Все персонажи являются вымышленными,

любое совпадение с реальными людьми случайно

Наш четырехмесячный роман с сослуживцем и другом отца Ренатом Аскеровым начался внезапно и стал все вокруг озарившей вспышкой. Яркой, мгновенной, страстной. До жгучей рези в глазах ослепляющей.

А потом небеса неожиданно погасли, и стало темно…

Я давно занимаюсь благотворительностью, посещаю самые разные мероприятия и на одном как-то познакомилась с девушкой с полным отсутствием зрения, совершенно не испытывающей дискомфорта в коммуникации.

Наоборот, Лина вела себя легко, непринужденно и гораздо искреннее многих моих собеседниц.

— Расскажи, как ты живешь? — спросила я у нее.

— Нормально живу. Как все, — ответила она с приятной улыбкой и поправила темные очки.

— Ты очень сильная. Я не представляю, как можно не видеть ничего вокруг. Солнечный свет, утренний туман или даже ночной город. В мире столько всего прекрасного…

— Это не совсем так. Вернее, — засмеялась Лина, — в моем мире тоже много прекрасного, Эмилия: ласковое тепло солнечного света, свежий аромат летнего утра и, конечно, беспокойный шум ночного города. Кроме того, я ведь с самого рождения такая… Темнота для меня никакая не потеря, а привычный мир и моя личная зона комфорта.

Эта удивительная девушка буквально заставила меня осознать: темнота в душе, которую я после расставания с Ренатом воспринимаю как величайшую утрату и боль, навсегда бы осталась и моей личной зоной комфорта, если бы я так сильно в него не влюбилась.

«Любить так, чтобы не чувствовать боли» — отныне мой девиз. И у меня наконец-то все получается. С Глебом.

А с мужчиной, который сидит напротив и настолько пристально меня изучает, что вот-вот прожжет дыру, никогда так не получалось: меня буквально наизнанку выворачивало. От каждого его прикосновения, от каждого поцелуя, от поселившейся во мне ревности.

— Как ты поживаешь, Эмилия? — спрашивает Ренат, абсолютно игнорируя мои сомнения насчет того, жив ли он.

— У меня все отлично. Спасибо за беспокойство, — отвечаю уже гораздо холоднее.

Вспышки — это плохо. Вспышки — это всегда взрыв эмоций.

— Если можно, давай сразу перейдем к делу, — демонстративно поправляю часы на запястье. — У меня планы на вечер.

— Рад за тебя, — он сухо кивает, подается вперед, и на стол передо мной опускается лист бумаги. — Подпиши. Разговор будет конфиденциальный.

— Хорошенькое начало, — хмурюсь, но предложенную ручку все же беру. Осторожно, чтобы не задеть пальцы Рената. — Не помню, чтобы давала свои паспортные данные, — ворчу под нос, сверяя цифры и даты.

— Пришлось вскрыть несколько баз данных ради такого случая.

— Кто бы сомневался.

Размашистым почерком подписываю соглашение о неразглашении информации, честно, сильно жалея, что целых полгода переносила свадьбу. Было бы красиво, если бы я вывела «Эмилия Озерова» прямо перед носом Рената. О том, что фамилию я менять не планировала, сейчас как-то забыла.

— Когда ты в последний раз видела отца, Эмилия?

В душе зарождается что-то щемяще-беспокойное, но я напрягаю память. Это ведь папа. Что с ним может случиться?..

— Сейчас сентябрь… Значит, это было… в мой день рождения, — отвечаю.

— Первого июля? — Ренат уточняет.

— Да, — чувствую, как щеки вспыхивают, и опускаю взгляд.

Сознание против воли затягивает в водоворот воспоминаний.

Наш роман начался именно с моего дня рождения. Я захотела соблазнить друга отца, который всегда вызывал внутри что-то вроде болезненного зуда от щекотки, и у меня получилось. Как правило, я всегда добиваюсь чего хочу. Рано или поздно.

— После этого были звонки?

— От папы? Конечно. Где-то раз в неделю. У меня плотный график, перелеты, разные часовые пояса. Нам не всегда удается даже поговорить. — Сердце снова сбоит. — Так… что случилось? Где он?

— Мы не знаем, Эмилия, — отвечает Ренат, не переставая наблюдать за моими реакциями.

— Что значит вы не знаете? — повышаю голос.

— Полковник Литвинов не выполнил поставленные руководством задачи и перестал выходить на связь. У нас есть информация, что при переходе через границу Польши Давид бесследно исчез.

— Бред какой-то. Зачем ему исчезать?..

— У нас есть предположение…

— Какое?

— Полковник может быть задержан либо по подозрению в государственном шпионаже, и другая сторона пока не хочет предавать арест международной огласке. Либо…

Он замолкает, будто оценивая степень моей вовлеченности в разговор.

— Что?..

— Либо его рассекретили местные радикальные группировки, тогда все гораздо серьезнее. Его могли взять в плен с целью завладеть секретной информацией.

— Я ничего об этом не знаю! — взволнованно восклицаю. — И что же делать?..

— Только ждать, — задумчиво отвечает Ренат и, склонив голову набок, наблюдает, как я нервно ерзаю на стуле. — А пока тебя везде будут сопровождать мои люди.

— Что значит «сопровождать»? — прищуриваюсь.

— Значит рядом с тобой всегда будет мой человек. Дома, на прогулке, в магазинах... Где ты там еще бываешь?

— Твое представление о моей жизни весьма исчерпывающее! — бешусь от такой обесценивающей мой успех характеристики.

Я действительно многого добилась за эти шесть лет. Брала всевозможные заявки, работала и в дождь, и в холод, и в жару. С температурой, больным горлом и без голоса, уставшая — было неважно.

Взбираясь на музыкальный олимп страны, все время пыталась что-то кому-то доказать. Окружающие редко это принимали, а я только сейчас, когда слышу это пренебрежение в голосе, которое срабатывает спусковым крючком, понимаю: я хотела доказать именно Ренату.

Уходя, он оставил мне весьма ощутимый капитал. Полагаю, это были все его сбережения, которые Аскеров попросил меня использовать с умом. Мне больше не нужно было петь в ночных клубах. Денег хватило и на запись альбома, и на промо к нему.

Но дальше я справилась сама…

— Напиши полный перечень мест, где ты обычно бываешь, и список людей, с которыми чаще всего контактируешь, — перед глазами возникает чистый лист и сильная мужская рука. — Любые контакты, Эмилия: друзья, работа, жених, родители жениха.

По обнаженной спине пробегает холодок, сменяющийся неприятными мурашками. Он и про Глеба знает. И так спокойно о нем говорит…

Тело подкидывает от злости. Опять?..

Нет-нет-нет.

Я не хочу Рената в своей жизни. Не хочу с ним встречаться. В идеале не хочу даже знать, что Аскеров в Москве.

Что живой и невредимый.

Что все такой же серьезный, невозмутимый и решительный на своей службе.

Он ведь не сегодня вернулся. И вряд ли вчера. Правда?..

В давно замороженном от активной работы и насыщенной жизни сердце что-то просыпается. Черное, колючее. Закостенелая обида, которую невозможно выжечь ничем. Ни новыми отношениями, ни успехами, ни деньгами. Сердце ею пропитано, как старая засохшая губка.

— Давид может связаться с тобой любым способом, Эмилия. Например, через близких. Или злоумышленники могут организовать твое похищение с целью воздействия на Литвинова. Возможно, они будут пытаться разговорить его таким способом. Мною принято решение с этого дня взять тебя в работу.

Кладу ладони на стол и придвигаюсь так резко, что грудь больно впечатывается в его край.

— Что значит «тобою принято решение»? — отчеканиваю, чувствуя, как лицо полыхает. — Я не твой сотрудник, чтобы мне приказывать. Обойдешься без моей помощи.

Уголки жестких губ дрожат, а в черных глазах появляются намеки на далекие эмоции, которые тут же хочется выкрутить на максимум.

Аскеров зеркалит мою позу, нависает над столом и ровным, сухим голосом объясняет:

— Ты пока гражданка страны, поэтому будешь мне подчиняться.

— Я? Подчиняться? Тебе? — раздраженно закатываю глаза. — Это даже несмешно. Делай что хочешь, чтобы спасти отца и вернуть его в эту самую страну невредимым, потому что в обратном случае я устрою такой международный скандал, что мало никому не покажется.

По-моему, даже лампочки на полке не выдерживают моей угрозы и начинают усиленно моргать.

— Что ты сделаешь? — голос Рената становится жестким, на крепкой шее проступают отчетливые вены, оттеняемые воротником белой рубашки.

— Ты слышал, что я сделаю!.. — откидываюсь на спинку стула и морщусь, потому что лопаток касается холодная искусственная кожа.

Он тоже прислоняется к спинке кресла и смотрит на меня в упор.

— Не глупи, девочка.

— Я тебе не девочка, — огрызаюсь. — Ты сказал, разговор будет официальным. Потрудись использовать мое имя. То, что мы когда-то пару раз переспали, не дает тебе права так ко мне обращаться.

Ожидаю, что он взорвется, но внезапно слышу, как хриплый смех прорывается сквозь отстраненную маску силовика.

Козел.

Выдыхаю.

— В общем, я не буду с тобой работать, Ренат. Пусть меня лучше убьют! Пусть пытают, иголки под ногти загоняют, хоть паяльником жгут...

Аскеров в ответ усмехается и с нескрываемой мрачной иронией за мной наблюдает, а я снова замечаю, что ничего в нем не поменялось. Он все такой же невозмутимый, мужественный и чужой, как в нашу последнюю встречу.

— Боишься, потому что так сильно по мне скучала, Эмилия?.. — медленно интересуется.

— Вот еще!.. — взволнованно откликаюсь. — Скучать — значит ждать, а я тебя не ждала. Да и вообще — повзрослела.

Черты волевого лица грубеют, как и тон голоса, не терпящий возражений:

— Тогда больше не капризничай, раз повзрослела. За твою безопасность отныне отвечают мои люди.

— Это мы еще посмотрим!.. — обещаю, пулей вылетая из кабинета.

По неприкрытой тканью спине снова гуляет ветер и что-то еще.

По длинному узкому коридору мне навстречу идет сотрудница с погонами подполковника. Оцениваю ее чисто по-женски. Миловидное лицо, хорошая фигура, стройные ноги и… строгий пучок на голове.

Потом узнаю.

Будто внушительную пощечину отвешивают.

Это она.

Та девушка, которую я приняла за случайную попутчицу в нашу последнюю встречу, шесть лет назад. Я провожала Аскерова на вокзале. До сих пор не представляю, как справилась тогда? Как выжила?

Как?..

Я до сбитых ног, рыдая и умоляя, бежала по пустому перрону, а он... даже не повернулся. И эта мымра все видела? Мое унижение?..

Вздернув подбородок, прохожу мимо Майи Синициной, полностью ее игнорируя.

Значит, отец был прав, а я ему не верила.

Ренат действительно уехал не один. С ней...

К черту все!..

Не потрудившись придержать дверь, выскакиваю из здания Управления и спешу к припаркованному у дороги «Лексусу». Чувство, что за мной следят, не покидает, поэтому перед тем, как скрыться на заднем сиденье, непримиримо смотрю на ровные ряды высоких окон.

— Все в порядке? — спрашивает Юрий, поглядывая на меня в зеркало.

— У меня всегда все в порядке, — сдуваю налетевшие на лицо пряди и пытаюсь отдышаться. — Едем к Озеровым.

С Глебом меня познакомил папа.

Дмитрий Александрович Озеров, занимающий высокий государственный пост советника президента по вопросам культуры и молодежи, когда-то вместе с отцом участвовал в межведомственном проекте, а два года назад они случайно встретились на приеме в Кремле.

Мужчины обменялись контактами и возобновили приятельство.

Не знаю, было ли знакомство с сыном Озерова запланированным, но выглядело это именно так. Сначала я испытала что-то вроде слабовыраженного протеста, но Глеб сумел мне понравиться внутренним спокойствием и рассудительностью.

Это было то, что мне нужно: надежность, открытость и честность.

В свои двадцать три он только что с отличием закончил международно-правовой факультет в МГИМО и занял должность младшего юриста в «МосЭнергоКонцерне». Скорее всего, не без помощи отца, но это нормально, когда родители помогают детям. А кому же еще?..

Сейчас нам по двадцать пять. У нас одинаковые цели и мечты: каждый хочет заниматься любимым делом, а еще пожениться и в обозримом будущем завести детей. Мы хотим двоих. Неважно, будут это мальчики или девочки. Главное, чтобы были здоровые.

— Ну наконец-то, — ворчит Глеб, вытягивая меня из автомобиля за руку.

Я осматриваю белую рубашку с закатанными до локтей рукавами и недовольное лицо, которое тут же смягчается. Никогда бы не подумала, что мне может понравиться рациональный юрист-блондин со светло-серыми умными глазами.

— Мама сильно на меня ругается? — изображаю крайнюю степень сожаления.

— Расслабься. Моя мама никогда не ругается… Она интеллигентная женщина.

— Моя идеальная свекровь, — улыбаюсь и, обхватив коротко стриженный затылок, прижимаюсь губами к подбородку будущего мужа.

— Что-то ты задержалась… — его ладонь гуляет вдоль моего позвоночника.

Неловко отстраняюсь.

— Потом расскажу, — морщусь, вспоминая произошедшее на Лубянке. — Мне наконец-то доставили вино, которое я заказывала для Анны Константиновны. Забери, пожалуйста, коробку из багажника.

Глеб исполняет мою просьбу, и мы, взявшись за руки, идем к большому светлому дому.

— Ты какая-то странно притихшая. Как себя чувствуешь? — жених внимательно осматривает мое лицо.

— Устала немного…

— Долго стояли в пробке?

— Да, — киваю. — И перед концертом волнуюсь.

— Все будет отлично. Сама знаешь...

— Надеюсь…

— В обратном случае тебя ждет карьера супруги… хм… старшего юриста «МосЭнерго Концерна», — произносит он как бы невзначай.

— Да ладно! — перед входом я резко останавливаюсь и счастливо смеюсь. — И ты молчал?

— Ты была занята концертом, а мое назначение так долго пылилось без подписи в кабинете у главного, что я ни в чем не был уверен. — Он открывает дверь.

— И все это время переживал один?.. — Я хватаю Глеба за руку.

— Я особо не переживал. Молчанов обещал. И мне, и отцу. Поэтому волноваться не было нужды, а ты бы точно себя накручивала.

— Конечно. Я ведь знаю, как это для тебя важно!

Войдя в светлую столовую, вежливо здороваюсь со старшими Озеровыми. Они классический образец семьи высокопоставленного госчиновника. Супруг — высокий седоватый блондин с умным лицом и в деловом костюме по цене самолета, супруга под стать — стройная ухоженная женщина в элегантных нарядах, тоже светленькая, всегда спокойная, без вычурности и со строгими взглядами на жизнь.

Глеб выдвигает стул и помогает мне разместиться, а затем собирается сесть слева, но я, пряча клатч за спину, останавливаю:

— Анна Константиновна, у меня есть небольшой вклад в вашу винную коллекцию. Глеб, покажи, пожалуйста, маме, — смущенно прошу.

— Эмилия, ты ведь знаешь, как мне всегда неловко принимать подарки?

— Это от всей души. — Наблюдаю, как сын презентует матери набор в строгой деревянной коробке, который включает пять изысканных и титулованных красных вин.

— «Шато Мутон-Ротшильд»? — восхищенно произносит Анна Константиновна и смотрит на меня. — Эмилия, это же безумные деньги!.. Не стоило!

— Я подумала, что все это время ничего особенного вам не дарила, а когда увидела у одного раскрученного европейского сомелье этот набор, решила исправить свою оплошность. Все представленные здесь вина получали сто баллов от известных винных критиков не менее трех раз, а в мире таких комплектов не более трехсот, — заканчиваю презентацию.

— Дима. Ты посмотри!..

— Отличный подарок, Эмилия, — хвалит Дмитрий Александрович. — Предлагаю отметить это вкусным ужином. Надеюсь, он еще не остыл.

— Ах да, простите, — тут же вспоминаю начало вечера.

По дороге сюда безуспешно звонила папе, а еще проклинала себя за несдержанность.

Конечно, я, как все девочки, в малейших деталях представляла свою встречу с бывшим, который когда-то разбил мое сердце. Ситуация «смотри, мой хороший, что ты потерял, и кусай локти» живет в каждой.

Я так надеялась, что в этот момент буду в своей лучшей форме, с красивым макияжем и в сексуальном платье. Цветущая, счастливая и… выжившая.

Такая безнадежно равнодушная, будто встретила курьера с желтым чемоданчиком за спиной и забрала свой остывший том-ям, вручив внушительные чаевые.

Эффект неожиданности сыграл злую шутку.

Там, в прохладном кабинете Управления, я будто бы завалила экзамен, к которому готовилась все шесть лет. Начала эмоционировать, вспомнила наш роман, отстаивала свои границы как все та же девятнадцатилетняя девчонка.

Второй раз этого уже не случится.

Теперь я всегда буду готова к встрече с Ренатом.

Теперь я знаю, что он не в какой-то рандомной стране на одном из шести континентов, а здесь… совсем рядом, но по степени удаленности от меня все такой же далекий и чужой. Посторонний.

Я долго обдумываю свое непростое положение и, пока на столе сменяются блюда, отвечаю на вопросы Анны Константиновны о завтрашнем концерте, а затем обращаюсь к будущему свекру:

— Дмитрий Александрович, а вы давно разговаривали с отцом?

Он поправляет очки и хмурится, припоминая.

— Не меньше месяца назад.

— Понятно… — вздыхаю разочарованно.

— Что-то случилось, Эмилия?

— Меня вызывали на Лубянку. Сегодня.

— С какой целью? — удивляется он.

— Я думаю, что-то случилось с папой… Что-то страшное… — прикусываю нижнюю губу, но сдерживаю слезы.

Подбираю формулировки, вспоминая о подписанном соглашении.

— Если хочешь, я наведу справки. Завтра же созвонюсь с генералом Харламовым, чтобы он связался с Ярославским.

— Спасибо… — киваю. — А еще… сотрудник, который со мной сегодня разговаривал, был очень груб…

— Что он говорил? — сразу же включается Глеб. — Он тебя обидел? Ты поэтому такая взволнованная?

— Просто не подбирал выражения. Или мне так показалось…

— Бедная девочка, — сочувственно произносит Анна Константиновна. — Дима, ты ведь знаешь, какие там бывают неприятные люди. Система никого не щадит. Надо защитить Эмилию. Пусть имеют в виду, что с Озеровыми так нельзя!..

— Спасибо вам, — я благодарно улыбаюсь.

— С кем ты разговаривала, Эмилия? Фамилию запомнила? Звание или должность? — Дмитрий Александрович наседает, а его лицо становится суровым.

Глеб для поддержки накрывает мою ладонь. Быть в семье — это странно, но я учусь и привыкаю.

— Полковник Аскеров, — выдаю.

— В таком случае я сам свяжусь с Ярославским... Завтра же.

— Спасибо вам огромное, — я умиротворенно вздыхаю. — Больше не хотелось бы с ним общаться. Никогда.

— Сделаю все возможное, Эмилия. Главное, не волнуйся. И с Давидом все разрешится.

После ужина мы решаем остаться в доме родителей, поэтому я отпускаю водителя до утра и перед сном принимаю теплую ванну, а затем, замотавшись в белоснежное полотенце, сажусь на кровать в нашей комнате и настраиваюсь на завтрашний день, который будет сложным и важным одновременно.

Десять тысяч человек. Все билеты проданы.

Такое со мной впервые.

Пока Глеб общается с отцом в кабинете и, вернувшись, принимает душ, я отдаю последние распоряжения в рабочем чате и разбираю завал из сообщений, основную часть которых составляют приглашения на самые разные мероприятия и съемки.

Палец замирает, когда вижу на экране знакомый номер.

И это снова удивительно, потому что не помню, ела ли я утром, но эти цифры будто врезались в память навечно, а волнение, которое сейчас испытываю, равносильно выходу на сцену.

Адреналин зашкаливает.

«Надеюсь, ты не рассказала о нашей встрече Озеровым?»

— Ты плохо меня знаешь, Ренат Булатович. Я изменилась и буду тебе сопротивляться!.. — шепчу, снося переписку и отправляя ненавистный номер в черный список, абсолютно уверенная, что уже утром его там не будет.

И оказываюсь на сто процентов права…

Как создается агентурная сеть за пределами государства?

Долго, нудно и планомерно.

Очень долго…

Годами, в отдельных странах — десятилетиями, потому что нахрапом не получится.

Только шаг за шагом проникая в местные касты, потому что важная, зачастую секретная информация хранится не в сейфах и головах людей, которые принимают политические решения.

Информация, как нерастворимый металлический осадок, откладывается в самых низших слоях общества.

Уникальная способность увидеть и расположить человека, интеллект и грубость — вот на чем строится талант разведчика, задача которого — вербовка. В этом деле «человеческие» качества только мешают.

— Привет, ты уже занят?.. — с утра заглядывает Майя.

— Нет, только приехал, заходи, — зову приглашающим жестом и открываю ноутбук. — Какие новости?

— Пан Бжезинский… снова завел песню о выходе из дела, — коллега разочарованно опускается на стул.

Явно нервничает.

Осветленные волосы сегодня не собраны наверх, как обычно. Неброский макияж, светлый маникюр, брючный костюм — вид соответствует занимаемой должности заместителя руководителя направления и только что полученному званию подполковника.

Не уважать эту женщину уже не получается, хотя, признаюсь, к ее переводу из Следственного комитета изначально относился предвзято.

— Наша песня хороша, начинай сначала…

— Так что с ним делать?

— Бжезинский должен понимать, что сейчас это уже невыполнимо. — Взяв чашку с кофе, встаю и подхожу к высокому окну. Металлические жалюзи с треском разъезжаются, открывая доступ утреннему осеннему солнцу.

Люблю этот вид на центр Москвы.

С бешеным трафиком, пылью, немногочисленной рекламой.

Что скрывать?.. Я скучал. Возможно, если бы знал, что когда-нибудь сюда вернусь, это чувство не было бы настолько сильным?

— Он боится, Ренат. Боится за семью, за детей. Его ведь тоже можно понять…

— Так уж и можно? Понять агента?.. — усмехаюсь и оборачиваюсь, а затем отпиваю кофе.

Нутро обжигает.

— Да, ты прав, — Майя расслабляется и смеется. — Это во мне говорит женщина, а не сотрудник.

— Видишь…

— Я знаю, что ты опять скажешь… Именно поэтому нас не берут в разведку.

— Только в качестве жен разведчиков.

— Потому что рядом должен быть тот, кто безэмоционален и расчетлив.

— Именно, — киваю, улыбаясь в чашку и одним глотком допиваю утреннюю порцию.

— Поговори с ним, Ренат. Он всю ночь ехал на запад, чтобы связаться с нами из придорожного кафе. Ждет связи.

— Давай. — Резко возвращаюсь к столу и забираю у Майи специальный телефон со встроенной записью разговоров и блокировкой записи у собеседника.

— Можно я послушаю?

— Сиди уже, — ворчу и, услышав тихий голос, громко здороваюсь: — Войцех. Приветствую. Это Артур.

— Здравствуйте, я уже сказал вашей женщине, что хочу выйти из игры. Я боюсь, что руководству станет известно…

— Войцех, вы ведь понимаете, что это невозможно?

— Да, я понимаю, но… все-таки хочу закончить, я больше не буду отправлять отчеты. Просто хотел сообщить вам. Извините.

— Войцех, вы понимаете, какие результаты повлечет ваш отказ?

— Да сколько можно? Я не хочу доносить на собственных коллег. Я чувствую себя предателем.

— Вы и есть предатель, Войцех, но я задал вопрос. Вы не ответили.

Молчит. Это хороший знак.

Осталось грамотно дожать.

— Я потратил много сил, чтобы спасти вашего сына из рук правосудия, но с этого дня не буду сдерживать те документы, чтобы справедливость восторжествовала. Только учтите, что теперь речь пойдет о реальном сроке… Наш разговор — это не шутки.

— Я понял-понял, — удрученно вздыхает собеседник, а на лице Майи расцветает победная улыбка.

