не знаю, — говорю честно, а потом вздыхаю, обнимаю дочь и улыбаюсь, прикрыв глаза, — И мне уже плевать.

Больше мы не говорили ни о чем. Вернулись домой и разошлись по своим комнатам. Договорились начать собирать вещи… а я не могу.

Уже полчаса сижу перед раскрытым ноутбуком, на экране которого горит название документа: заявление о разводе.

Три коротких слова объемом в очень большое количество теплых и не очень воспоминаний. Этакий калейдоскоп жизни, уложенных в неприглядную истину: все кончается, даже если дать отсрочку. То, что умерло, жить не может…

Всхлипываю, прикрываю глаза.

Меня поднакрыло, это тоже правда. Единственное, что осталось неизменно-положительным — наша дочь. И разговор, прошедший неожиданно легко. Может быть, потому что Соня уже выросла? И вдруг… так было лучше всего? В смысле… как суждено, так и случилось. История не терпит сослагательного наклонения, и все свои «а если бы…» нужно запихнуть себе в задницу и забыть. Ты думаешь, что могла бы уйти раньше, и лучше было бы уйти раньше, но слишком много обстоятельств для заявления этой версии как верной версии. Бред! Ты не можешь знать, что «было бы», поэтому как сложилось — так и правильно. Остальное — вода и бессмысленная демагогия.

В дверь раздается тихий стук, я поднимаю глаза. Соня появляется на пороге, просунув внутрь только голову. Ее длинные волосы достают почти до пола.

— Плачешь? — спрашивает тихо, я веду плечами, — Ясно.

Доча усмехается, потом открывает дверь полностью и заходит ко мне. Через мгновение она уже сидит рядом и кивает, глядя в ноутбук.

— Если на сто процентов решила, то… давай я заполню?

— Что?

— А что? Ты пока закажи пиццу. Вещи подождут до завтра! Сегодня мы с тобой будем есть вредную еду и смотреть мой сериал.

— Про непотребства в лесу?

— Именно! — с улыбкой заявляет она, тянет на себя компьютер и кивает, — Но тебе понравится. Правда. Он интересный…

Что-то я сомневаюсь… не в сериале, а в том, что она делает с моим ноутбуком…

— Сонь…

— Я буду с ветчиной и грибами. На толстом тесте! И с сырным бортом. Если уж нарушать диету, то по полной. Как считаешь?

Она даже договорить мне не дала! Уже печатает быстро, и да. Я понимаю. Наверно, ей сложнее, чем мне, но… я принимаю ее помощь. И я благодарна за эту помощь.

— Спасибо, малыш, — шепчу, оставляю поцелуй на ее макушке, а потом встаю и ухожу в ванную комнату.

Чтобы взять себя в руки.

Да.

Взять. Себя. В. Руки.

Это нужно. Если Соня так хорошо справляется, то я тем более должна! По-другому просто права не имею…

Последний вечер в этой квартире получается...замечательным. Мы смотрим сериал, и он действительно интересный. Мы едим вредную еду и много смеемся. Это почти похоже на наше обычное времяпрепровождение. Оно легкое, без груза и неприятных мыслей.

Соня меня отвлекает.

И даже когда я просыпаюсь с утра, и меня посещает четкое осознание, что сейчас я встану и начну собирать вещи — хуже не становится. Мое заявление ушло, на почту поступило уведомление. Я попросила дочь не говорить ни о чем отцу, и она не стала задавать мне лишних вопросов. Это тоже хорошо. Она понимает: я хочу уехать, пока его нет в России. И нет, это не побег, просто мне безумно хочется избежать лишних, липких разговоров и попыток повернуть время вспять.

Невозможно это!

Решения приняты. Они были приняты еще семь лет назад, а сейчас...это просто меня тыкнули в собственное дерьмо как котенка. За шкирку. Чего стоили все мои усилия, м? Дырка от бублика, если всего один взгляд на эту шлюху, и он уже полетел. Нет. Такое не прощают. Никакие разговоры не помогут, и я не хочу их слышать. Я боялась передумать из-за дочери, теперь этого нет. Соня меня поддерживает. Она активно помогает упаковать вещи в коробки и пакеты, так что я не хочу слышать весь Дановский монолог о "любви до гроба" не из-за нее, а из-за себя. Надоело! У меня на уши уже его лапша не помещается, да и неприятно это. Ощущение такое отвратительное, будто ты идиотка, которая вечно так будет. Ее под задницу ногой, а она к этой ноге ластится и просит еще.

Вообще не про меня! И я в который раз ловлю энуэмент за хвост, пусть мне это уже и надоело. Я, как мантру, повторяю, что история действительно не терпит сослагательного наклонения, так что прекрати лить воду, но мозг работает сам по себе. Да, я жалею. Горечь оседает на сердце. И пусть я понимаю, что возможно раньше делать все то, что делаю сейчас, я не была готова, да и способна в принципе, все равно. Волей-неволей мне хочется вернуться назад и дать себе совет валить. Как можно быстрее и дальше.

Звонок в дверь отвлекает от тяжелых мыслей. Я хмурюсь, разгибаюсь и смотрю на дверь своей спальни. Тревога внутри нарастает: а вдруг это Дан? И сцены будет уже не избежать...

Черт!

Твою мать!

— Я открою! — кричит Соня и несется к двери.

На мгновение мне кажется, что...твою мать, а вдруг...это все был спектакль? Ее спокойствие и поддержка...вдруг она притворялась, а сама работала на "два фронта" и все докладывала Дану?

Мерзкие мыслишки. Их хочется убить, как тараканов или крыс, но они есть...и на мгновение меня парализуют, пока...

— Эээ...а вы...кто?

Хорошо знакомый смешок через динамик электронного звонка.

— У мамы спроси.

Резко расширяю глаза, краснею, немею еще сильнее! По коже проходится заряд тока и мурашки, а там, где все еще есть следы от его губ, кожа начинает буквально гореть! Какого...

Не до конца осознаю, что творю. Срываюсь с места, а когда вылетаю в коридор, Соня растерянно оборачивается.

— Мам...тут...какой-то мужик.

Вижу.

Пашино лицо на весь небольшой экранчик. С фирменной улыбочкой...

— Мам? — передразнивает он, — Открой, мам.

Пиз-дец...

Соня хмурится сильнее, дергает головой. Я краснею гуще.

— Эээ...

— Да твою...сука, мать! — рычу, перебив дочу, быстро подхожу и открываю дверь.

Стоит. Руки по обе стороны расставил и улыбается, как Чеширский кот.

— Здравствуй. Ма-ма.

У меня нет слов. Одни эмоции...

Яна

Мой первый порыв — прописать качественный хук справа. Кстати, именно Белкин меня когда-то и научил этот хук выдавать правильно, и теперь было бы очень иронично, согласитесь, разбей я его носопырку посредством собственных приемов. Но.

Проблема в том, что я уже не малолетка, чтобы махать кулаками (хотя и чувствую, этот момент, так или иначе, непременно настанет). Я — взрослая, элегантная женщина. Я мать! И в моем возрасте любой конфликт принято решать словами.

— Какого хрена ты здесь делаешь?! — шиплю дикой кошкой.

Положа руку на сердце, не лучший мой выход. Не самый красноречивый, острый, интересный. Мне бы хотелось быть императрицей, а на свет вылезает какая-то чокнутая бандитка. И это все он! Клянусь! Один только взгляд в эти бесовские глаза, и из меня прямо прет все то, что я так долго пыталась искоренить…

Ха! Это тоже иронично, ведь я думала, что получилось. Оказалось, мне только показалось. Крестись!

Черт…

Паша издает смешок, плавно распрямляется и открывает рот, но ничего колкого в ответ не прилетает. Его глазища зажигаются интересом, а все внимание резко смещается на натюрморт за моей спиной.

— О! Что за сборы?

Я резко и сильно прищуриваюсь. От перенапряжения (или перенаправления всего гнева в глазные яблоки) становится даже больновато.

— Ты плохо слышишь?!

Он ухмыляется и опускает взгляд обратно на меня.

— Да нет. Вроде хорошо.

— Тогда не нужно повторять вопроса?!

— Не-а. Не нужно.

По-барски, вальяжно, он делает шаг в мою квартиру (куда его, на минуточку, никто вообще не звал!), оттесняет нас с Соней в сторону. Закрывает за собой дверь и начинает раздеваться, буднично сообщая.

— У тебя труба отключена. Я дал тебе время пострадать, но это уже ни в какие ворота, дорогая.

— Какого хрена ты расчехляешься?!

— Очевидно, чтобы не было жарко, пока я буду помогать паковать вещички. Кстати, куда едем?

От такой наглости теряю дар речи.

Нет, Паша ничуть не изменился, просто я забыла, а как это? Когда так.

Соня вообще в шоке. Она наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Мам? Может быть, вызвать полицию?

В ответ на что Паша начинает хохотать и вешает свое пальто на крючок. Я отчаянно рычу, глядя в потолок. Приплыли…

— Мам?

Медленно опускаю глаза на Пашу. Он молча ждет, но продолжает улыбаться. Бам! Вот вам и ситуация, в которую меня так нещадно загнали. Нет, он давить не будет, разумеется, но выхода другого мне не оставил. Паша хочет быть представленным моей дочери, раз… когда-то давно этого так и не произошло.

Стыдно.

Пусть в его глазах нет ни капли осуждения. Наоборот. Белкин смотрит на меня мягко, он просто продолжает ждать. Думаю, если я сейчас серьезно скажу, чтобы он уходил и больше не появлялся, именно так Паша и поступит.

А я этого сказать не могу…

Не могу и все! Двадцать лет назад мне пришлось изнасиловать свою душу, и кто бы знал, как трудно это было… один только Бог и знает, полагаю. Только он видел, как я плакала потом в ванной. Не один раз…

Повторить этот фортель? Выше моих сил… ведь это нечестно! Как же это нечестно… Паша все еще является важной частью моей души. И пускай в ней черт ногу сломит, пускай в ней сейчас творится хаос, но я чувствую — он все еще занимает свое место, которое всегда будет его местом. Абсолютно. Всегда. И это выглядит примерно так: все вокруг взрывается, ураган носит обломки моего дома (как метафоры моего твердого фундамента всей жизни), а он сидит посреди безумия полностью расслабленный и с улыбкой на губах.

Громко щелкаю языком и перевожу взгляд на дочь.

— Все нормально. Паша — мой старый друг. Мы вместе выросли.

Такое ощущение, словно с его сердца упал груз. Это тоже сложно объяснить, но я чувствую облегчение своим сердцем. Притом оно не только мое, правда. Оно лишь наполовину принадлежит мне…

— Тем более, вряд ли ваша по-ли-ция смогла бы меня догнать, — Белкин делает шаг к нам и улыбается, — Я очень быстро бегаю. Покорен. София, насколько понимаю?

Паша протягивает ей руку, продолжая рассматривать. Жадно. Будто он хочет уловить каждую черту ее лица, может быть, сравнить с моими? Мне интересно, что он скажет. И черт возьми! Как же горько…

Они должны были быть знакомы с самого ее рождения. Он должен был быть ее крестным отцом. И вообще… все должно было быть не так! Но…

— Если вы старый друг, то почему я о вас никогда не слышала? — с подозрением спрашивает Соня, и я ловлю легкую панику.

Что ответить? Мне не нужно придумывать. Паша будто заранее знает, о чем она спросит, и сразу парирует.

— Твой отец меня терпеть не может. К слову. У тебя от него почти ничего нет. Повезло.

Соня в шоке. Я тоже. Стоим вдвоем, лупим глазами. Паша осматривается и кивает…

— Ремонт сделали. Я помню стены в убогий цветочек…

— Двадцать лет прошло, — зачем-то говорю тихо, он усмехается и кивает.

— А то я не знаю. Ты, малышка, не обижайся на меня. У нас с твоим отцом «любовь» очень взаимная и глубокая. Если что, не хотел обидеть. Хотя разве можно?

Паша смотрит на меня и тише добавляет.

— Быть похожей на твою маму — это, как по мне, лучший комплимент.

Сука!

Я вся вспыхиваю, непрошеные картинки вторгаются в мой разум.

Нет. Я не хочу говорить о том, какие именно образы вижу. Достаточно того, что от них мои нейтронные связи вспыхивают огнем…

Сука…

— Так, ну что? — Белкин хлопает в ладоши, пока Соня несмело улыбается и тупит, не зная, что ответить, — Показывайте фронт работ. А еще я так и не услышал, куда едем?

— Не знаю пока куда, мы еще не решили, — закатываю глаза и тру переносицу указательным и большим пальцем, — Паш, серьезно. Мне сейчас не до этого. Я благодарна за попытки…

— Ясно.

— М?

Удивленно смотрю на него, а у этого живчика уже и телефон в руках, и хмурый взгляд в придачу. Что происходит?!

— Что ты делаешь?

— Пишу Игорю.

— Что?! Зачем?!

Паша одаривает меня взглядом под названием «ты дура?!».

— Тебе нужна квартира. У него есть квартира.

— Я не…

— Он мне ее предлагал, — игнорирует меня и перебивает, — Две спальни, хорошее расположение, ремонт. Приличный дом. Она у него стоит просто, купил для дочерей…

— Я это знаю!

Конечно, я знаю, что Игорь купил свои девочкам-близняшкам хорошую квартиру в центре Москвы. Кснния мельком рассказала, правда, девочка пока об этом не знают. Их старшие дочери учатся в Англии в какой-то частной школе, ориентированной на искусства. Они возвращаются в Москву только в следующем году.

— Значит, ты знаешь, что квартира пока просто простаивает. Они ее сдавать не будут, но и против того, чтобы…

Каждое его слово, как копеечка в мою личную копилку злости. А она уже и без этого забита под завязку! Чему удивляться-то, собственно?! Если я не выдерживаю.

Делаю к нему резкий шаг, вырываю телефон и отвожу руку за спину. Рычу.

— Я не просила тебя о помощи!

Да… это злость.

А может быть, слишком много разных эмоций, которые накладываются друг на друга и заставляет меня сходить с ума.

Или это он. Заставляет сходить с ума, как юности… черт возьми! Я не знаю… хотя сейчас он шутить не особо-то настроен. Паша смотрит мне в глаза серьезно и пристально. Он выдерживает паузу, чтобы я взяла под контроль свои порывы и была готова его слушать. И да. Он точно знает, как у меня работают все эти механизмы, и когда можно снова начать вести разговор. А главное — какие слова использовать.

— А я не собираюсь ждать, пока ты попросишь меня о помощи, — произносит тихо, но четко, — Мне прекрасно известно, что ты задыхаться будешь, подыхать начнешь, но тянуть сама не прекратишь. Ведь я прав?

Сука, он прав. Ненавижу быть кому-то обязанной…

Паша издает смешок.

— Я прав, мы оба в курсе. Замечательно. Дальше.

Протянув руку вперед, Белкин вбирает в грудь побольше воздуха и выходит на следующую ступень укрощения строптивой. Он ведь знает… знает, прохиндей, что со мной можно только договариваться. Заставлять? Продавливать? Орать? Пытаться даже мягко направлять! Все бессмысленно. Только договариваться. Конструктивно, логично и четко. Разложив все по полочкам…

— Ты сейчас что делать собираешься, Яна? Бежать, как полоумная, в ночь с узлом на плече? Я не сомневаюсь. Ты могла бы так поступить раньше, но теперь у тебя есть дочь. Она привыкла к определенному образу жизни, и ты не захочешь ее в этом ограничивать. В первую очередь ты будешь думать о ее комфорте. Та квартира находится недалеко отсюда, то есть, малая сможет беспрепятственно ездить в школу и вообще. Ее жизнь максимально не изменится в… этих обстоятельствах. Да и потом. Всегда лучше снимать жилье у знакомых людей, а не бегать по агентствам, где всякое может случиться. Ты Игоря знаешь. Насколько я понял, вы дружите с его женой. В чем проблема?

Я прищуриваюсь. Паша добивает меня контрольным выстрелом.

— Если только все это...показательное выступление? Сборы, коробки дебильные, твои метания. Хочешь заставить Дана понервничать? Могу понять, и тогда я умываю руки. Окей. Но если ты действительно все решила, верни мне телефон. Не готова пока рассказывать всему свету? Я обо всем сам договорюсь. Не понравится там? На первое время в любом случае сойдет, а дальше найдем что-то, что тебя полностью устроит. Это не проблема. Просто обозначь чего ты, твою мать, хочешь. Не еби мне мозг.

Морщусь.

— Это ты сюда пришел, а я тебе мозг ебу?

— А что ты делаешь? — усмехается, потом наклоняет голову набок, — Телефон или дверь? Решай, Яна. Ты знаешь. Тут нет неправильного ответа, я все их приму. Выберешь дверь? Уйду. Вообще без вопросов. Просто скажи, чего ты хочешь.

Как же я его ненавижу…

Иногда, сука, просто до трясучки! За то, что он… может вот так, а Дан никогда не мог! У него абсолютно другой подход к «переговорам», что дико бесит. Всегда бесило! Каждый раз, когда мы сталкивались лбами, я думала: почему ты не умеешь так же, как умел Белкин?..

А он не давит. Вообще! Просто молча смотрит на меня с протянутой рукой, и я знаю: чтобы я не выбрала, он примет все.

Подкупает…

Бросаю взгляд на ладонь, потом смотрю на телефон. Он коротко вибрирует. Это может быть Варя? Черт… о ней я совсем забыла… и лишь из-за того, что вспомнила! Только поэтому! Кладу телефон в раскрытую руку.

Чтобы побыстрее избавиться…

Паша никак это не комментирует. У него в уголках губ застревает лишь мимолетная улыбка, которую чувствую только я. Потому что знаю…

— Ну, как я и думал. Игорь дал добро! Кстати, — улыбается уже без утайки, поднимая на нас глаза, — Там не только приличный дом, но и очень хорошие соседи. Что тоже важно. В три часа ночи ничего не устроят и Мурку горланить тоже не начнут…

С губ срывается смешок.

Твою мать… Мурка…

Когда мы еще были молодыми, я уже говорила, что много времени провела на Пашином чердаке. Так вот. Жил под самой крышей на последнем этаже бедный художник. Днем он рисовал Фонтанку, а ночью… заливал свои печали вишневой настойкой и затягивал:

Мурка… ты мой котено-очек! Ик! Мурка… ты мой му-урено… ик!

Бывало, мы злились и шли на разборки, но бывало так, что это казалось дико смешным, и вместо скандалов, которые ни к чему и никогда не приводили, мы с Пашей считали, сколько раз он икнет. Притом на спор. Как только начинался грохот внизу, мы наперегонки называли цифры. Кто приближался максимально к истине, того и тапки. Разумеется, ничего важного мы не выигрывали, если выигрывали, но здесь скорее не приз был главным трофеем, а само участие.

— Мурка? — озадаченно переспрашивает Соня, и я только сейчас осознаю, что все это время она стояла рядом и стала свидетельницей этой странной сцены.

Бросаю взгляд на дочь и несмело улыбаюсь.

— Это песня такая.

— Шансон. Когда мы с твоей мамой были молодыми, у нас в доме жил художник...

— Алкаш, — со смешком поправляю, Паша кивает, закатывая рукава своего свитера.

— Художник-алкаш. Днем он рисовал Фонтанку, а ночью…

— …Бухал вишневую настойку и горланил Мурку.

Заканчиваю за Белкиным и не могу сдержать улыбки. Это может прозвучать странно, особенно если брать во внимание то, что эта история звучит в стенах очень крутой квартиры в максимально приличном районе Москвы. Ну, в том, где живет одна интеллигенция, но… в нашем дома на Советской мне было гораздо лучше. Там было теплее, и там было больше души, чем здесь…

Там всегда было больше души, чем здесь…

— Какое… сомнительное у тебя было детство… — ставит вердикт Соня, на что я усмехаюсь и киваю.

— Это точно.

— А еще расскажите?

Дочь обращается к Паше, и если вначале их потрясающего знакомства она была больше настроена отрицательно. Ну, по крайней мере, точно была насторожена, то сейчас…

Да…

Это у Паши в крови. Я по жизни часто замечаю, что люди со сломанным детство, бесспорно, где-то потеряли что-то очень важное, но так же приобрели. Такие люди способны наладить мосты абсолютно с любым человеком. Они могут найти подход в любые двери. Даже самые спрятанные. Полагаю, это вопрос выживания, да? Горько, конечно, что так и есть, но… похоже, закон вселенной работает: где-то ты теряешь, а где-то наоборот приобретаешь. Как про двери, понимаете? Одну закрыли, но всегда откроют другую. Ты только сумей это увидеть.

Паша умеет видеть и правильно использовать все то, что у него есть с горкой. Он безошибочно определяет людскую суть и тот путь, который сработает в этой, конкретной ситуации. Моя дочь, разумеется, это не закрытая наглухо, неспрятанная в чаще дверь. Она у меня контактный ребенок; любопытный и добродушный. Не нужно быть гением, чтобы с ней подружиться. И все равно! Паша провел в моей квартире каких-то две минуты, а уже смог наладить мосты.

Теперь я наблюдаю, как он спокойно ориентируется на моей территории и с моим ребенком.

— Конечно, расскажу! У меня историй о твоей маме столько… успевай только собирать! Но сначала объясните мне нормально, что мы делаем и зачем.

Соня с охотой кивает.

— Нам нужно упаковать все наши вещи. Мы с мамой собрали самое нужное на первое время, оно вот здесь стоит, — указывает на наши чемоданы, — Эти вещи мы заберем с собой сейчас. Остальное заберем, когда устроимся на новом месте. Эту квартиру будут продавать, и чтобы было удобней, нужно сделать все сейчас.

Шлепаю себя по лбу. Находка для шпиона…

— Что? — растерянно спрашивает доча, я усмехаюсь и мотаю головой.

— Ничего.

— Нет, что?! Он же все знает, разве нет?! Я же не дура, ваши ребусы разгадала!

Паша поджимает губы, чтобы не заржать в голос, а у меня это уже не получается. Я начинаю смеяться, потом обнимаю Соню за плечи и разворачиваю ее в сторону гостиной.

— Все хорошо, иди. Надо упаковать книги, мы сейчас подойдем.

Она смотрит сначала на меня, потом на Пашу, потом снова на меня. Закатывает глаза, издает смешок и все-таки уходит.

Я поворачиваюсь к Белкину лицом.

Немного неловко… но мне столько лет удавалось это скрывать и прятать, так что я уже привыкла скрывать и прятать все свои истинные чувства. Тем более, сейчас кое-что будет гораздо уместнее:

— Спасибо… — благодарю тихо, Паша склоняет голову набок и пристально смотрит мне в глаза.

Волнуюсь…

Мне кажется, что он сказать что-то хочет… личное. Интимное. А может быть, то, к чему я совсем не готова? Например, спросить, какого черта я сбежала с утра?

Но он не произносит ни звука. Только кивает и спрашивает:

— Что мне делать?

И я благодарна. Даже больше за это, чем за готовность прийти мне на помощь без просьбы об этой самой помощи.