Но за любым непослушанием должно следовать наказание — это еще одно обязательное правило с сотрудниками.

Постукивая пальцами по столу, раздумываю.

— Вы расстроили нас, Войцех. Очень расстроили. Ваше жалование будет уменьшено вдвое.

— Но почему? — он возмущенно вскрикивает.

— Считайте, для профилактики. И чтобы дурные мысли не посещали вашу светлую голову. Надеюсь, вы не вынудите нас воспользоваться собранным компроматом?.. Я расстроюсь, если мои усилия окажутся напрасными и нам придется попрощаться, а мое руководство может воспринять этот факт как призыв к более решительным действиям. Они вам не понравятся.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. Я просто рассуждаю.

— Я буду сотрудничать. Обещаю, — тараторит. — Буду. Иногда только не понимаю, какая именно информация вас интересует. Через нашу канцелярию проходит очень много документации, самой разной, я часто теряюсь, что именно вам подойдет.

— Не нужно о нас думать, Войцех. Отправляйте все, что прямо или косвенно касается политической деятельности.

— Хорошо. Я понял.

— И берегите себя. Здоровья супруге.

— До свидания, Артур, — буркнув, агент бросает трубку.

Майя забирает телефон, глядя с восхищением.

— Вот как у тебя всегда так получается?

— Надо пожестче. — Схватив рабочую папку, поднимаюсь и натягиваю пиджак. — Я к Ярославскому. Он там с утра не в настроении. Ты пока подумай, на кого нам поменять Бжезинского. Дай задачу «Ветру» взять кого-нибудь в разработку из той же канцелярии. Проверить все связи: рабочие, личные, политические. Может быть, накопаем что-нибудь интересное.

— Мы ведь лично с тобой проверяли, там нет никого.

— Когда это было? Три года назад?.. Уверен, там есть новые сотрудники.

— Хорошо, Ренат, я все сделаю. Ты можешь на меня положиться. И кстати, вечером заедешь?

— Нет, Майя. Сегодня не получится. — Пропускаю ее вперед и закрываю дверь.

— Почему?

— Потому что вечером у меня концерт…

— Нельзя было потактичнее? — раздраженно спрашивает Ярославский.

— Ничего такого я не сказал, — злюсь не меньше. Чай не мальчик после академии. — Все в профессиональных рамках, Олег Валентинович.

Пожаловалась на меня. Только вот папенькиному сыночку или самому папеньке?

— Ренат, мне проблемы не нужны. Сегодня из администрации президента позвонили, завтра он сам сюда заявится?

— Вы прекрасно знаете, что я к этой встрече не рвался. Надо было передать защиту Литвиновой Луневу или в другой отдел.

— Ну, давай-давай, помогай старику распределять дела в Управлении. Сам не справляюсь.

— Извините. Я не об этом, товарищ генерал.

— Знаю я, о чем ты, но пойми: Давид — наш человек, и мы должны разобраться правильно. Сами. По-человечески, Ренат.

— Чем я и занимаюсь. Разрешите идти?

— Иди. И будь с его дочкой… повежливее.

— В следующий раз перед допросом запишусь на курсы по этикету, — мрачно обещаю.

Ярославский отмякает. Ржет.

После рабочего дня еду в место, где у Литвиновой запланирован концерт. Без какой-либо сложности и лишних вопросов от сотрудников площадки паркуюсь у заднего входа и попадаю внутрь. По указателям иду к гримеркам.

Там осматриваюсь.

Охрана у нее вялая.

Кстати, вчера, когда Афанасьев с Гориным забирали Эмилию от здания киноконцертного зала, охранников с ней вообще не было. Поразительная глупость и недальновидность, простительная только для девчонки.

Куда смотрел ее папаша и куда сейчас смотрят будущие родственники Озеровы? Или только языками чесать могут и ябедничать?

— Туда нельзя! — перед гримеркой меня останавливает мальчишка в костюме на два размера больше.

Такого можно вырубить дыханием после двойной порции виски. У меня бы получилось.

— Мне — можно.

— Сказали, что никому нельзя.

Из внутреннего кармана пиджака достаю удостоверение. Мальчишка читает, на секунду бледнеет, а потом начинает покрываться красными пятнами.

Детский сад, блядь.

— Я сейчас предупрежу, что вы здесь, — заикается.

— Рискни здоровьем, — провожаю его взглядом и недовольно посматриваю на отирающуюся рядом молодежь.

Затихают.

Гипнотизирую дверь с табличкой «ЭМИЛИЯ», положив ладони в карманы брюк и покачиваясь на пятках.

Парень выходит бордовый.

— Там… э… в общем… я…

Видимо, передать слова Литвиновой не решился. Есть предчувствие, что парню они не понравились, уверен, что я тоже буду не в восторге. Так и знал.

— Ладно, отойди, — вздыхаю и сдвигаю его влево.

Интеллигентным быть снова не получается. Прямо скажем, тактичность никогда не была моей добродетелью, поэтому открываю дверь и попадаю в залитое светом пространство. Многочисленные зеркала на стенах делают его еще воздушнее, но особое сияние придает девушка в центре.

— Добрый вечер.

Колдующие над Эмилией визажисты испуганно на меня смотрят, а затем после строгого кивка хозяйки сегодняшнего вечера отправляются за дверь.

— Я же сказала, что не хочу ни с кем разговаривать перед концертом, — говорит она, что-то быстро набирая в мобильном.

— Мой рабочий день до семи. Ты хотела общение исключительно в деловых рамках, — сухо произношу.

Она поднимается, кладет телефон на туалетный столик и резко оборачивается, упираясь бедрами о столешницу.

Эмоциональные горки, на которых я мог себе позволить покататься шесть лет назад, давно трансформировались в бескрайнюю выжженную равнину, но отказаться от чисто мужского удовольствия исследовать стройную, хрупкую фигурку, облаченную в белый шелковый халат, не представляется возможным.

Крупные бигуди, на которые накручены темные длинные волосы, впечатление не портят, а придают образу сексуальную незавершенность.

Обещание, которого я больше не жду. Да и не мне оно полагается.

Когда-то я искренне считал, что ничего и никого красивее Эмилии Литвиновой в жизни не видел.

У меня было целых шесть лет, чтобы расширить кругозор. Шесть лет. Но ничего не поменялось. Второго чуда света, по моей версии, просто не существует. Только вот сложная работа над ошибками показала, что некоторым слабостям лучше не потакать.

На заостренном повзрослевшем лице выражение крайней скуки, в лазурно-бирюзовых глазах плещется незаурядный интеллект. Тонкие брови взмывают кверху.

— Ты посмотреть пришел? — злится.

— Поговорить, — хриплю.

Блядь.

Откашливаюсь и продолжаю:

— Вернемся ко вчерашнему разговору и отбросим разногласия. У меня нет цели испортить с тобой отношения, Эмилия. У тебя своя работа, — осматриваю светлую гримерку, — у меня — своя.

Она складывает руки на груди и молчит.

— Все, что я вчера сказал, — это не шутка и не розыгрыш. Ты должна это понимать. Давид, возможно, в беде. Давай не будем усугублять его положение твоей уязвимостью.

— Со мной все в порядке.

— Я заметил, что у тебя нет охраны. Готов предоставить своих сотрудников. Начнем с двоих. Ты их знаешь: встретилась с ними вчера.

— У меня есть деньги, я могу себе позволить секьюрити.

— Очень рад за твои финансовые возможности, но в данный момент у меня нет времени заниматься подбором персонала. Мои люди — проверенные. Крепкие специалисты, сильные ребята. Они точно справятся с любого рода проблемами.

— Так же как ты когда-то справлялся? — усмехается она.

Я намеренно пропускаю провокацию и медленно подхожу к Эмилии. В нос проникает знакомый запах сладковатых духов. Или мозг так обманывает?..

Останавливаюсь в одном шаге.

Эмилия еще сильнее вжимается в столешницу и упирается в нее ладонями. Намеренно безразлично хлопает длинными ресницами и вздыхает.

— Давид или те, у кого он сейчас, могут дать знать о себе совершенно по-разному, — смотрю сверху вниз в распахнутые глаза. — Без опыта ты можешь этого не понять. Мои сотрудники — вычислят сразу.

Придвигаюсь.

— Что ты делаешь? — взволнованно шепчет она, когда я протягиваю руку и задеваю ее тонкое плечо.

Дрожит, а потом слабо вскрикивает, потому что я резко ее отталкиваю и хватаю телефон.

— Твою мать... Ты меня пишешь! Серьезно? — иронично усмехаюсь, выключая диктофон.

Эмилия часто дышит и выглядит растерянной.

— В общем, все. — Одариваю ее самым суровым взглядом. — Мои люди отныне будут с тобой. Везде. И это не обсуждается.

— У меня концерт через полчаса, — говорит она мне в лицо. — Можно, я уже буду готовиться? Пожалуйста.

Опускаю взгляд на вздымающуюся под белым шелком грудь.

— Можно, готовься, — отвечаю резковато и стремительно иду на выход.

— Эй… Верни мой телефон! — кричит она мне в спину.

— Новый купишь, — отвечаю с усмешкой, убирая его в карман и открывая дверь. — Деньги у тебя есть.

В переполненном ресторане шумно.

— Какие грозные дяденьки! — смотрит Искра в отражение, за которым, как два гипсовых изваяния, стоят мои молчаливые охранники.

Она отпивает брусничный чай и с выражением воодушевления на лице приступает к ароматному стейку. Я вдруг жалею, что решила ограничиться лишь десертом, на которые в последнее время подсела.

— Алексей! Всеволод! — медленно оборачиваюсь к фойе и предельно вежливо обращаюсь. — Может, вас угостить чем-нибудь? Кофе, чай или поужинаете с нами?.. Здесь отличная мексиканская кухня. Говорят, жгучие специи способствуют выработке эндорфинов.

Искра посмеивается, а выражения каменных лиц не меняются. Ноль эмоций! Какие уж там эндорфины. Уверена, Аскеров с корнем вырвал гипоталамус, который их вырабатывает. И себе, и всем своим сотрудникам.

Я раздражаюсь, потому что не привыкла, чтобы меня настолько открыто игнорировали.

Сотрудники Управления — особая каста профессионалов. Работа слаженная, безотрывная, сложная — по отцу знаю. Вот уже три дня со мной рядом всегда кто-то из этих двоих, но чаще всего сразу оба. И когда они едят, когда ездят домой, чтобы принять душ и переодеться? Этого я даже не замечаю. Причем выглядят фээсбэшники всегда с иголочки. О чем-то переговариваются, с кем-то созваниваются. Подозреваю — с Аскеровым, который забрал мой телефон и уехал с концерта, даже не дождавшись первых аккордов (он столкнулся с Искрой возле запасного выхода).

Нет, я не рассчитывала, что Ренат захочет посмотреть на результат моего многолетнего труда, чтобы порадоваться. Даже выдохнула с облегчением, узнав, что его не будет.

Поворачиваю голову и грустно разглядываю разноцветных рыб в пузатом аквариуме на подоконнике.

Все к лучшему. Уходя — пусть уходит. Навсегда.

— Стоят как неживые, — подруга ворчит. — Это, вообще, обязательно, чтобы они за тобой везде таскались?

— Не знаю.

— Работать невозможно. Им до всего есть дело. Куда мы едем, где выступаем, кто приходится заказчиком. Я тебе говорила, что они запретили ехать на закрытую вечеринку к Одинцову? Это самое модное событие месяца!

— Почему?

— Якобы он нечист на руку, что-то там они выяснили. Но ты представляешь, со сколькими людьми дружит Одинцов? Нас больше не будут приглашать — вот и все.

Посматриваю на двух серьезных мужчин за натертым до блеска стеклом.

Аскеров в разговоре со мной лукавил. Никакая это не охрана, а скорее вооруженная стража. Ведут себя очень невежливо, многое запрещают, лезут, куда не просят.

Надеюсь, с отцом все в порядке, потому что я начинаю нервничать.

За время его службы на благо Родины бывали совершенно разные ситуации, но меня в них никогда не посвящали. На долю секунды даже подумала, что таким образом Ренат пытается вернуться в мою жизнь. Наивная дурочка.

Так вот.

Последние шесть лет папа работал то в Сибири, то где-то за границей, редко — в Москве. Бывало, по три месяца не выходил на связь, потом звонил, устраивал короткий отпуск, чтобы приехать домой.

Я устала.

Крайне сложно быть семьей такого человека.

Человека, который делает все, чтобы мирные граждане спали спокойно, а собственная дочь постоянно мучилась. Чисто по-человечески больше не могу быть тридцать третьим номером. Ни для кого.

У меня своя жизнь, карьера, планы, мечты. Репутацию, которую я зарабатываю годами, можно быстро растерять и очутиться в числе непорядочных артистов, если отказываться от всего подряд.

— Кстати, как Глебу твой концерт? — спрашивает Искра. — Понравился?

— Да, он похвалил, хоть и опоздал на первый блок песен.

— А его родители?

— Они не очень любят такую музыку, — неловко улыбаюсь. — Но Глеб показал им видео с концерта. Анне Константиновне безумно понравилось.

— Какие они милые! — закатывает глаза Искра.

— Точно…

Долгое время я никого к себе не подпускала. Была уверена, что так правильно.

Снова вру. Зачем?

В глубине души надеялась: Ренат вернется. Вернется и по достоинству оценит мою лебединую верность, которую я хранила несколько лет. Потом узнала: сам он не в курсе, что это такое, поэтому и оценить по достоинству не смог бы.

Стало известно еще во время наших недолгих отношений, что Аскеров работал с Майей Синицыной под видом семейной пары со всеми вытекающими. Они вместе ездили на Урал, жили там почти месяц, спали на одной кровати. Тогда-то весь благородный флер профессии разведчика перестал меня восхищать.

Да и папа ругался, разговаривал, давил — все как обычно. Глеб стал отличным компромиссом. Первым компромиссом с отцом.

И вообще, у него всегда и все продумано на два шага вперед. Мой папа — непотопляемый. Возможно, именно поэтому я не очень верю в то, что он может оказаться в беде.

А вот интерес Рената к моей персоне искренне раздражает. Как и его люди, слоняющиеся за мной по пятам и портящие мою кристальную репутацию.

— Мы поедем к Одинцову, — решительно говорю Искре, оплачивая счет и надевая темные очки. — Сдержим слово.

— Но…

— Ты уже ему отказала?

— Не успела.

— Вот и отлично.

— Слава богу, — она делает пометки в блокноте. — Позвоню менеджеру Одинцова вечером с личного телефона, чтобы уточнить детали: на рабочий эти громилы установили какое-то устройство. Все звонки идут автоматом к ним на прослушку… — жалуется, демонстрируя увесистый мобильный.

— Дай-ка сюда, — с трудом отсоединяю тонкую пластину, больше похожую на батарею и тут же демонстративно опускаю ее в аквариум.

Огромный сом встречает неизведанную вещицу, камнем падающую на дно, равнодушным спокойствием.

— Какая ты отважная, Эмилия! — восхищенно шепчет Искра, с опаской поглядывая поверх моего плеча. — Это ведь наверняка подотчетное оборудование!.. дорогое! Аскеров разозлится.

Я оборачиваюсь и замечаю переговаривающихся между собой охранников, а затем холодно улыбаюсь.

— И пусть. Новое купит!.. Деньги у него есть!

Вопреки личному запрету Аскерова на вечер к Одинцову мы все-таки едем и отрабатываем его на сто из ста.

Во-первых, потому, что отказываться от предоплаченной работы действительно некрасиво. Музыкальная тусовка — узкий круг, где все друг друга знают, а моя репутация — то, чем стоит дорожить, но какое до этого дело Ренату Булатовичу? Правда?

Во-вторых, за время постоянной работы сколотилась неплохая команда. Помимо нас с Искрой, это клавишник, гитарист, басист, барабанщик и бэк-вокалистка. Все эти люди хотят зарабатывать и могут разбежаться, если будет много простоев.

В целом закрытая вечеринка проходит на уровне: для нас выделяют огромную гримерную с накрытым закусками столом, а после выступления меня приглашают разделить трапезу с хозяином дома и его знаменитыми гостями: людьми из модельного бизнеса, бизнесменами и киношниками.

Один из последних, актерский агент Жора Сташевский, в подпитом состоянии отпускает кучу комплиментов моему умению держаться на сцене и предлагает свои услуги. Я тут же отказываюсь: карьера актрисы меня не интересует, а вот саундтрек к фильму — другое дело.

Правда, и здесь все уже случилось: ближе к Новому году выйдет биографический фильм о судьбе балерины от известного кинорежиссера Адама Варшавского, к музыкальному оформлению которого я приложила руку.

Кстати, Аскеров никак на наш выезд к Одинцову не реагирует. Сотрудники Управления продолжают меня сопровождать, а на рабочем телефоне появляется очередное записывающее устройство, от которого я снова избавляюсь.

После третьей утилизации, полагаю, до Рената что-то доходит, и мне возвращают мой телефон, пользоваться которым я, естественно, больше не планирую — мало ли что сотрудники Управления туда вмонтировали, но меня терзает любопытство.

Хочется тут же включить мобильный и просмотреть все его содержимое будто бы глазами своего бывшего мужчины: нашу милую переписку с Глебом, поддерживающие заметки самой себе (когда у меня что-нибудь не получается, я всегда их пишу — привычка) и тысячи фотографий, в том числе с откровенных фотосессий.

Хочется, но я этого не делаю.

Не стоит.

Первое утро новой недели начинается с традиционной пробежки и такой же встречи на спортивной площадке в пожелтевшем московском парке.

— Привет, — стягиваю олимпийку и вешаю ее на брусья.

Поправив под грудью резинку топа из эластичной ткани, подхожу к турнику и испытываю чисто эстетическое удовольствие, пока рассматриваю крепкие мышцы на спине, напоминающие мощные бугристые крылья на лопатках.

Стас ловко спрыгивает на землю и оборачивается ко мне.

— Привет, красавица, — тоже разглядывает меня с нескрываемым мужским интересом, а затем переводит взор за мое плечо и… абсолютно ровно и безэмоционально кивает своим коллегам, остановившимся на приличном расстоянии от нас. — Ребята, что, у тебя подрабатывают? — с нескрываемой иронией спрашивает.

Я подозрительно прищуриваюсь.

— А ты ничего не знаешь, Стас?

— А что я должен знать, Эмилия? — парирует.

Пожав плечами, с разбега запрыгиваю на турник и начинаю подтягиваться. Стараюсь соблюдать правильную технику. Кожу вдоль позвоночника и на пояснице печет.

— Не могу больше, — пытаюсь отдышаться на вытянутых руках и стираю пот со лба плечом.

— Терпи давай, — Стас усмехается. — Еще парочку. Ты ведь не слабачка какая-нибудь.

— Не могу… — взвываю.

— Мы могли бы заниматься любовью, но ты сама выбрала спорт, — замечает он философски.

— Какой ты дурак, — смеюсь и с трудом выжимаю из себя еще два раза. — А ну-ка, помоги мне.

Стас подходит спереди и, обхватив одной рукой меня под ягодицами, снимает с турника. Я вцепляюсь в каменные плечи и заглядываю в светлые, чуть насмешливые глаза. От сильного тела идет жар.

— А теперь отпусти, — неловко смеюсь.

— Я всю неделю ждал, когда тебя пощупаю, — еще сильнее сжимает руку. — Потерпишь.

— Боже, какой ты мужлан, а еще разведчик. Серьезности ни грамма. Все такой же качок, которого я встретила шесть лет назад.

Несколько смущаюсь от непонятных ощущений: от чисто женского удовольствия до легкой боли.

Со Стасом мы познакомились, когда я встречалась с Ренатом. Тоже на спортивной площадке во дворе их дома: они были соседями. Потом оказалось, что мы учимся на одном факультете, завязалась легкая дружба, порой переходящая во флирт. Возможно, все это переросло бы во что-то большее, но когда-то я дала обещание, что у нас ничего не будет, а свои обещания я привыкла исполнять. Всегда-всегда.

Стас двигается по кругу.

Запрокинув голову, наслаждаюсь тем, как легкий осенний ветер кружит голову, а потом все же выбираюсь из крепкого захвата и поспешно надеваю олимпийку.

— Так все-таки? — Стас косится на Всеволода и Алексея. — К тебе их отец приставил?

— Нет, — мотаю головой и еще раз непонимающе смотрю на друга.

Зачесанные назад светлые волосы немного влажные от тренировки. Это удивительным образом подсвечивает широкие грубоватые скулы.

— Ты правда ничего не знаешь? — интересуюсь чуть тише.

— Нет. А что я должен знать?

— Да так, — пожимаю плечами.

Стас поступил на службу в Управление сразу после окончания учебы в МГУ, но работает в научно-техническом отделе, занимающимся защитой информации и спецсвязью, поэтому вполне возможно, что об отце он ничего не знает.

— У тебя какие-то проблемы, Эмилия? Кто-то обижает? — его взгляд становится жестким, цепким.

— Нет, блин. Я сама кого хочешь обижу, — беру его под руку.

— Это точно, Пенелопа, — он тяжело вздыхает, назвав меня старым прозвищем.

Мы уже подходим к моему дому — новенькому жилому комплексу, где я арендую огромную квартиру в двести квадратных метров.

— Почему ты мне не сказал, что Ренат вернулся? — все-таки решаюсь спросить, открывая калитку электронным ключом.

— А почему я должен был сказать? — Стас придерживает дверь.

— Я думала, мы друзья...

— Мы не друзья, Эмилия, — произносит он спокойно.

— А кто же?

— Я подкатываю к тебе яйца и жду, когда ты поймешь, что мы созданы друг для друга.

— Ах вот как, — смущаюсь. — А я надеялась на дружбу.

— Дружба в нашем случае как безалкогольное пиво. Вкус вроде тот же, а вообще — ни о чем.

— Ну хватит, — хихикаю. — Я скоро замуж выхожу.

— Никогда бы не подумал, что буду завидовать задроту-юристу.

— Эй, это обидно звучит. Глеб не задрот. Он умный, понимающий и добрый. Если ты будешь его обижать и говорить о нем в подобном ключе, мне придется отменить наши понедельники.

— Ладно-ладно. Никто его не трогал, Эми. Поворчать нельзя.

— Поворчать можно, просто не на тему Глеба, — я умиротворенно вздыхаю.

— Если серьезно, то говорить про Аскерова специально не стал. Во-первых, ходят слухи, что он в любое время может вернуться туда, где был. Во-вторых, что-то тут нечисто…

— Что ты имеешь в виду?

— Из таких командировок так быстро не возвращаются. Еще и звание дали. Очередное, но все же…

— Чисто из любопытства, — сразу предупреждаю, — ты можешь навести справки, зачем он вернулся?..

— Теоретически могу. Земля слухами полнится, — утвердительно кивает Стас. — Только если поцелуешь, — пальцем указывает на щеку.

— Да легко, — смеюсь и, приподнявшись, быстро целую.

К концу недели слабость, беспокоившая меня еще до концерта, но на которую в связи с загруженностью приходилось не обращать внимания, возвращается вместе с легким недомоганием и кашлем.

Организм будто расслабился и… окончательно сдался.

Глеб настаивает на полном обследовании, я прохожу его по совету Анны Константиновны в Кремлевской больнице. Во-первых, там работают отличные специалисты, моя будущая свекровь им точно доверяет, а во-вторых, информация из подобного рода учреждения вряд ли попадет в интернет-паблики, что так любят трясти грязным бельем.

На голосовые связки болезнь тоже влияет: в горле постоянное ощущение скованности и першит. Все запланированные мероприятия и концерты приходится отменить, у Искры из-за этого появляется много хлопот.

А еще подруга сильно за меня беспокоится, потому что два года назад после такой же рядовой ОРВИ, а вернее, ее осложнений, талантливой выпускнице Гнесинки пришлось закончить едва начавшуюся карьеру.

Это было очень тяжелое время для нас, ставшее неожиданной проверкой.

Отрицание, гнев, депрессия — все эти этапы мы прошли вместе, пока не наступило принятие. Чтобы чем-то заняться, Искра начала работать со мной и за это время зарекомендовала себя как лучший концертный директор и организатор.

— Мне грустно, потому что у меня не будет работы до конца следующей недели, — говорю, размазывая кашу по тарелке. — Искра обо всем договорилась.

— Твоя Искра — молодец, — холодно произносит Глеб, завязывая темно-синий галстук. — Ты можешь спокойно заняться свадьбой, — глядя на меня, смягчается. — Мама могла бы тебе помочь выбрать все необходимое.

— Да… я знаю… — вздыхаю, чувствуя новый прилив кашля.

Овсянка становится противна до тошноты.

Чтобы отвлечься, рассматриваю свою просторную кухню с высокими окнами и белоснежными фасадами гарнитура. В квартире целых пять комнат плюс огромная светлая гостиная, но здесь я люблю находиться больше всего.

— Определись уже с датой, Эмилия. — Глеб подхватывает пиджак и по-хозяйски целует меня в висок.

— У тебя будут какие-то пожелания? — запрокидываю голову и улыбаюсь.

Он смотрит сверху.

— Чем быстрее, тем лучше. Хотя за два дня организовать такое событие тоже не получится…

— Я хочу что-то камерное, — прикрываю глаза мечтая. — Маленький загородный отель, тридцать человек, не больше, белое платье и кружевная фата, ты в смокинге, фотосессия и легкий праздничный ужин.

— Увеличь количество гостей до трехсот, выбери отель побольше, а остальное сделай так, как хочешь, — он смеется и склоняется, чтобы поцеловать меня в губы.

Глеб идеален для меня. Так же как и я, не очень любит нежности и никогда не посягает на мою отстраненность, которую я стараюсь держать со всеми. Он бережный любовник, отличный друг и прекрасный мужчина. С другими он открыт для общения, но соблюдает дистанцию. Именно такого понимающего и спокойного мужа я хотела бы видеть рядом. Именно такой отец — ответственный и внимательный — подойдет моим детям.

— Триста человек? Это уже не то… — грустнею, потому что не хочу чужих людей в свой день. Однако догадываюсь, что свекор не может себе позволить подходящий мне формат. Тут же вспоминаю о папе и грустнею. — И вообще, ситуация с отцом начинает беспокоить… Дмитрий Александрович ничего не рассказывал?

— Нет. Ярославский отказался с ним разговаривать на эту тему и вежливо попросил не мешать работе Управления.

— И что же делать?..

— Жить. Ты сама говорила, что отец и раньше надолго пропадал… Это все служба.

— Да, это так, но меня никогда не вызывали в Управление и не приставляли охрану.

— Все бывает в первый раз. У Давида Андреевича серьезная работа. Будем надеяться, до свадьбы он сможет разрешить все вопросы и порадует нас своим присутствием.

— А если он не вернется? — хмурюсь.

— Значит, мы устроим для него торжество в нашу первую годовщину, солнце. Ты ведь понимаешь, что мы больше не можем ждать?

— Конечно… — расплываюсь в счастливой улыбке. — Ты прав, Глеб. Папа бы первый сказал, чтобы мы в такой ситуации женились и ни о чем не думали.

— Он у тебя очень умный человек.

— Хорошо, что я ни капли не сентиментальна и никогда не мечтала, чтобы отец вел меня к алтарю…

— Ты просто очень рациональная. Это качество я в тебе выделяю и ценю. Ну и, конечно, то, какая ты красивая. Особенно по утрам…

— Ну спасибо, — посмеиваясь, иду его провожать.

Едва дверь за Глебом закрывается, я слышу доносящийся из гостиной звук мобильного.

— Да…

— Вау. Какая ты… запыхавшаяся. Чем занимаешься?

— Стас, — закатываю глаза и смеюсь. — Точно не тем, о чем ты подумал!..

— А что я подумал?

— Ну все, прекрати…

— Сегодня понедельник, а ты не вышла на пробежку, — его голос становится серьезным. — Я забеспокоился.

— Прости, совсем забыла сообщить, что заболела.

— Что случилось?

— Простыла, ничего серьезного, — виновато потираю лицо. — Но с тренировками пока придется завязать.

— Ты разбила мне сердце, Литвинова! — ворчит.

Закусываю нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

— Мы можем заменить их прогулками в парке в то же время или завтраком в кафе напротив моего дома, — предлагаю варианты.

— Ладно уж. Второе…

— Договорились! А еще… Стас, ты узнал, о чем я тебя просила?

— Узнал, но тут ты поцелуем в щеку не отделаешься.

— Стас!..

— Ну что?

— Не наглей, — кашель одолевает.

— Бедная…

— Погоди… Все, — хриплю.

Он нахально продолжает гнуть свою линию:

— Одно фото. Можно в белье… если хочешь… я мог бы…

— Стас!.. — возмущенно перебиваю, плохо скрывая смех.

— Ну не хочешь — как хочешь, — Стас снова становится собой: серьезным и строгим. — Ладно. Не по телефону, Эмилия. Напиши, как будешь готова встретиться.

— Спасибо, — умиротворенно вздыхаю, снова думая, как прекрасно, что у меня есть такой друг и я испытываю к нему что-то настоящее, неподдельное.

— Не болей.

— Не буду… Пока.

Сразу после разговора направляюсь в душ. Планов на день никаких, поэтому позволяю волосам высохнуть естественным способом. От этого они становятся пышными, мягкими, но не такими глянцевыми, как после утюжка.

Долго разглядываю себя в зеркале — без макияжа и печати усталости на лице, а затем вбивающими движениями пальчиков наношу легкий крем и смазываю губы специальным маслом.

Дверной звонок слышу не сразу: в ванной комнате шумно работает вытяжка. Затянув пояс на халате, иду открывать и первое, что вижу, — объемный букет шикарных белых роз.

Взгляд тут же устремляется выше, а дыхание от волнения снова сбивается в мучительный кашель, приступ которого благополучным образом быстро заканчивается под прицелом темных глаз.

— Что ты здесь делаешь? — сдавленно спрашиваю.

Ренат наступает, заставляя меня отойти назад. Высокий, как всегда, до раздражения невозмутимый и серьезный, он интересом осматривает мою прихожую, а затем мое не самое дружелюбное лицо.

Бесит.

Неимоверно бесит, как Аскеров хладнокровно просачивается в мою жизнь и при этом аккуратно закрывает за собой дверь.

— Что ты здесь делаешь, Ренат? — повторяю чуть строже.

— Как что? — ровно отвечает. — Пришел навестить больную.

Обхватив благоухающие свежестью и красотой цветы, не отвожу взгляда от Рената, изучающего обстановку моей со вкусом обставленной мебелью гостиной. Он делает это профессионально, без особого личного интереса, так, словно меня здесь нет или мое присутствие ему безразлично.

Да уж… Вздыхаю.

Внимательного мужчины с искрящимся пеплом в глазах, которого я безумно любила шесть лет назад, больше нет.

Окей… Опускаю лицо и утыкаюсь носом в крупные белые бутоны. Дыхание выравнивается, логика входит в чат. Для меня тот мужчина умер. Еще там, на Белорусском вокзале. Раз и… навсегда.

Этот незнакомец в деловом костюме отдаленно на него похож, если только искать сходство. Я таким заниматься не собираюсь: выросла.

— Сколько в квартире комнат, Эмилия? — Ренат подходит к окну.

— Пять, если тебе еще не доложили… — мой хриплый от болезни голос тонет в вакууме.

Для сотрудников Управления пришлось выделить одну из дальних спален, которой сама я никогда не пользовалась. Сначала мужчины отказывались, подтверждая мои мысли, будто в них нет ничего человеческого, и они не спят, не едят и не моются в душе, но, по всей видимости, здравый смысл одержал верх — все-таки согласились. Мне не хотелось быть внимательной или вежливой. Отрабатываю карму, чтобы, так же как и я, кто-нибудь позаботился о моем отце. Где бы он сейчас ни был.

— Все окна выходят во внутренний двор? — продолжает Ренат, отводя расстегнутую полу пиджака и убирая левую руку в карман брюк.

— Практически все…

Ткань белой рубашки натягивается, обрисовывая упругие грудные мышцы и напоминая, что Аскеров никогда не был качком, но всегда следил за своим телом мыслями и действиями. Пожалуй, я единственное, что он впустил в свои унылые чекистские будни необдуманно.

— И какие не выходят? — оборачивается.

— Окна моей спальни.

Он удостаивает меня кивком и равнодушным взглядом.

Я жадно дышу диафрагмой и… тоже успокаиваюсь. В конце концов, так бывает — отбросим то, что было раньше, тем более Ренат никак мне об этом не напоминает, ведет себя прилично-отстраненно. Будто бронированный.

Сейчас — я счастлива.

Сейчас — у меня планы длиною в жизнь с Глебом. Мне надо думать о свадьбе, о своем здоровье и еще о тысячах приятных хлопот и мелочей, которые всю последнюю неделю хаотично бродят в моем сознании и никак не выстроятся в ряд.

— О папе что-то известно?

— Пока ничего нового, Эмилия.

— Зачем ты здесь? Зачем задаешь все эти вопросы? Мне угрожает что-то конкретное? Или кто-то? — пугаюсь.

Он гасит мой страх одним взглядом.

— Не переживай. Это привычка. Любое помещение должно быть исследовано с точки зрения безопасности.

Я киваю. У каждого свои загоны, согласна. Я тоже, заходя на любую новую площадку, тщательно проверяю зрительный зал, каждый сантиметр сцены и все оборудование, чтобы во время концерта не произошло нештатных ситуаций.

Смелею, потому что вот уже двадцать минут мы общаемся вполне сносно. Правда, я никак не могу отцепиться от букета, используя его как щит.

— Зачем ты вернулся? — опять хриплю.

— Теперь ты решила спросить у меня? — с иронией усмехается Ренат.

— Ты… — хмурюсь.

— Всего одно фото, Эмилия… — перебивает, меняя интонацию и дразня. — Могла бы не жадничать, тем более что фотографии у тебя есть. Жалко парня…

Как он узнал?..

Мои щеки вспыхивают.

— Боже, откуда ты… — вновь опустив глаза к цветам, догадываюсь и тут же ищу записку, нахожу ее под хрустящей матовой бумагой.

Дура! Сразу было понятно, что это не от него.

Бросив злой взгляд на Аскерова, сдираю наклейку, разворачиваю и читаю пожелание от Стаса:

«Выздоравливай, моя Пенелопа».

— Встретил курьера в подъезде.

— Ты просто невозможный человек, Ренат!

— Ты тоже, — голос становится строгим и чужим.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что не нужно портить парню жизнь, Эмилия. Он хороший специалист, правильный. Возможно, даже добьется успехов на службе, если будет думать головой, а не…

— Ну хватит… — злюсь. — Это не твое дело. И с твоей стороны низко напоминать мне, что ты вдоль и поперек изучил содержимое моего телефона. Это частная жизнь.

— Кстати, почему вы не вместе? — он пропускает мои обвинения мимо ушей. Как всегда.

— Что? — удивляюсь.

— Во всяком случае, Станислав подходит тебе больше, чем сын Озерова.

— Я… я не спрашивала твоего мнения, — четко произношу, хотя внутри все клокочет и кипит. — Я счастлива с Глебом и люблю его. Он — тот, кого я всегда искала. Человек, для которого главное семья, а не служба…

— Ладно, все, — Ренат кивает, резко направляется к двери и, проходя мимо, осматривает мой халат. — Как ты себя чувствуешь?

— Мне уже полегче…

— В таком случае оденься, надо съездить к вам домой, проверить контакты, возможно, документы Давида. Может, там есть что-то, что мне пригодится…

— С чего вдруг я должна ехать с тобой туда? — переминаюсь с ноги на ногу.

— Думал, беспокоишься об отце…

— Боже… Конечно, я о нем беспокоюсь, Ренат, — нервно сглатываю. — Хорошо. Я переоденусь и выйду. Дай мне полчаса.

— У тебя пятнадцать минут… Не больше.

— Да пошел ты, — шепчу, когда слышу стук двери. — Да пошел ты!.. — повторяю в потолок уже громче, в надежде, что он услышит. Как-то ведь узнал про разговоры со Стасом? Что это: прослушка телефона, жучок, установленный где-то здесь, или еще что-то новомодное, шпионское, о чем я даже догадываться не могу? Не знаю.

Честно, и подумать некогда.

Ставлю цветы в воду, быстро нахожу первое попавшееся свободное платье и накидываю пиджак, застегиваю тонкие ремни босоножек на щиколотках. Перед выходом сбрызгиваю запястья любимой туалетной водой с легким цитрусовым ароматом.

У подъезда помимо автомобиля Всеволода вижу новенький черный «Мерседес» без опознавательных знаков, не считая каменного лица Рената Аскерова за рулем. С облегчением занимаю место рядом с ним.

Хорошо, что машина новая. Обезличенная. Так проще. Все старое вызывает приступы тахикардии, абсолютно не нужной в моем положении.

«Я счастлива», — повторяю про себя. Меня ждет жизнь, полная человеческого тепла и любви. А его жизнь — путь смертника, он в любой момент готов отдать все ради благополучия государства. Таких, как Ренат — не обремененных семьями и обязательствами, — немного, эти сотрудники на вес золота. Элита разведки.

До квартиры отца мы добираемся в полном молчании. Вести светские беседы в нашей ситуации довольно глупо.

С щемящей душу ностальгией поднимаюсь по лестнице, стуча тонкими каблуками и стараясь не чувствовать затылком тяжелый взгляд, открываю дверь, за которой так привычно пахнет табаком.

— Где лежат ключи от сейфа? — спрашивает Ренат, направляясь в кабинет.

— Неужели есть вещи, которых ты не знаешь, — закатываю глаза. — В верхнем ящике стола, — тут же предусмотрительно договариваю.

Пока Аскеров проверяет документы и записи отца, я обхожу знакомую с детства квартиру и ловлю обрывками ностальгические картинки. Мы с папой никогда не были семьей в привычном понимании. Не было главного — традиций, которые могли бы нас объединить. Что-то вроде встречи Нового года или совместных завтраков. Обычно за такое отвечает женщина, а мама умерла сразу после моего рождения.

Но даже так сейчас, сидя за нашим столом, понимаю две вещи. Во-первых, мне нравится мое детство и я никогда бы не променяла его на что-то другое. Во-вторых, у моих детей все будет иначе: самый настоящий дом и любящие родители.

Мои мысли прерывают.

— Поехали, — бросает Ренат, застегивая нижнюю пуговицу пиджака.

— Уже все? — поднимаюсь и задвигаю стул.

— Да. Ничего нового я не нашел.

— Мне жаль.

Я захлопываю окно после проветривания и проверяю, перекрыты ли краны. Только потом отключаю свет и выхожу из квартиры. Ренат следует за мной.

— У тебя есть ключ? — он останавливается у почтовых ящиков.

— Да, — ищу в связке самый маленький.

Помимо кучи счетов нахожу в корреспонденции несколько писем для меня. Перебираю их, замечая одно без обратного адреса и почтового штампа.

— Интересно, что это? — хмурюсь, вскрывая конверт.

Аскеров нависает сверху, давит своим присутствием.

— Что это? — спрашиваю уже беспокойнее, потому что не могу понять смысла написанных слов.

Чтобы прочитать, Ренат обхватывает мою ладонь и направляет к себе.

Это… угрозы.

Вполне конкретные и злые.

«Привет, подруга. Помнишь, шесть лет назад ты сделала небольшое одолжение?.. Мне опять позарез нужна твоя помощь. Жди нового задания и постарайся выполнить его хорошо, иначе все твои поклонники узнают, что ты была причастна к взрыву в ночном клубе. Как считаешь, после этого кто-то еще придет на твой концерт? Подумай».

Крупные капли внезапно начавшегося дождя барабанят по стеклу и затихают под мельтешащими перед глазами щетками дворников.

Я кутаюсь в теплый пиджак плотнее и, прикрывая губы сжатыми в кулак пальцами, пытаюсь откашляться. Получается совсем неэлегантно, да и к черту эту видимость.

Аскеров лицезрел меня в самых разных ипостасях, и даже тогда меня это мало беспокоило, потому что было стойкое внутреннее убеждение: ему нравятся… они все.

Сильная мужская рука привлекает мое внимание контрастом смуглой кожи, белизной манжеты рубашки и краем рукава черного пиджака. Длинные пальцы тянутся к кнопкам на блестящей панели, что-то включают, путают мои мысли, но в салоне тут же становится теплее, а стекла покрываются испариной.

— Спасибо, — сипло благодарю.

Так и не дождавшись ответа, отворачиваюсь к наполовину запотевшему окну и погружаюсь в размышления.

Шесть лет назад, несмотря на предостережения папы и его постоянные нравоучения, я была слишком доверчивой, поэтому согласилась помочь ребятам, с которыми тогда занималась музыкой. С Петром, Бахой и Кензо я познакомились во время учебы в Вене, куда был вынужден отправить меня отец по соображениям безопасности и по личному согласованию с руководством Управления.

Мы с поляками быстро нашли общий язык, организовали группу, выступали в барах, ночных клубах и мечтали о популярности, хоть и понимали: нужны немалые вложения. Поэтому много трудились. К новому месту работы Петра — курьерской службе — я отнеслась спокойно, а когда он попросил помочь с денежными переводами (для иностранных граждан это оказалось проблематично), согласилась. Хоть и сразу засомневалась.

То, что это было ошибкой, я поняла слишком поздно. После взрыва в ночном клубе, в организации которого обвинили моих друзей. До меня же рука правосудия не добралась. Думаю, в этом есть заслуга Рената, пусть он никак этого и не показал.

— Кому ты рассказывала, Эмилия?

Я поворачиваюсь и изучаю жесткий профиль и темные короткие волосы.

— Никому… — мотаю головой. — Никогда и ни с кем это не обсуждала, клянусь. Забыла как страшный сон…

Бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида, он смотрит на меня и одобрительно кивает.

— Правильно сделала.

Я нервно сглатываю и дышу через нос.

Из-за болезни получается плохо, гипоксия усиливается, и тревожная паника только нарастает. Я прячу ее за фасадом напускного равнодушия, но голос предательски дрожит:

— Тогда кто это, Ренат?

— Кто угодно.

— Объясни, — тяжело дышу, — пожалуйста…

— Может быть, твои друзья?

— Но как?

— Сами или рассказали кому… Или их заказчик.

— Папа говорил, что всех, кто был причастен к взрыву, задержали. Погибло слишком много людей, это дело было на особом контроле в администрации президента и МВД.

— Ну… если уж папа говорил, — Ренат усмехается и включает поворотник.

— Прекрати, пожалуйста, — обращаюсь к нему предельно серьезно. — Мне сейчас не до шуток…

— Вряд ли меня можно обвинить в умении или желании пошутить! — он бегло касается моего лица укоряющим взглядом.

— Это точно! — чуть нервно улыбаюсь и расслабленно откидываюсь на спинку кресла.

Бьюсь затылком о твердый подголовник и прикрываю глаза.

— Сказать можно все что угодно. В новостях в том числе.

— Ты имеешь в виду, что не все виновные наказаны? — оживаю.

И снова его взгляд… На этот раз с легким осуждением.

— Я ничего не имею в виду. Болтливость здесь неуместна, а может быть, я просто не достиг того возраста.

— На отца намекаешь? — смеюсь. — Какие вы оба упрямые!.. Почему нельзя помириться и жить нормально?

— Я нормально живу. И без этого.

Это признание неожиданно ранит.

Хочется царапаться в ответ, но я снова сдерживаюсь. Как мантру повторяю: «У меня все хорошо!» Будущий муж, семья, свадебные хлопоты. А еще нужно следить за здоровьем. Вылечить кашель, чтобы пройти полное обследование, которое расписал мой врач.

Впереди вся жизнь: счастливая, обретающая смысл.

— Я тоже нормально живу, — смотрю прямо перед собой. — Жила до сегодняшнего дня… Я ни с кем не обсуждала… И вообще, мало с кем могла это обсудить. Перед Искрой и Аминой Алиевной как-то стыдно было…

Директор ЦУМа, с которой Ренат меня познакомил, оказалась замечательной женщиной, она очень поддерживала меня, когда он уехал. Пожалуй, я даже обязана ей жизнью…

Вытряхиваю нахлынувшие воспоминания из головы, как мусор.

— С отцом никогда не обсуждала. Стас, — улыбаюсь, — тоже мимо, у нас другой формат общения. Больше ни с кем близко я не контактирую.

— Озеров? — широкие брови приподнимаются.

— Глеб… — хмурюсь, краснея, и оправдываюсь: — Нет, конечно. Сгорела бы со стыда. Да и у Дмитрия Александровича такая должность, что… Боже, а что… если Озеровы узнают? — от еще сильнее нарастающей в груди паники перестаю дышать.

Ренат останавливается у моего подъезда и невозмутимо возвращает меня к жизни:

— Перестань себя накручивать, Эмилия. Никто еще ни о чем не узнал.

— Надеюсь… Ты ведь выяснишь, кто это? Пожалуйста.

Конверт с письмом он забрал себе.

— Будем выяснять, конечно, — отвечает он неопределенно, смотрит на меня, затем вокруг. В черных глазах что-то вроде насмешки. — Отпустил твою охрану на сегодня, поэтому переночую у тебя сам. Не против?

С этой фразой все между нами меняется. Мое беспокойство трансформируется в легкий тремор.

Он? В моей квартире?

Прошлое в моем счастливом и таком обнадеживающем настоящем? Зачем?

— Почему я должна быть против? — с трудом отвечаю ровно: в той же октаве и в том же темпе, что до этого.

— Кто тебя знает, — без улыбки замечает.

— Ренат… Если ты намекаешь на наше прошлое, то совершенно зря.

— Вот как?

— Я давно об этом забыла!..

— Рад, что у тебя получилось.

— Да, — благодушно киваю. — Как-то Амина Алиевна сказала мне одну мысль: «Счастье — это не новые вещи, а то, как ты себя чувствуешь, когда их надеваешь». Так вот, после долгих раздумий я поняла, что к людям это тоже относится. Любовь, которую я прожила, — всего лишь мое внутреннее ощущение и никак не связано конкретно с тобой. Это мог быть кто угодно. К первому мужчине любая девочка привязывается. Сексологи говорят, это нормально. Потребовалось время, чтобы осознать все и… снова почувствовать.

— Если уж сексологи говорят…

— Не смейся.

— Вот и отлично, Эмилия, — уже серьезно произносит Ренат. — Идем?

Мы молча направляемся к подъезду, поднимаемся в разных концах лифта и подходим к металлической высококлассной двери… почему-то приоткрытой.

— Что это? — я мгновенно пугаюсь, отступаю за Рената и инстинктивно сжимаю пальцами твердый локоть.

Аскеров мягко вынимает руку из захвата, переводит ее мне за спину и, положив на поясницу, ровно спрашивает:

— Ты закрывала дверь?

— Конечно!.. — напрягаю память. — Вернее… Черт. Я… честно не помню, — снова закашливаюсь.

Бросив внимательный взгляд в длинный, освещенный несколькими лампами коридор, он просит:

— Подожди меня здесь.

— Л-ладно… А если там кто-то есть?

— Сейчас проверим, — Ренат открывает дверь.

— А где твой пистолет?

Он оборачивается и… улыбается. Почти как раньше.

— Будь здесь.

Провожаю взглядом широкую спину, скрывающуюся в квартире. Не по себе становится. Обхватив свои плечи дрожащими руками, послушно жду.

— Здесь никого нет, — сообщает Ренат спустя несколько минут. — Проверь, все ли на месте. — Он снимает обувь, и, впустив меня, закрывает замок изнутри.

— Хорошо, — скидываю туфли и оставляю пиджак в прихожей.

Деньги, документы, украшения — ничего не пропало. Остальные вещи тоже не тронуты. Выдыхаю, понимая, что, скорее всего, из-за переживаний сама забыла запереть дверь. А может быть, всему виной разбушевавшиеся гормоны.

Отчитываюсь перед Ренатом и, не желая изображать радушную хозяйку, показываю комнату в конце коридора, которую определила для его сотрудников, и поскорее скрываюсь в своей спальне.

Усталость, скопившаяся за день, берет верх. Я избавляюсь от платья и, едва коснувшись подушки, проваливаюсь в глубокий сон.