Как раньше…

Как двадцать лет назад…

Закончив с вещами ближе к ночи, Паша отвозит нас на новое место жительства и помогает дотащить чемоданы до новой квартиры.

Странное ощущение.

Мне казалось, что уйти будет безумно сложно, и я как минимум почувствую груз сожалений и долго не решусь закрыть эту дверь, а… все вышло быстро и безболезненно. Я даже не оглянулась, чтобы посмотреть «не оглянулся ли он», как пел когда-то Максим Леонидов. Я просто ушла и только потом осознала, насколько это было на самом деле легко.

Как будто бы так и должно было быть…

— Вот ваша квартира, — Паша кивает на высокую, черную дверь, — А вот ключи. Могу, конечно, провести экскурсию, но думаю, вы справитесь сами.

Бросаю на него взгляд.

Спешит? Разумеется, он спешит. Жена, ребенок, а он пропадает хрен пойми где до самой ночи. Наверно, она будет злиться.

Ха!

Чтоб она подавилась, конечно, но… сука, жжет. Неприятно и обидно — иррациональные эмоции. Я все понимаю, но я их чувствую и по-другому у меня не получается.

Киваю, забираю связку и снова благодарю его за помощь. У меня получается ровно, снова получается задрапировать свои ощущения, ведь они исключительно мои и мне принадлежат. Да и вообще… я никогда не была неблагодарным человеком. Того, что он уже сделал, уже достаточно, согласитесь.

— Спасибо.

Открываю дверь и запускаю сонную дочку в темную квартиру. Она устала, трет глаза и прощается с Пашей слабой улыбкой, потом берет свой чемодан и закатывает его внутрь.

— Иди, дальше я сама, — говорю мягко, когда она хочет взять другой.

Соня не спорит, но это исключительно из-за того, что она действительно устала. А завтра школа. Это я могу на работу не пойти, потому что в принципе решила, что ходить на нее не буду. У меня достаточно денег, которые я не тратила. Моя зарплата всегда ложилась на сберегательный счет, просто на «черный день». Дан никогда на нее не претендовал и даже больше. Ему не нравилось слышать о моих деньгах. Они для него были бельмом на глазу, поэтому Дан регулярно пополнял мои карты своими средствами. Не знаю, что это было в принципе, но, полагаю, что-то на чисто мужском.

А я что? А мне только лучше! Сам того не подозревая, ведо́мый личными амбициями и эго, Дан создал мне охранительную подушку безопасности. За шесть то с половиной лет я накопила приличную сумму.

Так что да. Пока я взяла «отгулы по болезни», но я собираюсь уволиться, а потом разбираться с разводом и своей жизнью в принципе. Куда хочу двигаться? В каком темпе? Я собираюсь снова разобраться в собственных желаниях. Не спеша, планомерно и четко. Разложить сумбурно вырвавшиеся истинные чувства и все для себя решить, а пока…

— Помочь?

— Нет, — мотаю головой, не глядя ему в глаза, — Ты и без того потратил на нас целый день. Думаю, тебе уже пора.

Берусь за ручку чемодана, Паша все еще смотрит, но потом хмыкает и кивает.

— Ладно, как хочешь.

Это про Белкина. Разумеется, я знала, что настаивать никто не собирается. Полагаю, он так тебя наказывает за то, что ты сама — дура.

Разворачивается на пятках и проходит пару шагов вниз по коридору. Что я чувствую? Протест! Мне бы безумно хотелось остановить его и попробовать объяснить, почему я тогда свалила. Не знаю, что буду говорить, но ощущаю острую потребность что-то сказать. И вообще… я не имею права винить его за то, что он женат. На ней. Не имею! Я сама все решила много лет назад, а он что? Должен был сидеть и ждать меня верным Хатико? Очевидно, это не так. Да и были ли предпосылки? Мы никогда не были парой и никогда ей не стали бы. Все логично. Я пошла вперед, он тоже не стоял на месте.

Все! Логично!

Но моя последняя реплика все равно прозвучала ядовито, как бы я ни старалась быть ровной. За это надо извиниться…

Выпрямляюсь, поднимаю глаза, чтобы дальше застыть на месте. Паша стоит у соседней двери и медленно, с улыбкой, вставляет ключ в дверь.

Что?..

— Какого…

— Я же сказал, — Белкин медленно переводит на меня взгляд и дергает бровями, — У вас хорошие соседи.

Припечатал. Ну, ничего не скажешь! Он меня прям припечатал! И мы оба это понимаем.

Стою. Хлопаю глазами, как дура. Он стоит, плечи расправив и смакуя этот отвратительный момент. Шок проходит, когда в мою бедную голову буквально вонзается очевидная мысль: там за дверью она. И их ребенок. Там она! Их семья! Их быт! Я буду спать, а они за стенкой заниматься сексом. Прямо как мы несколько дней назад. Точь-в-точь.

Щеки обдает жаром. Я поражаю его таким взглядом, и мне странно, что он просто продолжает стоять, а не воспламенился и не закончился прямо на месте!

— Там твоя жена?! — шиплю, делаю шаг, Паша чуть прищуривается.

Кажется, моя дикая сентенция ему не понравилась. Почему? Думать не хочу. Вдруг о его «жене» нельзя говорить в таком тоне, например? М? А что? Все возможно…

Белкин открывает дверь, в его квартире стоит оглушающая тишина. Что это значит?..

— Когда малая уйдет в школу, поговорим.

Нагло заходит в квартиру, его образ наполовину сжирает темнота. А я так и стою, молча смотрю на него и… вдруг взрываюсь! Делаю резкий шаг, собираюсь выдать ему порцию смачных ругательств, и просто не успеваю это сделать!

Паша все уже просчитал. Он усмехается и роняет:

— Завтра, звездочка. Все завтра.

Дверь перед моим лицом закрывается. Я остаюсь в тишине, хотя внутри меня все далеко от штиля. Там буря…

Яна

Я не могу дождаться утра.

Если говорить совсем откровенно, то сейчас я похожа на какую-то дебилку, но, наверно, успокаивают только два факта. Первый: меня никто не видит. Второй: у меня есть очень весомые аргументы вести себя подобным образом. Все-таки стыд и мораль не атрофировались окончательно. Это хорошо. Значит, от сознания что-то осталось, не полностью оно погрузилось в дерьмо, ярость и ненависть.

Я лежу без движения половину ночи. Вторую половину меня утягивает на дно липкой, горячей дремы. Каждый раз, когда где-то что-то шуршит, я резко вскакиваю. И нет. Дело тут не в том, что я не могу заснуть на новом месте. Не настолько еще ваша покорная слуга сошла с рельс. Дело все в том, что я отчаянно стараюсь уловить звуки голосов… или чего-то похуже с той стороны стены.

По ироничному стечению обстоятельств моя Сонечка выбрала себе спальню, которая находится ближе к кухне. В ней балкончик, который очень сильно запал ей в душу. Доча заявила, что если мы здесь останемся надолго, то она уже видит, какие крутые луки сможет создать и сделать их фотографии, чтобы потом загрузить в свой профиль. Так что вот так. Мне противопоставить тут просто нечего. Не скажу же я, что моя комната прилегает прямо к соседней квартире, в которой живет этот мудак и его ржавая скотина. Правильно? Правильно. Я, разумеется, попыталась представить этот разговор, только получилось как-то не очень.

Она бы спросила меня:

— А что такого? Он же твой старый друг, она его жена. В чем проблема?

И тут я сразу проседаю. Ха! Дай-ка подумать. Его жена и есть та шлюха, которая разрушила наш с твоим отцом брак? Нет, как-то не очень. Что тогда? Может быть, сказать ей, что я скорее позволю трахнуть себя стаду диких кабанов, чем буду слышать звуки их совокупления? Тоже не айс. Больше у меня аргументов и не было, да и это тоже не аргументы. Это какая-то тотальная хрень, от которой у меня подгорает только сильнее.

Поэтому так.

Поэтому я половину ночи ловила каждый шорох за стенкой и вздрагивала от каждого гудка машины, принимая его за сигнал «добро пожаловать на борт!», который сто процентов издает необъятная вагина каждый раз, когда ее посещает очередной "доброжелатель".

Твою мать!

Прикрываю глаза, помешивая свежий кофе.

Мда. Я звучу до омерзения токсично. Гадко. Я дергаюсь и полыхаю изнутри. Но справедливости ради, я все еще имею на это право. Хотя мне все больше кажется, что нет…

Ладно. Не хочу думать «в ту сторону», подумаю вот о чем: я вообще никого не слышала, когда он открыл дверь. Что это значит? Ой, а может быть, ее и вовсе здесь нет? Тогда все понятно. Мне сложно поверить, что Паша поселил бы меня в соседнюю квартиру, после того… ну… ТОГО. Можно было бы предположить, что так он хотел мне отомстить. А что? Вполне резонное желание. Оно объяснимо. Я поступила отвратительно двадцать лет назад, и я это понимаю. Потом свалила с утра без объяснений и отключила телефон. Он мог бы ощутить себя ущемленным, да и мое чувство вины, пожалуй, ходило вместе со мной под ручку все эти двадцать лет, и сейчас оно никуда не делось.

Но!

Тут надо кое-что понимать. Паша может быть каким угодно, только не подлым. Да. Он — та еще тварь, положа руку на сердце, это стоит признать. Он грубый и прямолинейный, он ненавидит лицемерие, поэтому всегда говорит, что чувствует. От него ты не дождешься лести и раболепия. Он не станет тебе врать. Никогда! И да. Он просто обожает наказывать, но… нет, он не поступит так со мной. Он же понимает… то, что произошло между нами — это… это жестко. Я ни о чем не жалею сейчас и чисто в парадигме лично своей жизни, но когда моя трагикомедия уляжется, я буду жалеть. Все-таки спать с чужим мужем — абсолютно точно не моя история.

Нет, он так не поступил бы… я не верю, что мог! Тогда остается один вариант. Вари здесь действительно нет, а это значит…

С губ срывается смешок. Я ощущаю тупое… и неожиданное, сука, облегчение. Если Вари здесь и правда нет, как и Дана тут тоже нет, то остается один вариант — они вместе. Это пугает. В плане… я действительно ощущаю облегчение, и это меня пугает. Так быть не должно. Так не было! Когда он уходил, у меня в душе долбанул кризис. Но вот я здесь, и я больше не чувствую этого кризиса.

Облегчение.

Это все, что у меня есть… ну, и немного злости, что Белкин со мной так! Заставил не спать всю ночь и по стенкам ползать в поисках его ржавого секса.

Почему так? И что со мной не так? Остается загадкой.

В этот момент в комнату залетает доча.

— Блин-блин-блин! Я ничего не успеваю!

Бросаю на нее взгляд и улыбаюсь. Какая же она у меня все-таки красивая… Соня выглядит как фотомодель. Длинные светлые волосы убраны в высокий хвост, глаза подчеркивает аккуратный, незаметный макияж. Она у меня обожает стиль «old money», поэтому не красится ярко. Считает это «моветоном». Ха! Так и заявила мне, вы представляете? Когда мы смотрели знаменитый, подростковый сериал «Эйфория». Там девчонки лепили себе стразы и рисовали длинные стрелки. Я спросила:

— А почему ты так не делаешь?

Соня усмехнулась, покосилась в мою сторону и с важным видом резюмировала:

— Потому что это вульгарно. Это моветон, мама!

Я, конечно, выпала. Все-таки руку своей свекрови я чувствую, к воспитанию внучки она приложилась нормально так, но я не против. Моя свекровь все-таки шикарная женщина, несмотря на то что я на нее злюсь. Это больше напускное. Она меня не заставляла оставаться, она просто разложила ситуацию по полкам. Я сама приняла решение и скидывать ответственность на кого-то еще не собираюсь.

Вздыхаю, снова опускаю глаза в чашку.

— Твой ужасный чай я уже перелила в термос.

— Спасибо, мамуль!

Соня подбегает, оставляет поцелуй на щеке и шепотом добавляет.

— Знаю, это для тебя великая мýка!

Усмехаюсь. Что правда, то правда. Лучше, как по мне, грязь месить, чем этот ужасный чай заваривать…

— Кушать будешь?

— Нет, я не успеваю.

— Соня.

— Мам, клянусь, зайду в столовую. Клянусь!

— Смотри мне. Увижу, что сидишь в группах «40 кг», заставлю есть при мне.

— Пф! Совсем уже, да? Все. Побежала! Мое такси почти приехало…

Я киваю, беру свою чашку и иду ее провожать. По пути мы перекидываемся парочкой шуточек, а когда я открываю дверь, Соня поворачивается и серьезно смотрит мне в глаза.

— Если ты держишься из-за меня, то не стоит. Я ко всему готова, мам, и я хочу быть с тобой рядом на этот раз. Хорошо?

— Сонь…

— Нет, серьезно! Я… — доча вздыхает, прикрывает глаза на миг, и сейчас она так похожа на малышку…

Он же все-таки ее отец, и я все понимаю. Дан предал меня, наши отношения и наш с ним брак, но он не предавал ее. Эта ситуация неизменно создаст проблемы в их отношениях, а я так не хочу. Я хочу, чтобы она не теряла своего отца даже на мгновение, ведь Дан — хороший отец. Он ее очень любит. Меня нет, а ее да…

Я улыбаюсь, касаюсь ее щеки и киваю.

— Со мной все нормально. К этому давно шло, не переживай, пожалуйста, и… если он будет тебе звонить, не игнорируй его.

Соня открывает глаза. В них отражается толика неуверенности, которую я тут же разбиваю кивком.

— Не мешай все в один котел, моя девочка. Ладно? Не мешай. Мы с тобой и мы с ним — это разные вещи. Вы с ним тем более.

— Я не уверена, что чувствую по этому поводу и не знаю, как теперь с ним общаться.

— Знаю. Но то, что он предал меня, не значит, что он не любит тебя. Мухи отдельно, котлеты отдельно, Соня. Понимаешь?

— Честно? Пока не совсем.

Я усмехаюсь и киваю пару раз.

— Мы тебя с нашими игрищами сами запутали, просто… веди себя, как ты чувствуешь. Я не сочту это предательством и не стану корить тебя за то, что ты любишь своего отца. Малыш, не стану…

— Я знаю. Ты у меня адекватная.

— Ну, спасибо…

На самом деле, я не знаю, чтобы и как бы я себя вела, если бы внутри меня так же сносило, как семь лет назад. В ночь его ухода на просторы «порефлексировать на свою ржавую зазнобу», я будто бы дошла до пика, а потом вжих! И онемела. Либо меня догнало горькое разочарование и такое же горькое осознание: я всегда была готова, что так все и будет. Семь лет я жила с топором над своей башкой и из чистой упертости, с маниакальным желанием доказывала себе и остальным, что наша любовь сильнее всего. Что она переживет.

А любовь на самом деле медленно умирала…

Вот такой вот парадокс. И правильно говорят, что нельзя плевать в колодец, из которого потом придется пить. Именно поэтому и не стоит! Тебе придется пить оттуда, и потом ты себя за это возненавидишь.

Так и с любовью. Однажды нагадив на нее, не жди чистой привязанности. Со временем она истончится, а ты уже подвязалась и переть придется до конца. Из чистого упрямства.

— Ладно. Если он позвонит… я посмотрю, что и как дальше.

Киваю.

— Спасибо, — немного подумав, неохотно добавляю, — Можно попросить тебя кое о чем?

— О твоем дру-ге? — улыбается в ответ.

Черт…

Прикрыв глаза, я роняю смешок, мотаю головой.

Моя девочка все-таки хорошо меня знает… мне почти не из-за чего переживать.

— И о нем тоже, но, вообще-то, я хотела попросить тебя не рассказывать отцу, что мы съехали. Он сразу начнет моросить…

— Моросить?

— Дергаться и дергать меня. Прилетит обратно, будет что-то доказывать, а я не хочу ничего слышать. Не сейчас. Дай мне это время, пока его здесь не будет, ладно?

Соня не думает. Она кивает и улыбается в ответ.

— Конечно, мам. Я…

В этот момент соседняя дверь открывается. На пороге появляется заспанный Паша. Без футболки.

Черт возьми!!!

У него на груди мои царапины, а на плечах мои засосы…

Пока я краснею, он трет глаза и осматривает нас. Хмурится.

— Чего? Я мусор выкинуть.

Ага, конечно. Притворяется же, сука такая! Я прямо чувствую!

Прищуриваюсь. Он усмехается.

— Простите, я хотел сказать: с добрым утром, леди.

Соня смущенно отводит глаза, а потом смотрит на часы и резко находит повод свалить подальше.

— Ой, мое такси! Все, мам, побежала.

Она оставляет еще один поцелуй на моей щеке. Когда проходит мимо Паши, ускоряется. Ей неловко. Она к такому не привыкла…

— С добрым утром, — роняет тихо-тихо.

Как мышка.

И через мгновение пропадает за поворотом. Я резко перевожу взгляд на Пашу, в нем сна — ноль. Улыбается.

— Дочка у тебя шикарная. Хотя бы ради нее брак с твоим мудаком оправдан.

При упоминании «моего мудака» взгляд сам собой падает ему за спину. Резко сцепляет страх…

Паша издает смешок.

— Высматриваешь «моего мудака»?

Снова резко смотрю на него. Паша склоняет голову вбок. Ждет ответа? Не дождется!

— Ты же мусор хотел вынести?

— Спектакль.

— Для чего?

— Тебя поймать, конечно же. Ты же сама ко мне не пришла бы. Отрицать будешь?

Складываю руки на груди.

— Куда мне приходить? В квартиру к твоей жене?

— Ты действительно думаешь, что я привез бы тебя под бок к своей жене?

Я молчу. Мы оба знаем ответ на этот вопрос. Он звучит даже не как вопрос, а как саркастичное замечание.

Паша усмехается, потом кидает полупустой пакет с мусором и отходит в сторону.

— Заходи.

— Зачем?

— Поговорим.

Я чувствую, что мне не стоит идти, но… мое тело решает иначе. Ноги сами несут, ведомые тупым желанием доказать всем вокруг, что я ни хрена не сошла с ума. Все со мной нормально! Я его не боюсь!

А главное — я не боюсь себя рядом с ним.

В квартире по-прежнему тихо. Дверь за мной закрывается, темнота наступает. У него все шторы задернуты! И я вижу только очертания мебели, но чувства резко обостряются в следующее мгновение, когда Паша делает шаг ко мне.

Я тут же выпаливаю.

— Это была ошибка.

Он застывает. Всем своим телом ощущаю негативные вибрации его тела. Не нравится. Белкину приходится очень не по вкусу то, что он слышит, но что мне еще сказать?! Чего он от меня ожидал?! Я не могу принять совершенное. На меня давит мораль, несмотря на гребаную Варвару.

Это, кстати, бесит. Я не верю, что ее жрала эта самая мораль и какая-то там дебильная совесть. Ну не верю! Тогда почему меня-то должен волновать ее брак и ее жизнь? Ее боль? Если она, конечно же, будет. Может быть, ее вообще нет! Таким, как Варя, больно не бывает. Они и есть боль. Квинтэссенция подлости и боли…

Хмурюсь. Паша издает смешок.

— Интересный у тебя способ совершать ошибки, Яна.

Его голос звенит в тишине. Мое тело покрывают мурашки, а в следующее мгновение я вздрагиваю, когда он проводит по коже еле ощутимым пунктиром.

— Пять раз подряд. Жестко, страстно, безумно импульсивно. От души. Когда ты стала так ошибаться, звездочка? — звучит его хриплый голос, который поднимает внутри меня дикую волну пульсации.

Я ее совсем не ожидаю. Я не знаю, каково это! Так! Дан меня возбуждал. Он красивый, он сексуальный, но здесь… здесь происходит что-то… сука! Действительно безумно импульсивное. Я никогда так не реагировала на своего мужа, а этот… Чеширский кот, способный завести тебя в такие дебри, из которых потом и не выберешься.

Потому что не захочешь…

— Не называй меня так.

— Почему?

Паша делает ко мне шаг, становится вплотную. Его присутствие становятся настойчивее, а дыхание касается моих волос. Тело снова обдает огромная волна, от которой перехватывает уже мое дыхание.

Соски дико напрягаются и царапают белую, пижамную майку…

Черт возьми…

— Просто не называй.

Резюмирую: звучу дико жалко и не осуждаю Белкина за смешок. Это действительно смешно. Идиотка… чокнутая. Сумасшедшая! Зачем же ты сюда зашла, ведь ты все знала…

И я знала. Можно притвориться «хорошей девочкой», которая совсем не понимает, что пошла на огонь, как глупый мотылек. Но! Я тут не мотылек. Это уж точно. Я пошла, потому что знала, что будет дальше. Я этого хотела.

«Хорошая девочка», которой я столько лет прикидывалась, не налезает на все то, что есть во мне на самом деле. Костюмчик треснул и разорвался. В ту проклятую ночь…

— М. Как интересно… — Паша кладет руку мне на живот и вбивает в свое тело так неожиданно, что у меня с губ срывается тихий стон-писк, — Поздравляю, звездочка. Сейчас ты снова будешь ошибаться…

Твою…

Я не успеваю даже подумать про «свою мать», как он поворачивает мою голову и вгрызается своим проклятым поцелуем.

Моментально вспыхиваю.

Это талант, полагаю. Чтобы было вот так… чтобы все отключать. Я поворачиваюсь сама, и я вонзаю пальцы в его волосы, оттягиваю их тоже сама, но не для того, чтобы оттолкнуть. Ведь я сама отвечаю на этот безумный поцелуй, и он мне очень нужен. Как глоток кислорода…

Чашка с кофе летит на пол. Мы этого не замечаем. Стекло не бьется, только нежно-коричневая жижа растекается в сладкую лужицу.

А я уже у стены. Паша продолжает меня целовать. Везде. Шея, ключицы, плечи. Он задирает маячку и спускается ниже. Сжимает грудь. Она в его поцелуях, живот, бедра…

Боже.

У меня закатываются глаза от наслаждения. Я издаю громкий, протяжный стон и выгибаюсь в спине, и когда он встает и быстро подхватывает на руки. О необходимости сопротивляться, я даже не вспоминаю.

Так нельзя? Что такое «нельзя»?..

Мы падаем на диван. Паша поворачивает меня на живот, грубо стаскивает шортики вместе с бельем, а потом выдает звонкий шлепок по ягодицам.

— Ай! — вскрикиваю, он хрипло смеется.

— Ага. Больно. Что поделаешь, да?

Сука…

Еще один шлепок. Я выгибаю спину, прикусываю большой палец, а потом двигаюсь ближе. Пульсация внутри меня сводит с ума. Я опять не могу дышать. Я хочу освободиться и будто бы только он может меня освободить…

Горячий член упирается в меня, а в следующий момент Паша входит на всю длину одним размашистым движением.

— О господи, — выдыхаю еле слышно.

Он усмехается. Ложится сверху, берет лицо за нижнюю челюсть и чуть сжимает горло. Снова подается бедрами в меня, оставляя смазанный поцелуй на щеке и шепот на коже.

— Ошибайся громче. Яна, громче! Я хочу тебя слышать…

И больше нет никаких ограничений.

Сегодня я буду орать.