Воспоминания находят меня и здесь… Вечер перед взрывом в ночном клубе. Веселье, алкоголь, танцы... Своих однокурсников, многих из которых через несколько часов не станет…

Стаса… Рената… Отца… Искру…

Свое состояние, из которого потом долго не могла выбраться.

Мучение заканчивается, когда просыпаюсь от звука дверного звонка, и, еще не придя в себя, накидываю на полуголое тело халат, пытаюсь разобраться с тонким пояском.

В коридоре темно.

— Ой… — попадаю в теплый омут.

— Осторожнее, — мою талию обнимают сильные руки.

Все происходит быстро. Неожиданно. Я наполовину еще сплю, поэтому реакции тела заторможены.

И аромат. Этот фантомный мужской аромат… Забытый, проникающий в душу, вспарывающий сердце под ребрами. С привкусом прошлого.

— Все в порядке?

Я… не знаю как… кладу ладони на каменные плечи и мягко их отталкиваю. Шарю по стене за спиной, зажигая свет.

— Боже, — запахиваю полы халата, оголяющие ложбинку между грудей.

Сделав шаг назад, Ренат прячет ладони в карманах брюк и смотрит на меня с высоты своего роста.

До ушей доносится еще один звонок.

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает Аскеров и крепко сжимает челюсти до побелевших желваков на скулах.

Я медленно осматриваю расстегнутые до середины груди пуговицы и закатанные рукава белой рубашки, обнажающие мускулистые предплечья, дергающийся кадык на шее, мужественные черты лица…

Тону в холодном пепле темно-серых глаз и под их пристальным взглядом облизываю пересохшие губы.

Делаю шаг назад.

— Это… мой Глеб, — отвечаю тихо. — Я открою…

Прислонившись спиной к стене, сжимаю ладони в карманах брюк и без зазрения совести пялюсь на стройные длинные ноги, выглядывающие из-под тонкого халата, ткань которого довольно откровенно обрисовывает приятные округлости и узкую талию.

Пальцы еще помнят тепло скользкого шелка.

Определенно, хозяйка округлостей в полудреме забыла о моем присутствии в квартире, иначе бы в таком виде не появилась. Наше общение до сегодняшнего дня было строго субординированным, только через моих ребят, но даже перейдя в ранг личного, дистанция не сократилась.

Здесь у Эмилии, по моему мнению, срабатывает фантомная память: один раз обожглась, больше в мою сторону даже не смотрит. Без заигрываний, полунамеков и взаимного влечения.

Взаимного!..

Потому что во мне самом влечения — хоть, блядь, оптом продавай.

Дверной замок щелкает, по паркету проплывает легкий сквозняк: в комнате, где я обитал последние несколько часов, охраняя чуткий молодой сон, открыто окно.

— Привет, — Эмилия грациозно приподнимается на мысочки.

— Привет, — парень бросает на меня прямой взгляд и целует ее в висок. — Ты не одна?..

— А… — она оборачивается и еще раз смотрит на меня так, будто не верит, что это я. — Аскеров Ренат Булатович. Коллега отца.

На мое имя он не реагирует. Значит, о нашем давнем романе не знает. Или ему по хрен.

— А что с теми? — Озеров спрашивает сухо, сразу списывая меня в ранг прислуги, в присутствии которого можно использовать местоимения, а не имена и звания.

— У Всеволода и Алексея выходной.

— Ясно. Ты как себя чувствуешь, солнце?

— Я… уснула… Спала…

— Я так и понял, что отдыхаешь. У нас был брифинг по дифференцированным тарифам для юридических лиц Московской области, потом хотел немного поработать в офисе, но решил приехать к тебе, — Озеров вручает букет, который все это время держал за спиной и ждал момента, чтобы презентовать.

— Ох, спасибо!.. Такие красивые! — она кончиком носа касается крупных бутонов.

Пионы оформлены во что-то непростое, с подвывертом, в куче разной бумаги и благоухают роскошью. Наверняка над ними трудились лучшие московские флористы, и денег министерский сынок отдал до хрена, да и Эмилия вроде рада.

Вон как улыбается. Только зубы в полутьме белизной сверкают.

Это ведь главное?..

Живет она отлично. Правда, хоромы эти ненужные снимает зачем-то. Деньги явно немалые. Я человек старой закалки, финансово стабилен, жильем давно обеспечен. Расточительности подобной не понимаю. Брюзжу.

А Эмилия?

Вроде счастлива с этим Циркулем. Почему Циркулем? А так мы в академии ФСБ называли тех, кто живет и работает только по законам и инструкциям. Шаг влево для таких — расстрел. Уж очень этот Озеров похож.

Она терпеливо ждет, пока жених скинет свои блестящие туфли и, так и бросив их у порога, оставит пальто на вешалке.

— Ты голоден? — Эмилия направляется на кухню, обдав меня ледяным презрением. — Я ничего не готовила, но мы можем заказать.

Потираю шею сзади и улыбаюсь.

— Поел с коллегами, — отчитывается Глеб.

— Я тоже не хочу.

— Ты ела вообще?

— Ела, — врет.

Ни росинки у нее во рту с утра не было.

— Эмилия, — заглядываю на кухню. — Все в порядке?

— Да, — она оборачивается с вазой в руках.

— Звонков, подозрительных сообщений не было?

— Нет, — поджимает губы.

Это светский диалог. И я, и, надеюсь, она понимаем. Ее телефон на круглосуточной прослушке плюс там установлены программы, цепляющие весь поток сообщений, которые будут у меня на столе уже на утреннем отчете.

— Пойдем спать? — расправившись с цветами, спрашивает Эмилия у Озерова и, обхватив его ладонь, ведет к себе.

При этом мерно покачивает бедрами.

Либо это представление для меня, либо моя мужская самооценка зашкаливает, но… неожиданно цепляет.

Становится тихо, поэтому я иду на обход. Проверяю окна и, аккуратно переступив туфли Озерова, дергаю ручку входной двери. Открыто.

Сцепив зубы, дергаю щеколду.

Идиоты не пуганные.

Проходя мимо хозяйской спальни, силой воли стараюсь не прислушиваться. Ощущение, что там какой-то хрен с горы имеет самое чистое и светлое, из того, что у меня было, не покидает.

Я устраиваюсь на кровати и забрасываю руку за голову. Пялюсь в потолок, слушая доносящиеся то ли шепот, то ли стоны. Зачем-то представляю, как светлый шелк соскальзывает с плеч, обнажая стоячую грудь.

На этом моменте резко скидываю ноги на пол.

Сажусь.

Обхватываю разламывающуюся голову и морщусь. Воображение добавляет проблем, будоражит, хотя я не впечатлителен. Упрямо рисует Литвинову с разведенными ногами… Манкую, повзрослевшую, теплую. Влажную...

В штанах становится тесно — пиздец. Столько лет прошло, а девица до сих пор крепко держит мои яйца в кулаке.

Сняв с запястья часы и оставив их на тумбочке, опускаюсь на пол и бодро отжимаюсь.

Десять раз…

Двадцать…

Тридцать…

Пока ткань рубашки не прилипает к спине, а струйки пота не начинают скатываться по лицу.

Подтянувшись, резво поднимаюсь на ноги и, уперев руки в пояс, вновь прислушиваюсь.

Тишина.

Может, вообще показалось?..

И снова…

Блядь.

Ну на хрен.

Тянусь к телефону. Дурацкая была затея, полковник.

Дождавшись Лунева, уверенным пинком по мужским туфлям освобождаю себе путь и открываю дверь.

Хуевый ты адвокат, Циркуль. Раз порядка не знаешь.

— Спят уже, — сообщаю грубовато. — С утра жду отчет.

— Так точно, Ренат Булатович.

В машине холодно. Надеваю пиджак.

Легкие полностью расправляются, а от ночного центра Москвы в глазах рябит. Пока еду, анализирую события дня, ставя для себя зарубки, что именно надо сделать с утра и кому позвонить. Какими знакомствами воспользоваться, чтобы заняться вопросом Эмилии.

Да… изменился ты, Ренат Булатович.

Ссучился в своей разведке окончательно.

Перестал воспринимать людей как людей, а не рабочий материал, даже если это свои. А есть ли такие?.. Практика показывает, их все меньше, но беспокоит другое: собственный похуизм, потому что я всегда хотел быть честным и правильным офицером.

Вся романтика прошла… Как водой смыло. Такой грязи за эти годы навидался.

Остановившись на светофоре, устало опускаю веки и тут же резко открываю, потому что сзади вовсю гудят.

Да. Так что там с грязью…

По горло ей сыт.

Все потому, что путем проб и ошибок «медовый» метод с последующим шантажом оказался в вербовке самым действенным. Алгоритм простой, хоть и трудозатратный. После недолгой слежки и определения предпочтений к нужному человеку отправляется девица. Варианты всегда разные: от первоклассных шлюх до образованных строгих дамочек в плотных колготках. За подбор и обучение отвечала Синицына — она в этом спец. Если объект — извращенец или привод нестандартный, так даже действеннее. Вообще удача. Видеозаписи получаются — весь переплюешься, глаза бы не видели, но есть ведь такая профессия… Родину защищать.

Да и не оказался бы я там, если б сам не сделал тот выбор. Не мог допустить, чтобы ее… да в тюрьму, к уркам. Жрал бы грязь из-под ног, но не допустил бы.

В общем, ныть не буду.

После видео, как правило, шантаж и ввод объекта в разряд рабочего агента.

Нет, бывает и вербовка, так сказать, по убеждениям. На территории Европы есть немало людей, которые с любовью вспоминают советские времена. Правда, с каждым годом их становится все меньше и меньше. Банально — по возрасту, да и опасный это метод. Сказать можно что угодно. Страх быть раскрытым всегда действеннее.

Заехав под арку, паркую машину и поднимаю глаза на окна, отсчитывая их до девятого этажа. Опустив ключи в карман брюк, захожу в подъезд и поднимаюсь в гудящем лифте.

Мыслями возвращаюсь на час назад.

Кровь в венах все еще вспенивается, кипит. Сердце гулко отстукивает ритм прямо в висках. Раздражает…

Долго жму на звонок. Надо быть идиотом, чтобы не понимать: сегодня меня не ждали, но уж точно не выгонят.

— Господи, ты как здесь оказался?.. — спрашивает Майя, сонно сощурившись.

Сжимаю зубы и проезжаюсь взглядом по стройной фигуре, скрытой под длинной майкой, а затем уверенно шагаю внутрь, прикрывая за собой дверь.

— Ах! — вскрикивает, не сводя с меня глаз.

Обхватив одной рукой тонкую шею под косой, а другой — сжав талию, вжимаю в себя и стремительно приближаюсь к лицу. До того, как впиться в губы ртом, хрипло сообщаю:

— Мимо проезжал.

Синицына выгибается и ловко обвивает мои бедра ногами, реагируя на легкий массаж затылка неконтролируемой дрожью и частым дыханием, а еще кусается.

Зубами и словами кусается:

— Ты потрахаться приехал?..

Ну ее на хрен.

Беру под мышки и собираюсь содрать с себя, но Майя только сильнее цепляется, а голос становится мягче и послушнее:

— Спальня… там, сразу после гостиной…

— Понял.

Пока иду строго в заданном направлении, она справляется с пуговицами на моей груди, а затем, уже на месте, — с металлической пряжкой и замком на ширинке.

Действия ее рук словно набирают ход. Становятся быстрее и четче. Стискиваю зубы, ощущая, как возбуждение расходится по телу магнитными волнами и легким покалыванием.

— Я знала, что ты придешь… рано или поздно, — Майя приподнимается и, распахнув полы рубашки, оставляет десятки коротких влажных поцелуев на моем торсе. — Знала, что придешь! — трется губами о пояс брюк.

Я зажмуриваюсь, потирая прикрытые веки пальцами и понимая: только что допущена тактическая ошибка.

Увы, поздно это понимаю!..

Как правило, ошибки всегда происходят, если в деле оказывается замешано личное. Близкие отношения — это про ответственность, поэтому свою добровольную ссылку я всегда воспринимал исключительно как результат собственной ошибки, а не девичьей глупости и доверчивости.

— Ты чего? — Майя замирает и смотрит на меня снизу.

Глаза сверкают в полутьме, приоткрытые губы трогает улыбка.

Отмираю и опускаю ладонь ей на макушку.

— Я — ничего. Продолжай…

Сдавливая мягкие волосы, подаюсь бедрами в приятную горячую влажность и запрокидываю голову к потолку. Сознание мерцает, а чавкающие звуки и распространяющийся по комнате запах секса вставляет.

Наша близость никогда не был частой и похожей на что-то излишне эротичное, но сегодня я под завязку заряжен крупнокалиберными патронами по имени Зараза Литвинова. По самое горло заряжен, поэтому едва сдерживаюсь, чтобы хоть какое-то время уделить подобию прелюдии.

Взяв за локоть, поднимаю Майю и избавляюсь от тонкой пижамы, а затем резко разворачиваю спиной и прижимаюсь сзади. Чувств нет, только похоть.

Проезжаюсь ладонями по теплой мягкой коже и, потянув за косу, вынуждаю прогнуться в спине. Коленом уверенно расталкиваю ноги.

Дальше все технично. Привычно.

Шелест фольги от презерватива. Податливое пластилиновое тело и шумные вскрики от нарастающего темпа. Фиксирую шею сзади. Быть нежным не хочется, да и не получится. Наверное, и не надо, потому что Майю и так все устраивает.

— Боже… — шепчет она вздрагивая.

После финала отправляюсь в ванную комнату, избавляюсь от резинки и смотрю на свою рожу.

Противно, аж скулы сводит, блядь.

Что ты творишь, полковник? То, что было в Европе, должно было там и остаться.

«Медовый» метод, что мы так облюбовали для вербовки, мог сработать и в обратную сторону — на нас самих.

К выходцам из СНГ всегда особый интерес, тем более если это интересная парочка: молодая художница и спортивный журналист. Поэтому знакомиться для удовлетворения низменных потребностей в барах или ночных клубах было совершенно исключено.

Встретит тебя такая обученная иностранной разведкой «Моника» или, в случае с Майей, какой-нибудь «Эдвард», всадит в гостиничном номере пару уколов в задницу, и будешь ссать под себя две недели в какой-нибудь австрийской психушке, рассказывая все, что знаешь.

Опасно и не стоит того.

Да и все должно быть максимально правдоподобно.

Познакомились с соседями, завели друзей из таких же эмигрантов, приобрели новые регулярные привычки: невкусный кофе по утрам из лавки напротив, пробежка по парку, совместный ланч, выезды на уикенды и увлечение гольфом, который я на генном уровне не перевариваю. Тупее быть ничего не может.

Ну да ладно.

Что еще?..

Мужской и женский городские клубы — только со временем, чтобы не привлекать к себе внимания.

Все это время нам приходилось тесно общаться.

Сразу скажу: после совместной поездки на Урал и того, как она фактически меня подставила перед руководством, было предубеждение, что Синицына — недалекая девица, даже выскочка. На деле же оказалась вполне нормальная. Малость грубоватая, иногда — слишком болтливая, но это всех женщин касается. Не только ее.

Замечаю, что я не один.

— Ты голоден? — Майя проходит мимо меня в душевую кабину.

Перед этим, правда, проводит рукой по моей спине.

— Нет, — отвечаю, включая ледяную воду и сбрызгивая лицо. — Домой поеду.

Она после легкой заминки со скрипом закрывает дверцу в душе.

— Как знаешь, — ровно произносит. — Дверь тогда захлопни.

— Договорились, — отвечаю, застегивая брюки. Пряжка звенит в тишине. — И… спасибо.

— Обращайся еще! — смеется.

Частить с этим делом не стоит.

Да и в Москве, сказал уже, возвращаться к этому не планировал.

В паху ощущается небывалая легкость, все мышцы расслаблены, голова ясная.

В спальне поднимаю с пола пиджак и осматриваюсь. Ремонт в светлых оттенках, немного спартанский, даже смешно, потому что уж сильно смахивает на мою квартиру: никаких лишних аксессуаров или мебели, минимум вещей и порядок.

Все-таки Синицына своя в доску. Своя.

Следующую неделю все идет по плану и в рабочем режиме.

Каждое утро получаю отчеты от охраны Эмилии, которая усиленно берется за свое здоровье и проходит диспансеризацию в Кремлевской клинике.

По словам Севы, ничего особенного, стандартный список врачей и анализов.

Сначала пытаюсь понять: не может ли это быть способом связи с Давидом? Исследую несколько заключений — от дерматолога и гастроэнтеролога — со стандартными рекомендациями и предписаниями и отметаю эту идею. Литвинов здесь ни при чем.

Больше в медицинскую карту не вникаю. Занимаюсь своими делами, которых по горло.

Эмилия тоже не проявляет интереса к нашему общению. Помимо здоровья занимается подготовкой к свадьбе с Озеровым, постоянно контактируя с будущей свекровью и часто оставаясь у них ночевать.

Все запланированные концерты переносятся на две недели.

— Заедешь вечером? — спрашивает Майя в пятницу в конце рабочего дня.

— Сегодня не могу. — Прячу папки с делами в сейф и убираю ключ в стол.

— Завтра?

— Завтра у меня выходной.

Она смеется и, прислонившись спиной к стене, складывает руки на груди.

— У тебя выходной, Ренат? Что-то новенькое. Никогда не слышала. И чем займешься?

— Что-нибудь придумаю…

Правда, сделать это не успеваю, потому что субботним утром сначала поступает предупредительный звонок от Алексея, а уже через десять минут слышится стук в дверь.

Открываю, испытывая странное дежавю, потому что за ней одновременно девушка, которую я хорошо знаю, и незнакомка с отстраненным выражением лица.

— Привет, — нервно говорит Эмилия и смотрит за мое плечо. — Ты… ты один?

— Допустим.

— Я войду?

— Что случилось? — окидываю внимательным взглядом легкий плащ, накинутый поверх футболки и узких джинсов, и побелевшие костяшки пальцев, сжимающие ремни сумки.

— Нам надо поговорить…

Утро субботы явно началось для Аскерова в спортивном режиме, потому что на нем мокрая от пота футболка и легкие, домашние брюки. Тело пышет жаром. Это сразу чувствую.

Я неуверенно переставляю ноги и жду, пока Ренат меня впустит.

Прийти сюда было слишком спонтанным решением, плоды которого я теперь пожинаю: внутренности трясутся от страха, а колени подгибаются.

Боже…

Будто вчера все было!.. Будто вчера!..

Мне девятнадцать. Я впервые на пороге этой квартиры. Губы распухли от первого, настоящего поцелуя, голова немного едет от легкого шампанского, собственной смелости и такого мужского, молчаливо-напористого внимания коллеги отца, в которого я давно влюблена.

Или вот…

Вот, я сбегаю в шлепках по этим лестницам — худенькая, замерзшая, вымокшая под летним дождем — бросаюсь Аскерову на шею, доверчиво прижимаюсь к нему всем телом, льну и жалуюсь со слезами, что не поступила на философию, а он уже следующим утром решает мою проблему и меня принимают на факультет политологии.

Или еще… вспоминаю: я стою на этом самом месте в нерешительности, после очередного скандала, который завела сама же — естественно, кто ж еще? Стою и просто не знаю, пустит ли меня Ренат, чтобы спокойно поговорить и все выяснить. И… он тогда отошел в сторону, придерживая дверь, потому что всегда был взрослым.

При этом вел себя так, будто я ему равная: не давил авторитетом с высоты своего опыта и никогда не унижал мое достоинство. Всегда поддерживал, помогал и старался делать так, чтобы мне было… не больно. Пожалуй, всегда старался, кроме нашей последней встречи на перроне.

Там боль была такой непреодолимой силы, что выжгла подчистую все живое, что во мне было!.. Я унесла ее всю. Выпила до донышка, прожила и отпустила. Инстинктивно касаюсь татуировки на запястье и сглатываю скопившееся в горле напряжение.

— Проходи. Раз надо. — Ренат потирает щетину на подбородке и сдвигается, освобождая для меня место на пороге.

Как и тогда, впускает в свой дом, дорога в который закрыта для всего мира, кроме меня одной.

— Спасибо, — тихо произношу и ступаю внутрь.

— Что это с тобой?.. Я волнуюсь. «Спасибо» вдруг вспомнила, — ворчит Ренат, разворачивается и уходит в гостиную, стягивая по пути футболку. Упругие мышцы на спине выглядят напряженными.

Эмилия!.. Ну хватит. Ты без пяти минут замужем!..

Закатив глаза, скидываю кроссовки и оставляю плащ в прихожей. Приглаживаю волосы.

Украдкой осматриваюсь. Ничего здесь не поменялось. Ни-че-го. Будто вчера я вышла отсюда, взяв Рената за руку, чтобы проводить навсегда.

Мои вещи забирал отец.

Я бы не смогла…

— Чего ты там зависла? — Ренат зовет. — Иди сюда.

— Я иду, — киваю, подхватывая сумку.

Кончиками пальцев веду по открытой тяжелой, дубовой двери и принимаю равнодушный вид, осматривая просторную комнату. Здесь все еще как в музее: высокие белые потолки, картины на стенах, приспущенные наполовину металлические жалюзи на окнах и абстрактная подставка для алкоголя в углу.

На журнальном столике — куча запчастей разных размеров и отвертки.

— Садись.

— Я постою. Это… патефон?..

Он уже переоделся в чистую футболку и сел на диван, делая вид, что детали интересуют его больше, чем разговор со мной.

— Это граммофон, Эмилия, — отвечает с усмешкой голосом «не делай вид, что ты забыла».

— Правда? Это разве не одно и то же? — демонстративно-равнодушно спрашиваю.

— Нет, — он смеется. — Не одно…

— Все ясно, — вздыхаю и открываю сумку. — Вот, это тебе, — кладу на столик белый конверт рядом с рупором бронзового цвета.

— Что это? — Ренат хмурится и поднимает взгляд до моего лица.

— Деньги. Которые я тебе должна.

— Ты мне ничего не должна.

— Это ведь неправда, — возражаю. — Ты мне очень сильно помог. Все, чего я сейчас достигла — результат твоего влияния. Не хочу, чтобы ты думал, что я неблагодарная.

— Да как можно?.. — вздыхает и коротко кивает. — Ладно. Оставь здесь. Мое мнение не поменялось: ничего ты мне не должна. Просто будь счастливой.

— Я и так счастлива, — скромно пожимаю плечами. — Спасибо. И… спасибо за тот букет на окончание университета. Я сразу поняла, от кого розовые цветы.

— Ты молодец, что доучилась.

— Было сложно.

— Представляю. Помотал тебя Георгий Валентинович на защите?

— Ты знаешь, да? — я оживаю, обнимая свои плечи. Становится дико приятно. Значит, он интересовался, наводил справки?.. — Я думала… думала декан уже не даст мне закончить нормально, а он просто меня на вшивость проверял. Так и сказал на выпускном.

— Это в стиле старика, — Ренат сухо улыбается, упирает локти в широко разведенные колени и откладывает отвертку в сторону.

Смотрит на меня открыто.

Я смущаюсь и замолкаю, чувствуя одновременно легкую грусть и невыразимую радость. Да, мы не вместе, но все равно… какие-то близкие, что ли. Аскеров все про меня знает. Ну, или почти все… Есть вещи, которые произошли уже без его участия, и не рассказывать ему, было моей принципиальной позицией.

— Это все, Эмилия? — кивает на конверт.

— Нет. Я хочу тебя попросить… — перехожу к главному. — На следующей неделе у меня концерт в Питере. Глеб настаивает на отмене, но, во-первых, там солд-аут, проданы все места, а, во-вторых, я в своих соцсетях обещала отдать часть прибыли с продажи билетов одной девочке из Питера. У нее неизлечимое заболевание. Будет некрасиво отказаться.

— Я понял. А от меня ты что хочешь?..

— Меня очень напугало то, что мы нашли в почтовом ящике. Думаю, когда же шантажист объявится? Я… в последнее время, стала какой-то тревожной, а с тобой мне будет не страшно. В этом я точно уверена.

— Мои люди хорошо обучены. Я им доверяю.

— Тебе я доверяю больше. У меня плохое предчувствие.

— Тогда отмени концерт.

— Я не могу. Объяснила же, — нервничаю.

Ренат откидывается на спинку дивана и складывает руки на груди. Темно-серые глаза скользят по мне с головы до ног и обратно, подозрительно задерживаясь на груди.

— Хочешь, чтобы я поехал с тобой в Питер, потому что тебе страшно? — Ренат мрачновато спрашивает.

— Пожалуйста, — прошу. — Мне так будет спокойнее. И Глебу тоже.

— Мне на него по хуй.

— Ладно, — я медленно дышу, проглатывая эту данность. — Только мне.

Он разминает шею, раздумывая.

— Пожалуйста.

— Хорошо.

— Да? — выдыхаю с облегчением.

— Да.

— Спасибо, — поворачиваюсь и замечаю ширму гармошкой, за которой, как я уже знаю, располагается тир-тренажер.

Нашу первую ночь, начавшуюся в этой комнате, я не забуду никогда.

Воспоминания — снова сплошная, смертоносная лавина. Придавливают.

Вся легкость оседает пеплом на пол, а мое тело дребезжит, словно пробегаясь по нотам.

— Хочешь пострелять, Эмилия? — Ренат замечает мой интерес.

Крутанув головой так, что волосы тут же падают на лицо, убираю их. В холодном прищуре и сосредоточенном мужском лице замечаю что-то старое, личное, но купиться на это — значит быть дурой.

— Нет. Не хочу.

Не хочу. Ни стрелять, ни быть дурой!..

Как правило, выезд на гастроли случается в ночь перед концертом, чтобы прибыть на место утром и успеть освоиться на площадке. Музыкантам — на максимальных мощностях прогнать всю аппаратуру, мне — размять голосовые связки и привыкнуть к размерам сцены.

И да, я не сторонник демонизизации фонограммы для артистов. Иногда она необходима — это факт. К примеру, во время съемок, болезни или когда оборудование не позволяет. Однако просто обожаю живые выступления и всегда использую возможность быть с публикой максимально открытой, без всякой фальши.

Утро начинается с поездки.

— Все-таки в первом классе хорошо, — умиротворенно произносит Искра в ожидании наверняка очень вкусного завтрака и, сомневаясь, посматривает в сторону тележки с прохладительными напитками. — Жалко — шампанского не выпить, потом весь день как вареная буду, а у нас куча дел.

— Это точно… Жаль.

Я борюсь с подкатывающей к горлу тошнотой и вытягиваю ноги. Смотрю на убегающие бескрайние просторы осеннего пейзажа, тишину и спокойствие которого нарушает высокоскоростной «Сапсан».

Часто передвигаясь по стране, я привыкла делать это с максимальным комфортом: всегда выбираю удобную одежду и обувь, на шее обычно подушка-подголовник, а под глазами — увлажняющие патчи, но именно сегодня все мои навыки опытной путешественницы иссякли, потому что на мне модный спортивный комбинезон с расстегнутым замком до груди, каблуки, легкий нюдовый макияж и полное ощущение, что моя жизнь под контролем.

Я потеряла этот хваленый контроль лишь на минуту, когда мы с Ренатом оба оказались на перроне. Правда, на другом вокзале и сами уже абсолютно другие.

Тем не менее мои старые триггеры очнулись и зашевелились под уплотнившейся за шесть лет кожей так болезненно, что дышать было практически невозможно, легкие и сердце барахлили, а Аскеров?

Ему… все равно.

Пуленепробиваемая у него броня. Мне б такую.

— Ты когда-нибудь видела вообще, чтобы он ел? — склоняется Искра и шепчет мне на ухо.

— Было дело, — не отводя глаз от окна, слегка улыбаюсь.

— Он… он ведь живой?..

— Только для тех, кто подписал документ о неразглашении, — смеюсь.

— Я так и подумала, — произносит она громче и отвлекается на услужливого официанта, заканчивая наше обсуждение.

Глаза невольно зацепляют мысок начищенного до блеска черного ботинка и край штанины отутюженных брюк.

Мой первый мужчина, имени и образа которого я еще недавно не касалась даже в воспоминаниях, чтобы ненароком не сковырнуть старые раны, сидит наискосок от меня.

Молчалив, как всегда, серьезен и собран.

Скуп на слова.

На столике перед ним одинокая чашка с недопитым кофе. Завтракать Ренат, так же как и я, отказался.

И я ни капли не жалею, что он здесь. Нет.

Возможно, мой порыв попросить его защиты и был чрезмерно импульсивным, но, по крайней мере, он логичен. Больше всего на свете я не люблю жить в режиме надвигающейся бури. Громы и молнии хороши, только когда ты к ним абсолютно готова.

Ренат Аскеров — мой громоотвод.

— Я… пожалуй, там поем, чтобы вас не смущать, — Искра перебирается в пустующее кресло соседнего ряда.

Я благодарно ей киваю, делаю глоток воды и смотрю на Аскерова с легким вызовом.

— Ты не голоден?..

Он поправляет полы пиджака и отрицательно качает головой.

— А ты? — летит встречный вопрос.

— Я… перехватила дома бутерброд.

— Отлично. И с чем он был?..

— Кто? — не понимаю.

— Твой бутерброд, Эмилия. С чем он был?

— М… Он… — мои глаза бегают по салону.

Ренат смотрит на меня так, будто ему все понятно.

— Мне можешь не врать. Я ведь не Озеров!

— Послушай, — я страшно завожусь. — Зачем ты все время цепляешь Глеба? Он тебе не понравился, я правильно поняла?

— Я вообще предпочитаю женщин, — в темных глазах загорается ирония.

— Ну конечно! — мои руки возмущенно приподнимаются.

— А для приятельств настоящих мужчин, — намекает на несостоятельность моего жениха и на этом поприще.

— Ренат, ну хватит. Можешь думать о нас с Глебом все что угодно. Наверное, лучше молчать, — складываю руки на груди.

— Ты всегда была смышленой!

Оставшуюся часть пути я его не замечаю.

Питер встречает прекрасной погодой, хоть и немного пасмурной. Видимо, чтобы сохранить свой загадочно-туманный флер и репутацию.

До того, как «Сапсан» останавливается, я слышу легкую трель из сумки, прижатой к стене. Поспешно достаю телефон и взволнованно смотрю на экран.

Ренат за мной наблюдает, слегка нахмурившись.

Выдыхаю.

— Доброе утро, Анна Константиновна, — здороваюсь чуть бодрее и громче, чем стоило.

— Здравствуй, Эмилия. Как ты добралась?.. — интересуется она вежливо и участливо.

— Все прекрасно, не беспокойтесь. Доехали с комфортом, я же говорила, что никаких проблем не возникнет, — бросаю мимолетный взгляд на ботинок Аскерова. — Вам совершенно не о чем переживать.

— Я хоть и женщина современная, все же старомодна…

— Я бы назвала это мудростью и предусмотрительностью, — вежливо говорю.

Ее голос смягчается.

— Поэтому к здоровью отношусь со всей серьезностью. Тебе нужно было восстановиться после болезни как следует.

— Со мной все в порядке, — настаиваю.

— В любом случае я рада, что ты уже на месте. Ты помнишь я рассказывала тебе про ателье Елены Архиповой?..

Я напрягаю память.

— Это там, где покупали платья дочери нашего премьер-министра?..

— Да-да, все верно. Я созвонилась с секретарем самой Елены. Моя знакомая, супруга одного высокопоставленного коллеги Дмитрия Александровича помогла, — делает многозначительную паузу.

— Это прекрасно, — киваю.

— И как раз сегодня Елена лично проводит примерки своей новой свадебной коллекции в Санкт-Петербурге. В Москве ее просто не поймать, все расписано на год вперед, так может ты встретишься с ней до обеда?

— До обеда? — без энтузиазма переспрашиваю, понимая, что дополнительных поездок не планировала, да и подготовка к концерту ожидает быть трудозатратной.

— На самом деле я уже договорилась, — признается она. — Тебя ждут к одиннадцати.

— К одиннадцати? — едва сдерживаю раздражение, но потом выдыхаю. Это ведь она для меня старается, для нас с Глебом. Озеровы — известная семья, нашу свадьбу будут рассматривать под микроскопом и еще долго использовать как референс для других бракосочетаний в этом сезоне. — Хорошо, — соглашаюсь.

— Постарайся не опаздывать, дорогая, — благожелательно напутствует она. — И опирайся на свой вкус, он у тебя выше всяких похвал!

— Спасибо вам. — Это все заслуга мужчины напротив. Видела бы она мое платье на девятнадцатилетие, так бы говорить, конечно, не стала.

Прощаюсь.

Убрав телефон, я раздумываю, как поменять планы, чтобы все успеть, и это не отразилось на вечернем концерте.

— Искра, — зову подругу из соседнего ряда.

— Да?

— Мне нужно съездить на примерку платья.

— Сейчас? — ужасается она.

— Да. Анна Константиновна договорилась без моего согласия.

Подруга закатывает глаза и деловито поправляет очки с круглой оправой.

— Я говорила, что просто а-а-божаю твою будущую свекровь, Эми?

— Я не помню, — нервно смеюсь. — Проконтролируешь подготовку, пока меня не будет?

— Ну конечно, милая. Даже не сомневайся, мы со всем справимся.

Я наконец-то перевожу открытый взгляд на Рената.

Изучаю идеально завязанный узел черного галстука, воротник белой сорочки и гладковыбритое лицо без какого-либо намека на усталость.

Аскеров подается вперед.

— Хорошо, Эмилия. Я поеду с тобой. — говорит сухо и направляет взгляд в окно, на серый Питер.

— Спасибо, — благодарно выдыхаю.

— Я согласился сопровождать тебя в этой поездке. Конечно, я бы в любом случае поехал.

— Ты очень человечный, Ренат.

— Только с теми, кто подписал документ о неразглашении, — парирует он, а я безнадежно краснею.

На Московском вокзале много людей.

Мои самые активные поклонницы организовывают небольшой флешмоб и встречают на перроне, хором напевая мой главный хит, дарят цветы, подарки: сладости и украшения ручной работы, упакованные в яркую бумагу. Я безумно тронута, поэтому обещаю, что после концерта, перед самым отъездом обязательно устрою нашу встречу в кафе неподалеку от вокзала, чтобы мы вдоволь пофотографировались и поболтали, но сейчас мне некогда.

Все дело в том, что я опаздываю на примерку свадебного платья, на которую меня будет сопровождать мой первый мужчина. Человек, которого я любила так, что даже не представляла рядом с собой кого-то другого.

Моя любовь была трепетной, нежной.

Моя любовь была такой реальной. Я держала ее на руках, ласкала и укачивала, а потом долгие месяцы наблюдала, как она, корчась от агонии, медленно иссякает и… умирает, забирая в мои девятнадцать качества, присущие молодым девушкам: легкость восприятия, наивность, радость к жизни и готовность ошибаться.

Ничего этого не осталось.

— Добрый день, как вас зовут? — спрашивает Ренат у водителя, предоставленного организатором концерта вместе с просторным седаном представительского класса.

— Каримов Руслан, — представляется молодой человек.

Аскеров вынимает из внутреннего кармана пиджака удостоверение и требовательным голосом просит предоставить водительские права и документы на автомобиль.

Я складываю руки на груди и мысленно закатываю глаза, потому что ни в одном городе, ни разу за несколько лет регулярных гастролей, мы с Искрой подобным не занимались.

— Все в порядке, — обращается Ренат ко мне, левой рукой открывая заднюю дверь. — Едем.

Я киваю и вздрагиваю, когда поясницу обжигает мимолетное прикосновение, абсолютно неожиданное и ненужное мне, черт возьми. Стискиваю зубы и размещаю свою сумку на коленях.

Ренат садится рядом, и, пока мы выезжаем с привокзальной площади, пальцы его правой ладони несколько раз сжимаются.

Мой взгляд на ней останавливается и застывает.

Внутри снова шторм. Виной тому прикосновение Аскерова и Питер.

Моя первая любовь была настоящей, а все настоящее живет крайне недолго. Именно поэтому люди научились разбавлять натуральность чем-то искусственным — чтобы продлить жизнь. И если медицина шагнула настолько вперед, что у людей приживаются синтетические органы и части тела, то фальшивые чувства — всего лишь очередной результат эволюционного прогресса. Не более того.

Конечно, я не говорю Глебу, что люблю его «фальшиво». И он так не говорит. Я… просто чувствую это. О любви не надо вести беседы, все и так понятно: мне не хочется, чтобы он обрел во мне смысл жизни, так же как и нет никакого желания проникнуть к нему в душу и заразить собой каждую клетку.

Нам комфортно. Мы партнеры. Везде, включая постель. У меня нет никакого отторжения или чего-то такого, говорящего. Мой будущий муж приятной наружности, у него спортивное телосложение, сильные руки, нежные губы и нет никакой потребности заниматься любовью круглые сутки, особенно после рабочего дня, он страшно устает в своей корпорации, а я — никакая после выступлений.

С Ренатом секс, даже в первый раз, был острой физической потребностью.

С Глебом — очень приятной частью отношений. Такой же, как наши совместные путешествия в Европу, романтические свидания и семейные вечера, проведенные у Озеровых в доме. Вообще, ощущение того, что я не одна. Мы вместе. Вот это самое ценное.

А ошибаться больше точно не хочется.

— Ты не сильно переживаешь из-за отца, — замечает Ренат, посматривая в лобовое стекло.

— Странное замечание.

— Какое есть.

Я медленно выдыхаю, чтобы сосредоточиться на разговоре и не выдать лишних эмоций. Была бы я врачом, прописала бы себе при общении с Ренатом их строго дозировать и вообще — не злоупотреблять.

— Конечно, я люблю своего отца, Ренат. И искренне за него волнуюсь, но ты забываешь, что мне двадцать пять, и с детства вижу все плоды вашей профессии.

— И какие же у нее плоды?

— Опасность, постоянные командировки, загадки, в которые я уже не хочу вникать. Папа выбрал быть офицером разведки. Ты — выбрал то же самое. Это ваше решение, не мое. Я устала волноваться. И за него, и за…

— За меня тоже? — вскидывает брови.

Я качаю головой и отворачиваюсь.

Зачем я вообще это сказала?

— Кроме того, — продолжаю, будто не услышав. — Папа говорил, что такое может случиться. Он останется без связи и долго не будет приезжать в Москву. Мне не о чем беспокоиться и лучше никого не слушать.

— Правда? Так и говорил?

— Да, думаешь, я вру?

— Я тебя понял, Эмилия. И еще вопрос: ты рассказывала отцу?

Нервно сглатываю, носом ловлю порцию свежего воздуха и посматриваю на водителя, который, кажется, вообще в нас не заинтересован.

— Нужно оформить пропуск. Я сейчас. — говорит он, останавливаясь перед шлагбаумом, и выходит.

Я тереблю ремешок сумке, поправляю волосы. Спина вытягивается струной.

Говорить вот так о глупости, которую я совершила, распределяя плату за заказ между преступниками и террористами — страшно и горько. До тех пор, пока все это живет только в моих воспоминаниях и самых страшных снах, кажется, будто и не было вовсе. Помутнение рассудка, иллюзия, рассеянная как дым.

— Нет, я не рассказывала ему, — отвечаю, повернувшись к Ренату. Не выдержав его прямого взгляда, опускаю глаза и гипнотизирую галстук. — А ты?.. Ты говорил?..

— Я?..

— Ну… в смысле, отец, вообще, в курсе? — снова смотрю в его лицо, не выражающее никаких эмоций. — Меня все время беспокоил этот вопрос, но я не понимала, как спросить у папы. Вдруг он не знает, что я…

— От меня бы точно не узнал.

Я благодарно киваю.

— А в управлении? Мог кто-то…

— Не думаю, — перебивает. — Те, кто обладают этой информацией не из болтливых.

— Как тебе вообще удалось это сделать? — теперь моя очередь перебивать. — Ладно, — тут же отворачиваюсь, слыша звук открываемой двери.

Ателье Елены Архиповой оказывается свободным пространством с ультрасовременным ремонтом. Стены украшают бесчисленные высокие зеркала, металлические напольные конструкции для вешалок с платьями изготовлены из сияющего хрома, на полу — тоже будто бы зеркало. Прозрачное озеро, в котором отражаются стены.

Красиво и удивительно.

Правда, наш спор возле входа в офисный центр быстро сменяется совершенно другим настроением.

Ренат Аскеров может сколько угодно изображать свою мужскую неуязвимость и абсолютное безразличие перед другими, но я вижу сразу: оказавшись в свадебном хаосе ему резко становится плохо. Это проявляется в том, как он ослабляет тугой узел галстука, трудно сглатывает слюну и инстинктивно задевает пальцами правый висок.

Думаю, его головные боли и кошмары никуда не делись.

Такое не забывается, потери не забываются — это я теперь точно знаю.

Когда ему было девятнадцать, он тоже собирался жениться. Его избранницей стала девушка по имени Сабрина. У них не было взаимной любви, решение объединить семьи принадлежало родителям с обеих сторон.

Шесть лет назад я стала обладательницей закрытой информации, которую никогда, по его мнению, не должна была узнать. Пышная, счастливая махачкалинская свадьба закончилась жуткой трагедией единственного уцелевшего в тот вечер человека — Рената Аскерова.

В разгар веселья в ресторан ворвались какие-то люди. В их руках было оружие, много оружия… Это страшно: родители, сестры, братья, невеста…

Ренат всех потерял одномоментно.

— Все в порядке? — спрашиваю равнодушно, обращаясь к нему.

— Конечно, — отзывается так же.

Он изображает каменную скалу, я — спокойное море, ласковым волнам которого не интересно разбиваться о ее гребни.

— Добрый день, — нас встречает, по всей видимости, хозяйка — немолодая женщина с строгом платье из серого твида. — Милания?..

— Эмилия, — вежливо поправляю.

— Точно, — она улыбается и, прищурившись, с интересом меня осматривает. Затем переводит взгляд на Рената, остановившегося чуть позади. — Анна Константиновна предупредила, что вы приедете.

— Спасибо, что выделили для нас время, — благодарю заранее.

В высших кругах так принято. Постоянно улыбаться, кивать и много-много благодарить. Так ты произведешь впечатление воспитанного, достойного человека.

Мы размещаемся на небольшом, уютном диванчике, а Ренат остается стоять у входа.

— Может быть, предложить вашему охраннику выпить кофе?.. — спрашивает хозяйка салона.

Я одариваю Аскерова победным взглядом, на который он едва заметно отрицательно кивает.

— Он на рабочем месте не любит отвлекаться, — отвечаю, елейно улыбаясь.

— Ну и хорошо, — она сразу теряет к нему всякий интерес. — Расскажите, вы уже выбрали помещение, кто занимается оформлением вашего торжества?

— Хм… Практически все подбирает Анна Константиновна, поэтому мне особо нечего сказать, но я могу вам дать телефон нашего организатора.

— Понятно-понятно. Ну это ведь прекрасно. У мамы вашего жениха прекрасный вкус. Значит, будем подбирать что-то классическое. Возможно, даже ретро?..

— Думаю, да, — немного боязливо смотрю на платья. — Хочется что-то красивое, классическое и… скромное.

Аскеров откашливается.

Я бросаю на него строгий взгляд, потому что знаю — он делает это специально. В темно-серых глазах что-то вроде мрачной иронии: «Ты? Хочешь скромное?».

— Я тоже не люблю вычурность, — Елена продолжает. — А что по длине? Какой у вас рост, Эмилия?

— Метр семьдесят восемь.

— Отлично-отлично, — делает запись в блокнот.

— Размер одежды?..

— Икс-эс… Но нужно смотреть по груди…

— Хорошо. Давайте начнем с новой коллекции — «Тайны английской королевы». Это классические модели, но выполненные из роскошных, дорогих материалов, которые я закупаю в Италии. Атлас, тонкое, прозрачное кружево… Будет красиво!..

— Спасибо.

— Вы можете пока пройти в примерочную. Мои помощницы сейчас все для вас организуют. Я попрошу их собрать модели, на которых нет никаких каких-то вычурных элементов. Без бахромы, жемчуга и ненужного блеска.

— Да, спасибо.

Не обращая внимания на Аскерова, следую за Еленой и, сменив свой комбинезон на выданный шелковый халатик с эмблемой свадебного ателье, озираюсь. Дизайн примерочной дублирует торговый зал, здесь тоже зеркала на стенах, только вот на полу, вместо зеркального покрытия — приятное для ног ковровое.

Милые девушки — совсем юная брюнетка и блондинка примерно моего возраста — действительно быстро справляются с задачей и помогают мне надеть первое платье. Оно белое, приталенное, с красивыми прозрачными рукавами, но слишком простое. Совершенно обычное.

Сменяем его на второе. Такое же целомудренное.

Третье.

Четвертое.

Пятое.

Мне ничего не нравится. К тому же после недавней болезни я быстро выдыхаюсь, устаю и становлюсь нервной.

— Мне кажется, вам пойдет что-то более открытое, — заговорщицки подмигивает светленькая девушка. — «Страсть французской ночи», Оля. Давай попробуем? — подбивает подругу.

Та быстро соглашается, и уже через несколько минут я вижу то отражение во всех зеркалах, которое хотела бы увидеть на свадебных фотографиях. В этом платье нет ничего простого и скромного, хотя и вульгарным его не назовешь. Низкий, кружевной корсет плавно уходит в ниспадающую атласную юбку кипельно-белого цвета. Такую широкую и тяжелую, но при этом прекрасно скроенную, что, даже чувствуя на себя каждый ее килограмм, я совершенно не против провести в этом великолепии весь свой свадебный день.

— У вас даже взгляд изменился.

— У жениха руки затрясутся — я вас уверяю, — хвалят сотрудницы.

Я мысленно с ними соглашаюсь, но не по поводу Глеба. Его умению всегда держать себя в руках можно только позавидовать, хотя иногда мне не хватает искреннего мужского восхищения, когда ты сразу чувствуешь себя самой красивой женщиной в мире и ни секунды в этом не сомневаешься. У моего жениха так не получается. Возможно, потому, что Аскеров задрал эту планку до невероятных высот.

— Как у вас здесь дела? — Елена появляется тихо и незаметно, когда мы втроем замираем с восхищением на лицах.

Она тоже осматривает меня, а затем недовольным тоном просит девочек выйти. Наверное, чтобы отчитать. По крайней мере, они переглядываются между собой так испугано, что мне тут же становится их жаль.

— По-моему, прекрасное платье, — замечаю громко.

— Да-да, Милания, — отвечает Елена, снова путая мое имя. — Сейчас я к вам подойду.

Вся роскошь и красота сменяются прозой жизни: с каждой минутой в стеклянной коробке — примерочной становится все жарче, мне душно, платье сильно сковывает ребра.

Сначала я стараюсь держаться, потом — хватаюсь пальцами за столешницу небольшого туалетного столика, и сдавливаю ее до побелевших костяшек. Зажмуриваюсь от резкой боли, простреливающей в пояснице под затянутым наглухо корсетом. Ноги становятся ватными, я вот-вот грохнусь в обморок — единственное, что понимаю.

— Помогите, — хриплю, стараясь дышать как можно глубже.

В отражении вижу, что дверь открывается.

— У тебя все в порядке? — спрашивает Ренат, заглядывая внутрь.

Его глаза находят мои и отправляются ниже.

— Да, — киваю.

— Что ты тут устроила? Из кабинета директора только перья не летят.

— Ничего не устраивала, — раздражаюсь. — Вечно у тебя я виновата!..

— Красивое платье, Эмилия, — он замечает, перед тем как уйти.

Я киваю, но не выдерживаю:

— Ре-нат!..

— Да?

— Можно... можно тебя попросить?

— Пробуй.

— Пожалуйста, ты можешь ослабить шнуровку сзади? — снова пытаюсь смять столешницу пальцами.

Это помогает почувствовать себя здесь и сейчас и восстановить баланс.

— Только если охране такое позволяется, — он снова иронизирует.

— Пожалуйста... Мне не до шуток. Я сейчас в обморок упаду, — часто моргаю и облизываю губы.

Его лицо снова становится безликой маской.

Я вижу, как Ренат прикрывает дверь изнутри и останавливается на значительном расстоянии от меня, с которого полностью вытягивает руку и начинает бороться с хитрой шнуровкой.

Чувствую все больше воздуха.

Дышу, дышу, дышу и неловко хватаю сваливающееся с груди платье.

Все происходит очень быстро.