Я снова ошибалась дважды. Сначала сзади, потом глаза в глаза и губы в губы. Отлипнуть от него безумно сложно. Паша… как глоток свободы, и мне мало…

Мы лежим на его огромном диване. В квартире пусто. Я то и дело бросаю взгляды, чтобы определить наличие женских вещей и того, как низко только что пала из-за собственного эгоизма.

— Хватит осматриваться, — усмехается он, затягивается и выдыхает дым в потолок, — Ее здесь нет и никогда не было.

Я поворачиваю на него голову. Белкин не выглядит расстроенным или печальным. Кажется, что факт отсутствия жены рядом его нисколько не огорчает. Наоборот.

Или я придумываю?..

— Ты очень спокоен, — говорю тихо, забираю у него сигарету и делаю затяжку.

Паша за мной наблюдает.

Я лежу на его руке. И мне очень спокойно и хорошо. А еще… я бы определенно повторила и ошиблась еще раз. Только с ним я могу так… Как будто бы на полную катушку. Как будто бы абсолютно, потому что абсолютно ему верю…

— А каким мне быть? — он издает смешок, — Ты тоже не выглядишь сильно расстроенной.

Жму плечами.

— Я все больше думаю, что уже пережила… его предательство. Просто с опозданием многое расставило на свои места, но ты же знаешь. Иногда до меня туго доходит.

— Ты себе льстишь.

Усмехаюсь и перевожу на него взгляд, а потом подношу сигарету к губам. Паша затягивается из моих рук, снова выдыхает дым. Делает колечко. Я смеюсь. Это единственное, что мне нравилось в его курении — дурацкие колечки.

Тыкаю в середину, и оно тает…

Вздыхаю.

— Это случилось не сейчас.

— А когда?

— Семь лет назад.

Паша удивленно и резко переводит на меня взгляд.

— Сколько лет назад?!

— Ну… да. Вот так.

— И ты… до сих пор замужем?

— Решила сохранить семью.

— Видимо, не получилось.

— Он увидел ее мельком, и снова началось.

— Пиздец, Яна.

Это точно. Самое верное определение…

Белкин садится, трет глаза, а потом встает и с голой задницей следует до кухни. Я переворачиваюсь набок и наблюдаю…

Хорош же, черт. Ну, хорош! У меня не было ни единого шанса…

Сигарета падает в кружку.

Он достает из холодильника кока-колу, делает глоток прямо из бутылки и все это время пристально на меня смотрит. Так пристально, что появляется какая-то необходимость объясниться.

— Я хотела уйти, но Соня была маленькой. Мне показалось, что она достойна попытки все сохранить.

Паша кивает.

— У тебя потрясающая дочь.

— Я знаю… — отвечаю тихо, потом издаю смешок и снова переворачиваюсь на спину.

Смотрю в потолок. Там есть ответы? Нет, по сути своей. Они есть только во мне самой, и рядом с ним… мне проще их найти.

— Я думаю… что была не готова тогда, — сознаюсь тихо, — Вообще. Мне было проще пойти на компромисс с самой собой. Я ведь так хотела идеальную семью, а потерять ее? Казалось чем-то ужасным. Неприемлемым. И… вот так.

— Что сейчас?

— А что сейчас? Я же здесь. Мы оба знаем, что это означает.

Повисает тишина, ведь я говорю правду. Если бы я не поставила точку для себя, меня бы здесь не было.

Поворачиваюсь снова набок, подпираю рукой голову и улыбаюсь.

— Что с тобой?

Паша усмехается и жмет плечами.

— А что со мной?

— Ты ненавидел брак. Ты считал его самым дерьмовым решением из всех. Неужели она настолько тебя покорила?

Снова тишина. Белкин опять пристально смотрит мне в глаза, делает шаг, делает глоток. Все это время пытает. Я не могу разгадать этот взгляд. Или могу? Но почему-то боюсь? Понять не получается…

— История стара, как мир, — выдает низко, — Она залетела, а мне пришло время остепениться. Вот и показалось, что, возможно, это не такая уж херовая идея.

— А как же любовь?

— По венам кровь.

Тихо смеюсь. Еще один прикол из нашей юности, когда мы «сочиняли» стихи, но получилось откровенно плохо. Как сейчас помню…

Слезки катятся из глаз…

И нету больше слова «нас»….*

Плюсом к каждой строчке всегда шло безумное количество драматичных точек. Для усиления эффекта боли и разочарования, которой мы, конечно же, тогда не знали. Нам было лет по двенадцать, наверноо. О чем мы тут вообще говорим?

— И что же ты здесь делаешь? — спрашиваю с улыбкой.

Мне правда интересно. Может быть, для себя разобраться окончательно и найти определенные подтверждения, чтобы потом не колупать себе душу, а не допустила ли я ошибку? А может быть, мне нужно что-то другое... Ведь я знаю: он не из тех, кто станет изменять. Это не про него. Я всегда видела в нем безграничную преданность и верность. Может быть, я в нее когда-то и…

— Я никогда ее не любил, — тихо признается он, продолжая держать меня взглядом, — Пришло время признать, что я допустил ошибку. Ничего не получилось. Мы разводимся.

Вскидываю брови.

Паша отбрасывает бутылку в сторону и идет ко мне. От его взгляда и уверенности внутри снова срабатывает мой личный счетчик Гейгера.

Пи-пи-пи… ПИПИПИПИ!!!

Чем он ближе, тем меня сильнее колошматит. Медленно сажусь, ведомая какими-то инстинктами. Паша останавливается напротив. Его член уже наполовину готов снова повести меня по тому-самому-пути обратного сопротивления.

Я снова ошибусь. И это случится не один раз — мы оба это знаем.

Я снова это сделаю… потому что я хочу. Я так дико хочу быть свободной, и только он способен подарить мне эту свободу.

Слегка улыбаюсь и двигаюсь ближе. Паша замирает. Я беру его член в руку и пару раз двигаю ей, а потом поднимаю глаза.

Я снова ошибусь, и это будет феерично. Мне сейчас плевать. Полагаю, когда ты прикасаешься к страсти, тебе всегда плевать. Ты идешь до конца.

Облизываю нижнюю губу, он тихо выдыхает. Вздрагивает, когда я провожу большим пальцем по его головке.

— Открой рот, — шепчет на выдохе.

И я подчиняюсь.

Когда-то давно Дан клялся мне, что у него не было орального секса с его ржавой сучкой. Я не знаю, поверила ли я. Скорее просто притворилась и запретила себе думать, но сейчас я собираюсь перейти эту черту, потому что знаю. Я никогда не вернусь. Мой брак закончен, и я свободный человек, который хочет перейти все границы, какие только можно перейти.

Паша сам направляет свой член в меня, а когда я принимаю его, откидывает голову назад и издает утробный стон.

Как же он прекрасен…

И нет сейчас ни одной мысли о Дане. Я делаю это не ради сатисфакции. Внезапно осознаю, что и не ради мести. Я делаю это, потому что хочу, ведь с каждым мгновением, пока он рядом, все то, что было утрамбовано внутри меня… оно ширится, множится и рвется наружу.

С ним я становлюсь настоящей.

Я расправляю свои крылья, которые сама загнала под пяту дикого самоконтроля, а я так устала себя контролировать…

— Я хочу тебя, — шепчу, Паша резко опускает на меня глаза.

Они у него затуманены диким желанием, и как же это льстит. На меня так никогда не смотрели… чтобы вот так! Так! Ни разу… будто я — особенная, единственная. Та-самая-женщина…

Боже…

Сердце замирает.

А Паша медленно наклоняется, целует меня страстно и нежно одновременно. Плавно укладывает меня на диван.

Вес его тела — великолепен. И все, что здесь происходит — оно великолепно. Соткано из настоящего. Прошито золотой нитью меня самой…

Ощущать его в себе так правильно…

— Сильнее, — прошу тихо.

Паша прикусывает мое плечо и ускоряется. Я чувствую, как подступает волна эйфории, которая возможна только с ним. Господи, только с ним…

Ведь я доверяю ему. Я не строю стен вокруг себя, чтобы защититься. Мне не от кого защищаться. Паша никогда меня не обидит, он не разобьет мое сердце. Не так как разбил Дан. Играюче, бездумно, эгоистично. Нет...Если бы моим мужем был Паша, я бы не оказалась в такой ситуации. Мне это просто известно. Он бы со мной так не поступил...

Почему же ты не оказался моим мужем?

Слезы подступают к глазам. Я прикусываю губу, вонзаюсь ногтями ему в спину и распадаюсь на части. Притом физически и ментально, ведь в миг перед тем, как дойти до пика, я снова спрашиваю себя: почему ты меня отпустил? Ведь у нас было столько всего настоящего...оно способно было преодолеть двадцать лет, но не выдержало проверки того утра.

Ты просто меня отпустил. Почему ты это сделал?!..

Дан

— …Извините? Извините, мужчина?

Пару раз моргаю и перевожу взгляд на миниатюрную девушку с маленьким мальчиком, который цепляется за ее ногу. Она смущенно улыбается.

— Простите, что мы вас отвлекаем. Я знаю, это очень… кхм, смелая просьба, и я пойму, если вы откажетесь, но…

Ни хрена не понимаю. Озадаченно хмурюсь. Девушка мнется, а потом опускает глаза на мальчишку.

— Если вас это не затруднит и не доставит вам никакого дискомфорта, не могли бы вы уступить место у окна?

Господи.

Шумно выдыхаю, будто бы эта девчонка могла бы сказать что-то действительно важное. Конечно же, нет. В плане… я ее в первый раз в жизни вижу, разумеется, она не могла сказать ничего «из ряда вон», только сейчас это неважно. Ну, неважно! Я напряжен до последней своей молекулы, и меня сейчас любой человек способен выбить из равновесия.

Мой тяжелый выдох она понимает совсем не так. Начинает тараторить, объяснять, что место у окна купить она не успела, а ее сынок очень хочет посмотреть на облака. Она продолжает громоздить одну неловкость на другую, гуще краснеет. Этот фарс надо побыстрее остановить, ведь, кажется, от волнения она испытывает явную потребность заполнить пустоту словами.

Понимаю.

Когда я был подростком, со мной тоже так было.

Поднимаю руку и мягко говорю:

— Не надо ничего объяснять, у меня тоже есть дочь. Я все понимаю.

Встаю, выхожу в проход между ровных рядов синих сидений, жду, пока их маленькая семья займет свои места.

Если честно, я был бы рад посидеть у окна, но если совсем откровенно, мне сейчас на это абсолютно насрать. И нет, все дело не в том, что за эти дни я дико заколебался. Совсем наоборот. Я ощущаю дикий приток энергии, будто бы способен сейчас вернуть горы.

Дело в другом.

Я на взводе все это время своей вынужденной, срочной и совсем незапланированной командировки, потому что моя жена мне не отвечает.

Опускаюсь в сидение, самолет взлетает через десять минут. Я совсем скоро буду в Москве, и у меня уже есть план.

Яна действительно игнорирует. Сначала ее телефон был выключен, и я почти поверил, что он у нее «разрядился», только все это фарс. «Я сейчас занята, перезвоню потом» — а потом была тишина. Конечно, разрядился, ага; хотя я и не ждал ее звонка. На этапе брошенной небрежно фразе все стало понятно.

Она на меня дико злится.

Понимаю ли я ее? Конечно, я ее понимаю. То, что случилось семь лет назад, так или иначе, нас подкосило. Фундамент треснул. Да, я старался и приложил много усилий, чтобы вернуть отношения на тот же уровень, но… иногда я даже сейчас ощущаю флер того времени.

Периодически Яна зависает. Она просто сидит и смотрит в окно, а когда я ее зову, и она переводит взгляд обратно на меня, на долю секунды я замечаю. В ее глазах отражается отпечатанная татуировкой тоска. И ты хоть лоб расшиби, кажется, это не исправят никакие твои подвиги.

Никакие!

Говорят, измена — этот тот самый порог, та самая точка невозврата. Ты до нее доходишь, и даже если потом стараешься склеить разбитые частички любимой чашки, она все равно останется треснутой. Так это и есть на самом деле. Тоску из глаз Яны не выгнал ни психолог, ни я сам.

А теперь это…

Начинают шуметь двигатели самолета. Мы медленно катимся, скоро стартуем, а я отправляюсь на пару дней назад, когда впервые за семь лет был с Варварой на расстоянии вытянутой руки…

Дан

Я, конечно, готов к тому, что моя любимая жена сейчас выдаст мне по первое число. Правда. У Яны действительно довольно жесткий характер, и поэтому в том, что все произошедшее не останется без наказания, я не сомневаюсь. Но! Как раз из-за ее характера, я в полной мере осознаю, что спрогнозировать ее дальнейшее поведение почти невозможно. Начинаю нормально так волноваться.

Медленно опускаюсь напротив. Яна — абсолютная скала. Она отвечает мне холодно и спокойно. Она молчит. Она специально нагнетает…

Да твою ж…

— Почему ты выбрала именно это место? — спрашиваю аккуратно.

В голове тут же возникает догадка. Когда-то давно Яна в порыве чувств выдала следующее: а что ты сделаешь, если я тебе изменю?!

Эта фраза вдруг моментально проникает в мою реальность. Я напрягаюсь еще сильнее, медленно оборачиваюсь. У стойки бара сидят несколько мужиков, несколько заняли столики. По сути своей она вполне может сейчас сказать что-то вроде: с одним из них я сейчас пересплю. Кушай, не подавись.

Но она же не станет?..

Плавно перевожу на нее обратно все свое внимание. Яна усмехается. Она будто бы читает мои мысли, цепляет стакан с какой-то оранжевой жижей, делает глоток.

— Потому что меня достали твои белые стены? Как вариант?

Что?!

Хмурюсь, не понимаю. Что это значит, и это все? Все, что она мне скажет?!

Яна ставит стакан обратно, потом сцепляет руки на груди и кивает.

— Выбор места нашей встречи сейчас значения не имеет. Мы здесь не ради светской беседы и…

— Если ты думаешь, что я позволю тебе…

— Ты мне позволишь? — перебивает меня усмешкой, а потом протягивает тихо, — Просто потрясающе… нет, правда. Ты просто великолепен, Дан.

— Хватит!

Волнение доходит до первого пика, и я бью кулаками по столу. Яна в ответ на мой всплеск поднимает брови. Внутри жжет. Я обычно не такой, но ее внешний вид, то, как она со мной разговаривает, спрятав все свои эмоции, и то, что она сидит здесь! Доводит до предела. Внутри жжет и ломает. Я начинаю дико нервничать, а попутно что-то подсказывает мне: на этот раз ты так просто не отделаешься. Ну, не отделаешься.

— Не повышай голос, — предупреждает спокойно, а потом кивает и садится ровно, — Хотя, в принципе, ты прав. Хватит.

Я не могу ничего сказать. К волнению вдруг примешивается какой-то тупой страх, и пока Яна лезет в свою сумочку, я изо всех сил стараюсь понять, а откуда, собственно, растут ноги? Чего я так испугался? Почему ее поведение… не дает мне покоя? Потому что в нем нет взрыва эмоций, как семь лет назад? Или есть что-то еще?! И что она, твою мать, там ищет?! В своей этой проклятой сумочке?! Боже! А если она уже мне отомстила?..

Кости обливает кипятком. Изнутри я покрываюсь мурашками и ожогами от картинок, которые встают перед глазами, и с которыми ты ничего не можешь сделать. Ты уже это видишь, и ты готов сам себя сожрать заживо, лишь бы не видеть…

Яна вытаскивает серую папку и кладет ее передо мной.

— Что внутри? — спрашиваю хрипло.

Притронуться к ней сейчас… все равно что коснуться раскаленного железа голыми руками. А если там снимки?! Или переписка?! Или еще хрен пойми что?! Я же сдохну! Или ее убью…

То, что она говорит дальше… оно никакого отношения к «мести» не имеет, конечно, но… это тоже своего рода маленькая смерть. Это то, чего я никак не ожидал услышать…

— Я подала на развод.

БАМ!

— Ч-что? — шепчу неосознанно, Яна этого будто бы не замечает. Она кладет руки на папку и медленно проводит по ней пальчиками, будто бы гладит.

— Внутри мое предложение по разделу имущества. Я хочу оставить себе машину и свой денежный счет. Квартиру мы с тобой продадим и поделим. Если ты захочешь ее сохранить, то я готова уступить, но взамен требую эквивалентное стоимости половины имущество. Или деньги. В принципе, мне все равно. Что касается Сони, то на ваше общение вето налагать не собираюсь, препятствий чинить тоже не стану. Вы с ней…

Каждое ее слово — это гвоздь в крышку моего гроба. Яна вколачивает их хладнокровно и четко. Планомерно. Эмоций — ноль. Просто БАМ-БАМ-БАМ-БАМ-БАМ! По ушам, по нутру, по сердцу. БАМ-БАМ-БАМ! Кажется, в какой-то момент я даже не могу разобрать слов, произнесенных ею, и кажется, что я начинаю глохнуть. В ушах звенит, а пульс ускоряется, а потом…

— КАКОГО ХРЕНА ТЫ НЕСЕШЬ?!

Во мне нет ни капли сдержанности сейчас. Эмоции резко взрываются и сносят все мои столбы, на которых я всегда старался строить свою действительность.

Сейчас их нет.

Я часто и тяжело дышу, я сжимаю края стола и не свожу с нее глаз, хотя чувствую, как позади меня все взгляды направлены на нас.

Кажется, стало безумно тихо…

Яна молчит. Она оценивает меня, но в этом нет никакой игры. Я кожей чувствую, что жена не пытается продавить меня или прощупать. Она меня не наказывает. Все серьезно. Решение уже принято…

Больно.

Тело пронзает жгучая боль…

— А чему ты удивляешься? — наконец-то спрашивает тихо и до омерзения цинично, — Я тебя предупредила: выйдешь за порог, я подам на развод.

— Ты несерьезно!

С ее губ срывается смешок.

— В кои-то веки я абсолютно серьезно, мой милый. Думал, что? Я — Хатико, который будет сидеть и ждать своего вечно рефлексирующего на какую-то шлюху мужа? Так, по-твоему?

— Между нами ничего не было!

— И ты все равно выбрал ее, а не меня и нашу дочь.

— Я не…

Яна поднимает ладонь, обрывая мое возмущение одним жестом.

— Мне насрать. Разговор закончен.

БАХ-БАХ-БАХ! Меня снова долбит во все щели, меня снова разрывает на части. Как в замедленной съемке смотрю, как моя жена медленно, плавно встает из-за стола. На ее лице по-прежнему нет никаких эмоций… вообще! Она сейчас холоднее льда, и я ее такой никогда не видел.

Страх.

Меня цепляет страх, и я хватаю ее за запястье.

— Куда ты собралась?!

— Отпусти.

— КУДА?!

— Я еду домой, — чеканит каждое слово, — Нам больше не о чем разговаривать, я все тебе уже сказала. А теперь отпусти мою руку!

— Нет!

— Нет? А ты уверен, что вывезешь последствия? Я терпеть больше не стану. На случай если ты еще этого не понял.

— Какой на хрен домой, Яна?! Мы с тобой сейчас вместе туда поедем, обо всем поговорим и…

— Я больше с тобой не живу.

— Че-чего, прости?!

— Ты меня услышал. Мы с Соней съехали, а теперь отпусти меня. Я…

Резко вскакиваю и тяну ее к себе ближе. Кажется, на задворках сознания отмечаю, как кто-то за моей спиной тоже встает, но меня так кроет, что я сразу об этом забываю. Смотрю ей в глаза, рычу.

— Никакого развода не будет! Я ни хрена не сделал!

— Нет, мой милый, — тихо отвечает она, — Ты как раз сделал все для этого. Последнее китайское предупреждение. Руку отпусти.

— Я…

— Окей. Ты не понимаешь? Хорошо.

В следующий миг мне прилетает мощный удар прямо в нос, который тут же обжигает острой болью. С губ срывается сдавленный стон, от неожиданности я пошатываюсь и отпускаю Янину руку. Хватаюсь за лицо. Падаю обратно на стул. Из носа рекой течет кровь, а она ухмыляется криво и жмет плечами.

— Я предупредила. Ты никогда не относишься к моим предупреждениям серьезно. Какая незадача, да? Хм…

Во рту разливается привкус железа, а я снова в шоке. Просто наблюдаю за тем, как моя жена походкой от бедра выходит из бара. По пути дает пять какому-то мужику у бара. Остальные усмехаются.

Унижение мерзкой волной лижет нутро. Но на самом деле там больше страха и боли, причина которой скрыта в серой папке с пятнами моей крови. Их всего то три, как три недели, которые я взял, чтобы не разрушить свою семью! А она все равно рухнула, так что… на этой папке гораздо больше чем три капли моей крови. Здесь все мое сердце и душа…

Варя

В пустой квартире настолько глухо, что, кажется, я слышу отражение своего пульса, который отбивается от стен и со всей дури возвращается обратно. Мои рыжие волосы мокрыми жгутами падают на плечи. Глаза красные, меня потряхивает. Но я больше не плачу. Просто сижу и смотрю в одну точку.

Я жду своего мужа.

Забавно осознавать, да? Но именно сейчас я думаю о Яне… немного иначе. Злость чуть-чуть спала, и на мгновение в мой мир вторгается не совсем приятная мысль: а было ли с ней так же? Она тоже сидела в тишине, пока ждала Дана с нашего свидания? Она тоже представляла его лицо рядом со мной, мои руки на его теле, наши поцелуи? Секс? Потому что я представляю! И не знаю, где найти кнопку «стоп», чтобы это остановить.

Изнутри меня продолжает прожигать насквозь…

С ней все было так же, как сейчас со мной? И что это? Извращенный способ вернуть «должок» или обыкновенная сила бумеранга? Говорят ведь, что он обязательно по тебе ударит и… это он?

Бред!

Чуть морщусь, прикрываю глаза. Все это бред, и мне ее ни капельки не жалко. Я не она! Я просто познакомилась с мужчиной, который остыл к своей жене. Из-за меня? Нет. Из-за нее. Она во всем сама была виновата, и чего Яночка хотела, м? Когда ты не даешь мужчине то, чего он заслуживает, непременно появится тот, кто даст. Закон сохранения энергии.

В моем случае все по-другому. Не верю в такие совпадения! Поэтому ни хрена это неслучайность. Неслучайность! Эта старая кобыла намеренно выследила моего мужа, втерлась к нему в доверие, соблазнила его непонятно чем! Господи! Чем?! Опоила, что ли?! А может быть, отнесла его фотографию какой-нибудь бабке?! Неважно! Она ему голову задурила, ведь она на это способна.

Черт возьми…

Мой возраст где-то выигрывает, а где-то, к сожалению, проигрывает. Это тоже, кстати, отчасти о сохранении энергии и баланса. Яна умнее меня и мудрее, она больше понимает в этой жизни, так что ей легко было выстроить стратегию. Это я — дура та еще! Ничего не смыслю! А она?! О нет, мои дорогие… Старая сука прошла и Крым и Рим, поэтому когда-то Дана захомутала и заставила остаться в семье, а теперь решила отомстить и разрушить мою.