Ренат делает шаг ко мне, прижимается сзади, обнимает меня под грудью, удерживая тонкое корсетное кружево на ней…

В нос тут же ударяет знакомый аромат, в голову — запредельные ощущения, похожие на те, что чувствует человек на высокой скорости. Такие, которые не описать стандартными словами, и никогда не стоит даже пытаться забыть, потому что это невозможно.

Только чувствовать, как в крови бурлит адреналин.

Только сгорать оттого, что он требует своего выхода. Требует большего, чем мы можем себе позволить.

— Держишь? — хрипло интересуется Ренат, не сводя с меня глаз.

— Держу.

Он кивает, но ни на миллиметр не отлепляется.

Смотрит, смотрит, смотрит бешеным взглядом. Корсет и так достаточно низкий, сейчас же едва прикрывает соски, делая два объемных полушария и ложбинку между ними соблазнительными и эстетически прекрасными, а талию еще более тонкой.

Вдруг потемневшие зрачки находят одну точку, на которой фокусируются.

— Что означает твоя татуировка, Эмилия? — кивает на мое запястье.

— Ничего не означает, — шепчу.

Для тебя… ничего.

Не знаю, устраивает ли Рената этот ответ, но в следующее мгновению я чувствую, как широкие ладони еще сильнее обнимают меня под грудью, а в его глазах появляются те самые отблески.

Яркие, восхищенные, мужские.

Снова чувствую себя красивой. Самой красивой. Самой желанной. Самой сексуальной.

— Тебе нравится? — спрашиваю я, будто завороженная такой откровенной реакцией.

— Очень, — оголенное плечо задевает горячее дыхание. Мириады мурашек рассеиваются по телу. — Ты увеличила грудь? Зачем?

— Что?.. — я усмехаюсь и поворачиваю голову в опасной близости от гладковыбритого подбородка. — Ничего я не увеличивала… Так… может быть… просто похудела, — смущаюсь.

Это ужасно бредово.

Стоять вот так.

Вдвоем.

Спустя шесть долгих лет.

— Я тебя сейчас отпущу, — говорит Ренат, скулой задевая мои волосы, а носом забирая с низ воздух. — Готова?..

— Давно готова, — тихо отвечаю и концентрирую все свои силы в ладонях, чтобы удержать проклятое платье, от которого избавляюсь, как только он стремительно выходит из примерочной.

Сердце колотится как ненормальное, пульс зашкаливает. Еще недавно мне было жарко, а сейчас невообразимо холодно.

Быстро одеваюсь: лиф, комбинезон, застегнутый почти до подбородка, туфли, нахожу свою сумку.

Обняв себя за плечи, выбираюсь из примерочной и, спешно попрощавшись с ничего не понимающей Архиповой, направляюсь к двери.

Аскеров идет за мной.

Придерживает за локоть, молчит, сцепив челюсти.

— Спасибо, — киваю ему, мягко освобождая руку.

Озираясь, он помогает мне устроиться на заднем сидении, хлопает дверцей и… сам садится на переднее пассажирское.

«Так лучше» — думаю я, но все равно где-то глубоко в душе справляюсь с горьким разочарованием. Таким мимолетным, что тут же о нем забываю.

Говорят, все циники — это разочаровавшиеся идеалисты. Никогда не считал себя приверженцем идеализма, потому что отношусь к нему, как к любой зависимости — резко негативно. «Тогда откуда этот цинизм, Ренат Булатович?» — спрашиваю себя, переводя молчаливый взгляд с портрета Президента на изображение государственного герба.

В кабинете Ярославского, как и за окнами, пасмурно и холодно.

Сцепив руки в замок, следующие десять минут изучаю таких же задумчивых коллег, на которых с момента своего возвращения на родину, не могу смотреть без кое-как скрываемой улыбки.

Это ж надо…

То, что раньше воспринималось мной исключительно, как патриотизм и решение служить — сейчас видится совершенно в другом свете. Зачастую люди выслуживаются, а не служат. Ради званий, поощрений со стороны руководства, ради того, чтобы получить власть. Власть — вот что им нужно.

Даже Синицына... Никаких иллюзий на ее счет у меня нет.

Она ведь намеренно подставилась на Урале, якобы прикрыв меня и схлопотав реальную пулю. Не задумываясь, подставила меня, как единственного руководителя важной операции. Годы совместной работы только подтвердили эту мою уверенность, мысль в голове окрепла — все случилось не зря.

Сначала, казалось, майорша действовала тогда, как влюбленная дурочка, но со временем понял: дурак здесь один. Это я.

— Будешь кофе? — тихо спрашивает Майя, поднимаясь со стула.

— Нет, спасибо.

Кивнув, идет к кулеру.

Да. Расчетливая, вопреки своей женской природе умеющая видеть ситуацию как бы сверху, объемно и целостно, чтобы вынести из нее определенные бонусы для себя, Майя Синицына — кто угодно, но точно не дура.

— Миш, тебе налить? — весело интересуется у Лазарева.

Он испытующе смотрит на меня и поворачивается. Равнодушно наблюдаю, как его отсутствующий до этого на утренней планерке взгляд загорается мужским интересом, и становлюсь невольным участником их диалога.

— Не откажусь. Двойную порцию, будь добра.

— Осторожнее с порциями, Миша. Кофе плохо влияет на мужское здоровье. Говорят, показатели фертильности со временем падают.

— Спасибо за заботу, Майя, — он принимает из ее рук источающую пар чашку, а я пропускаю заносчивый женский взгляд. — С моей фертильностью все в порядке.

— Ну-ну, — улыбается она и еще раз многозначительно поглядывает на меня.

Опускаю глаза и усмехаюсь.

По хуй.

— Сидите? — слышится строгий бас.

Ярославский возвращается в кабинет, неся за собой тонну недовольства. Поправляет полы мундира и садится на свое законное место, возглавляя совещание. У Олега Валентиновича, безусловно, есть свои интересы, которые он всячески лоббирует в кремлевских кабинетах, каждый раз добиваясь там похвалы с помощью сотрудников. Меня, в том числе.

Ровно с таким же успехом генерал открещивается от неудач, быстро находя виновных и не жалея их служебной карьеры.

Как я раньше этого не замечал?..

— Ренат!

— Да, — хмуро отзываюсь.

— Что с Бжезинским?

— Судя по всему, он сдался польским властям.

Майя недовольно поджимает губы, а ее плечи как-то враз сникают. Боится реакции Ярославского, ожидая, что я возьму объяснения на себя? И я беру. Конечно, как иначе? Просто потому, что мужик, и ни разу в жизни не питал свой мозг иллюзиями на тему равенства полов. Даже на службе.

— Информации мало, — отчитываюсь перед начальством, выправляя манжету рубашки из-под рукава от пиджака. — Наши агенты работают, думаю, к понедельнику будет что-то конкретное. Дома Бжезинский не появляется, соседи не в курсе, жена с сыном тоже исчезли — это странно и сразу наводит на мысли, что объект вскрылся.

— Как это могло случиться? Ты говорил, что у вас все под контролем.

— У нас все под контролем, — киваю, подтверждая.

Ярославский сверлит меня недобрым взглядом.

— Ты можешь без ерничества мне сказать — что не так, Ренат?

— Я уже говорил. Не раз и не два, — пожимаю плечами. — Мне не нравится и никогда не нравилась схема работы с людьми, особенно ее вербовочная часть. Человек, находящийся в страхе, или человек, которого шантажируют — они никогда не будут хорошими агентами. Преданность невозможно выбить из-под палки. Все эти кагэбэшные старые методы давно себя изжили и при нынешних обстоятельствах рубят сук, на котором мы сидим.

— Всегда так работали, Ренат, — резонно замечает Лазарев.

— Надо развивать другие методы.

— И какие же? — лицо Ярославского принимает серьезный вид.

— Работать с убеждениями, воспитывать новое поколение без страха, на полном доверии. Натянутая пружина рано или поздно выстрелит. Бжезинский всего лишь это подтвердил. Многие годами нас ненавидят, только и мечтая, чтобы мы ошиблись. Кто-то сдает сам, так и не дождавшись этого.

— Считаешь, что вас тоже сдали? — переводит взгляд и на Майю.

— Никогда этого не отрицал. То, что бы мы засветились — явно кому-то было нужно.

— Еще повезло, что мы об этом узнали раньше, через связь и успели перейти границу, — Майя вступает.

— Ладно, будем думать. А что с Литвиновым? Результаты есть?

— Работаем. Давид на связь не выходил, наши люди тоже ничего о нем пока не знают, — киваю.

— А дочь? Она о чем-нибудь в курсе? Ты ведь лично ее ведешь, Ренат?

— Мои люди ей занимаются, — отвечаю расплывчато.

— Есть что-то подозрительное?

— В том-то и дело, что нет. У объекта сейчас активная подготовка к свадьбе, практически все концерты отменены, никаких левых контактов замечено не было.

— Тогда ведите в рабочем режиме, но усильтесь во время свадьбы — ты должен на ней присутствовать лично. Будет много людей и вполне возможно, Давид или те, у кого он сейчас, дадут о себе знать.

— Хорошо, — поправляю узел на галстуке. — Поприсутствую.

Позже, выехав со стоянки Управления, раздумываю о данном Ярославскому обещании. Уговариваю себя, что это просто работа и замечания руководства вполне обусловлены сложившейся обстановкой, но в душе свербит больное: не хочу там быть.

Возможно, если бы Эмилия была и правда счастлива с этим Озеровым?.. Если бы ее глаза горели точно так же, как раньше, в ее девятнадцать, или как они сверкают со сцены. Ярким, живым огнем. Работу Литвинова любит явно сильнее, чем своего породистого жениха.

Да и какое мне до этого дело? — сдавливаю руль до побелевших костяшек.

Ты просто боишься еще раз увидеть Эмилию в свадебном наряде — будь честен, — вторят натянутые за грудиной нервы-канаты. — Просто еще раз отпустил ее, снова почувствовав в Питере эту херню, одновременно зарождающуюся в сердце в виде непреодолимого желания полностью обладать этим роскошным телом и гордым лицом, и увидев отражающуюся в бирюзово-лазурных глазах признаки покорности, развязывающей твои руки.

К чему это все?..

Устраивать разрытые могилы на женских чувствах будет только идиот, ничего кроме себя не замечающий. Я не из таких.

Кроме того, о счастье у меня представления вполне посредственные. Допускаю, что на этом фронте девчонка меня обскакала и знает больше. Кроме радости эти самые мысли ничего не вызывают: пусть будет счастлива. Она заслужила.

Телефон во внутреннем кармане вибрирует.

— Да, Володь, — посматриваю на светофор, горящий красным. — Что-то срочное?..

— Ренат Булатович, у нас проблемы!

— Говори.

— Литвинова приехала домой, обещала что ненадолго, у нее ужин с Озеровыми, но… пропала.

— Что, твою мать, значит пропала?

— Она обещала, что только переоденется. Попросила подождать ее в машине.

Давлю на газ.

Поглядывая в боковое зеркало, перестраиваюсь в левый ряд, чтобы развернуться на следующем перекрестке.

— До двери провожали? — резко выворачиваю руль и пропускаю мимо ушей ревущие клаксоны встречных машин.

— Обижаете, полковник. Мы ведь не школьники. Квартира закрыта изнутри. Три раза поднимались — никто не открывает. На звонки она не реагирует.

— Долго?

— Минут двадцать, как по инструкции — сразу вам сообщили.

— Ладно. Скоро буду, — ворчу, надеясь, что все обойдется. Что с ней могло случиться в квартире, в конце концов?

В дороге несколько раз набираю ей. Ответа нет.

Пишу сообщение: «Ответь».

Прочитано. Проигнорировано.

Выдыхаю.

Значит, живая.

Просто бесится.

Кивнув Алексею и Всеволоду, принимаю от них ключи, которых у нас быть не должно, и не в первый раз нарушаю инструкцию и частную жизнь объекта, будто обладая исключительными правами и на первое, и на второе.

В квартиру попадаю беспрепятственно.

— Эмилия, — говорю немного хрипло.

— Уходи, — доносится, судя по звуку из ванной.

Не снимая обувь, направляюсь к узкой двери и стучусь.

— С тобой все в порядке?

— В порядке, — отвечает плачущим голосом. — Уходи. Пожалуйста, уходи, Ренат.

Эти слова действуют на меня, как хлыст. Подгоняют, увеличивают зуд в позвоночнике. Резко дергаю дверь, которая, несмотря на замок, неплохо мне поддается.

Делаю это еще раз.

И еще.

— Пожалуйста, уходи! — снова кричит Эмилия. — Не хочу, чтобы ты был здесь.

До того, как хлипкая конструкция ломается, в моей голове проносятся тысячи мыслей. От ужасных до самых безумных, но ни одна из них не совпадает с тем, что я вижу внутри.

Пиздец...

В глаза бьют ярко-алые пятна, а в ноздри проникает металлический, кислый запах крови. В подтверждение, замечаю ее на полотенце, скомканном на полу. На женском белье, оставленном там же.

На кафеле.

— Шшш, — подрываюсь к ванной и снимаю пиджак, накидывая его на голые, светлые плечи. за одним осматриваю. — Что у тебя случилось?..

— Я снова его потеряла, — рыдает Эмилия, прикрывая губы.

— Кого?..

— Ребенка, — выкрикивает, поднимая на меня залитое слезами и искаженное болью лицо. — Снова его потеряла!.. — прижимает к груди острые колени. — Так же, как и нашего. Так же, как и нашего...

— Нашего? — переспрашиваю, получая резкий удар в солнечное сплетение. Боль в виске утраивается, переходя в другие отделы и достигая затылка. Башка трещит, вот-вот взорвется. — Когда? — хватаю ее за плечо и чувствую себя безумным.

Тут же ослабляю хватку.

— Когда что? — кричит мне в лицо, стискивая кулаки. — Когда я потеряла нашего ребенка? Через месяц после того, как ты уехал. Ненавижу тебя за это!..

— Почему не сообщила? — теперь плотно обхватываю ладонями мокрое лицо.

— Куда? — она жалобно всхлипывает, прикрывая дрожащие веки. — И зачем? Главное, зачем тебе это надо было?

— Дурочка, — зажмурившись, прижимаю ее голову к груди и глажу волосы. В душе, вместе со стонущими рыданиями Эмилии, что-то громко рвется по швам. Болезненно, по живому режет: и цинизм, и любые понятия о моей чести, которой нет. — Тебе надо успокоиться? — мазнув взглядом по разбросанных на полу вещам. — И в больницу… тебе надо в больницу.

— Я не хочу в больницу, — она испуганно мотает головой, зажимается. — Вернее, не хочу туда, где меня наблюдают. Туда сразу приедут Озеровы... Они будут меня во всем обвинять! — ее глаза темнеют от испуга.

— Хорошо, я отвезу тебя в другую, — не задумываясь киваю.

Но Эмилия не унимается:

— Они скажут, что я во всем виновата, — снова рыдает.

— Никто так не скажет, — подхватываю холодное, хрупкое тело на руки, прижимаю к себе и несу в спальню, чтобы одеть. — Это я тебе обещаю!..

Пусть только попробуют, блядь.

Я всех закопаю.

Мелкая боль в виске усиливается и распространяется по телу, снова питая его своим ядом, но я двигаюсь в автоматическом режиме. Там, где есть боль, никогда не будет жизни — это то, что я знаю из собственного опыта.

— Ренат…

— Что?

— Позвони Амине Алиевне. Пожалуйста. — слезно просит Эмилия, пока я ищу в гардеробной, среди вороха вечерних платьев и нескольких ящиков с комплектами нижнего белья, что-то подходящее для больницы. — Амина Алиевна все знает… Скажет, куда надо ехать…

— Хорошо. Позвоню.

— Спасибо.

Я ни о чем ее не спрашиваю.

По крайней мере, пока.

Отдаю Эмилии плюшевый спортивный костюм и иду звонить подруге своего детства, которой тоже не задаю никаких лишних вопросов. Тихим голосом обрисовываю ситуацию вкратце, хоть это и сложно — подбирать сейчас слова, и запоминаю адрес частной клиники.

Амина обещает мне, что свяжется с главврачом и договорится о срочной госпитализации.

— Бедная девочка, — всхлипывает в трубку. — В прошлый раз это ее чуть не убило, почему снова?

— Я не знаю. — отвечаю, чувствуя угрызения совести. — Давай…

Этот «прошлый раз» сильно меня беспокоит.

Из головы не выходит, что Эмилия тогда забеременела.

Это был мой ребенок, о котором я никогда не мечтал и которого никогда не планировал, но сейчас испытываю сильнейшее потрясение и абсолютную потерю каких-либо ориентиров, когда просто Его или Ее представляю. Мальчика или девочку — не важно, но обязательно с лазурно-голубыми глазами. Да, в обычной генетической схватке темные глаза обычно выигрывают, но Эмилия всегда так искусно продавливает меня, несмотря на разницу в возрасте, что я бы не удивился…

— У тебя вся рубашка в крови, — говорит она, когда я возвращаюсь в спальню.

— Да? Это ерунда, — отвечаю, тут же надевая пиджак и застегивая его на все пуговицы. — Как ты себя чувствуешь?

Она всхлипывает.

Снова вспоминает.

— Хорошо, пока ты не спрашиваешь, — плачет в тонкую ладонь.

— Прости. Больше не буду спрашивать.

Пока несу к машине, она прижимается ко мне и только изредка шмыгает носом.

— Полковник?..

— Свободны, — даю отмашку своим.

Алексей с Всеволодом смотрят с интересом, но без вопросов уезжают.

Я же, устанавливаю проблесковые маячки и, впервые в жизни пользуясь должностными полномочиями, еду по указанному адресу, невзирая на дорожную разметку и сигналы светофоров.

В клинике нас действительно встречают. Я оставляю Эмилию на каталке, твердо обещаю ей никому не рассказывать, что она находится здесь, и жду, пока проходит первичный осмотр.

Полчаса, час. Нервы ни к черту.

Не выдержав, разыскиваю ординаторскую. Врач — серьезный молодой мужчина после того, как я представляюсь, принимает меня за мужа Эмилии, потому что начинает обстоятельно и поэтапно рассказывать, что сейчас с ней происходит, а я запоминаю каждое его слово.

— Мы провели осмотр, сделали УЗИ, взяли кровь на общий анализ, чтобы посмотреть, есть ли воспаление. К сожалению, необходимо срочное оперативное вмешательство.

— Это что такое? — нахмурившись, спрашиваю.

— Это так называемая чистка. В полости матки обнаружены остатки плацентарных тканей, чтобы не допустить их разложения и последующего воспаления, проводится хирургическая процедура. Эмилии показана кратковременная общая анестезия. Сейчас с ней разговаривает наш анестезиолог. Она держится молодцом.

— Понял, — прочищаю горло и хриплю.

— Не беспокойтесь, все будет хорошо.

— Я надеюсь, — придерживая полы выданного мне медицинского халата, поднимаюсь. — Очень постарайтесь сделать так — это моя единственная просьба.

— Конечно, Ренат Булатович, — провожает.

Проходит еще не меньше часа, прежде чем Эмилию привозят в палату.

Она спит.

Чтобы занять чем-то руки, наливаю стакан воды и сажусь на соседнюю кровать. Молча изучаю хрупкое тело под голубой простыней: округлые бедра с тонкой талией и впалым животом, мерно вздымающуюся высокую грудь, острые ключицы с впадинами…

На бледном лице почти не видно губ.

Они побелели.

Девочка, которая еще неделю назад блистала в Санкт-Петербурге, будто стерлась и вместо нее на койке лишь отдаленно напоминающая ее тень.

Опустив глаза, разглядываю прозрачное стекло. Я ведь видел эти метаморфозы тысячи раз. Как люди ломаются. Как они сходят с ума. Как теряют себя.

Я сам их ломал. Да, всегда во имя благих целей. Государственная безопасность — дело серьезное, оно не терпит жалости, промедления или лишних эмоций. Во мне и самом этого всего нет…

Или уже есть?..

— Ренат? — доносится тихое.

— М? — поднимаю взгляд.

— Ты здесь?

— Здесь…

Прищуриваюсь, наблюдая, как она, безучастно на меня смотрит и отворачивается к стене.

— Как… — замолкаю, вспомнив, что обещал не спрашивать о самочувствии.

— Тянет немного, — она шепчет и морщится.

Прикрывает глаза — единственное, что в ней осталось прежним. Голубая лазурь, яркая, живая…

— Но это пока обезболивающий укол действует. Завтра будет больно… — вздыхает.

— Не будет.

— Знаю, что будет…

— Я заберу твою боль…

И попрошу медсестру, чтобы поставила еще один укол, если надо.

Эмилия вздыхает, будто бы всем телом пропускает через себя больничный воздух и снова зовет.

— Ренат?..

— Да.

— Время… лечит? — спрашивает она, глядя в потолок.

— Хм…

Терзаюсь внутренним парадоксом, свободно гуляющим в черепной коробке.

С одной стороны, испытываю непреодолимое желание соврать. Успокоить, утешить, убаюкать. Сделать все, чего не сделал тогда, когда оставить ее было предательством. Сказать, что обязательно станет легче. «Ты молодая». «У тебя еще столько всего будет». «Со всеми бывает».

С другой — не хочу врать больше, чем уже это когда-то делал. Только не ей. Только не сейчас, когда она максимально обнажена потерей. Своим горем.

— Возможно, — хриплю. — На свете существуют болезни, которые со временем проходят. Я такие не встречал. За острой стадией всегда идет хроническая. Боль стихает, но становится монотонной и перманентной. Временами усиливается. Временами почти сходит на нет. Но бесследно ничего не исчезает, Эмилия. Никогда и ничего.

— Думаю, ты прав. Спасибо!.. — шепчет.

Она кивает. Кажется, что благодарно.

Я хочу что-то сказать… Не знаю, подбодрить, рассмешить. Может быть, даже разозлить. Никогда не видел ее более живой, чем когда она на меня злилась. Красивая — как никто, возбужденная, дикая, словно грациозная кошка — такой ее запомнил. Такой вспоминал…

— Эм…

— Не говори ничего. Пожалуйста. Не надо меня утешать. Никто и никогда не заменит мне их... Я ведь не дурочка. Я знаю, что у меня будут дети. В конце концов, сейчас есть миллион вариантов, чтобы они появились… Я просто… просто хотела ребенка. И тогда, и сейчас. Хотела почувствовать, не знаю… — грустно улыбается и вздыхает. — Глупо, наверное…

— Говори, — прошу. — Уверен, что там нет ничего глупого.

— Хотела… почувствовать материнскую любовь. Понять, как бы мама меня любила, если бы осталась жива. Почувствовать ее не на себе, а… внутри. В своем сердце. Понимаешь?..

— Понимаю.

— И вообще, иметь хоть кого-то… кроме папы… И Глеба, — быстро договаривает.

Снова смотрит в потолок стеклянным взглядом, а я смотрю на нее.

Эмилия Литвинова. Ее рассуждения и ход ее мыслей всегда, если не поражали, так обезоруживали, своей прямотой и искренностью.

Я резко поднимаюсь, возвращаю стакан к графину — на стол и двигаю стул к больничной койке. Обхватываю холодную, узкую ладонь и сжимаю ее, заставляя Эмилию посмотреть на себя, а затем не выдерживаю: тянусь к ее лицу и большим пальцем пытаюсь стереть синеву с нижнего века.

На своей щеке тоже чувствую прикосновение.

Легкое, почти невесомое, но вполне ощутимое. Ласка мимолетная, но меня — взрослого, всегда собранного мужика — снова ведет от нее, как желторотого юнца.

Мы смотрим друг на друга в упор. Чувствую себя идиотом, разглядывающим произведение искусства, и не сразу вспоминаю, где мы и по какому поводу…

Ловлю робкую полуулыбку, от которой пухлые губы розовеют.

— Все будет хорошо, — воспаленный мозг выдает какую-то глупость.

— Да уж... — закатывает глаза.

— Хочешь… я расскажу тебе, чем отличается хороший разведчик от плохого?..

Эмилия задумывается и пытается просчитать ход моих мыслей наперед, а затем сдается и расслабленно выдыхает.

— Тем, что у плохого усы плохо приклеены, — отпускает смешок.

Тонкие пальцы трутся о мою однодневную щетину.

— Не так очевидно, — иронично качаю головой. — Плохой разведчик расстраивается, что его раскрыли и сдается, а хороший думает, что делать дальше, и как с этой информацией быть?.. Улавливаешь разницу?

— Думаю, да.

— Когда… в первый раз ты потеряла… хм… нашего ребенка… — заставляю себя это сказать вслух. — Почему это случилось?

— Честно говоря, я не выясняла. Слишком много тогда навалилось. Взрыв в ночном клубе и ты… Тебя рядом не было, — смущается. — Врач сказал, что так бывает. Скорее всего, перенервничала.

— А сейчас?

— Сейчас… Не знаю, — убирает руку от моего лица. — Мне предложили сделать тест на генетику, взять образцы материала на анализ. Если честно, было все равно, но я согласилась и все подписала.

— Думаю, ты все сделала правильно. Давид говорил, твоя мама умерла сразу после того, как ты родилась. Возможно, действительно с этим что-то связано. Уверен, что все решаемо, Эмилия, но нужно выяснить первопричину.

— Хорошо, — она трудно вздыхает и прикрывает веки. — Прости меня, пожалуйста. Кажется, я устала.

— Поспи, — приподнимаю одеяло и накрываю им тонкие плечи. — Я побуду здесь, — обещаю.

Дорогие мои! Прошу прощения, что растянула главы от Рената — было важно сказать все, что хотелось и по срокам совпало с моим небольшим отпуском.

Дальше уже будем читать главы от Эмилии и продвинемся вперед)

К вечеру становится хуже.

Помимо физического состояния, в палате появляются Озеровы и мне приходится оправдываться, почему я не сообщила сразу и что делаю в этой клинике, а не той, что наблюдалась по знакомству будущих свекров.

Говорю, что сильно испугалась и растерялась, рядом оказался коллега отца, он помог. Ренат все это время находится у окна, внимательно осматривает моего жениха и его родителей, а они, кроме Дмитрия Александровича, который обменивается с Аскеровым уважительным рукопожатием, словно его не замечают. Я слишком слаба, чтобы злиться, но испытываю что-то вроде раздражения. Терпеть не могу снобизм. Розовые очки слетают — я все замечаю.

Кажется, Глеба мои объяснения полностью устраивают, а если и нет — он слишком расстроен случившимся, чтобы обращать на остальное внимание. Мы потеряли ребенка. В целом, совершенно все равно на нюансы, здесь я согласна. Реакции, вернее обвинения от его мамы я боялась больше всего, но Анна Константиновна не нападает. Скорее, беспокоится о моем здоровье, сильно переживает.

Ренат, провозившийся со мной весь день, по словам медсестры, чуть позже покидает клинику, так и не попрощавшись. На следующее утро в моей палате красуются розовые цветы, и это единственное, что вызывает у меня улыбку до самой выписки.

Жизнь встает на привычные рельсы, проходит неделя, другая, становится легче, и у меня появляется реальная цель: я хочу узнать причину.

Почему обе мои беременности закончились так плачевно? Что этому поспособствовало? Возможно, я сама виновата?.. Последняя мысль — каждый день убивает.

Работа не идет.

Искра отменяет концерты по состоянию здоровья, организаторы и спонсоры недовольны, но дарить людям радость, когда она в тебе умерла и ничего внутри не осталось — просто невозможно.

После звонка из клиники я посещаю генетика, с которым мы долго беседуем о выявленных по результатам гистологии признаках тромбофилического синдрома.

— Конечно, зная, что двадцать пять лет назад медицина не была развита настолько, как сейчас, а обследовали беременных хуже, вполне логично предположить, что внезапная смерть вашей мамы была обусловлена тем же самым синдромом, но выяснить это сейчас невозможно, Эмилия, — сообщает немолодой врач в очках, просматривая мою карту. — Сожалею…

— Ничего страшного, — я тут же зацепляюсь за полученную информацию. — То есть то, что случилось со мной, невозможно было предотвратить?

— Только, если бы вы знали о диагнозе. Просто поверьте, ни переохлаждение, ни высокие нагрузки, ни стрессовые ситуации не способны повлиять на то, что заложено генным фактором. Конечно, человеческий организм индивидуален. У кого-то эти проявления возникают раньше, у кого-то позже, в некоторых случаях они вообще не срабатывают.

— Мне не повезло… — вздыхаю, качая головой, но одновременно с этим чувствую облегчение и перестаю винить себя.

Я ни в чем не виновата.

Я хотела детей, но есть болезни, которые сразу не выявляются.

— А это вообще… лечится? — тут же снова начинаю переживать.

— Все поправимо, Эмилия. Я напишу вам список дополнительных анализов, с результатами вам нужно будет посетить Павла Аркадьевича, нашего гематолога. В следующий раз, как только вы узнаете о беременности, необходимо будет начать лечение специальными препаратами. Дозировка будет назначена индивидуально, в зависимости от тромбодинамики. Уверен, у вас получится родить здорового ребенка!..

— Спасибо, — я киваю и не сдерживаю слез.

Все поправимо — это успокаивает и дает надежду, которую после двух неудач я совершенно потеряла. Минимум шесть месяцев я буду принимать контрацептивы, до наступления беременности организм должен восстановиться.

— Пожалуйста, зайдите в кабинет к психологу, — вежливо просит администратор перед тем, как я собираюсь уйти. — Ваш лечащий врач назначил прием, а моя коллега забыла сообщить по телефону. Прошу прощения.

— Это обязательно? Просто… я тороплюсь, — посматриваю на часы.

Родители Глеба сегодня пригласили нас на ужин, мы давно не собирались все вместе. Опоздать — значит проявить неуважение.

— Это не займет много времени. К тому же прием уже оплачен человеком, который вас оформлял, — меня провожают к кабинету.

Здесь принимает симпатичная женщина средних лет с ярко-рыжими волосами, которая представляется Валентиной, и в дружеской манере выспрашивает у меня, как я себя чувствую, и какие мысли посещают мою голову.

— Если вы переживаете, что я хочу что-то с собой сделать, не стоит, — с улыбкой качаю головой. — Да, я сильно переживала, но верю, что все будет хорошо.

— Это прекрасно, Эмилия. А как отношения с вашим партнером?.. Глеб, кажется. Да. Глеб. — смотрит она в карту.

— У нас все прекрасно, — пожимаю плечами и хмурюсь, потому как есть то, что меня беспокоит. — Мы немного отдалились в последнее время.

— С чем это связано, как вы считаете?

— Глеб юрист, у него сейчас важный процесс.

— Это все?

— Наверное, нет…

— Расскажете?

Я смотрю на нее и решаю, стоит ли мне доверять. Все-таки Дмитрий Александрович — известный человек. Я — немного тоже. Пресса пыталась что-то разузнать о причине перенесенной свадьбы, но люди Озерова все поползновения в нашу частную жизнь жестко пресекли.

Пауза затягивается, поэтому Валентина продолжает:

— Думаю, все наладится. Есть такое понятие, как «неконгруэнтное горе» — когда сила переживания партнеров после потери ребенка отличается. Женщина чаще всего воспринимает все гораздо сложнее, чем мужчина, так как в этом задействован ее организм. Гормональная система дает сбой, часто возникает легкая форма депрессии.

— У меня ничего нет, — вежливо улыбаюсь.

— Это прекрасно. Уверена, что и в отношениях все наладится.

— Спасибо. Я могу идти? — обнимаю ручки кресла, чтобы подняться.

— А как обстоят дела с остальными родственниками?

— У меня только отец.

— Надеюсь, он разделил ваше горе?

— Нет, — я качаю головой и поднимаюсь. — Вряд ли он вообще об этом знает…

Но Валентина продолжает. Мягким, вкрадчивым голосом.

— Думаю, если бы Давид Андреевич узнал, то обязательно сказал вам, что он очень сожалеет, Эмилия, — доносится до моих ушей, когда я начинаю открывать дверь.

— Что вы сказали? — резко оборачиваюсь. — Вы разговаривали с папой?

— Нет, что вы?.. — откинувшись на спинку кресла, врач мило улыбается.

— Тогда откуда вы…

— Прочитала в вашей карте, — показывает. — Всего доброго, Эмилия. И берегите себя!..

— До свиданья, — задумчиво киваю.

Приятная гардеробщица в обмен на бирку отдает мне пуховик шоколадного цвета. Избавившись от бахил, я выхожу из клиники и медленно направляюсь к своей машине. Возникшее неожиданно легкое волнение в груди кажется странным.

С интересом озираюсь.

На автомате проверяю машину оперативников — Алексей и Всеволод продолжают работу со мной. Я давно перестала противиться и отношусь к сотрудникам Аскерова со всем уважением.

Вместо привычной серой машины рассматриваю другую — темно-синюю, но тоже знакомую, и… тепло улыбаюсь водителю.

То доверие, которое возникло между нами в палате, все еще согревает.

Ренат мне кивает и неотрывно наблюдает.

— Юрий, на сегодня вы можете быть свободны, — открываю переднюю дверь своего автомобиля. — Завтра утром у меня примерка костюмов. Я напишу, где меня забрать.

— Хорошо.

Запахнув как следует воротник, направляюсь к машине Рената.

— Привет, — здороваюсь первой и плюхаюсь рядом.

Окидываю взглядом неизменный черный деловой костюм и воротник белой рубашки, расстегнутый на две пуговицы.

Я… соскучилась. В последнее время мы видимся не часто, но возможно… Возможно, это к лучшему?..

— Здравствуй, Эмилия, — произносит он уверенно и твердо. — Отпустил своих на выходной.

Я понимающе киваю и склоняю голову набок.

— Не возражаешь, если я с тобой поеду?.. — запоздало интересуюсь. — Подумала, зачем тебе меня сопровождать, когда мы можем поговорить в дороге?..

Жестких губ касается легкая, почти мальчишеская улыбка.

— Не возражаю. Только пристегнись!..

— Пристегнуться? — я тянусь к ремню безопасности. — Хорошо, но ты не переживай — я не собиралась на тебя нападать, — иронично закатываю глаза.

Аскеров хрипло смеется и смотрит в зеркала, прежде чем выехать на дорогу.

— Хорошая шутка, Эмилия, — хвалит в своей покровительственной манере.

— Спасибо. Эм… я совсем забыла, — озираясь, неожиданно вспоминаю. — Мне ведь не домой надо, сегодня к Озеровым, на ужин.

Моего лица касается короткий взгляд.

— Как скажешь, — серьезно говорит Ренат, перестраиваясь в левый ряд, чтобы развернуться на ближайшем перекрестке.

В теплом салоне впервые за несколько минут чувствуется прошлая неловкость. Как между двумя людьми, когда-то были близкими, а сейчас не чувствующими личные границы друг друга.

Я ругаю себя за неуместную шутку, больше похожую на ту, которой легко можно обменяться со Стасом или Искрой, а Аскеров, нахмурившись, молчит.

— Как твои дела, Эмилия? — позже заводит разговор первым, чему я несказанно радуюсь. — Родня будущая не обижает?

— Нет, — я наконец-то расслабляюсь и смотрю на заросшее темной щетиной лицо.

Помню, как касалась его в палате, в момент какой-то особой близости между нами.

Это было так… по-настоящему.

Пожалуй, такой откровенности у меня никогда и ни с кем не было. И уже не будет, просто потому, что я сама ее не допущу. Парадоксально, но жизнь научила меня: тот, кто оказывается ближе всех, обижает тебя точно так же — сильнее, чем любой другой. Вывод напрашивается сам собой. Не лезть на рожон.

— На самом деле они и не обижали, — решаю вступиться за Озеровых. — Я не знаю, почему так испугалась тогда. Скорее всего, действительно посчитала себя виноватой и было стыдно. Сегодня мы поговорили с генетиком, и я мой внутренний судья меня оправдал. У меня выявлено генетическое заболевание… Сейчас, — тянусь к сумке за заключением.

— Тромбофилический синдром, — говорит Ренат невозмутимо, и мои руки в изумлении опускаются на колени.

— Ты вообще знаешь, что такое «медицинская тайна», господин полковник? — усмехаюсь.

Что странно — совершенно не злюсь.

— Знаю, — он посматривает на меня все с той же улыбкой.

— И?

— Ты все равно не поверишь.

— Конечно, я тебе поверю.

— Моему внутреннему судье тоже необходимы были факты, чтобы он меня оправдал. Поэтому я воспользовался служебным положением и посмотрел заключение еще до того, как ты оказалась в клинике.

— О, — я смотрю прямо перед собой и грустно улыбаюсь.

Он винит себя.

Винит, что оставил меня шесть лет назад. Девятнадцатилетнюю и беременную. К тому же убитую горем.

— Хорошо, что все поддается корректировке.

— Я покажу твои анализы знакомому профессору, Эмилия. Он дает консультации в военном госпитале. Мы знакомы лишь шапочно, но, думаю, не откажет. Хочу убедиться, что дополнительные обследования в твоем случае не нужны.

— Но зачем?

— Чтобы выслушать еще одну точку зрения. Лишним не будет.

— Так поступают хорошие разведчики, Ренат? Всегда перепроверяют информацию?.. — откидываю голову на спинку кресла и, повернувшись, разглядываю строгий профиль, освещаемый вечерним городом.

— Так поступают тревожные люди, — он смеется. — В разведке веришь той информации, что есть здесь и сейчас. От этого же шагаешь дальше…

На улице становится все темнее.

Моя любимая Москва оживает и надевает на себя переливающуюся мишуру в виде ярких огней и иллюминации.

— Почему ты не выступаешь? — спрашивает он после того, как мы оба молчим, лишь изредка поглядывая друг на друга.

— Я люблю свою работу, но… было сложно заставить себя заниматься даже любимым делом, пока я все не выяснила. И спасибо тебе за заботу — я зашла к психологу. Она прочитала мне лекцию про то, что все мужчины бесчувственные!..

— Не за что, — усмехается и качает головой. — Уверен, она так не говорила.

— Говорила-говорила. И еще спросила, как отец отреагировал… А я даже не знаю, что бы он сказал, если был здесь? Как думаешь?

— Думаю, что твой отец говнюк, каких еще поискать.

— Ренат, — я касаюсь его согнутого локтя и сжимаю его. — Ну, хватит. Кстати, он про тебя всегда говорит примерно то же самое. Вообще, не стесняется в выражениях.

— Это мало меня волнует, — остановившись на светофоре, Ренат накрывает мои пальцы ладонью и аккуратно ее сжимает. — Так что с твоими концертами, Эмилия?

— Все отменили, — морщусь и предусмотрительно освобождаю руку. — Но через три недели у меня начинается осенний тур. Шестнадцать городов за месяц, представляешь?

— Это вообще законно, столько работать? — автомобиль трогается с места.

— Мы ведь сами выбрали такой график, чтобы все успеть перед новогодними корпоративами.

— Отправь мне этот график. Твоя директор не очень-то меня жалует.

— Ты об Искре? — я расслабленно смеюсь. — Она терпеть тебя не может, Ренат!..

— Я так и понял, — ворчит.

— Просто... она очень любит меня, — нежно улыбаюсь, вспоминая о подруге.

— Тогда остальное ей простительно, — произносит он и до самого дома Озеровых больше не заводит никаких разговоров.

Перед сном мое нервное состояние достигает своего апогея.

Ужин прошел прекрасно. Даже слишком.

Будто ничего не случилось. Дмитрий Александрович рассказывал о работе и предстоящем приеме в Кремле. Анна Константиновна всячески поддерживала мужа, а ко мне была холодна. Или мне показалось?

Глеб же ведет себя как обычно. Правда, тоже отстраненно. После трапезы, пока я принимала душ, пообщался с отцом в кабинете, затем вернулся и занял освободившуюся ванную комнату.

Да, в наших отношениях никогда не было сокровенной близости, но это не значит, что сейчас, когда мне так необходимо надежное мужское плечо рядом, я должна держать все в себе.

Возможно, Валентина была права и мужчины переживают потери легче?..

Не знаю.

Что-то мне подсказывает — не все.

Я просто так отчетливо запомнила темные глаза Рената, когда вывалила на него всю правду в окровавленной ванной. То, как они почернели, а всегда спокойный взгляд… обуглился. Выгорел мгновенно. Всего за какую-то секунду я поняла: если бы тогда, шесть лет назад Аскеров не уехал — наша потеря была бы общей. Невосполнимой. Одной на двоих.

— Глеб, давай поговорим, — затягиваю потуже пояс на белоснежном халате и сажусь на кровать.

Касаясь твердого колена, отвлекаю от раскрытого ноутбука с мигающим от таблиц экраном, отражающимся в стеклах очков. Они в тонкой золотой оправе и очень похожи на те, что носит старший Озеров.

— О чем, солнце? — изредка на меня посматривает и с хмурой улыбкой убирает мою руку.

— Я переживаю. До сих пор переживаю из-за случившегося. Порой кажется, что места себе не нахожу. На душе неспокойно… Еще и свадьбу пришлось отменить.

— Сыграем летом, договорились ведь.

— Я все равно переживаю…

— Это потому, что бездельничаешь, займись делом. У тебя же были запланированы концерты, зря отменила!.. — ворчит.

— Я не могу петь… Не могу радоваться…

— Сходи к психологу.

— Я была. Сегодня…

— И что она сказала?

— Что переживать в моем случае — это нормально…

— Значит, у тебя все в норме... — снова ныряет в свои таблицы.

А мне впервые за полтора года наших отношений хочется сделать что-то взбалмошное. Перевернуть к чертям полкомнаты или разбить фарфоровую вазу в коридоре. Все в этом доме какое-то картонное. Люди, эмоции, я сама такой стала.

— А у тебя все в норме? — спрашиваю, закипая.

Изучаю светлые, уложенные набок, еще влажные после душа волосы и непонимающее лицо. Ноутбук — слава богу — захлопывается, а Глеб недовольно хмурится.

— У меня все нормально, солнце, — сжимает зубы.

— И это тоже нормально, — я грустно усмехаюсь. — Просто непонятно… почему я одна переживаю? Это ведь был наш общий ребенок… Мы оба его ждали…

— А мне непонятно, чего ты от меня хочешь? — выпрямляет спину. — Я, конечно, переживал, но ведь всю жизнь о чем-то сожалеть невозможно?.. Ты подлечишься, через полгода попробуем. Сама сказала.

— Но ведь нельзя заставить себя не горевать об этом малыше, просто зная, что у нас будет ребенок. Он ведь... будет другим!..

— Послушай, — Глеб злится, но в свойственной ему манере выдыхает через нос и тянет ко мне руки. — Солнце. Я понимаю, что в тебе говорит чувство вины…

— Что? — вскакиваю с кровати. — Что во мне говорит?

Тело прошибает мелкой, дрожащей рябью. Чувства оголяются, как провода. Призраки, что сидело внутри все эти недели, вдруг оживают.

— Ты винишь себя в том, что не смогла выносить нашего ребенка!..

— Зачем мне винить себя? Ты не слышал, что я сказала перед ужином? Это генетическое заболевание, Глеб. Врач несколько раз повторил, что я здесь совершенно не при чем!..

— Ну… это он тебе так сказал… Послушай, давай... давай не будем об этом, — Глеб выставляет руки и медленно их опускает, будто бы снижая градус напряжения в споре. — Ты ведь никогда не была той, кто выносит мозг. Давай не будем ругаться!..

— Я выношу тебе мозг? Тем, что разговариваю и делюсь своими переживаниями? — качаю головой и забираю выбившуюся прядь волос за ухо. — Так почему же я должна себя винить? Скажи мне.

— Эмилия, — предостерегает Глеб глухим басом, чуть ли не по слогам, придавая себе веса и серьезности.

— Я ни в чем не виновата! Ясно тебе?

— У меня информация обратная. Ты ведь не сказала мне, что это была не первый выкидыш!..

— Что… откуда… откуда ты узнал? — в ушах начинает звенеть.

— Правильно… Не сказала...

— Как ты узнал? Боже… как?

— Мама получила копию твоей карты из клиники, в которой ты сейчас наблюдаешься. Она очень волновалась за тебя. — Глеб отходит к широкому, занавешенному шторой окну, а я прикрываю глаза от обиды.

Так мерзко мне еще никогда не было.

Будто внутри покопались.

Даже отец до такого не опускался.

Всего несколько часов назад я узнала, что то же самое провернул Аскеров, но что-то мне подсказывает: будущая свекровь сделала это не для того, чтобы показать результаты моих обследований хорошему специалисту.

— И что ты там увидел? Что вы там увидели? Какая разница, сколько это было раз. В чем я должна себя винить?..

— Мама посоветовалась со своим врачом, — Глеб озирается и смотрит на меня с легким раздражением. Будто эта тема ему неприятна, но я сама вынудила. — К подобным проблемам, тем более систематическим, могут приводить инфекции. И генетика здесь ни при чем.

— Какие еще инфекции?

— Обычные половые инфекции, Эмилия. С женщинами, которые не останавливают свой выбор на одном половом партнере, такое бывает.

— Что? — не верю своим ушам. — Ты серьезно? — шепчу. — У меня помимо тебя в жизни был только один мужчина. Мне было девятнадцать, Глеб! — стискиваю кулаки от несправедливости.

— Значит, врач оказалась не права, и вопрос исчерпан. Кроме того, скоро это подтвердится, потому что мама попросила меня сдать все необходимые анализы.

— Ты сдавал анализы?

— Ну да… Что здесь такого? Я забочусь о своем здоровье…

— Конечно…

Кроет сильно.

Как представлю, что они всей семьей обсуждали мою медицинскую карту и… возможные половые инфекции, которые все бы для них объяснили, потому что генетический фактор из чем-то не устроил, — сразу тошно становится.

Слезы жгут глаза, вот-вот расплачусь, но вдруг решаю, что такого рода удовольствия Озерову не доставлю. Не дождутся. Ни он, ни Анна Константиновна со своими вазами!..

Взяв с тумбочки телефон, разворачиваясь и молча направляюсь в ванную.

— Эмилия, — вдруг выдыхает Глеб. Уже своим привычным тоном. — Давай не будем ругаться, пожалуйста!.. Ты сама завела эту тему!..

— Хорошо. Конечно, не будем, — говорю, плотно прикрывая дверь.

Всхлипнув один разок, кусаю губы.

Главное — не смотреть в зеркало. Иначе разревусь, как маленькая.

Инфекции! У меня!.. Наверное, все простыни в доме после меня отпарили. Я нервно сглатываю обиду, тут же сменяющуюся неконтролируемой яростью.

Звоню Юре, но мой водитель, как назло, не берет трубку.

Один дозвон, второй, третий.

Я хочу поскорее отсюда убраться, но сделать это на такси, ночью, значит, дать пищу для сплетен журналистам. Хотя я сейчас готова на все.

Спустя несколько минут, закусив дрожащую нижнюю губу, все же набираю номер Рената. В конце концов, одной по городу ездить небезопасно, а он за меня отвечает головой — сам так говорил.

— Слушаю.

— Привет, — как ни в чем не бывало здороваюсь и стискиваю зубы.

— Привет, — отвечает иронично. — Решила пожелать мне спокойной ночи?

Я издаю нечленораздельный звук и зажимаю рот рукой. Вместе с носом, потому что вдыхаемый поток воздуха выдавливает слезы из глаз.

— Эмилия?.. — Ренат больше не шутит. — Все в порядке? — беспокоится.

— Я… Хочу… Домой…

Мой всхлип гаснет в ладони.

— Хорошо. Скоро буду!..

Возможно, в мире есть люди, которые расстаются с любимыми и остаются друзьями. Во всяком случае, я таких не знаю. Если в первый раз, я одновременно сильно ненавидела Рената за то, что он меня оставил, и страдала по нему, скучая, то сейчас — снова испытываю ненависть. И отвращение.

Правда, с Глебом Озеровым расстаться оказывается не так просто.

Сначала он мне постоянно звонит, просит встречи, видимо, решив, что мой скорый отъезд от его родителей больше завязан на эмоциях и перестройке гормонов после беременности.

Потом, так и не добившись желаемого, решает дать мне время, о чем сообщает по телефону.

— Я не понимаю, чего ты так завелась, солнце? — говорит в трубку строгим, адвокатским голосом. — Никаких претензий по поводу твоей первой беременности и того, что скрывала — у меня нет.