Сука…

Одинокая слеза медленно скатывается с щеки, я ее быстро вытираю и шумно выдыхаю, вцепившись в свои колени.

Считай и дыши. Дыши и считай. Только не смей рыдать!

Бумеранг… ха! Я не верю ни в какие бумеранги, понятно?! Убийца моих родителей просто уехал, его так и не нашли, хотя на трассе было очень много камер. Нет.

«Мы не смогли установить водителя и машину…» — как сейчас помню слова следователя, у которого аж морда трещала и сюртук его дебильный тоже! Вряд ли он нажрал такую харю на государственную зарплату. Особенно смешно было думать в подобном ключе, когда он сел в дорогущую иномарку и укатил в закат. А то как же, ага. Честный, как тысяча чертей!

И о каком бумеранге и справедливости мы тут будем говорить? Ублюдок не понес никакого наказания, а я навсегда запомнила одну простую вещь: есть только люди и их души, которые совершают поступки. Наказывают. Мстят. Разрушают.

Нет. Это был не бумеранг, а четко спланированная диверсия. Яна все заранее продумала, но, знаешь что?! Ты не с той связалась! Я Пашу знаю лучше всех, и я за него бороться буду до талого.

Нет, ты не с той связалась…

В этот момент я слышу, как в замок вставляется ключ, поэтому резко подскакиваю. Сердце ускоряется, дыхание на миг пропадает, а потом становится рваным и сухим.

Я несусь вперед. Несусь со всех ног, и когда вижу спину Паши, у меня мурашки проходятся целым водопадом…

Замираю. Он быстро заходит. Хмурый весь, загруженный. Под глазами залегли синяки. Что? Плохо тебе живется со старой кобылицей? Я все понимаю. Когда человеку насрать на твои чувства, он только энергию и тянет, всегда живется плохо.

Сжимаю себя руками. Мой бедный Пашенька… мой любимый мужчина. Тебе будет неприятно узнать правду, и в этом, конечно же, лишь моя вина. Ты отвечаешь за мои поступки и за мои ошибки! За глупые порывы юности, когда я на самом деле… очень многого не понимала. Знай я, как сложится ситуация… клянусь, к Дану бы и близко не подошла, и не пыталась бы закрепиться в Москве. Сразу бы поехала к Питер! К тебе одному…

Паша наконец-то поворачивается и замирает.

С моих губ срывается тихий всхлип…

Я так по тебе соскучилась, родной! И я не могу сдержаться.

Мне плевать, что он был с другой женщиной. Меня абсолютно не волнует, что она раскрутила его на поцелуй! Мне даже неважно, что ему, вероятно, было хорошо с ней все эти дни нашей разлуки… Он снова здесь, он снова рядом, и с ним я будто бы выбираюсь из той машины и могу дышать.

У меня снова есть семья.

Я больше не одна!

Мне нестрашно…

Дергаюсь вперед и вколачиваюсь всем телом в его грудь. Обнимаю. Втягиваю аромат духов, в котором сейчас, к сожалению, присутствуют нотки запаха ее духов.

Я их слышу.

Я слышу и это… дико, сука, больно! Но… это можно пережить. Ради нас и нашей семьи.

— Успокойся, Варя, — глухо шепчет он, проведя рукой по волосам, — Все будет ок. Где ребенок? Что происходит?

На мгновение жмурюсь, потом отстраняюсь и шепчу.

— Его здесь нет.

Паша моментально бледнеет. Он смотрит мне за спину, словно проверяет, что сына действительно нет, а я улыбаюсь…

— Тебе не все равно…

Секунда. Две. Три. И он опускает свои красивые глаза на меня, в которых разворачивается апокалипсис…

— Что… прости, ты сказала?

— Ты приехал. Значит, тебе не все равно…

Он может говорить, что угодно и когда. Мне плевать! Это показатель…

Паша любит нас. Иначе он бы с легкостью проигнорировал. Но он здесь… и это показатель.

Яна, семь лет назад

Я открываю глаза от противного писка домофона. Голова просто дико раскалывается! При всех моих стараниях держать мину перед своей маленькой девочкой, ночью наступает то самое время, когда все это сдерживать смысла больше нет. И так жаль, что ночь все равно наступает...хах...сейчас я бы предпочла бодрствовать всю жизнь, но это невозможно. Как только Соня засыпает, я иду к себе в комнату, где я не могу находиться вообще! Где все напоминает мне о нас, а главное теперь — о его вранье. И меня накрывает с головой...каждую секунду я прокручиваю, как он приходил домой после нее, как ложился со мной в постель. Как целовал. Любил. Что за гадость! И что за превосходная, актерская игра, твою мать...

Пять дней прошло с той мерзкой сцены в его офисе. Пять дня я для всего мира умерла: отгородилась от всего и спряталась. Пять дней мой телефон лежит без «движения». Я соврала маме, что разбила его, и попросила звонить мне на домашний. Сказать ей о том, что Дан мне изменил, язык не повернулся. Родители три года назад вернулись обратно в Петербург и живут теперь в Гатчине в своем доме. Они счастливы, а здесь им было сложно. Я не злюсь и не обижаюсь на это. Если честно, иногда я их очень хорошо понимаю. Мне тоже не хватает моего родного Питера с его особой атмосферой, с его запахом гранита, с шуршанием неспокойной Невы. Со всеми его воспоминаниями…

Я хочу домой! Иногда я так туда хочу, и мне буквально силой приходится заставлять себя держаться и помнить: твой дом теперь в Москве! Тут твоя работа, друзья, твоя семья! А теперь что получается? Нет у меня семьи, и я постоянно тянусь душой обратно в прошлое.

Паша…

Больше всего обидно за него, конечно же. Я разорвала безумно важные отношения ради чего-то...чего? Теперь оно, кажется, потеряло всякий смысл. Зачем я это сделала? Мне казалось, что этот выбор...на тот момент обоснованный и логичный! Это правильная дорога. С Пашей нечего было ловить. Я вру себе, что наши отношения не изменились после той ночи, но все изменилось навсегда. Внутри меня злость засела плотным шаром. Каждый раз, когда он звонил, я еле сдерживалась, чтобы не рухнуть в обвинения. А Паша веселился. Он рисовал планы, он говорил о путешествиях, рассказывал о том, как круто будет гулять, когда я вернусь. Сука! Гулять?! Путешествовать?! Ты серьезно?! Но да. Он был серьезен. Для него ни хрена не поменялось, а я злилась и начала его втайне ненавидеть.

Вот такой вот поворот, да? И вот такое вот странное ощущение. Я любила его безумно, я скучала и все еще не видела жизни без него, но при этом...глубоко в душе...как же я его ненавидела. Господи, кто бы знал...Помню, однажды, когда он в очередной раз затянул шарманку о том, как будет "круто потусить на даче у Андрюхи", я так сильно прикусила губу, что у меня пошла кровь.

Сбросила.

А потом рыдала в подушку всю ночь. Серьезно. От звонка до звонка! У меня перед глазами так и стояла картина: Андрюха, он и я. "Братан" в юбке. Никто, кроме друга.

Когда Паша позвонил на следующий день, я соврала, что заснула, конечно же. Я ничего не сказала, но...это чувство оставалось со мной и дальше. Оно не пропало.

Я его ненавидела.

Может быть, тогда...когда я объявила ему о свадьбе и моем решении разорвать связь, где-то на подсознании, я хотела сделать ему так же больно?

Да, было сложно. Да. Я раз пятьсот набрала его номер и сбросила. Да-да-да. Да! Но что, если я хотела причинить ему боль тоже? Такую же. Сродни моей? Это ведь возможно.

Кого я обманываю? Конечно, возможно. А еще возможно...что даже тогда какая-то часть меня надеялась, что Паша сорвется и приедет ко мне. Что он заберет.

Он не приехал. И он не забрал, очевидно. Только тогда все на самом деле закончилось. Я запретила себе о нем вспоминать и погрузилась в семью, которую так хотела. Теперь, конечно, ситуация развернулась иронично. Я не выходила замуж, думая о другом мужчине. Я не занималась сексом с мужем, думая о другом мужчине. И я не любила мужа с оглядкой на другого мужчину. Это правда. Я свела все на Дане, но то...секундное желание...вдруг за него я теперь и расплачиваюсь, собственно?

Ай, неважно. Все уже не имеет никакого значения. И Паша тоже не имеет, потому что вряд ли он меня когда-нибудь простит. Паша такое не прощает. Даже если я сейчас появлюсь, что он мне скажет? Страшно представить. Я в его глазах предательница, и, наверно, так и есть. За это теперь мне прилетает от Вселенной жестокий урок.

Я все потеряла…

Пи-у-пи

Твою мать.

Тяжело вздыхаю и медленно встаю с дивана. Прилегла только-только и подниматься я совсем не хочу, но начинают грызть дурные мысли, а в голову лезут слишком страшные экзекуции и… Паша. Я не хочу о нем думать. Я вообще не хочу думать, уж лучше уж открыть гребаную дверь и посмотреть, кто там приперся. Даже если учитывать тот факт, что эти пара шагов будут длиною в три пустыни сразу.

Плетусь.

Голова пульсирует, в глаза как будто бы насыпали гору песка. На самом деле, я вообще не знаю, что мне теперь делать и как дальше жить. Вернуться обратно в Петербург? Тоже вариант, конечно же, но… родители расстроятся сильно. Для них мой брак и моя семья — это что-то вечное, ведь они так привыкли. У них же вечно, а значит, другого положения дел они не поймут. Да и потом. Куда мне возвращаться? Я сожгла за собой все мосты из тупого упрямства, и нет мне дороги туда. Значит, надо из того же упрямства переть вперед, только как это сделать? Я пока совсем не понимаю.

Разбита и потеряна.

Дико хочу домой.

Соня…

Какое уродское стечение обстоятельств, да? Я не могу взять и вернуться туда, куда хочу вернуться! По многим факторам, но главное — это моя дочь. Каждый вечер она смотрит на меня своими огромными глазюками и улыбается. Соня не знает горя, она не знает неприятностей и что такое «ссора», а развод? Господи… неужели мне придется пропустить через эту мясорубку собственного ребенка? Думаю… надо посмотреть, как помочь ей пережить этот удар.

Сука… какая же ты гнида, Дан! Развлекался, трахался, предал меня, мое доверие разрушил! Мне так больно, что кажется, будто меня распяли на гребаном, жертвенном камне! Каждую клеточку тела пронзили раскаленным мечом! Вы представляете?! А я ему хоть бы хны. Он встречается со своей шлюхой в своем офисе, у него все классно. Одна я. Идиотка, которая верила в «долго и счастливо», а когда напоролась на реальность, осталась, твою мать, одна. Вот так…

— Кто?

— Ян, это я.

Твою мать! Только ее не хватает.

Закатываю глаза и тупо пялюсь в стену. Это пришла моя потрясающая свекровь, зачем? Для чего? Я даже думать не хочу. Что она мне скажет еще?! Какие новости на хвосте своем приперла? Без понятия.

Хотя будет забавно, если она, как в каких-нибудь мыльных операх, предложит мне кругленькую сумму, чтобы я свалила подальше с горизонта. Так вроде бывает? А что? Бывает. Конечно, для такой схемы нужно иметь огромное отвращение к невестке, а я его никогда не замечала, но с другой стороны, я не понимала, что мой муж мне изменяет. Да и теплоты ведь тоже не было.

Ладно. Надо ей открыть. Прятаться можно до бесконечности в квадрате, но конструктива я так не добьюсь.

Открываю дверь. Жду. Слышу, как лифт медленно поднимается по этажам, и накручиваю себя. Что это будет? Пошла в жопу, Яна? Или как? Чего ты от меня опять хочешь?!

Как только свекровь открывает дверь коридора и выворачивает из-за угла — наступаю. Не хочу и не готова снова быть в позиции, когда нападают на меня. Ну уж дудки! Лучше первой.

— Если что, вашего сына здесь нет.

Маргарита застывает. Я добавляю.

— И Сони тоже. Она на танцах.

— Да, я знаю. Я пришла к тебе.

Хмыкаю и делаю шаг назад, чтобы запустить ее в квартиру.

— Хотите еще что-то мне рассказать?

Дверь закрывается. Маргарита переводит на меня взгляд и сочувственно поджимает губы. Сука! Самый мерзкий взгляд и самая гадкая эмоция — это жалость. Конечно же, именно она в ней и играет.

Свекровь поднимает руку, чтобы коснуться меня, говорит тихо:

— Девочка моя…

Блядь!

Я резко дергаюсь, точно необъезженная кобыла, шагаю назад. Сжимаю себя руками и мотаю головой.

— Не надо.

— Ян.

— Чего вы хотите, Маргарита?

Она молчит. Я настойчивее повторяю свой вопрос, ощущая, как волна истерики снова поднимается к горлу.

— Чего. Вы. Хотите.

— Я хотела с тобой поговорить.

— Уже говорили. Вы были правы, а я нет. Что еще добавить?

— Понимаю, почему ты кусаешься. Не против выпить чая?

Ну, разумеется. Чай, сука. Конечно!

Вздыхаю и разворачиваюсь на кухню. Я не хочу видеть гостей, хотя с другой стороны… Нет, хорошо, что она пришла. Сожаления, боль и давление собственной разрушенной жизни на меня сильно воздействуют. Мне нужно отвлечься. Даже если это тупой треп и купля-продажа моей задницы. Даже в этом случае будет лучше, чем думать о своих ошибках и желаниях. Даже это.

Яна

Его вопрос звучит так, будто Белкин вдруг стал бессмертным. Я смотрю ему в глаза и чувствую, как все внутри меня медленно начинает закипать. Знаете? Как по земле идет косая, острая линия? Которая будто бы расходится, словно порванный шов? А из темноты этой трещины начинает валить густой пар и виднеется лава? Вот эта трещина сейчас — моя душа. Та самая, в которую я утрамбовала все свои чувства много лет назад.

Сейчас их подрывает. А значит… никакие рамки и никакие уговоры больше не работают.

Хмыкаю, медленно подхожу к бару и беру бутылку красного вина. Руки дрожат просто дико! Нет. Я не захотела резко выпить, просто мне нужно немного времени в надежде, что получится сдержать бурю в стакане.

Она вот-вот вырвется. Я это ощущаю всем своим существом! Боже! Я так злюсь, что у меня перед глазами начинает двоиться! И все! Абсолютно все, что я когда-либо чувствовала к Паше… будто бы стало больше, шире и интенсивнее.

Ха! Кто говорит, что время лечит? Я с вами сейчас могу так поспорить, что от вас мокрого места не останется.

Меня кроет.

Сердце в груди медленно, сухо перекачивает кровь, которая как будто бы вообще песком стала! Разочарование, обида, моя… гребаная влюбленность в этого эгоистичного ублюдка… все это просто становится больше с каждой секундой, прошедшей после бахнувших обвинений.

Да, я согласна. Да! Со стороны это выглядит плохо. Как будто бы я — неописуемая тварь, которая решила использовать старого друга, чтобы наказать свою подружку по «постельным танцам». Конечно, он и слова не сказал об этом, но нужно ли всерьез произносить? Когда все читается между строк?

Спокойно.

Дыши.

Кроваво-красная жижа льется в прозрачный бокал на тонкой ножке. Уже слишком много, и я столько не выпью… или выпью?

Ставлю бутылку на столик. Поднимаю за толстое пузико. Делаю глоток. Поворачиваюсь. Все мои движения рваные, и как бы я ни старалась сдерживаться и быть «леди», сейчас эта «леди» существует только в теории.

Меня кроет.

Я хочу ему врезать.

— Варюшка, значит, решила посвятить тебя в секрет Полишинеля?

Паша дергает носом и резко отворачивает голову вправо. Руки его уперты в бока. Грудь вздымается часто.

— Значит, это правда?

— Что твоя жена трахала моего мужа? Да. Это правда.

Его взгляд резко возвращается обратно. Через мгновение его подорвет, как, собственно, и происходит.

— Я НЕ ЭТО У ТЕБЯ СПРОСИЛ! ТЫ ПРЕКРАСНО ПОНИМАЕШЬ, ЧЕГО Я ХОЧУ!

— Нет. Не понимаю, — отвечаю тихо и ровно.

Ухмыляюсь криво и по-сучьи. Просто до безумия! Потому что он меня бесит. Потому что он меня раздражает. И я его снова ненавижу…

Какой же гандон! Нет у меня других слов. Нет ничего приличного в голове. Там вообще ничего нет, только лава, которая давит стенки черепа, как вдруг раздавшийся вакуум.

Ты в это веришь?! Серьезно?! Получай тогда с горкой, скотина!

Смотрим друг другу в глаза. Языки пламени очень гармонично отражаются на наших лицах. Нет, правда. Все-таки антураж превосходный! Для чувств, которым уже больше двадцати лет, лучшего и не придумаешь.

Стоп.

Нет.

Я не собираюсь тут унижаться. Перед ним! Если он поверил, что я его использовала?! Скатертью дорога!

Но Паша…

— А что мне еще думать?! — ревет, вскинув руки к потолку, — Ты что?! Не могла раньше мне все сказать?!

— Просто уточнить, — чуть склоняю голову вбок, — Ты думаешь, что я тебя использовала?

Молчит. Тяжело дышит.

Сука!

И снова градус резко вырастает и становится безумным.

Я усмехаюсь и киваю пару раз. Делаю еще один глоток, чтобы потушить пожар, а алкоголя вообще не чувствую! Огонь его сжигает. Кровью закипевшей…

— Значит, так оно и есть. Ты же меня знаешь, да? К чему тогда этот пустой разговор?

Паша делает резкий шаг навстречу. Я остаюсь стоять ровно. Насмерть буду! Пошел ты! Скотина!

— Я хочу разобраться, — выдыхает шумно, старается держать себя в руках.

Интересно, с ним происходит то же самое?..

— Нет, ты уже все решил.

— Если бы я решил что-то, я бы так и сказал, твою мать!

— А что ты сказал?! — повышаю резко голос дернувшись.

Вино в бокале чуть вылетает за пределы бокала и кляксой падает на чистый пол.

Бум!

— Ты начал с чего?! Что я тварь?! Так я тварь, наслаждайся!

— Я не называл тебя, сука ты такая, тварью! — рычит, еще один шаг навстречу делает, выставив в меня свой гребаный, указательный палец, — Но я хочу знать! Я имею право знать, разве нет?!

— Хочешь знать?!

— Да!

— Когда до меня дошло, что она — твоя жена, я охренела не меньше! Как это забавно, да?! Что ТЫ! ИМЕННО ТЫ! Тот, кто ненавидел брак, женился на ней! И да! Спрашиваешь меня, притворялась ли я?! Или мстила через тебя?! Конечно!

— Я знаю, что ты не мстила! Но… твою мать! Винишь меня за то, что я в бешенстве?! Что я… на нервах?! — шипит, приближается. Его глаза сейчас полыхают ярче огня. И снова этот требовательный, указательный палец...чтоб его... — Ты серьезно?!

— Я виню тебя за то, что ты В КОТОРЫЙ РАЗ не произносишь главного! ТЫ НИКОГДА НЕ ГОВОРИШЬ САМОГО ГЛАВНОГО!

— А С ЭТОГО МЕСТА ПОПОДРОБНЕЙ, ТВОЮ МАТЬ! Чего такого "главного" я не говорю?!

Это тотал.

Серьезно.

Так выглядит тотальное уничтожение всего того, что меня сдерживало. Я вздрагиваю, вино снова чуть выливается за пределы, а как будто бы весь тот яд… готовится сделать то же самое.

Нет! Нет! Нет!

Я не хочу, чтобы он видел мою душу! Он этого недостоин! Чертов…

— Трус, — само вылетает наружу.

Паша дергает головой.

— Что, прости?!

Да нет же! Заткнись! Я не хочу! Не хочу, чтобы он знал…

— Что ты не произнес?! — токсичный смешок срывается следом, — А что ты вообще говоришь-то, а?! От тебя можно ждать исключительно пустой болтовни и вечной легкости! Павлуша — бабочка-пархальщица! С цветка на цветок! А конструктива — ноль!

Повисает пауза. Я тяжело дышу, Паша выгибает брови.

Сука…

Я говорила, что мне не больно? Это все хрень собачья! Потому что мне больно. Снова больно, как тогда… в то проклятое утро.

Он ведь даже не понимает… и это осознание так резко затапливает меня, что я буквально в нем захлебываюсь. Я тону. Я на грани истерики…

— Это бессмысленный разговор, — шепчу надломанным голосом, — Хочешь верить, что я так мстила?! И спала с тобой тоже ради этого!?

— Я так не думаю.

— Верь. Твое право. Переубеждать не стану, я…

— О чем ты говоришь? — перебивает он тихо и сразу же уточняет, — Чего я не сказал?

Я отвожу взгляд.

Только не рыдай. Я тебя умоляю. Пожалуйста. Только не рыдай…

— Яна! На меня смотри!

Он резко повышает голос, я вздрагиваю. Делает шаг — в тон ему резко отскакиваю. Вино на этот раз разливается мне на пиджак.

Но меня это сейчас не беспокоит.

— Не смей ко мне приближаться! — рычу.

Мы снова замираем. Между нами расстояния — три шага, но я серьезно. Эти три шага пульсируют, и если он сделает хотя бы один… я взорвусь точно.

А этого не будет! Он того не стоит и никогда не стоил на самом деле.

— Верь, я серьезно, — шиплю, глядя ему в глаза, — У тебя же есть все основания. Я же предательница. Я тебя тогда послала…

— Ты на самом деле послала, — рычит в параллель, брови падают на глаза еще больше, — Знаешь, как это?! Когда ты…

— А знаешь, как мне было?! Ты думаешь, что ты пострадал?! Ну, разумеется! На этом свете есть только ты и твоя священная персона!

Развожу руки в стороны, изображаю поклон, а потом психую и ставлю бокал обратно на бар. Я не хочу пить! Это мне точно ни к чему.

И все ни к чему.

Вытираю мокрые руки о пиджак. Паша усмехается.

— То есть, ты страдала, значит? Когда слала меня в жопу, я тебя правильно понял?! Ты. Страдала. На свадьбе тоже?

— Ох… заткнись…

— А что?! Я правда хочу знать! Как сильно ты страдала на своей, сука, свадьбе?!

— Не сильно, — ядовито усмехаюсь в ответ, — Мне было очень хорошо!

Жду, что он непременно уколет меня, да посильнее, но Паша… нет, он действительно колет. Только не так. Он не обращает внимания на мои язвительные комментарии, но выдает кое-что посерьезней. Правду…

— Ты обещала вернуться… — шепчет хрипло, и меня пробивает на дрожь.

Он делает еще один шаг навстречу.

— Ты обещала мне. Ты сказала, что когда окончишь университет, ты вернешься, а через год ты позвонила и сказала, что выходишь замуж.

— Заткнись.

— Разве не так было? Пока я строил планы и ждал тебя, ты нашла…

— ТЫ САМ МЕНЯ ОТПУСТИЛ!

Ну вот. Вот… словесный понос всего того, что я держала в себе...

— Ты меня отпустил! Что я должна была делать?! Ждать, пока ты созреешь?! Всю свою жизнь?! Потрясающая перспектива! Хотя нет. Постой. Ты же строил пла-а-аны! Как мы классно будем "пу-те-шест-во-вать"! Да иди ты в жопу со своими путешествиями! Я не этого от тебя хотела! И я не этого ждала, пока ты молчал и бесконечно трепался о какой-то чуши! И знаешь! Это так забавно, что ты созрел именно на ней! Меня ты просто отпустил, а потом сделал вид, что ничего не было, а на ней женился. ТЫ! Человек, который презирает брак, ЖЕНИЛСЯ! НА НЕЙ!

А меня ты просто отпустил...

Я не произношу последних слов. Слава богу, вовремя удается перекрыть шлюз.

Ха...

Хотя я все равно ощущаю себя до безумия униженной.

Поленья стрекочут, вокруг глухая, пульсирующая тишина. Я смотрю в его глаза, и меня натурально бьет дрожь. Еще чуть-чуть и… я непременно зареву. От несправедливости и жестокости этого мира. От правды, которая внутри меня раздирает на части: мужчина, которого я люблю, выбрал другую. А меня отпустил! И неважно, по сути своей, что это была именно Вар-ва-ра. Кого я обманываю? Я бы любую на ее месте ненавидела, потому что ОН ВЫБРАЛ НЕ МЕНЯ. Боже… похоже, малолетка-наивняга до сих пор живет где-то в недрах моей души. Живет и ждет тепла в начале января. И от кого?! От него?! Ты серьезно все еще в него веришь?! Ха! Какая же ты дура! Сколько раз он тебя об колено?! А ты все еще веришь… дура…

Прикрываю глаза, выдыхаю.

Надо взять себя в руки.

— Еще раз повторяю. Это тупой разговор, в котором нет никакого смысла. Я приведу себя в порядок, а потом свалю. Не появляйся больше. Не хочу тебя видеть. Я отомстила, мне больше ничего от тебя не нужно.

Не дожидаясь ответа, срываюсь с места и стучу каблучками по полу.

Тук-тук-тук

Эхом отпрыгивает от стен, пока он молчит. Снова молчит. Разумеется…

Естественно, мне плевать на мой внешний вид, но я понимаю, что высокого градуса этого рандеву просто не смогу вывести. Мне нужно сбежать. Мне нужно отдышаться. Мне нужно… просто немного покоя.

Правда.

Она бывает уродливой и гадкой. Если честно, почти всегда правда — это абсолютно выводящая из себя субстанция, которая каждый раз, проникая в кровь, делает тебе непременно больно.

Потому что правда — это не вымысел. Это не розовые замки, это не сказки про принца и идеальную семью. Правда — это реальность, а реальность часто очень неудобна.

Моя реальность просто отвратительна.

Как можно чувствовать себя той идиоткой, которая так отчаянно ждала чего-то после своего первого секса?! Я не знаю. Как можно пронести весь этот пласт эмоций через всю сознательную жизнь? Тоже не понимаю. А главное — почему? Почему все это тупое чувство не умерло? Мы с ним не общались. Я наладила свою жизнь, все было хорошо.

А потом — бам! И я снова там…

Открываю нараспашку дверь балкона. Холодный ветер ранней весны пробирает до костей, но мне совсем не холодно. В душе моей перекручиваются жгуты собственный, острых эмоций. Они уходят в горло, которое сдавил спазм. Они колют в носу. Они долбят в глаза.

Я отхожу чуть в сторону, сжимаю края подоконника и упираюсь головой, которую разрывают мысли и противоречия, в стекло. Мне хочется, чтобы не было этих ос внутри черепной коробки. Мне хочется, чтобы не было чувств к человеку, который… даже спустя двадцать лет и один брак со шлюхой, так и не повзрослел!

Боже… зачем я к нему пошла? Хотела… наказать кого-то? Открыть ему глаза? Получить хотя бы толику справедливости? А наказала саму себя. Без всего этого мне было проще, и что же получается? Так со мной мир решил поиграть в веселые старты? Один мудак свалил из сердца, но там есть другой. Тот, кто всегда и никогда внутри не был…

Какая трагедия… женщина, рожденная страдать…

— А чтобы я тебе дал? — вдруг звучит его тихий голос.

Я вздрагиваю всем телом и резко поворачиваюсь.

Паша стоит в дверях. В его взгляде больше нет дикой злости, но там есть боль. Очень-очень большая боль. Будто бы вторящая моей…

Он делает шаг в комнату, продолжая держать меня взглядом. Говорит хрипло.

— Ответь мне, Яна. Что я мог тебе предложить? Тогда. Утром.

Я молчу. У меня много вариантов, при этом нет ни одного; Белкин криво усмехается и делает еще один шаг.

— Может быть, зарплату разнорабочего? Или… не знаю? Жизнь впроголодь? Ах нет. Постой. Чердак! Конечно. У меня был "крутой" чердак, где даже кровати не было. Так. Гора необработанных досок и старый матрас, который мне достал твой отец. На все это ты должна была променять столицу и место в хорошем университете?

— Считаешь, что я этого хотела? Благ? Так ты обо мне думаешь? Потрясающе.

Аплодирую стоя.

Нет, если на самом деле… то я даже смотреть на него не могу сейчас. Как я могла думать, что он меня знает вообще?!

Отворачиваюсь. Прикрываю глаза.

— Давай ты уйдешь? — произношу четко, — Молча. Желательно. Это ты умеешь лучше всего.

— Ты тоже ничего мне не сказала.

Издаю смешок и киваю.

— Удобно сбрасывать ответственность на меня. Но, если ты забыл, я сделала шаг к тебе. А ты пожелал мне удачи в Москве. Что ж. Теперь я желаю тебе удачи…

Паша не дает мне сказать. Он буквально подскакивает, хватает за руку и поворачивает на себя.

Я снова попадаю в плен его глаз…

Не дышу. Не шевелюсь и не вырываюсь. На его скулах играют желваки, и, кажется, он столько сейчас хочет сказать… но молчит. Или…

— Я любил тебя с первого дня, как увидел у подъезда, — его голос звучит хрипло, с надломом, — Я любил тебя каждый гребаный день. И в школе! И на том озере, где мы считали звезд и представляли, как бы выглядел мир, если бы на них жили люди.

Ч-что?..

— Я любил тебя каждую гребаную секунду моей жизни! Только тебя! После того как ты послала меня в жопу! После твоей свадьбы! Я столько лет пытался забыть, но у меня ни хрена не получилось! Хочешь знать, что у меня за брак такой?! Да он построен на тотальном пофигизме! Я знал, что Варя что-то сделала, чтобы от меня залететь, но мне было насрать. Я не копался и не разбирался ни в чем! Сделал только тест ДНК, но ее обман и в чем он крылся?! Мне было плевать, да и сейчас насрать, в чем там суть! Меня не трогает! И ничего не трогает! Когда ты вышла замуж, все потеряло смысл! Я женился на чистом «так надо». Я плыл по течению! Бездумно! Ведь она — не ты. Она никогда тобой не станет! И никто тобой не станет! Это нереально просто!

— Я…

— Хочешь знать, почему я промолчал тогда?! В то утро?! Да ради тебя! Я не мог дать своей любимой девушке ни хрена! Только жалкие гроши и гребаный чердак, но, знаешь что?! Отпустить тебя было… сука, как сломать все кости разом! Меня так ломало, твою мать, но я терпел! Ради тебя! Потому что ты должна была закончить свое обучение и получить шанс! И это было то время, которое нужно было мне! Мне! Твою мать! Чтобы потом дать тебе весь мир! Думаешь, я не хотел приехать за тобой?! Думаешь, я не хотел обнять тебя и никогда не отпускать?! Тупая идиотка! Да я отпустил тебя, переступив через себя! Я хотел, чтобы у тебя было все! Эгоистично было бы заставить тебя отказаться от будущего! А Дан? Да я дышать не мог, когда узнал, что ты с кем-то встречаешь! Но я надеялся, что это не навсегда… Я думал, что вы расстанетесь! Ваша с ним гребаная свадьба?! Я чуть не сдох в этот день и снова хотел мчать к тебе! Сразу после того разговора хотел, но...

С его губ срывается сломанный смешок.

— Хочешь знать, чем все кончилось?! Моя машина не завелась!

Паша расставляет руки в стороны и жмет плечами. Еще один сломанный смешок падает и разламывается, обнажая всю его боль...

— Иронично. Не находишь?! Моя. Тачка. Не. Завелась. Старая, стремная пятерка. Пока в Москве у тебя был упакованный в шелка мажор! Что я мог против него?! Опять! ЧТО Я МОГ ТЕБЕ ПРЕДЛОЖИТЬ?!

Его ладони ложатся обратно мне на предплечья. Паша шепчет хрипло.

— Я был ничтожеством, Яна. По всем параметрам провальный вариант, у которого не было шанса подняться. Чтобы я мог тебе дать? Когда он мог дать тебе все. Абсолютно. Сука. Все. Что. ТЫ. Заслужила. А я? Полупустую хату, которую снимал на пару с другом. Отсутствие нормальной работы. Кучу проблем. Родителей алкашей. Жизнь, где нет ничего, кроме выживания! Когда ты должна была получить только самое лучшее! Что...

— Все, чего хотела я — это ты, — срывается тихое с губ.

И мы замираем…

Кажется, даже мир вокруг останавливается. Знаю, звучит до безумия банально. Фраза, взятая прямиком из мыльной оперы или безумно помпезного романа, но… у меня аж мурашки по коже пробегают, когда я понимаю, что мир вокруг — это только декорации. К нам с ним…

Паша шумно выдыхает. Его взгляд падает на мои губы, а через мгновение он подается вперед и жадно целует меня. Я отвечаю. Впиваюсь пальцами в волосы, помогаю снять с себя пиджак. Прижимаюсь. Наверно, в комнате из-за открытого балкона безумно холодно, а я вся горю! И внутри меня только нарастает, пока Паша шепчет:

— Я через всю жизнь пронес это чувство. Я никогда и никого не любил. Всегда была только ты. Сколько бы ни пытался забыть — это было бессмысленно. Знал, что ты мне не достанешься, а все равно шел к тебе. Всегда была… черт возьми, Яна.

Он отстраняется и выдыхает.

— Всегда была только ты. Не плачь, звездочка моя. Пожалуйста, только не плачь…

Большими пальцами Паша стирает слезы с моих щек, а потом снова движется ко мне. Его хриплый голос отражается в моей душе...

— Я люблю тебя. Двадцать лет прошло, а ничего не изменилось. Я люблю и всегда буду тебя любить, моя единственная.

Тихо всхлипываю.

— Ты должен был все мне сказать, а не заставлять меня...

— Я не мог, Яна. Не мог, пойми же ты. Ради тебя я из кожи вон лез, и ты не можешь винить меня за то, что я хотел дать своей самой яркой звезде самое лучшее небо...

На этот раз он касается губ нежно и плавно. Поцелуй все еще глубокий, но трепетный. Чувственный.

Душой.

Он словно целует меня своей душой! И на какой-то момент я безумно счастлива, пока…

Резко открывается дверь. Она тяжелым ударом словно бы сносит стену, и в следующий момент я слышу собственное имя:

— ЯНА-А-А!!!!

И это мой муж.

И он поднимается наверх.

И я снова не могу дышать… от страха…

Яна

Я сижу в кресле возле палаты. Тихо.

У меня нет никаких негативных воспоминаний о больницах, в которых я никогда не лежала. Мои родители тоже. Доча? У нее отличное здоровье, тьфу-тьфу-тьфу, так что с ней мы тоже прошли мимо этой остановки.

Сегодня, разумеется, всё навсегда поменялось. Назад дороги уже нет…

Я прикрываю глаза и подаюсь вперед, уперев локти в колени. До сих пор подрагивающие пальцы запутываются в волосах. Картинки… они будут преследовать меня до конца моей жизни, потому что сегодня… черт возьми, сегодня со мной случилось самое страшное, что когда-нибудь выпадало на мою долю…

Несколько часов назад

Тяжелые, быстрые шаги нагоняют и буквально забивают меня куда-то «в подвал» собственного тела и души. Я теряюсь, адреналин резко бьет прямо в мозжечок. Паша стоит рядом. Поднимаю на него абсолютно потерянный взгляд, и мне кажется, что он все сразу понимает…

Мы не успеваем ничего сказать. Дверь выносят буквально с ноги, и в следующий миг на пороге появляется разъяренный Дан. Он дышит тяжело и часто. Его волосы мокрые, прилипли ко лбу и вискам. На пороге он застывает, и я тоже застываю! Я не знаю, что в таких ситуациях нужно делать и как. Я не знаю! Но стыд окатывает меня с головы до ног.

Мне нечего стыдиться. Я знаю. Конечно, мы все дружно можем зацепиться за тот факт, что я все еще его жена. Но, давайте честно, хорошо? Семь лет назад он сам наплевал на наш брак, а расторгнут он был, когда после прощения и тяжелого пути, усеянного сомнениями, компромиссами и договорами с самой собой, Дан наплевал и на это, просто выйдя за порог нашего дома навстречу «тяжелым думам» о бывшей любовнице. Я ему благодарна за это сейчас, когда мои глаза открылись, и мне удалось наконец-то вырваться и посмотреть на ситуацию со стороны, только это в контексте значения не имеет. Важен лишь выбор, который мы делаем, а он дважды выбрал не меня.

— Что ты тут делаешь? — шепчу.

Я не хотела бы этого, но слова сами рождаются, и ты просто не успеваешь их вовремя остановить. Шок слишком велик. Мне ведь действительно неясно: что ты тут делаешь? Мы обо всем поговорили. Очевидно, Дан меня не любит. Тогда…

— Что я тут делаю? — повторяет еле слышно, а потом резко взрывается и делает шаг в нашу с Пашей сторону.

Белкин тут же заслоняет меня собой. Это бесит Дана еще сильнее. Его голос падает до утробного рычания.

— А где я должен быть?! Дома?! Пока моя жена трахается с каким-то ублюдком?!

— Давай-ка полегче, — Паша тут же реагирует.

Его голос низкий, тяжелый. Плечи раздались вширь, и я знаю, что это значит. Мы пока ни о чем не говорили обстоятельно… ни о чем так и не успели! Но… мы же все взрослые люди, и ясно, что так или иначе, но за двадцать лет нашего «не-общения», мы оба изменились. Мы больше не дети. Мы давно взрослые люди.

Только… это уж точно остается прежним. Его реакции, которые я помню до последней запятой. Паша начинает злиться. А это всегда плохо…

— Похоже, что мы трахаемся?!

Дан шумно выдыхает. В этот момент я слышу стук каблучков, и уже через секунду вижу Варю. Она выплывает из-за двери и шипит.

— А ты хочешь сказать, что между вами ничего не было?!

Какая же сука…

Я вижу ее из-за плеча Паши, а лучше бы не видела вовсе. Не знаю, что именно я ощущаю в этом моменте, но точно знаю, что это неприятные эмоции. Они липкие и гадкие, а мне снова стыдно… сука… ха! Да? Перед ней! Мне! Стыдно.

Дожили…

— Варвара… — тихо, сухо констатирует факт Белкин.

Дан делает еще один шаг вперед.

— На хуй отошел от моей жены.

— Считай, она твоя бывшая жена, друг.

— Ты это будешь решать?!

— У тебя проблемы с башкой?! Или с обработкой простой информации?! Яна подала на развод, о чем ты знаешь сам!

Тишину заполняют по-прежнему сухие вздохи. Кажется, они только тяжелее стали…

Дан молчит. Остается только представлять, что он сейчас чувствует… и мне жаль. Мне очень-очень жаль. Я ведь этого не чувствую. Я вообще не чувствую ничего из списка того, что должна была бы ощущать. Только стыд, но не… к любимому человеку после тяжелой ошибки. Как просто к человеку…

Кажется, мы уже мертвы, да?..

— Ты снова с ним спуталась?! Посмотри на меня, Яна!

Поднимаю глаза. Щеки пылают, Дан делает еще один резкий шаг. Паша выставляет руку и заводит за спину так, будто вот сейчас муж на меня кинется с кулаками.

А может быть, и кинулся бы… я его таким злым еще никогда не видела…

— Успокойся. Ты не будешь разговаривать с ней в таком состоянии. Есть что сказать? Я…

— За вали ты на хер! Будешь указывать, в каком состоянии мне разговаривать с моей… сука, отойди от него!

Фраза звучит скороговоркой, а в конце вовсе переходит на какой-то больной вой. В следующее мгновение все разговоры в принципе заканчиваются. Я слышу жесткий грохот, шаги, которые сливаются в какую-то дикую какофонию. Еще через мгновение Дан хватает Пашу и жестко отталкивает его в сторону.

Я не могу пошевелиться.

Меня начинает сильно трясти, и я теряюсь в пространстве. Лицом к лицу со своим мужем. Дан сейчас на себя действительно непохож. Он как будто бы сошел с ума, рвется ко мне, но Паша успевает его перехватить и отдернуть в сторону.

Дальше становится только хуже.

Визг. Мой или Вари? Я не знаю.

Грохот.

Первый удар. Он прилетает Паше прямо в лицо. Он рычит, наносит свой. Они сцепляются и идут по комнате, снося мебель. Падают. Паша сверху. Он бьет Дана несколько раз. Они меняются местами. Теперь Дан бьет несколько раз Пашу.

Кровь.

И мой густой пульс, который до безумия в квадрате похож на болото, которое утягивает меня вниз.

Звон стекла.

Лампа вдребезги. Здравый смысл тоже. Я рвусь вперед, чтобы оттащить Дана, но он с силой отпихивает меня в сторону. Падаю. Боль на миг пронзает бедро, но она сразу пропадает. Я ловлю взгляд своего мужа, который полон тупой ярости, боли и… страха. Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Он тянет ко мне руку, но раздается безумный рык Паши.

Дан летит в сторону.

Маленький диванчик скрипит по полу под весом его тела.

Паша вскакивает.

Пашу перекрыло.

Я знаю. Я это вижу.

Он еле дышит, его мелко трясет. Он стоит на месте лишь из-за того, что не может пошевелиться от огромной волны ярости, что накрыла его с головой. Пожалуй, если в комнате было чуть холоднее, то от его тела шел бы пар, видный невооруженным взглядом.

Нам остается его только чувствовать…

Мне точно.

Я протягиваю руку, чтобы зацепиться за Пашину ногу. С губ срывается тихое:

— Паша, остановись…

Но в этом нет смысла. Он не слышит. Паши сейчас здесь нет. Мне это известно…

Дан встает. И это… это как красная тряпка для быка. Это окончательный взрыв и окончательная точка…

В следующий момент Белкин срывается с места, а потом… я слышу жуткий грохот и звук очередного разбитого стекла…

Тук

Тук

Тук

Кап

Кап

Кап

Дождь нагло постукивает по крыше. Раскрытое настежь окно. Сломанное окно.

Вдох

Выдох

Вдох

Дыши, твою мать!

Я пару раз моргаю, чтобы хотя бы немного прийти в себя, но ничего не получаются. Холодные ладони, подрагивающие пальцы… они изо всех сил вдавливаются в уши. Я хочу оглохнуть.

Господи, как я хочу оглохнуть…

Сердце продолжает биться о ребра, а будто о разломанные, зубастые разрывы внутренностей. Души? Пожалуй, что так оно и есть. Каждый удар причиняет парализующую боль. Ужас так плотно схватил меня в капкан, что я не могу… сосредоточиться. Только смотрю на раскрытое нараспашку окно.

Штора болтается, ведомая мощными порывами ветра, пока дождь нагло постукивает по крыше. Играет. Смеется? Похоже на то.

Острые лезвия стекол валяются на полу, отражая от себя слабый свет от внезапно ставшей такой тусклой люстры… чего бы не посмеяться? Мизансцена просто на высоте.

А у меня руки все липкие. В крови… от них пахнет железом, и я по-прежнему не могу пошевелиться. Откуда эта кровь? Я не помню…

Какой-то бред! Сильно зажмуриваюсь, трясу головой. То, что случилось… то, что не должно было случиться! Беспородно разрывает все разумное, что во мне еще осталось.

А осталось ли вообще хоть что-то?!

Я медленно опускаю ладони и смотрю на них так, будто меня кто-то огрел по башке огромной, железной дубиной. Ничего не понимаю.

Как это могло произойти?..

Сердце бьется быстрее. К горлу подкатывают рыдания, а губы трясутся. Горло сжимает сильнейший спазм, словно меня кто-то душит, но рядом никого же нет…

Уже нет…

Снова трясу головой. Из груди рвется стон боли, отчаяния. Стон всего того, что не могло, но случилось.

— Чего ты сидишь?! — орет противный, высокий голос Вари, — ТЫ СЛЫШИШЬ?! ПОЧЕМУ ТЫ СИДИШЬ?! ВСТАВАЙ! СУКА! ВСТАВАЙ, ЭТО ВСЕ ТЫ ВИНОВАТА!!!

Я помню… отголосками, какими-то обиженными, быстро сменяющимися стоп-кадрами, что я очень сильно злилась. Сейчас уже нет. Во мне ничего не осталось, кроме вопроса: зачем? Для чего все это нужно было? Для. Чего.

Господи…

Как это могло произойти? С нами?

— Сука, вставай! — голос воет.

Меня жестко хватают за руку, но я сейчас, как кукла. Прокатываюсь по полу и падаю через мгновение.

Хватка жжет кожу. Ее уже нет, но она продолжает проживать во мне кислотные дыры.

Рваные края сачатся ядом…

А перед глазами языки пламени. Я закрываю глаза, роняя слезы на холодный пол, считаю до ста. Мне так хочется проснуться и понять, что все это просто какой-то максимально живой, ужасающий кошмар. Один из тех, от которых ты просыпаешься исключительно рывком, а потом долго не можешь заснуть. Смотришь в потолок и просто тупо боишься закрыть глаза!

Ногти вонзаются в плитку до боли.

Проснись!

Но я знаю, что это ни хрена не сон. Во сне, даже в самом кошмарном, не бывает так больно. И страшно так тоже не бывает. Чтобы тебя просто парализовало и ты, подобно бесхребетной амебе, валялась на полу и боялась пошевелиться.

Промозглый ветер кусает мои обнаженные бедра, и я жмурюсь со всех сил. Мне хочется сбежать куда угодно, чтобы быть где угодно, но не здесь…

Но я здесь. Это точка невозврата. Это конец. Рубикон пройден, назад пути нет. В эту точку приводит агония, боль и предательство, и из нее нет выхода.

Это просто конец. Дорога, вымощенная не благими намерениями, а чередой неправильных, резких решений, которые ты принимаешь… даже не осознавая до конца, а зачем ты их принимаешь? Кажется, когда-то в прошлом мне на глаза попалась одна цитата: „Перед лицом боли нет героев.“ По-моему, это сказал Джордж Оруэлл, но я точно не уверена, как и в том, какой сейчас день недели или даже месяц. Год. Просто эти слова возникают в голове, и я сейчас гораздо лучше их понимаю: когда тебе больно, ты не можешь быть благочестивым, а в конце ты себя просто возненавидишь.

Я ненавижу…

— Они… господи, они не шевелятся! — выдыхает ломаный, разбитый голос, — Они… господи!

Рыдания срываются в пустоту.

Во мне нет сил, и я не знаю как… у меня получается подняться. Ладони обжигает холод, ноги не держат, но я встаю. Трясет дико… сбитым шагом добираюсь до окна и выглядываю на улицу.

Снег с дождем продолжает лупить по крыше, а теперь еще и по мне. Жестко. Боль режет кожу, которая саднит от слез. Но это сейчас неважно…

Я смотрю на два тела, которые лежат под разбитым вдребезги окном. У одного неестественно вывернута нога, второй лежит лицом вниз. Серый снег, сбитый в ледяные холмики с острыми углами, окрашен темными пятнами.

Они действительно не шевелятся…

— Господи… — выдыхает голос, — Господи, нет… нет! Этого… нет, этого не может…

Всхлип ломает и без того сбитую речь, но я понимаю. Этого не может быть, и этого не должно было случиться, но оно случилось. Двое мужчин лежат под окнами снятого коттеджа. Одного из них я люблю безумно и так же безумно ненавижу. Ко второму я… остыла. Когда-то давно это было не так. Я любила этого мужчину, но теперь ничего не осталось.

Притом… действительно ничего. Я не желаю ему зла, не желаю страданий. Я хочу, чтобы он был счастлив, но мне уже неважно...как и с кем. Когда. Главное, что не со мной…

Сейчас

— …девушка?

Вздрагиваю и резко поднимаю глаза. Передо мной стоит врач. Он сухо улыбается.

— Простите, не хотел напугать.

Как болванчик киваю.

— Что с ним?

А голос и вовсе будто не мой. Хриплый и шерстяной, как самый колючий свитер, который можно только себе вообразить. Он царапает горло и вырывается с трудом.

— Жить будет. Синяки, ссадины и прочие неприятности. Самое серьезное — это перелом ноги, но все будет хорошо. Она срастется, только теперь на непогоду будет ныть.

— Это… хорошо…

— Хорошо — это то, как вы погуляли… кхм, с вашими друзьями.

Сконфуженно отвожу взгляд в сторону. А что еще нам было говорить? Пришлось быстро соображать. Дан так агрессивно прорвался в отель, что им пришлось вызвать полицию. Из-за криков и грохота соседи вызвали еще и скорую. Короче, дорога в этот отель нам, хах… очевидно, закрыта, но какая разница? Нужно было спасать то, что спасти было можно. Никому не нужна огласка, она плохо влияет на бизнес. Нам с Варварой, как бы иронично это ни звучало, пришлось объединить усилия и придумать тупую легенду, мол, мужья наши решили показать друг другу «приемчики» и слишком разошлись. Никто ни к кому претензий не имеет.

Я прикрываю глаза, ежусь, обнимая себя руками. Тихо спрашиваю.

— Мне можно его увидеть?

— Он не спит.

Это не ответ на мой вопрос, конечно же, и хоть врач ведет себя крайне профессионально, я почему-то знаю, что он в курсе моего маленького секретика…

Встаю. Стараюсь не смотреть ему в глаза и поворачиваюсь к палате лицом, но вдруг с губ срывается еле слышное:

— А что с…

— …другом вашего мужа?

Доктор будто бы ждал этого вопроса. Он издает тихий смешок и коротко рапортует.

— Тоже до свадьбы доживет. Простите.

Вот и все. Ноль по осуждению, но миллион атомов этого самого осуждения проникает под кожу. Я смотрю, как белый халат отдаляется от меня вниз по коридору, и ощущаю себя… самым отвратительным человеком во всем мире.

Нет.

Им я буду ощущать себя дальше, само собой, и на мгновение снова хочется сбежать, но как я могу?..да и, возможно, хватит бегать? Пора посмотреть в глаза своим поступкам.

Так оно и есть. Пора.

Решительно киваю самой себе и открываю палату. Дан резко переводит на меня взгляд.

Ступор.

Желание сбежать становится еще больше. У Дана все лицо в мелких ссадинах, разбиты губы. Из носа торчат белые, аптечные тампоны. Но главный «атрибут» — нога, закатанная в гипс и подвешенная к нехитрой, железной конструкции.

Еще одна секунда берется мной у жизни на то, чтобы решиться переступить порог палаты. И она слишком быстро истекает…

Закрываю за собой дверь.

Прижимаюсь к ней спиной.

Мы остаемся наедине.

Тихо пищат аппараты, и гудит лампа над его постелью. Я изучаю плитку, а Дан — меня. И это длится очень долго. В абсолютной тишине, хотя я, кажется, слышу каждую его мысль начиная с самой поганой, заканчивая еще более отвратительной.

— Значит, снова он, — тихо говорит Дан.

Я вздрагиваю.

Он как будто бы ударил меня и, может быть, лучше бы ударил. В его голосе столько боли и… разочарования…

Твою мать…

Семь лет назад я считала его надменным куском дерьма. Предателем. Отвратительным, гадким человеком, который ничего не чувствовал! Нет, правда, а что?! Трахался, развлекался, лгал мне в глаза! Но теперь…

Я никогда не была на его месте и не знала. Я не понимала. Я и сейчас многого не понимаю, ведь пока у нас все было хорошо, и даже когда мы притворялись, что у нас «все хорошо», я не изменяла своему мужу. Это произошло лишь тогда, когда все точки были хотя бы подсознательно, но расставлены. А все равно! Я понимаю, что в тот момент, когда он стоял передо мной, а я кидала ему обвинения, он чувствовал очень много всего. Очень много! Это не ограничивается одним стыдом. Это вообще стыдом не назовешь! Густое, топящее чувства собственной уродливости, дикое разочарование от самой себя, ненависть… Заслуживал ли Дан такого поступка с моей стороны? Моего предательства? Нет. Его никто не заслужил, да и мы были счастливы. Давно, но были. И мы любили друг друга — так или иначе…

Он этого всего не заслужил. По крайней мере, я не хотела бы быть тем человеком, который подарит кому-то эту безумную гамму дерьмовых эмоций. Это совсем не то, чего я от себя ждала. И не то, кем я хотела бы стать… но в жизни вот так бывает…

— Всегда знал, что между вами не просто дружба, — выплевывает Дан, а потом добавляет, — Скажи мне, Ян. Все же не ограничилось тогда одним разом «по глупости», да? Ты же любила его? И что? Трахалась, пока я спал? В моей квартире и…

— Остановись, — шепчу тихо, медленно поднимаю глаза на мужа и мотаю головой, — Ты знаешь, что это неправда.

Губы Дана искажает кривая усмешка.

— Я теперь не знаю, где правда.

В палате повисает тишина. Я чувствую себя здесь дико неуместно, хмурюсь. Все понимаю… нет, я действительно все понимаю. Возможно, он хочет, чтобы я ушла.

— Я все понимаю, — говорю наконец-то тихо, — Возможно, мне лучше уйти. Ты не хочешь меня видеть и…

Отрываюсь от двери, чтобы ее открыть, но Дан резко подается вперед и выпаливает.

— Нет!

Я застываю. Он тоже. Ненадолго. Откинувшись обратно на подушки, мотает головой и шепчет.

— Нет, я не хочу, чтобы ты уходила.

— Дан…

— Нет, серьезно. Останься. Я хочу поговорить здесь и сейчас, а не откладывать все в дальний ящик.

— Не волнуйся. Если ты решишь, что я, как жена, недостойна чего-то после развода, я все приму. Я…

— Какой развод?

— Что?

Дан облизывает сухие губы.

— Ян, я не хочу развода. Я хочу и… я буду бороться за наш брак. А это? Ты когда-то смогла пройти через это, и я пройду.

Глупо хлопаю глазами. Ч-что?..

— Зачем? — тупой вопрос срывается с губ, хотя у меня есть оправдание.

Я правда не понимаю. На кой хрен что-то сохранять?

— Как зачем? — удивляется он, — Я люблю тебя, и я не хочу тебя терять. Тебя и нашу семью…

И тут меня ударяют ощущения пострашнее прочих. Резкое, внезапное… сука, осознание!

Дан смотрит на меня уверенно и твердо. У него сомнений ноль, и у меня их тоже не остается! Он… не врет. Мой муж меня до сих пор любит, что… ха! По иронии — самое страшное, что могло бы со мной произойти. Честно.

Это просто ужасно!

Осознание оглушает. Сердце чаще бьется, переходит в горло и пальцы, которые я сцепила между собой в мертвой хватке.

Он правда любит. Как я любила семь лет назад, и это ни хрена не игра! Это хуже любого стыда. Это хуже, твою мать, всего! Потому что… я ничего не чувствую. Для меня наши отношения закончились и знаете? Было безумно просто поставить точку, когда я думала, что у него нет ко мне чувств. Что-то вроде: развязались оба, замечательно. Идем вперед! А тут…

Твою мать…

Я думала, что я — ничтожество. Гораздо проще быть ничтожеством, правда. Так ты не можешь никому причинить боли, тебе остается только уповать на злодейку-судьбу. Обвинять ее в том, что все твои мужчины любят кого-то другого, желать обратного, но… я не понимала, насколько это на самом деле тяжело. Быть той самой женщиной, которую любят сразу два мужчины, к которым ты испытываешь чувства. В смысле… с одной стороны, Дан. Я ему благодарна за наш брак, за нашу дочь. Когда-то давно я его любила и была с ним счастлива. Я жила с ним! В конце концов! И сейчас испытываю теплую благодарность за все, что было между нами.

С другой стороны, Паша…

Паша-Паша-Паша… мой личный булыжник преткновения, который вызывает во мне дикую бурю эмоций. Страсть, ненависть… любовь… Черт возьми! Я ощущаю рядом с ним весь спектр чувств! И они сочные, как спелые фрукты. Они живые и настоящие. И рядом с ним я сама становлюсь такой, но…

Слишком много «но»…

— Между нами с Варей ничего не было, — словно и без того мало, Дан продолжает накидывать еще больше, — Я боялся, что что-то осталось, поэтому ушел подумать. Не надо было этого, но мне стало слишком страшно, Ян. Я боялся снова облажаться и протащить тебя через ад, но ни хрена не было. Мы виделись всего раз, и когда я на нее посмотрел, то ничего не почувствовал. В моей голове и сердце была только ты. Именно в тот момент я полностью осознал, что всегда ошибался. Малыш, я ошибался. Между нами не было чувств даже тогда. Я всегда испытывал их только к тебе, просто забыл об этом. Потерялся в быту и… это тупое… черт возьми! Я взял и забыл какая-то, потому что эгоистично думал, что ты уже моя и никуда от меня не денешься. Прости меня… прости, что забыл, как сильно я тебя люблю на самом деле…

Хочется рассмеяться, вот правда.

Я так маниакально хотела быть той самой женщиной. И вот я она. Меня любят. Меня! А не гребаную Варю, к которой у меня тоже вдруг резко пропадает весь негатив. Мне становится ее дико жаль, ведь я хорошо помню, каково это… быть на ее месте.

И бам-бам-бам! Меня на куски растаскивает моментально. Меня накрывает. А сказать хочется всего одно: бойся своих желаний, дорогая. Бойся… ведь, как оказалось, нет ничего хуже, чем получить то, чего ты так хотела…

Яна

Чтобы прийти в себя, мне требуется какое-то время, но наконец-то это происходит. Опять ловлю дикое желание сбежать, только не-а. Не побегу я никуда! Не поддамся малодушию.

Пора расставить все точки на «i».

— Дан… — говорю тихо, делаю шаг в его сторону, но муж противится.

— Не говори сейчас ничего. Я все понимаю. Возможно, я сам виноват в том… кхм, что случилось. Не надо было брать это время, я просто…

— Остановись.

Он вскидывает взгляд, и… мне на миг кажется, что мой супруг все понимает. Ему, как мне семь лет назад, очень-очень страшно, но… как человек, прошедший тот путь, на который так отчаянно теперь стремится мой благоверный, я знаю. Это дорога в «никуда». Это тот ад на финале, который вымощен благими намерениями. Возможно, семь лет назад ему тоже нужно было быть сильнее, но он не смог. Я тоже могу это понять. Сложно. Дико-дико сложно… причинить боль тому, кого ты считаешь, так или иначе, родным. Только вот я действительно знаю конец этой пьесы, поэтому буду сильнее.

Я буду сильнее! И я это сделаю…

— Я знаю все, что ты сейчас чувствуешь, — говорю тихо, подхожу еще ближе, — Тебе страшно и больно. Ты растерян. Ты думаешь, что готов абсолютно на все, чтобы сохранить эти отношения…

— Я не думаю, Яна. Я знаю. Я готов и…

— Нет. Ты не понимаешь, — усмехаюсь горько, потом делаю последний шаг и оказываюсь рядом с его постелью.

Слезы срываются с глаз. Стираю их быстро и снова улыбаюсь, сжимая его руку.

— Хочешь, я расскажу тебе, что такое эта борьба на практике?

— Ян…

— Сначала ты будешь очень сильно меня ненавидеть. Ты не сможешь смотреть на меня, и тебя будет раздражать абсолютно каждый мой шаг, взгляд. Даже то, как я дышу. И не из-за того, что я вдруг начала ходить, смотреть или дышать как-то иначе. Просто… каждый раз, ощущая меня рядом, ты будешь представлять себе то, что не готов представлять. Ты будешь видеть… нас с ним. Каждый день! Постоянно.

— Я не буду…

— Чш… — ласково провожу по его щеке пальцами и улыбаюсь теплее, — Дай мне сказать, хорошо?

Дан медлит, но всё-таки кивает.

Я набираю в грудь побольше воздуха. В этот момент до меня окончательно доходит, что значит разлюбить кого-то на самом деле.

Это значит, что ты… не то чтобы не помнишь зла и боли, которую тебе причинили. Она просто больше не имеет никакого значения. Человек, который лежит перед тобой — это не возлюбленный, разбивший твое сердце. Это даже не мужчина. Это твой родной человек, твой родственник, которого ты будешь любить всегда, но исключительно, как просто близкого человека. Как отца твоего ребенка и все…

Все…

Нет любви. Ее просто нет. Я не горю, и я ничего не чувствую, кроме благодарности за то, что у меня есть счастливая дочь. Моя маленькая, хорошая девочка… Поэтому, как к человеку родному, я не испытываю больше негатива. Я хочу сделать все максимально аккуратно для него. Чтобы было меньше боли…

— Потом ты начнешь искать причины в себе, ведь правильно говорят, да? Если тебе изменяют, то дело в тебе…

— Это не так, — все-таки хрипло перебивает меня, хватается за мою ладонь и прижимается к ней щекой, — Не так, Яна… Я просто… клянусь, я просто смудил. Я не думал…

— Это не имеет значения, Дан.

Он медленно поднимает глаза. А я все уже знаю… я на этом пути — гребаный мастер, достигнувший такого уровня просветления, о котором и мечтать сложно!

Я все знаю об этом пути.

Я знаю все. На собственной шкуре… это мой опыт, и я знаю, как все будет.

— Ты будешь искать причины в себе, потом это станет твоей манией. Ты начнешь думать, что ты недостаточно хорош собой, недостаточно умен, силен, недостаточно… Ты просто «недостаточно», и это начнет грызть тебя изнутри. В страхе потерять то, что осталось, тебе покажется, что попытаться уместить себя в рамки идеалов твоего партнера, это самое разумное решение, но по итогу... ты загонишь себя в тупик.

— Я никогда не просил тебя быть идеальной.

Усмехаюсь.

— Дан, почему я перестала рисовать?

Он открывает рот, чтобы ответить, но ему нечего сказать. Он не знает. Он никогда меня не спрашивал…

Смешок снова срывается с губ, и я пару раз киваю, опустив глаза.

— Тебя это раздражало. Я сильно погружалась в свою работу, и тебе это не нравилось. Поэтому после той истории, я приняла решения, что рисовать больше не буду.

— Я не…

— Не просил, я помню. И я тебя ни в чем не виню. Ты действительно не заставлял меня, этот выбор сделала я сама, но… хочешь знать, что я чувствую сейчас? На финале нашей истории?

Снова смотрю на мужа, а он даже не дышит. Я знаю. Сейчас он реагирует на слово «финал», и мне жаль… но это действительно конец нашей истории.

— Я себя за это презираю, — шепчу, продолжая смотреть ему в глаза, — И если бы я знала тогда то, что знаю сейчас… я бы не приняла тебя обратно. Некоторые события невозможно забыть, а когда некоторые границы пересекаются, назад дороги уже нет. С того момента, как я узнала о твоей измене, у нас не было будущего. Семь лет я пыталась, но… черт возьми, Дан, я всегда знала на подсознании, что между нами все закончилось. Я готовилась. Не осознавала до конца, а когда ты ушел подумать — осознала. Представляешь? Ведь это все… родной, это дорога в пустоту, где на пути одни сожаления, боль и вечные договоры с собой. Они не принесут радости, а только сделают тебя неуверенным в себе человеком. Ты будешь отказываться от того, что тебе дорого и кроить себя в угоду моим желаниям, что не принесет никакого удовлетворения. Поэтому… тяжело и сложно, Дан, я все понимаю, но… это единственный верный выбор. Наш брак закончен. Мы расстаемся.

— Ян…

— Нет, Дан. Мы расстаемся. Тебе сейчас страшно и больно. Я знаю это состояние, и я очень хорошо помню ту… нездоровую решимость, с которой я хотела сохранить наши отношения. Я помню каждый шаг навстречу тебе, и как сложно было их делать. Я этот путь слишком хорошо изучила, и… я не хочу, чтобы его изучил еще и ты. Не нужно. Нам обоим это не нужно. Когда тебя отпустит, ты поймешь, что я была права.

— А тебя отпустило? — хрипло спрашивает.

Черт…

Нет, это все-таки придется сказать вслух… Клянусь. Нет ничего хуже, чем «быть той самой женщиной»! Потому что у ничтожества нет власти и нет ответственности. А у «той самой женщины» ее слишком много. Делать кому-то больно — гораздо хуже, чем когда больно делают тебе.

— Да, — срывается с моих губ, — Я тебя больше не люблю.

Вот и все.

Слова срываются с губ и повисают в воздухе, пока нас окутывает глухая тишина. Дан смотрит на меня с надеждой на другой вердикт, а я как будто бы палач, который его изменить не в силах.

Дождь продолжает идти и стучаться тихой россыпью в больничное окно.

Лампа все еще тихонько жужжит.

А я все еще не могу ничего изменить. Я его больше не люблю, эта правда больно бьет, но она нужна, чтобы не стучать лбом в глухую стену.

Варя, после разговора с Пашей

Он просто ушел! И это окончательно сводит меня с ума…

Достать номер Дана было просто. Когда я приехала в его офис, то почти сразу столкнулась со своей подругой еще тех времен, когда сама здесь работала. Она знала о наших отношениях с Даном, поэтому с легкостью дала его номер телефона. Личный. Почему? Думать не хочу, но, как мне кажется, Яна просто мерзкая тварь, которая не нравится никому.

Сука…

Прикрываю глаза. Когда ее образ встает в воображении, меня начинает потряхивать сильнее, и даже если бы я хотела остановиться — это уже невозможно.

Гудок

Гудок

Спрос.

Твою мать!

Звоню еще раз.

Потом еще.

Только на пятый раз Дан снимает трубку.

— Блядь, что надо?! Кто это?! — рявкает.

Я на миг замираю. Ничего себе. А где же тот приветливый, добрый мужчина? Ай, неважно.

— Дан, это Варя!

Секунда на тишину, потом он шипит.

— На кой хер ты мне звонишь?!

— Мне…

— Я вешаю трубку! Не знаю, где ты, сука, достала мой номер, но не смей больше…

Да пошел ты в жопу!

— Ты знаешь, кто такой Павел Белкин?! — выпаливаю.

Повисает тишина.

Почему-то она дико неприятно корябает меня изнутри. Понять не могу… почему только. Или… могу, но не хочу признавать?

Дан что-то знает о моем муже? Черт возьми, а если он с ней давно?! Да нет. Нет. Это невозможно. Может…

— Допустим.

— Ты знаешь, кто это.

— Варвара, я вешаю…

— Твоя жена с ним трахается!

— Ч-что ты сказала? — выдыхает еле слышно.

Я вываливаю ему всю правду. И о том, что приходила к ней на разговор, и о том, что она, видимо, решила мне отомстить. Все рассказываю! Живо, в красках. Пусть знает, сука старая, что значит, совать свой нос в чужую семью!

Черт возьми… у меня просто нет другого выхода! Надо что-то делать! Надо! И у меня есть план, как их расцепить и заставить забыть о существовании друг друга!!!

— …Я знаю, где они будут сегодня вечером, — почти говорю правду.

Хотя нет. Это правда. Паша так и не отключил геолокацию, и он ее не отключит. Он слишком эмоционален сейчас. Он слишком шокирован. Последнее, о чем будет думать Белкин — это о своем телефоне. А в том, что он помчал к ней на разборки? Нет. Я не сомневаюсь.

Идеальный план.

Дан застукает их вместе, чтобы сразу поверил. Она так его любит, раз простила после нашего романа, что непременно побежит за ним следом. Будет объясняться. Будет… ха! Да пусть хоть колени в кровь разобьет! Мне насрать! Надеюсь, что Дан ее бросит, будет ей наказание! Но главное не это! Паша все это увидит и все поймет. Он сразу осознает, с кем он связался! И все вернется на круги своя…

— Встретимся?

Сейчас

Закрываю лицо руками и тихо плачу. Дура… это моя вина… не надо было вызванивать Дана. Но кто же знал? Ай, кого я обманываю… я знала! Паша из тех мужчин, которые станут защищать женщину! Такие не стоят в стороне, даже если от женщины там одно название…

Как только дверь его палаты открывается, я вскакиваю и рвусь к врачу. Хватаю его за халат и ошалело кричу:

— С ним все в порядке?! Скажите, что с ним все хорошо! Умоляю!

Умоляю…

Меня весь этот больничный антураж резко и жестко отбрасывает в прошлое. Я вспоминаю родителей, себя и свою надежду, которая стала… пеплом, когда доктор сказал: мне очень жаль.

Три слова могут разрушить твою жизнь и навсегда поселить под кожу дикий ужас! Я с ним живу уже столько лет, что не помню, а каково это… не бояться?..

— Успокойтесь, девушка. Все с вашим бойцом в порядке. Перелом…

Дальше я не слушаю. Отталкиваю его в сторону и резко открываю дверь. Паша устало поднимает на меня глаза.

У него два огромных синяка под глазами, на носу повязка, на голове тоже. Правую щеку украшает еще один здоровый синяк. На руке в гипс, блин…

С губ срывается всхлип. За спиной подает голос врач:

— Девушка, ему сейчас такие эмоции…

— Все нормально, — со вздохом перебивает его Паша, — Оставите нас?

Обладатель белого халата не сразу уходит, лишь оценив обстановку? Или взгляд Паши? Я не уверена, и мне плевать.

Наконец-то мы остаемся наедине. Я сразу делаю к нему шаг, но Паша поднимает руку и мотает головой.

— Нет, стой. Сейчас я скажу, а ты послушаешь, окей?

Застываю на месте. Сердце сжимается в тиски, внутри разливается обжигающий холод…

Ничего хорошего в его тоне нет и не будет. Паша зол. Он морщится, потом садится в постели, складывает руки на груди и хмурится.

— Это ты привела его в номер. Да или нет?

Молчу. Что мне ответить? Я действовала на эмоциях! И вообще! Я…

— Я не хотела, чтобы кончилось так, — срывается с губ чистейшая правда.

Я правда не хотела! И не ожидала вообще! Эта тупая сука не стоит таких последствий! Какого черта они вообще из-за нее сцепились?! Хотя нет. Какой из-за нее? Мужская гордость… разумеется… о ней я совсем не подумала…

— А чего ты хотела?! — рычит он, щурится еще сильнее, — И чего ты ждала?!

— Я…

— Ладно. В принципе, это неважно, моя дорогая. Что сделано, то сделано. Я все еще не понимаю, какого черта ты творишь, но рассчитываю, что ты придешь в себя.

— Паш, этого больше не повториться. Я… клянусь. Я никогда тебе не напомню, я все прощу и…

— А кто сказал, что мне нужно твое прощение? — спрашивает сухо.

У меня внутри все обваливается…

Хлопаю глазами. Ч-что?..

— Ладно, — вздыхает он, откидывает голову на подушки и смотрит в потолок, — Уже на все насрать. Я хочу, чтобы ты взяла Матвея и вернулась в Петербург.

— А ты?..

— Я тоже вернусь. Чуть позже. Очевидно.

Становится стыдно за его травмы, но больше мне на душе тепло. Несмело улыбаюсь, делаю в его сторону маленький шаг, но Паша слишком резко мотает головой и смотрит слишком холодно.

— Это ничего для нас не значит. Я подаю на развод.

Сердце сжимается сильно и резко. Вообще, такое ощущение, что его протыкают насквозь…

— Но…

— Это не обсуждается, Варь. Я не поменял своего решения, и я его не изменю. Наш брак закончен.

— Из-за нее?! — повышаю голос и делаю шаг в его сторону, — Ты уходишь от меня из-за нее?!

— Мне надоело жалеть тебя. Клянусь, я на ниточке вишу, чтобы не начать жестить и…

— Дак начни! — усмехаюсь с болью, бью себя руками по бедрам, — Давай! Начни! Что еще ты можешь и… господи! Да оглянись же ты, что творишь?! Где твоя сука шляется?! А я тебе скажу! Она со своим мужем, а ты…

— Я сказал — тема закрыта! — рявкает он, — Мы разводимся, и это точка. Точка, твою мать! Хватит вести себя как больная идиотка, которая ни хрена не понимает. Я тебя не люблю! Я тебя никогда не любил, и да! Я женился на тебе, но давай тоже будем честными! Этот брак никогда не был настоящим, и мы оба это знаем! Мы об этом договорились в самом начале!

Каждое его слово отражается внутри моей души эхом дикой боли. Так хочется закрыть уши и не слышать всего этого! Но я не могу пошевелиться, а он продолжает…

— …У тебя все нормально! Хата, бабки, все оставлю, только, блядь, завязывай уже! Нет? Продолжишь?! Тогда я могу стать очень неприятным человеком!

— А сейчас ты приятный человек? — роняю еле слышное, потом хмурюсь, и голос становится тверже, — Я тебя люблю! Я люблю! Я тебе все готова простить, а ты…

— А я тебя не люблю, — Паша криво усмехается и добивает меня, — Я ведь действительно пытался быть мягким, но ты переходишь все границы, Варя. Ты касаешься того, что я буду защищать ценой собственной жизни. Думаю, произошедшее сегодня, тому прямое подтверждение.

— Это неправда… — мотаю головой, Белкин выгибает брови.

— Это правда. Я люблю ее всю свою жизнь. Когда мы договаривались о нашем браке, я поступился собственными интересами. Ты была беременна моим ребенком, и такое решение автоматически стало правильным решением. Особенно учитывая тот факт, что Яна была счастливо замужем уже много лет. Я не думал, что между нами что-то возможно. Я смирился. Только теперь… прости меня, но я больше не готов жертвовать собой ради чьих-то интересов. Не в этом случае, когда я знаю, что наконец-то могу получить женщину, которую безумно люблю.

— Даже ради Матвея? — срывается с губ вместе со всхлипом.

Паша морщится и отводит взгляд в сторону.

— Я не отказываюсь от своего сына, не приплетай его сюда. Полное содержание обеспечу, буду с ним общаться и встречаться, мы обо всем договоримся, — плавно переводит взгляд обратно на меня и тихо добавляет, — Наш ребенок не имеет отношения к нашему разводу. Мы с тобой не будем жить под одной крышей. По факту это все, что изменится.

Честно? Это хуже, чем если бы он меня ударил. Если бы он меня годами бил! Это лучше! Ведь взгляд его холодных глаз срывает слишком много нарывов разом…

Я вспоминаю этот взгляд. Он слишком часто мелькал в глазах у Паши, когда он приходил поздно ночью. Или ужинал. Завтракал. Порой смотрит на меня, а в его глазах густая пустота, колючее «ничего».

Мне так не хотелось видеть этого… черт возьми! Я так хотела видеть любовь! Я так хотела, чтобы он просто меня любил! Ведь это было так… сука, просто!

Так просто…

Что я сделала не так? Почему он… почему?! Ну… почему...ведь я все для него! Почему меня не было достаточно?..

Паша слегка склоняет голову вбок и тихо добавляет.

— Варь, дело не в тебе. Правда. Несмотря на то что я узнал, я также знаю, что ты неплохой человек. Прошлое есть у всех. Особенно по юности мы совершаем много ошибок. Я вот за свои до сих пор расплачиваюсь, и я каждый год за них расплачивался… каждый год без нее.

— Не говори этого…

— Я пытаюсь быть с тобой откровенным. Наверно, впервые за весь наш брак, я пускаю тебя в свою душу. Этого раньше никогда не происходило…

— Как ты можешь? Я все о тебе знаю!

— Нет, не все. Ты знаешь то, что никогда не имело значения. Мое детство? Родители? Срал я с высокой колокольни! Просто набор тупых фактов, которые, по сути своей, не имеют особого значения. Но Яна… и мое к ней отношение? Это максимально сокровенное, и я хочу, чтобы ты это знала, потому что только так, видимо, ты поймешь.

— Я не хочу этого понимать! Я…

— Так тебе будет проще отпустить и принять. Дело ведь действительно не в тебе. Ты — хорошая жена и отличная мама, но ты… не для меня. Мы просто слишком разные. Это нормально.

— Паша…

— Варь, серьезно. Есть даже фраза такая. Случайно увидел. «Ты — это золото, но он любит серебро». Или что-то вроде того… короче, неважно! Суть в том, что ты просто не для меня, и в этом нет ничего смертельного. Прекрати цепляться за свое несчастье. Как только ты отпустишь, тебе самой станет легче. Я знаю, какой ты человек, и да. Ты совершила много ошибок, но это всего лишь ошибки юности. На самом деле, ты неплохой человек, и у тебя все впереди еще. Ты достойна того, кто будет тебя любить. И ты уж точно недостойна сидеть на вторых ролях и купаться в моем безразличии. Или, например, прощать то, что прощать не должна.

Паша слегка улыбается и жмет плечами.

— Брось, Варь. Ты же не юность, чтобы прощать, правильно? Ты женщина, так будь женщиной наконец-то. Отпусти меня, найди себе нормального мужика, который всегда будет выбирать тебя. Как я всегда буду выбирать Яну. Абсолютно всегда. Это не изменится. Ни одна женщина для меня не будет важнее, чем она. Между какими угодно красотками или умницами, я выберу ее. Прости меня за это. Ты…

Я больше не могу этого слышать.

Вылетаю из его палаты пулей, бегу, а куда бегу? Не знаю… от себя и правды, наверно. Так быстро, как только могу…

Правда — это слишком больно. И она снова этой самой болью догоняет и бьет меня под дых…

Все повторяется. Стены больницы давят сильнее.

Я снова не могу дышать…

Яна

Дан попросил оставить его и не приходить. Он сказал, что сам позвонит нашей дочери и своей маме.

«Попал в аварию» — не глядя мне в глаза, усмехнулся он, — «Так будет лучше.»

Не было произнесено главного, но поняла без слов: Дан сделает это ради меня. Он соврет… чтобы не создавать проблем.

Только я от проблем скрыться все равно не могу.

Долго не решаясь сходить в палату, куда буквально рвется все мое нутро, в какой-то момент оно все-таки перевешивает здравый смысл. Я понимаю, что там будет Варя, и что наша встреча едва ли закончится хорошо, но… мне жизненно необходимо знать, что с ним все в порядке.

И я иду.

По пути уговариваю себя, что только узнаю у санитарок «аккуратненько», как там Паша?

Конечно же, все складывается по-другому.

Они лежат на разных этажах. Дан на четвертом, Паша на третьем. И как только я спускаюсь с лестницы и заворачиваю в коридор, наметив себе целью небольшую стойку, где обычно восседают санитарки, тишину больницы нарушает громкий, глухой удар дверью.

БАМ!

Замираю.

Из палаты, куда я, собственно, так отчаянно хочу попасть (очевидно) выбегает Варя.

Она — отрицательный герой моей истории. Просто проблема в том, что история, где Варя была тем самым отрицательным персонажем, закончилась. Сейчас наступила совершенно другая пора, где уже я — подлая разлучница и разрушительница семей.

Вот так… жизнь меняет нас ролями.

Вообще, в психологии есть даже такой термин, но я только сейчас вижу ему подтверждение, и оно похоже на сносящий на своем пути цунами. Классический треугольник Карпмана утверждает, что в жизни существует три роли: агрессор, защитник и жертва. В каждой из этих ролей мы, так или иначе, существуем. У тебя нет настроения, и ты наорал на кассиршу в универмаге? Ты — агрессор. На тебя наорала какая-нибудь безумная бабулька в очереди? Хлоп! И вот ты уже жертва. Ну и далее по списку. Так вот. Я никогда об этом не задумывалась, правда. В своей ситуации я считала себя жертвой, но вот я уже не жертва. Это очевидно. Я — агрессор, фактор стресса и зачинщик всей этой ситуации.

Очень неприятно, скажу я вам. Жертвой быть гораздо… удобней, если честно.

Черт…

Варвара в таком резком опустошении, что она ничего вокруг не видит. Бежит прямо на меня, я ловлю густой ужас и страх в ожидании очередного скандала и пласта громких обвинений… которые просто не звучат! Потому что сейчас ей очень больно. Настолько больно, что она меня не видит. Пробегает мимо в гремящей осколками истерике и скрывается за поворотом.

Вот это удар, конечно…

Я приваливаюсь к стене и долго смотрю в потолок. Там плитка белая, красивая. Там нет никаких изъянов, которых все равно сегодня было слишком много…

Эмпатия.

Говорят — это великий дар и великое благословение иметь сострадание. С какой-то стороны так и есть. Я не хочу быть черствой, но… в данный конкретный момент это единственное, чего я хочу. Иметь наглость и абсолютную силу духа плюнуть и растереть на чужие страдания — дорого стоит в моменте. А у меня все равно не получается… ха! Представляете, какой сюр?! Я ей сочувствую! Безумие!

Идиотка…

Я сочувствую женщине, которая почти разрушила мне жизнь! Она действительно причинила очень много боли, и да. Я ее почти не помню: остроту, глубину проникновения, разрушительную силу. Все стерлось, когда я отпустила своего мужа, но… при этом я слишком хорошо помню, каково это. Быть на ее месте…

В следующее мгновение второе осознание бьет меня, и вот оно уже гораздо хуже. Настолько, что стоять на своих двоих я просто физически не могу. Плавно сползаю по стене и закрываю лицо руками.

Мне снова больно, и это снова похоже на разрушение…

Сегодня у меня был очень насыщенный день.

Я сделала над собой усилие и вырвалась из отношений, которые меня убивали. Потом случился разговор, который, по-хорошему, должен был случиться еще двадцать лет назад. Потом я получила то, чего безумно хотела — мужчину, в которого заново влюбилась? Или просто наконец-то призналась, что где-то глубоко в своей душе так и хранила те теплые, юные чувства? Я не знаю.

Это неважно сейчас.

Я чуть его не потеряла, а это гораздо важнее. Видеть Пашу без движения было… ужасно. Меня скрутил изнутри такой дичайший страх, что я до сих пор дрожу.

Но с ним все хорошо. И даже с моим мужем все будет хорошо! Он обязательно оправится, я это знаю. Но вот в чем ирония: я думала, что хуже уже не будет, а оказалось…

До палаты Паши ровно пятнадцать шагов. Каждый из них для меня, как пройти по мечам, плотно скрепленными между собой. Лезвиями вверх. Они тебя безжалостно пронзают и дерут, а ты идешь, ведь это будет правильно…

Хочешь или нет? Так будет правильно.

Захожу тихо. Паша сразу же открывает глаза и улыбается.

— Привет, звездочка.

Меня обдают мурашки.

Он такой красивый… даже с его дебильными синяками и ссадинами. Ничего страшного. Я на его лице часто видела синяки и ссадины, они меня не пугают.

Меня пугаю я сама.

Серьезно?! Ты это сделаешь?!

Сделаешь, конечно… это будет правильно.

— Привет, — шепчу.

Повисает пауза. Он смотрит на меня долгих пару мгновений, а потом с его губ срывается злой, одинокий смешок.

— Не смей это говорить.

Конечно же, он все уже знает… знает! Паша читает меня, как открытую книгу…

Я прикусываю губу и опускаю глаза в пол. Обнимаю себя руками, чтобы скрыть дрожь, но… притворяться тоже глупо. Глупо! Я же для него — открытая книга.

— Так будет лучше… — шепчу в ответ.

Белкин резко подается вперед и рычит:

— Блядь, заткнись! Не будет лучше! Ты его не любишь! Не смей мне врать, Яровая! Ты. Его. Не…

— Не в нем дело.

Палата снова погружается в тишину.

Я смотрю Паше в глаза и изо всех сил, жадно хватаю все детали его образа, потому что не хочу их забыть. Ничего не хочу забыть… я должна помнить.

Да я и буду помнить. Кого пытаешься обмануть? Глупая звездочка…

— Мы с тобой… Паш, это невозможно.

— Заткнись… — хрипло шепчет он.

И меня срывает.

Каждое произнесенное слово — это лезвие, которое оставляет рваные раны на моей душе. И на его тоже! Тоже… пусть так и будет правильно…

Я быстро подхожу к нему, беру за здоровую руку и приближаюсь, вторую уложив ему на щеку. Прижимаюсь лбом. Часто, хрипло дышу.

Это разрыв. Меня просто на части! Но…

— Пойми… — шепчу сбито, — Просто пойми, Паш. Мы не можем. Для нас уже слишком поздно.

— Ни хрена.

— Ты сам знаешь, что так и есть, — всхлипываю и усмехаюсь, слизав слезы с губ, — Ты сам это понимаешь.

— Я не понимаю этого! — он резко отстраняется и смотрит мне в глаза, — Скажи, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Ну? Давай! Соври мне! Скажи! Я. Тебя. Не. Люблю. Паша. Скажи!!!

Слегка веду головой.

— Это была бы неправда.

— Тогда какого…

— Ты умный человек, Белкин. Наверно, один из самых умных людей, которых я знаю. Скажи мне. Возможно ли построить что-то нормальное на обломках? На грязи?

— На грязи?

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Мы с тобой… это нереально, Паша. Ты — женат, я тоже замужем и…

— Это легко исправить.

— Как ты можешь что-то исправить, когда мы уже стартовали неправильно? Отношения не так должны начинаться. Из такого никогда не вырастет ничего хорошего, а я… блядь, пойми ты! Я не знаю, как буду вывозить, если у нас ничего не получится. Если…

Паша кладет руку на мою и крепко ее сжимает.

— Послушай меня сюда. У нас все получится, потому что мы любим друг друга. Я не позволю ничему и никому это разрушить, в лепешку расшибусь, но у нас все будет хорошо! Думаешь, вру? Нет, ты знаешь, что я говорю правду. Если Белкин что-то решил, значит, он переть будет до талого, но сделает так, как он решил!

Белкин звучит до дрожи уверено и четко. Таким словам просто верить, да и хочется в них просто верить. Забить на все и лететь, только…

Я криво усмехаюсь и жму плечами.

— Мы уже не дети, Белкин. На нас закинуто слишком много ответственности, да и потом… пожалуйста, признай. Ты же понимаешь… чтобы отношения сработали, их нужно начинать по-другому. Чистыми и на чистом, иначе… вся та грязь так или иначе, но затечет в нас с тобой. Я не могу… прости меня, но я не могу. Мне страшно, что этот провал пережить у меня просто не получится…

Паша ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня, а я на него. И все…

Это длится почти вечность, пока я не улыбаюсь слабо и не приближаюсь. Нежно касаюсь его губ, закрываю глаза и шепчу.

— Когда-то… я мечтала, чтобы ты сгреб меня в охапку и ни за что не отпускал. Я мечтала прожить с тобой жизнь, завести семью, и я была уверена, что у нас с тобой непременно все получилось бы, но… сейчас… Паш, сейчас все по-другому. Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Это никак не связано с моими чувствами, ведь да! Я тебя люблю. Ничего не изменилось, но при этом изменилось как будто бы все. У нас есть багаж, который невозможно выбросить, у нас есть обязательства. Мы. Не. Свободны. А это всегда заканчивается одинаково плохо. Всегда! И я уверена, что ты это прекрасно понимаешь, даже если не хочешь понимать.

Отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Нет. Разговор с Даном не был самым сложным испытанием, и даже вид Вари не приводил меня в такое состояние, ведь… как ни крути, это была чужая боль. Твоя собственная всегда ближе, тут ничего не поделаешь. Она ближе и разрушительнее, и я сейчас сама себя с какой-то стороны разрушаю, когда отказываюсь от этих отношений. От всего того, что могло бы быть, если бы… все сложилось иначе. Но оно не сложилось. У нас на руках уже есть набор карт, с которыми нельзя бороться: на грязи не построишь чего-то настоящего, светлого и вечного, а потерять его, как я потеряла Дана? Семь лет назад? Нет… боюсь, у меня не хватит сил это пережить.

— Прости меня, — срывается с губ, — Но я не верю, что возможно построить что-то при таких вводных. Мне слишком страшно, что пережить этот провал у меня просто не хватит сил.

Отстраняюсь и слегка улыбаюсь, разглядывая его руки. Кольца там нет. Да его и не было, но… проблема в том, что оно существует. Так или иначе.

— Может быть… нам просто не судьба? — роняю тихо, — И двадцать лет назад у нас тоже ничего не получилось бы, потому что мы с тобой — не то, что должно было случиться? Это так навсегда и останется загадкой, но сейчас загадки нет абсолютно никакой. Я знаю, что нарисовать картину на грязном полотне невозможно, а наше полотно слишком сильно испачкано. Ты женат, я замужем. Так нельзя. То, что произошло сегодня, тому прямое подтверждение. Это неправильно.

Делаю шаг назад, потому что чувствую, как мне остается все меньше времени. Сердце дико сжимается, воздуха становится все меньше и меньше, а то, что меня окружает — пульсирует и взрывается. Я почти готова распасться на части и, может быть, даже плюнуть на весь тот поэтичный бред, который упрямо продолжаю из себя выталкивать. Глядя в его глаза, я почти готова на все плюнуть! Но я знаю, что говорю сейчас правильные вещи. Нельзя строить отношения на других, еще незаконченных отношениях. Это никогда не приводит к чему-то хорошему. Никогда! Так что… как бы ни было сложно, но по итогу… я поступаю правильно.

Да-а-а… поступать «правильно» не всегда приятно, конечно. Гораздо притягательнее плюнуть и растереть! И, вполне вероятно, я бы плюнула и растерла, если бы была моложе. Только я не моложе. Я уже давно не ребенок и не та наивная девочка. Мне лучше остальных известно, какой жестокой и сложной может быть жизнь. Взять хотя бы сына Паши. Он — маленький мальчик, ради которого Белкин вполне может поменять свое решение. А он может! И что мне тогда-то делать? Не-е-ет… поступать «правильно» в моменте — это безумно сложно, но с возрастом приходит понимание: все стоящее никогда просто-то и не дается. Сейчас сложно до безумия, а ты делаешь этот рывок и, в конце концов, срываешь куш. Не корчится от боли где-нибудь на полу своей ванны? Чтобы наотмашь? До сорванного дыхания? До трясущихся рук? До тотального непонимания? Как по мне, это хороший куш. Не иметь всего этого на душе никогда! Не проходить и не переживать. Ведь я не знаю, как это переживать...

Так я защищаю себя от еще большего разочарования и боли. Эгоистично? Пускай. Просто наступает такой период в жизни, когда ты взрослеешь и понимаешь, что бессмысленная жертвенность и слишком большие усилия ни к чему хорошему все равно не приведут.

Где-то ты проигрываешь, чтобы потом выиграть больше. Закон сохранения энергии.

Надо отпустить то, что потенциально может стать твоим концом. Это логика и вопрос выживания. И это жизненный опыт. У меня он такой. Нужно отрезать лишнее сразу, а не растягивать экзекуцию на семь лет, летя на огонь подобно мотыльку. Мне больше не нужно жечь свои крылья, чтобы понять: на грязном полотне не нарисуешь хорошую картину. Его не сделаешь чистым. Можно только притвориться, но это никогда не работает, и итог все равно будет одним: он женат, а я замужем. Это точка.

— Подожди, — шепчет он хрипло, хватая меня за руку, — Не уходи, Ян.

Я смотрю ему в глаза. Паше тоже больно, так же как мне больно, но… кажется, он принимает мое решение. Он не будет спорить и заставлять меня. Нет… не будет.

Слабо улыбаюсь и киваю.

— Хорошо. Я побуду с тобой, пока ты не заснешь.

Больше мы ни о чем не говорим. Молча забираюсь к нему в постель, сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза, слушая ровное биение его сердца. Паша меня обнимает. Его дыхание разбивает мурашки по моему телу, а объятия греют сильнее любого, даже самого теплого одеяла.

Это тоже больно.

Мне кажется, что нет ничего более правильного, чем мы с ним, но при этом вокруг нас слишком много обстоятельств, которые невозможно не учитывать. Говорить об этом не хочется, думать тоже нет никакого желания.

Мы прощаемся молча.

Я жду, пока он заснет, потом выбираюсь из его постели и ухожу. Не обернувшись. Только на этот раз так поступить гораздо сложнее. Когда я покидала нашу с Даном спальню, только у нового своего пристанища, до меня дошло, что я не обернулась, черт возьми! Не было драмы. Не было чувств. Я тупо забыла об этом! Представляете? Из головы просто взяло и вылетело! А сейчас… мне приходится приложить всю силу своей воли, чтобы не посмотреть на мужчину, которого я безумно люблю и так же безумно ненавижу порой. Это неважно. Я испытываю к нему весь спектр эмоций сразу, что гораздо важнее. Поэтому «поступать правильно» сейчас — самое серьезное мое испытание, но я покидаю больницу и больше туда не возвращаюсь.

Все кончено. Концы везде обрублены. У меня начинается новый этап жизни, который я пройду одна, и это правильно. Мне надо вспомнить, кто я сама по себе, и надо много чего решить попутно. Я буду делать это, как единица, и когда встречу мужчину-своей-мечты, эти отношения точно не будут похожи на постоянные компромиссы с самой собой и не станут способом забыть былое. Это будет чистый холст, на котором я нарисую только ту картину, которая будет меня устраивать абсолютно полностью.

Поступать «правильно» безумно сложно, но я знаю, ради чего я это делаю. И каждый мой ровный шаг вперед тому подтверждение. Когда боль внутри отпускает, наступает какое-то умиротворение: у меня все будет хорошо. Так или иначе.

Яна, четыре месяца спустя

С той ночи в больнице прошло уже четыре месяца, и все очень круто поменялось.

Во-первых, наши отношения с Даном стали другими. Видимо, когда я открыла душу и рассказала ему спокойно о том, чего на самом деле стоил весь этот путь длиною в семь лет, он перестал на меня давить. Мы больше не говорили на тему «что мне сделать, чтобы сохранить наш брак?», но я знаю, что он все равно продолжает надеяться.

Не из-за этого, конечно, а просто из-за того, что он, как ни крути, не законченный ублюдок, а вполне нормальный человек, Дан снял нам с дочерью хорошую квартиру. Оплачивает ее сам, да и деньги мне тоже переводит. Мы не расстались врагами, и, пожалуй, во всем, что случилось — это самое лучшее. Соня общается со своим отцом и не чувствует острой потребности оправдываться передо мной, ведь ей не пришлось выбирать сторону. Из-за того, что нам с Даном удалось каким-то чудом прийти к консенсусу, и из-за того, какими людьми мы в принципе являемся, а может, из-за того, что наша любовь действительно прошла, наша девочка не пострадала. Она живет со мной, а на выходных ездит к отцу. У нее все замечательно.

Во-вторых, это, конечно, я сама. После того как бумаги были подписаны, а я вернула себе свою свободу, мне стало гораздо проще дышать. Как бы это ни звучало, но мне действительно удалось расправить свои крылья и повернуться в сторону того, что всегда привлекало меня больше остального. То есть в искусство. Навести прошлые контакты, разумеется, не вышло. За семь лет мое место давно уже было отдано другим, но это даже хорошо. Я окунулась больше в творчество душевное. Купила себе мольберт, краски, а еще фотокамеру. Всегда привлекала возможность останавливать время путем щелчка затвора, просто раньше мне не хватало времени, да и смелости тоже. Конечно, до великого фотографа мне еще, как до Китая раком, ну и что? Это хорошее начало.

В-третьих, я всерьез подумываю над тем, чтобы вернуться обратно в Петербург. С моего развода прошло уже около двух месяцев (я имею в виду с окончательной сепарации от мужа с подписанием документов и урегулированием прочих моментов), и я наконец-то рассказала обо всем маме. Мы проговорили по телефону почти семь часов, даже плакали, но больше… просто поддерживали друг друга. Я поняла, что все это время, пока я добровольно закрывалась от них с отцом, успела так сильно соскучиться! Что мне просто иначе уже никак.

Соня об этом, разумеется, не знает. Неделю назад я впервые закинула удочку, и ее ответ меня очень порадовал: мне будет везде нормально, мам, и если ты хочешь провести все лето с бабулей и дедулей, то я совсем не против.

Да. Пока это лишь «лето», но я надеюсь на большее. Со временем. Ведь Петербург умеет влюблять в себя. Достаточно лишь единожды словить этот особенный вайб и все. Назад дороги уже не будет. Питер обладает абсолютно магической энергетикой, и если она совпадет с энергией моей дочери, то мне не придется ее уговаривать. Соню тоже потянет к Неве, гранитным берегам и абсолютно потрясающим зданиям, дышащим историей. Это я гарантирую.

Из приятных новостей, пожалуй, все. Нет, вы не подумайте. Я не ропщу вовсе, ведь за четыре месяца было проделано много работы над собой и своими отношениями с окружающими меня людьми. Я получила хороший результат, и я им безумно горжусь, но…

Паша…

Разумеется. В каждой безумно сладкой истории всегда есть какая-то горчинка, как ложка дегтя есть в бочке с медом.

Что же касается Белкина? Если честно, мне нечего вам рассказать. Последний раз мы виделись в больнице. Он не приехал в ту квартиру, а если и приезжал, то сделал это, когда нас не было дома. Я абсолютно точно знаю, что Паша покинул Москву вместе со своей семьей — это от Ксении. Она очень размыто сказала, что пока «из-за аварии» (ха-ха, а то мы все не в курсе, что это обыкновенный фарс) они с Игорем приостановили свое возможное сотрудничество.

Честно признаюсь, когда Ксения об этом сказала, я занервничала всерьез. Все знают, что ее муж довольно резкий человек. «Конкретный» — так их раньше и называли! Игорь именно конкретный. С ним так нельзя. Мол, поигрался и в кусты. Не-а. Связался? Забудь о заднем ходе. Иначе кабздец. Если этот мужчина еще и сочтет твое поведение личным оскорблением? Мстить будет тоже конкретно. Но, кажется, в этот раз обошлось без эксцессов.

Ксения мягко улыбнулась и помотала головой:

— Я точно не знаю, но он ему что-то такое сказал, и Игорь спокойно отреагировал. Если честно, то даже хихикал. Очень странно.

Когда я это услышала, то, без сомнения, офигела. Выгнула брови, дернула головой. Игорь и хихикал?! Мамочки. В моей голове это выглядит довольно крипово. Хотя удивилась ли я прям на сто процентов? Больше нет, чем да. Если Паша чего-то хочет, он всегда найдет слова, а сохранить семью? Чем не достойная причина.

Конечно, я об этом не в курсе. Лишь единожды заходила на, как оказалось, довольно популярную страницу Вари в соцсетях, где, разумеется, не было ничего о предстоящем разводе. Она по-прежнему постила красивые снимки себя и сына, писала душевные посты. Ей по-прежнему оставляли хорошие комментарии, полные восхищением и любовью.

Больше я туда, очевидно, не заходила. Думать об этом, конечно же, совсем гадко и противно, но Паша вполне мог поступить так, как я боялась. Просто передумать. Точнее, осознать, что наше время безвозвратно ушло, ведь у него есть маленький сын, который вообще здесь ни при чем. Ему нужен и его отец и мать, а я? Явно лишняя в таком простом уравнении.

Ничего, конечно же. Правда. Я все понимаю. Нам действительно уже не восемнадцать. Он связан определенными обязательствами, которые выше всего остального. Хотя я не буду отрицать, что мне из-за этого безумно грустно. И тем более не буду говорить, что я не скучаю.

Скучаю.

Весна в этом году выдалась безумно теплая, цветы расцвели рано, и тепло стало тоже рано. А лето? Оно началось просто великолепно. Порой я подолгу сижу на балконе в своем любимом кресле-яйце и смотрю на небо. На звезды и луну. Я думаю, а смотрит ли Паша туда же? Вспоминает обо мне? Мне нравится представлять, что да. Возможно нам не судьба быть вместе, но этого у нас никакие обстоятельства забрать не смогут. Те истории, которые мы придумывали, лежа в старой, деревянной лодке, навсегда останутся тем, что нас, так или иначе, связало.

Но сейчас не об этом.

Я сверяюсь со списком вещей, потом закрываю чемодан и поднимаю глаза на Соню. Она хмурится и читает какой-то буклет.

— Что ты там так старательно изучаешь?

— Как что? Маршрут, конечно же.

Дочка опускает проспект на колени и улыбается мне во все свои ровные, тридцать два зуба. Я тихо смеюсь.

— Контролируешь меня?

— Волнуюсь.

— И все равно вытолкнула?

— И все равно вытолкнула.

Соня встает и подходит ко мне, а потом обнимает со спины. Мы замираем в такой позе, отчасти из-за того, что просто наслаждаемся, а отчасти из-за того, что так хорошо в ближайшие две недели точно не будет. Они с моей свекровью купили мне путевку в Испанию, куда я так мечтала поехать, чтобы увидеть их потрясающие соборы, музеи и исторические памятники. Дан такой отдых терпеть не мог, и семь лет мне действительно оставалось только мечтать. Сейчас Дана со мной нет, я свободна, и вот… я еду в Мадрид на две недели!

— Я все равно не хочу уезжать без тебя, — говорю тихо, чуть сжимая запястья дочери.

Соня еле слышно усмехается.

— Мам, все нормально. Тебе нужно это путешествие, а пока я побуду с бабушкой и дедушкой. Когда ты вернешься, мы сразу уедем в Питер же… ну… как там? Дети развода должны всем уделять равное количество внимания!

Я смеюсь в голос. Это она, конечно, выдала…

— И все же… — поворачиваюсь лицом к своей малышке, убираю ее волосы за ухо и улыбаюсь, — Как я там буду без тебя?

Соня улыбается, но отвечает строго.

— Мам, давай-ка не раскисай! Мы с бабушкой очень серьезно подошли к выбору путешествия. И… и вообще. Думаю, тебе это действительно нужно, а я? Ты же знаешь. Вся в папу. Не очень-то люблю все эти походы по музеям.

Тут она, конечно, права, так что мое ощущение себя, как законченной эгоистки, становится чуть меньше.

Раздается звонок в дверь. Я не успеваю парировать, перевожу взгляд в сторону коридора, а Соня уже по нему бежит с криком:

— Это папа приехал!

Нет, я не ревную. Улыбаюсь, глядя ей в спину, испытывая горячее тепло под сердцем.

Это хорошо. Хорошо, что мы расстались вот так, а не скатились к полному трешу, что неминуемо случилось бы семь лет назад. Я знаю. Так бы и было, сейчас? Дан находит в себе силы вести себя прилично. Он умеет это. Держать эмоции под контролем, а я? Я бы не нашла. Вполне возможно, мы по привычке продолжаем поддерживать друг в друге слабые стороны. Где проседаю я — он на подхвате, где он — я. Так ведь и получилось. Отношения закончить семь лет назад Дан не смог. Это сделала я. Закончи мы отношения семь лет назад? Я бы не смогла быть сильной и говорить с ним адекватно. Это делает он. Вот так… что-то все-таки между нами прочно укоренилось, и я безумно рада.

Выхожу следом за дочерью и усмехаюсь. Соня висит на его шее, попутно жалуется на своего школьного приятеля. Того самого. Ее Белкина…

Внутри сжимается что-то важное, но я игнорирую это и тихо здороваюсь.

— Привет, Дан.

Он переводит на меня взгляд. На мгновение мне снова видны все его чувства, в которых много боли, а еще больше сожаления. Но Дан — все-таки он хороший мужчина, поэтому быстро все это прячет за кивком и мягкой, ответной улыбкой.

— Привет, Ян.

Повисает короткая пауза. Я вижу, что он будто бы нервничает, чуть хмурюсь. Дан обращается к Соне.

— Малыш, иди за вещами, а нам с мамой нужно поговорить.

— И я бы непременно побеспокоилась, но вы у меня такие интеллигентные, — острит дочка, усмехается и поворачивает в сторону своей комнаты, — Задержусь немного. Стукните в дверь, когда закончите.

Мы провожаем ее взглядами.

Конечно, при дочери нам удается удержаться на максимально теплой ноте, но когда она уходит, неизбежно появляется напряжение.

Ее дверь закрывается.

Черт… вот и напряжение.

Дан переводит на меня взгляд, его голос падает до интимного шепота.

— Ты очень хорошо выглядишь.

Твою жеж…

Черт.

Очень хочется закатить глаза и расставить рамки, но я все понимаю. Говорю же: Дан до сих пор не теряет надежды, что в какой-то момент я все пойму! И мы обязательно будем вместе. Его отпустит. Разумеется, отпустит... Просто прошло еще мало времени.

— Спасибо. Ты что-то хотел?

Дан издает горький смешок и опускает глаза в пол. Пару раз кивает.

— Да. На квартиру нашлись покупатели.

— О.

Не скажу, что я не рада, конечно, просто… все происходит быстро, как будто бы само собой. И это сложно. Как ни крути — сложно… закрыть огромный этап своей жизни окончательно. Чисто на ностальгическом плане.

Дан кивает снова.

— Да. Я хотел спросить тебя… хотя знаешь, это уже неважно.

Любопытство на секунду подталкивает меня уточнить, но потом я сдаю назад. Вряд ли это кому-то нужно, да и потом… кажется, я все равно догадываюсь, а подтверждения будут уже лишними. Они необходимы лишь тем, у кого в сердце теплится надежда. У меня ее нет.

— Хорошо.

С его губ срывается еще один горький смешок, а потом он опять смотрит мне в глаза и тихо спрашивает:

— Может быть, тебя все-таки проводить в аэропорт?

— Нет, не нужно. До него ехать далеко, потом переть к твоей маме…

— Мне несложно.

— Я знаю, Дан. Но не нужно.

Повисает очередная пауза. Он смотрит мне в глаза, и я думаю, что вот настал тот момент, когда он непременно заставит меня снова расставлять рамки… но нет. Дан просто спрашивает:

— Ян, ты уверена, что тебе это нужно?

Согласна. Вопрос странный, хотя я не придаю ему особого значения. Киваю.

— Да. Твоя мама заплатила деньги, и я не хочу ее обидеть.

— Она не обидится.

Так. Ладно. Не придавать значения становится сложнее. Хмурюсь.

— Ты не хочешь, чтобы я улетала?

Дан делает на меня шаг. Черт…

— Ты знаешь сама ответ на этот вопрос. Нет, я не хочу, чтобы ты улетала.

— Дан… пожалуйста. Не надо.

Бывший муж застывает. Мне до мурашек подбивает многое уточнить, а я снова молчу. В этом нет ничего личного, и ничего из того, что он хочет услышать. Это просто тупое любопытство и странная паранойя. Словно Дан знает больше, чем озвучивает.

Бред, разумеется! Я просто себя накручиваю.

— Хорошо, — наконец-то соглашается он.

Через силу.

Полагаю, это когда-нибудь непременно изменится. Когда пройдет достаточно времени и его отпустит…

До Мадрида я добираюсь без приключений. Вообще. Все проходит максимально ровно, и, кстати. Моя свекровь абсолютно точно сошла с ума! Оказалось, она заказала мне билеты первым классом, и я летела, как королева. С бокалом шампанского и свежими, сочными фруктами. В основном, конечно же, с клубникой. По прилету меня ждала машина и очень милый водитель. А главное — меня ждал ночной Мадрид.

Господи! Какой же это красивый, потрясающий город…

Только за пятнадцать минут я сделала столько фотографий! Буквально прилипла к окну и успела решить, что обязательно отправлюсь на ночную экскурсию! О чем сразу же, кстати, договорилась со своим водителем. Еще один момент: первый класс — это не последний сюрприз. Николай (так его зовут) будет со мной все эти две недели.

— А это ваш дом, — с улыбкой заявляет он, когда мы тормозим возле самой настоящей виллы.

Это, конечно, шок. Ха! Где видано, чтобы свекровь так раскошелилась на отдых своей бывшей невестки, да? А вот моя раскошелилась. По странному стечению обстоятельств, после нашего развода с Даном, мы с Маргаритой очень сильно сблизились. Так как не сближались даже во время нашего брака.

Но это… хах, все равно шок.

Я с открытым ртом смотрю на белый, просторный дом, пока Николай рапортует:

— В этом доме три спальни, два бассейна, терраса для гриля, верхняя терраса, а еще есть спортзал, но главное… ух, это вид! Со второго этажа открывается та-а-акой вид! Вы должны его увидеть, если вам так сильно понравился ночной Мадрид.

Я киваю как болванчик и иду гуськом, попутно разглядываю абсолютно все, до чего только глаз достает! Вид, конечно, даже отсюда — завораживает. Нет, вы не подумайте. Дан всегда возил нас на лучшие курорты и никогда не экономил на отдыхе, просто… Я, наверно, не ожидала. То есть. Я совсем не ожидала.

— Ну… вот и все, — улыбается Николай, потом передает мне ключи в просторном холле, — Хорошего отдыха.

Снова киваю, пожирая глазами пространство. Черт возьми! Вот это размах… Белые стены, которые так выигрышно сочетаются с темным деревом и золотыми элементами. Сразу вижу огромный телевизор и диван, дальше вон кухонный уголок, а еще дальше выход на улицу. Вау!

Я так увлекаюсь разглядыванием всего этого великолепия, что до меня не сразу доходит: меня ставили одну. Николай очень тихо ретировался, а я даже не уточнила у него, как мы будем держать связь!

— Сука… — шепчу тихо под нос, потом вздыхаю.

Ладно. Возможно, это все дело сервиса, а завтра он сам приедет с самого утра.

Снова осматриваю потрясающую гостиную, но потом перевожу взгляд в сторону витиеватой лестницы. Что он там говорил? Со второго этажа открывается потрясающий вид на ночной Мадрид? Проверим.

Пока я поднимаюсь, успеваю отослать Соне пару фотографий, а еще добавить, что наша бабушка, кажется, сошла с ума, раз отправила меня на отдых первым классом еще и на виллу. Соня читает сообщение, но не спешит с ответом. Возможно, уже спит. Завтра поговорим.

Я попадаю во вторую гостиную на втором этаже. Ее окружают двери, которые, по всей видимости, ведут в спальни. Но это неважно. Они не сокращают пространство и не давят. Все лаконично и выигрышно, а по-простому, все просто офигенно!

Делаю шаг к открытым, прозрачным дверям, ведущим на балкон. Меня обдувает прохладный ветерок, но он не заставляет даже поежиться. Он, как вишенка на торте — просто в тему!

Улыбаюсь.

А потом…

— Красиво здесь, да?

У меня резко сердце падает куда-то вниз. Застываю на месте. В глазах долбит пульс, а со спины слышится шорох…

Но я не боюсь.

Это совсем не про страх, понимаете? Ведь я этот голос узнала бы из тысячи, в любом состоянии и… в любой стране.

Медленно оборачиваюсь. Паша стоит в белой, свободной рубашке, расстегнутой на груди. Он прижимается плечом к стене. Улыбается своей фирменной, кошачьей улыбочкой. А я не могу сказать ни одного слова…

— Думаю, ты сейчас подбираешь слово, которое описало бы твоё состояние? — усмехается он, отрывается от своего места и делает шаг в мою сторону, — Я тебе помогу. «Охренеть!» Угадал?

— Вообще-то… — откашливаюсь, чтобы уровнять вмиг севший голос, и вздергиваю подбородок.

Чтобы не смел думать себе… всякого!

— «Какого черта ты здесь делаешь»?! Подойдет лучше.

Белкин тихо усмехается и снова делает шаг ко мне.

— Ну… дай-ка подумать. Первое, — он выставляет палец, отогнув уголки губ вниз, — После полета вниз башкой, мне нужен был отдых. Второе…

Еще один шаг.

— …Я никогда не был в Мадриде… и третье.

Последний шаг.

Он останавливается вплотную, а смотрит так… что у меня по всему телу мурашки.

Голос его падает до хриплого шепота.

— Я — мудак, конечно, но не до конца. Одних и тех же ошибок не повторяю.

— Ч-что?

— Однажды я отпустил тебя молча, а потом жалел об этом двадцать лет, Яна. Теперь? Будет по-другому.

Часто моргаю. Он улыбается, касается моей щеки и проводит большим пальцем по коже.

— Там в больнице ты сказала верные слова: нельзя рисовать картину на грязном полотне. Я тебя услышал. Что ж… могу сказать с уверенностью, теперь наше полотно чистое. Я развелся, ты тоже. Единственный момент, который может тебя напрячь — это мой сын. Конечно, я сильно сомневаюсь, что он тебя действительно напряжет, ты все равно можешь не переживать. Не жду большой любви к моей бывшей жене, но она — превосходная мать. Я буду общаться с ним и… твою мать, сейчас это обсуждать глупо, конечно. Мы все решим, если ты мне скажешь, что дело было только в этом.

— В… в смысле?

— В том смысле, что… мы с тобой никогда нормально не пытались. Сейчас у нас есть такая возможность. Две недели в Мадриде расставят все на свои места. Получится? Значит, мы со всем справимся. Нет? Значит, нам действительно не судьба. Ты хочешь понять, что мы с тобой значим? Или ты ищешь поводы, чтобы сбежать?

— Я…

Обрываюсь. У меня пропадают все слова, а страх в груди становится буквально осязаемым…

Может быть, он прав? И мне действительно тупо страшно? Отчасти так оно и есть, конечно же… с Пашей все будет по-другому. С ним всегда все по-другому и если…

— Эй, — тихо зовет меня, перебивая внутренний, истеричный монолог, — Ты же помнишь, Ян? У этого вопроса нет правильного или неправильного ответа. Есть только то, чего ты хочешь. Так скажи мне… чего ты хочешь?

Сердце пропускает удар, и это похоже на прыжок веры.

Какой бред, конечно…

Чего я хочу? Мне дико страшно, хотя я уже давно знаю ответ на этот вопрос. Остается только решиться: пан или пропал?

Паша терпеливо ждет меня, смотрит в глаза и по-прежнему не давит. Сейчас абсолютно все зависит только от меня…

Чего ты хочешь, Яна?

Какой бред. Ты давно это знаешь…

Кладу руки ему на грудь и встаю на полупальчики, а потом совсем слегка касаюсь его губ.

— Две недели в Мадриде? А это все, на что ты способен?

Я знаю, что он узнает эту фразу. Когда-то на его наглость я уже отвечала подобным образом и, в принципе, ничего кардинально не меняется.

Паша издает тихий, хриплый смешок, кладет руки мне на бедра и прижимает к себе сильнее.

— Звезда по имени Яна, вы забываетесь. На этой гребаной планете я — главный астроном, который разбирается в вас искусней любого профессионала.

— Твое самомнение едва ли влезет в эту виллу.

— Это не самомнение, дорогая, — выдыхает мне прямо в губы, — Это констатация факта, а все остальное? На самом деле, лишь иллюзия выбора, моя дорогая. Потому что я не сдамся. Больше нет. Я тебя уже не отпущу, Яна. Две недели в Мадриде станут нашей с тобой вечностью. Так или иначе. А все остальное? Я вывезу на своем горбу, если встанет такая необ…

— Я не против твоего сына, — выпаливаю, ощущая, как изнутри меня медленно пожирает огонь.

Паша усмехается и кивает.

— Не зря говорил, что разбираюсь в тебе лучше всех на свете. Я знаю, Яна. Я это знаю…

У меня нет сил и желания о чем-то еще говорить. Тяну его на себя и целую, а он сразу мне отвечает.

Наша с ним вечность стартует отсюда. Она вряд ли будет простой, и я это знаю заранее, но… в этом моменте у меня есть стопроцентная уверенность в двух вещах: первая — за все стоящее всегда нужно бороться. Вторая — мы с ним прописаны звездами прямо на ночном небосклоне.

Друг для друга.