— Спасибо тебе, я сейчас расчувствуюсь, — усмехаюсь.

Осень в Москве медленно сменяется зимой.

Правда, снега нет. Только холодно, как в морозилке.

— Ты знаешь, Глеб… Я действительно на тебя не обижаюсь. Просто потому, что ты все равно так меня и не поймешь. Вроде неглупый…

— Давай без оскорблений, Эмилия!

— Давай, — легко соглашаюсь.

— Мы тебе плохого ничего не сделали. Результаты анализов мне пришли, все в порядке. Мама готова перед тобой извиниться.

— Не нужно передо мной извиняться, — я забираю побольше воздуха в легкие, потому что сильно злюсь.

Как прекрасно было в юности. Когда тебе девятнадцать и ты можешь открыто выражать эмоции!.. Сейчас же думаешь сразу обо всем. Мою карьеру могут прервать. Просто по звонку. Плюс — Дмитрий Александрович — приятель отца. «Хотя с Аскеровым тебя ничего не останавливало…» — ворчит внутренний голос.

Ренат он… какой-то особенный.

Я не знаю, как называется близость, которая образовалась между нами. Она сильнее, чем родственная. Я так чувствую.

Он забрал меня в тот вечер без вопросов, иронии или чего-то такого, что превратило бы мои переживания из-за разочарования в Глебе и его родителях в пыль и несерьезность.

Мы ведь полтора года были вместе. Я искренне планировала провести с этим человеком всю жизнь, всей душой прониклась к нему. Конечно, мне сложно.

Но… не так, как шесть лет назад.

Значит, я переживу.

— Так, давай поговорим серьезно, солнце!.. — Глеб вдруг меняет тактику. — Расстаться сейчас мы не можем. У меня сложный процесс, только что прошло повышение. Ты ведь знаешь, как в корпорации ценятся сотрудники, выстраивающие длительные отношения и незадействованные в скандалах. От тебя журналисты тоже не отстанут. Ты ведь собиралась в тур. Ничего не поменялось?

— Нет, как раз готовлюсь, — посматриваю на целый баул одежды, который везу к Амине Алиевне.

— Давай ты поедешь, спокойно еще раз все обдумаешь, остынешь… А, когда ты вернешься, мы встретимся и поговорим…

— Хорошо, — отвечаю, чтобы поскорее закончить этот разговор, но то, что слышу, снова раздражает неимоверно.

— … поговорим как взрослые, адекватные люди!..

— Адекватные? — зло усмехаюсь.

— Да.

— Знаешь… Глеб… — меня сносит волной ярости.

— Что?

— Ты такой… идинаховый!..

— Эмилия, прекрати! — тоже показывает эмоции. Пожалуй, впервые за все полтора года повышает на меня голос.

— И лучше проверься на паразитов, — говорю вместо прощания, громко дыша. — У меня они во втором классе были!.. — швыряю телефон. — Я сказала что-то смешное? — спрашиваю у Юрия.

Мой водитель отводит глаза.

— Нет, Эмилия Давидовна. Простите.

— Ох. Это ты меня прости, — тут же жалею о грубости. — Меня довели.

— Я понял, — он, кажется, улыбается. — Ничего страшного.

Машина заезжает в большой московский двор-колодец и останавливается у центрального подъезда одного из домов.

Я прошу Юру помочь.

На самом деле я давно сама знаю, что и с чем надо носить, но все равно раз в месяц собираю сумки со своими покупками и приезжаю к Амине Алиевне за советами.

Просто, мне у нее нравится.

Раньше мы встречались в ЦУМе. Теперь, когда она решила отойти от дел, у нее дома.

— Дорогая моя, — тону в теплых объятиях. — Как ты себя чувствуешь? Восстанавливаешься?

— Конечно. Со мной все в порядке. Я вам фрукты привезла.

Перед тем как приступить к примерке, мы всегда пьем чай на уютной кухне. Здесь все, как и в ЦУМе, по высшему классу: изысканный, тончайший фарфор, много дерева в уютном интерьере и пахнет ванилью с табаком.

Амина Алиевна и дома выглядит великолепно. Легкий брючный костюм шоколадного цвета, неизменная укладка и неброский макияж. Дисциплине этой уникальной женщины можно только позавидовать.

— Как твой Глебушек?.. — интересуется.

— Я приняла решение расстаться, — улыбаюсь и смотрю, как она разливает чай в чашки.

— Из-за того, что вы потеряли ребенка?

— Да… Вернее, нет, — качаю головой. — Ребенок здесь ни при чём. Просто поняла, что мы, наверное, разные. И с ним, и вообще… с Озеровыми.

— У них достойная семья, — возражает Амина Алиевна.

— Знаю… Папа тоже так говорил. Может, я их недостойна? — хихикнув, отпиваю чай.

— Глупости, Эмилия. Ты достойна самого лучшего! Не будет Глеба, появится другой.

— Я подумала, что пока не хочу отношений… — твердо заявляю. — Буду больше работать, у меня впереди запись нового альбома, совсем скоро выйдет фильм от крутого режиссера Варшавского, где я исполняла саундтрек. Отношения все только усложняют.

— Что-то рано ты в мужчинах разочаровалась, моя дорогая, — Амина Алиевна недовольно поправляет блюдце, чтобы чашка на нем стояла ровно.

— Но ведь вы тоже живете одна!.. Извините… всю жизнь, — заканчиваю тише.

— Ты меня с собой не сравнивай, девочка моя. Я была воспитана в восточной семье, — она надевает очки в толстой роговой оправе, и я улыбаюсь. Всегда строгая, безупречная директор ЦУМа становится в них милой. — Засиделась в девках, замуж никто не взял.

— И вы никогда не любили?..

— Не любила, — ворчит. — Любила, конечно. Просто тех, кто не любил меня!..

— Как грустно… — вздыхаю.

— Поэтому оставляй эти свои мысли об одиночестве. Будешь потом старая, как я, одинокая и… жалкая!..

— Вы серьезно? — возмущенно вытягиваюсь. — Никакая вы не старая и не жалкая. И не одинокая!..

— Так уж и не одинокая? — она вытягивает тонкие губы.

— Вообще-то, у вас есть я, — улыбаюсь.

— Это правда, — она тоже веселеет.

— И девочки из магазина вас очень любят. И скучают. Они мне сами говорили…

— Ну все-все…

— И Аскеров. Он сам говорил, что вы друзья. Еще когда нас с вами познакомил. Помните тот день?..

— Помню, конечно. Такая ты была… Молоденькая, легкомысленная, влюбленная дурочка. Смотрела на него, как на божество!..

Я неловко смеюсь.

Смущаюсь.

— Было такое… Больше шести лет прошло.

— И он с тобой изменился, — вспоминает она. — Сразу заметила в нем что-то… давно забытое. Еще махачкалинское, из нашего детства.

Я вдруг грущу, вспоминая историю Рената.

— Как вы с ним? Общаетесь? Я видела его в больнице, говорила с ним. Правда, не сдержалась — нагрубила, — сообщает она, внимательно меня разглядывая, будто боится что-то пропустить.

— Ренат мне очень помог, и я ему благодарна. Сейчас тоже помогает, но в основном со мной постоянно находятся его люди. Это связано с папой…

Про письмо, найденное в ящике, умалчиваю. Больше шантажист не объявлялся, а я до сих пор каждый раз вздрагиваю, когда чувствую на себя чужие взгляды или прохожу мимо почтового ящика.

— Это хорошо, что Ренат тебе помогает. Это правильно, — Амина Алиевна подбадривает. — А ты? Разлюбила его?..

Хмурюсь и за улыбкой прячу неловкость.

— Конечно. Столько времени прошло. Я давно его разлюбила… — отвечаю, не задумываясь и не увиливая.

— Порой, если чувства крепкие, вопрос времени не играет роли.

— Для меня играет, — возражает. — Я столько пережила, когда мы расставались. Столько вытерпела!..

— Я все помню, дорогая.

— Ну вот, тем более вы все помните, — тянусь и мягко сжимаю ее морщинистую руку. — Полнейшей глупостью бы было продолжать его любить! Пойдемте уже, хочу услышать ваш совет по поводу нового платья. С воланами, — меняю голос и поигрываю бровями.

Уже знаю реакцию.

— Ты, Эмилия, и воланы?.. Безвкусица. Даже смотреть на это не хочу, — отрезает она, но вслед за мной поднимается и царственной походкой идет в гостиную.

На вокзале сегодня шумно и очень красиво.

— Как назло, только мы уезжаем — сразу снег.

— Хватит ворчать, милая, — смеюсь, поправляя шубку. — Сейчас мы найдем наш поезд. Устроимся и до самого Ростова будем поедать бакины пирожки.

— У меня нет знакомой портнихи в Ростове. Твои наряды некому будет расшить, — предупреждает.

— Ну вот...

Я хихикаю, вдыхаю чистый, морозный воздух и предвкушаю что-то новое. Так со мной всегда бывает перед поездками.

Это легкое настроение держится до самого перрона, а потом резко ухает вниз.

Все потому что в двадцати метрах от нас замечаю высокую фигуру, которую узнаю даже в кромешной темноте. Зависаю, рассматривая Аскерова в привычном черном костюме и деловом пальто. Рядом ним на перроне стоит спортивная сумка.

Он, кажется, меня не замечает. Раздает кому-то указания по телефону.

— Что он здесь делает? — шепотом спрашиваю у Искры, которая справа от меня копошится в своей сумке.

— Нашла, — она демонстрирует файл с документами, а потом поворачивается и с выражением явного недовольства уставляется на полковника. — А я откуда знаю?.. Он мне говорил, что с нами поедет один из тех головорезов, что за тобой день и ночь таскаются.

— Отлично, — недовольно бурчу и подхватываю свой чемодан.

Подойдя к нужному вагону, здороваюсь с музыкальной командой и строго киваю Ренату. Он тут же забирает мои вещи.

— Ты решил прокатиться по стране? — спрашиваю сухо и замечаю как снег падает на его темные волосы.

— Давно нигде не был, — он невозмутимо, встает прямо передо мной и ждет, пока проводник даст добро.

Я засматриваюсь на смуглую шею, покрывшуюся мурашками от холода, и широкую спину, на которой тают хрупкие снежинки.

— Ты ведь с нами ненадолго? — еще раз интересуюсь, когда иду за Ренатом по вагону. — Мы целый месяц будем ездить. У нас плотный график, город за городом. Переезды часто ночные, будет тяжело.

— Ты меня недооцениваешь. Я очень выносливый, — говорит он все также — на серьезном. — Но услышал: постараюсь не ныть, Эмилия.

С раздражением закатываю глаза.

— Правда… до конца не обещаю, — говорит он, перед тем как уйти.

Вот теперь я слышу нотки мужской иронии.

Выглянув наружу, смотрю ему вслед и чертыхаюсь, когда Ренат заходит в соседнее купе.

— Я ведь серьезно!..

Кладу перчатки на застеленный скатертью столик в СВ. Следом заходит Искра. Мы всегда берем одно купе на двоих.

Вся команда едет в соседнем вагоне.

— Ура! — говорит она и падает на свое место. — Наконец-то!..

— Наконец-то, — шепчу, чувствуя внутри какое-то поистине детское, чарующее волнение.

Путешествовать по стране с лучшей подругой, еще и заниматься любимым делом?..

Что может быть чудеснее?..

Пока мы размещаем наши вещи на полках для багажа и переодеваемся в удобную одежду, обо всем забываю. Второй проводник еще раз проверяет документы и желает нам приятного пути.

— Я в туалет, — предупреждаю Искру, сунув ноги в мягкие тапки, и выхожу из купе.

Судя по тому, что в вагоне полная тишина, здесь практически нет пассажиров, а вот наш сосед смотрит в окно из коридора, разместив локти на поручне.

Заметив меня, Ренат поворачивает голову и оценивающим взглядом проходится по моим облегающим высоким лосинам и короткой, когда-то подаренной поклонницами легкомысленной футболке с неоновой надписью на груди «Свожу с ума».

Широкие брови удивленно приподнимаются.

— Я пройду? — спрашиваю, останавливаясь.

Ренат отворачивается от окна и принимает стойку смирно, а когда я прохожу мимо и мои ягодицы задевают твердые бедра, кладет обе ладони на мою талию. Легонько ее сжимает. Подталкивает меня дальше, якобы помогая.

— Я бы справилась, Ренат, — недовольно замечаю, следуя дальше. — Больше так не делай!..

— По ситуации!..

Автоматические двери передо мной открываются, и я оказываюсь в светлом тамбуре. Единственный туалет занят. Повернувшись к окну, игнорирую короткие взгляды из вагона и прячу хмурое лицо за вертикальной перекладиной.

Что он себе позволяет?..

— «По ситуации», — передразниваю и деловито складываю руки в замок на груди.

Поезд трогается. Медленно, еле-еле набирает ход под мимо пролетающим, первым московским снегом этой зимой.

Я смотрю на провожающих. Кто-то из них прощается взмахом руки, кто-то — уходит сразу, не глядя и не оборачиваясь нам вслед.

Только одна девушка в легком плаще не по погоде, совсем молоденькая и заплаканная, бежит по перрону. Что-то кричит.

Зрелище душераздирающее, но очень терапевтическое и исцеляющее.

Я смотрю на нее и молюсь всем Богам. За нее же.

— Все пройдет, моя милая. Ты только держись!.. — шепчу, легко вздыхая и прислоняюсь к холодному стеклу лбом. Перрон заканчивается. Девушка закрывает лицо руками. — Все пройдет!.. Поезда всегда возвращаются!..

Маршрут по нашей замечательной стране, в основном, выстроен с позиции здравого смысла.

Мы добираемся до Ростова на поезде, все декорации приезжают в арендованной фуре, а затем несколько дней путешествуем на микроавтобусе.

Волгоград, Казань, к концу первой недели прибываем в Самару, где планируем дать концерт в местном «Дворце спорта».

Все билеты давно выкуплены.

Искра в очередной раз показывает себя настоящим профессионалом.

Я вообще сильно ей горжусь. Гордиться собой — как-то нескромно, а вот подругой — самое оно! Везде, где мы оказываемся, нас ждут со стопроцентным выполнением заявленного райдера. Организаторы предоставляют недостающее оборудование, просторные гримерные, охрану мероприятия, которая, правда, всегда не очень устраивает Рената, поэтому эту часть забот он берет на себя, чем неимоверно раздражает Искру.

Я даже вижу в ней что-то вроде ревности, поэтому не обижаюсь и на все претензии отвечаю спокойным тоном. По-дружески.

«Да, Ренат может позволить так себя вести, потому что он профессионал и я ему доверяю».

«Да, мы будем требовать выполнение всех наших условий, и чтобы нам выделяли дополнительный персонал, потому что от этого зависит не только моя безопасность, но и людей — моих поклонников, которые доверились нам настолько, что пришли на концерт и потратили целый вечер, а Аскеров не из тех, кто просто так сотрясает воздух. Надо, значит надо».

Все мои увещевания, кажется, не проходят даром и к третьему концерту Искра реагирует на прямые, но вежливые просьбы Рената с выражением насмешливой снисходительности на лице.

Что же касается наших с полковником личных отношений…

Их просто нет, потому что быть не может.

После эпизода в поезде, я больше не провоцирую наши телесные контакты. Всеми способами их избегаю. Даже малейших. Стараюсь выйти из машины первой, чтобы у него не было возможности подать мне руку, слежу за дистанцией, когда он идет рядом, и всегда отпускаю ручку чемодана, прежде чем до нее дотронется его ладонь.

В девятнадцать я пыталась всячески завоевать внимание взрослого мужчины. Скандалами, откровенными нарядами, своим телом, которое он боготворил. Мои методы были жестокими и целенаправленными. Хотела любви Рената, стать для него единственной. Первой. Таким способом удовлетворяла эту потребность.

В двадцать пять стараюсь остаться незамеченной. Я больше не хочу его любви, потому что знаю, насколько прекрасно чувствовать ее на себе и как больно потом... осиротеть. При этом быть с ним жестокой тоже не хочу.

Его ДНК навсегда осталось где-то внутри.

В моей крови.

В душе.

В моих песнях.

Волков бояться — в лес не ходить. Я веду себя с Ренатом максимально по-взрослому и от обратного: очень его боюсь, поэтому… даже рядом не хожу. Совсем.

— Эмилия, добрый день, — нас встречают в холле самарской гостиницы сразу несколько мужчин. — Надеюсь, вы отлично добрались!..

— Здравствуйте! Да, все прекрасно, — скидываю легкий пуховик на кожаный диванчик.

— Можно задать вам несколько вопросов? — один из них выступает вперед.

Журналист.

Я посматриваю на Искру, она незаметно закатывает глаза. Аскеров быстро оказывается рядом и по тому, как воздух в районе моей поясницы сначала нагревается, а затем снова становится обычной комнатной температуры, понимаю, как прекрасно работают выстроенные мной границы.

Понимаю, но делаю шаг в сторону.

На всякий случай.

Смотрю на журналиста, который включает диктофон на телефоне. Сейчас только девять утра, а этот человек уже здесь. Ждал меня. Возможно, ему дали задание в редакции, и он не может его не выполнить.

Поглядываю на Искру, которая занимается регистрацией наших документов на ресепшен.

— Если только несколько вопросов, — отзываюсь на просьбу об интервью.

— Спасибо! Как вам Самара? Успели ли вы посмотреть город?

— Я уже была у вас в рамках прошлогоднего тура, — отвечаю с вежливой улыбкой, которую натягиваю на уставшее от ночного переезда лицо. — Мне очень нравится ваш город. И конечно же люди, живущие в нем.

— В этом году вы выпустили несколько хитов, успели записать саундтрек к одному из самых ожидаемых фильмов десятилетия режиссера Адама Варшавского, сейчас у вас большой тур по стране. Как вы все успеваете?

— Секрет прост: я ничего не успеваю, — беззаботно смеюсь. — А если честно, у меня отличная команда. И музыкальная, и административная. Когда работаешь с такими людьми, приходится соответствовать.

— Это хорошо, — мужчина сухо улыбается. — А то вдруг где-то есть ваш двойник... Еще одна Эмилия Литвинова…

— Что?.. — шепчу одними губами.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног, а в следующее мгновение забываю обо всем и с огромной благодарностью хватаю любезно предоставленный Ренатом локоть.

Еще одна Эмилия Литвинова реально существовала… Она когда-то приехала из Питера, поступила в МГУ и оказалась в моей группе. Мы даже начинали немного дружить, но… Эмилия погибла в ту ночь, в ночном клубе, и каждый раз, как я вспоминаю о ней, мучаю себя только лишь одной мыслью. Что могу быть к ее смерти причастна.

— Извините, я сказал что-то не то? — прищуривается журналист и переводит недоумевающий взгляд на Рената.

Аскеров забирает инициативу в свои руки, разворачивает меня к себе и сжимает плечи. Темные глаза смотрят на меня обволакивающе-успокаивающе.

— Эмилия, иди в свой номер, пожалуйста. Искра забрала ключи.

— Хорошо. Извините, — хватаю свой пуховик и трусливо убегаю.

Хорошо, что день выдается сложным и мне абсолютно некогда вспоминать о случившемся.

Мы даже толком не успеваем отоспаться. После завтрака сразу выезжаем на площадку, на которой уже собрались все наши, для разгрузки аппаратуры, а ближе к обеду, когда звукари заканчивают со сборкой, начинается прогон на новой для меня площадке.

Концерт, назначенный на семь часов вечера, задерживают до половины девятого, так как организаторы снова предоставляют недостаточно охраны, а у Рената неизменно высокие требования к досмотру и безопасности.

Страшно нервничаю. С каждым часом все больше.

Увидеться до концерта мы не успеваем, но каждый раз, чувствуя на себе тот же самый обволакивающий взгляд, мне становится чуточку легче.

Ругаю себя.

Я, конечно, сама виновата.

На обычную шутку журналиста отреагировала слишком остро. Сдала себя. А что, если он заинтересуется и начнет копать под меня? Найдет мою полную однофамилицу в базе, узнает о тайне ее смерти и свяжет это как-то со мной?

Что, если все эти люди, которые ко мне пришли, в один момент отвернутся?..

— С тобой все в порядке, Эм? — обеспокоенно спрашивает Искра перед выходом на сцену.

— Да, — я несколько раз киваю.

— Ты сегодня какая-то не такая…

— Все в порядке.

Направляюсь к свету софитов, чувствуя себя максимально разбитой.

— Эмилия, — в шаге от сцены меня останавливает Ренат.

К этому моменту я накрутила себя настолько, что вздрагиваю от одного его голоса и роняю микрофон.

Ассистенты тут же пытаются как-то это исправить.

— Послушай меня...

— Ну что? — задираю лицо и выкрикиваю.

Он смотрит на меня сверху вниз и снова переходит границы, сдавливая сразу двумя ладонями мои щеки.

— Послушай меня. Ты ни в чем не виновата!.. Ни в чем не виновата!..

Я коротко киваю и чувствую, как крупные слезы застилают глаза.

Конечно, я виновата. Сглупила тогда сильно. Но плохого точно не хотела.

В шаге от нас начинается стартовая перебивка из моих треков и шумит пятитысячный, недовольный задержкой зал, а я падаю на твердую грудь и рыдаю. От чувства вины, которое так сложно носить в себе все эти годы. Это ведь даже психологу не расскажешь.

Мужские ладони мнут концертное платье у меня на спине.

— Эмилия, — нетерпеливо трясет за руку Искра. — Может, вы потом пообнимаетесь?.. Я так и знала, что от вас, Ренат Булатович, будут одни проблемы.

— Исчадие ада! — хрипит Аскеров мне на ухо, чем вызывает во мне новую волну эмоций.

Правда, на этот раз положительную.

Я смеюсь.

— Прекратите оба, — отрываюсь от Рената и забираю новый микрофон у ассистента.

А затем выхожу на сцену и с успехом отрабатываю этот концерт.

Все-таки поделила главу. Завтра-послезавтра дочитаем.

— Смотри, что про тебя пишут, — показывает Искорка видео, как только мы оказываемся в гримерке. — «Певица Эмилия, собрав полный зал, не сдержала слез радости на концерте в Самаре». Хорошо, что твое заплаканное лицо люди восприняли как то, что ты сильно расчувствовалась от встречи с ними.

— Это точно, — хриплю я отсутствующим голосом, скидывая ненавистные туфли.

Плюхаюсь на диванчик и сначала растираю уставшие ступни, затем разминаю пальчики. Рука тянется к бокалу с легким шампанским. До концерта я себе никогда его не позволяю, а вот после, чтобы расслабиться, осиливаю буквально несколько глотков.

Игривые пузырьки щекочут горло изнутри, холодная жидкость проваливается в желудок.

Искра садится рядом.

— Сегодня поспим как люди, хоть до завтрашнего вечера. И не в машине… Реквизит отправим сейчас, завтра у нас вылет в Минск, если ты не забыла. Летим через Москву.

— Я помню…

— После Минска — Астана.

— Кстати, — вдруг вспоминаю. — В Астану приезжает Стинг. Концерт ровно за день до моего. Пожалуйста, давай сходим?

— Не получится, Эмка. Останусь в Москве и присоединюсь к тебе только в день концерта, потом сразу вылетаем в Екатеринбург. Ты ведь знаешь, как сложно заставить нашу баку сходить к врачу?.. Я свободного окна у этого кардиолога пять месяцев ждала.

— Конечно, — заверяю ее. — Нет проблем. На репетициях попробуем справиться без тебя.

— Тем более с тобой есть кому остаться, — она закатывает глаза и кивает на дверь, за которой — точно знаю — стоит Аскеров.

Где бы я ни находилась в последние дни, он везде вырастает стеной. Всегда рядом.

— Ис, пожалуйста, хватит его цеплять, — прошу, переодеваясь.

— Не могу. Как вспомню, что он бросил тебя одну, беременную…

— Он меня не бросал и уж точно не знал о беременности.

— Это его не оправдывает.

— Как ты не понимаешь? Наши отношения изначально были обречены на провал.

— Это еще почему?

— Мне было девятнадцать, и я только-только поступила в лучший российский вуз. Я сейчас вспоминаю и думаю: как он вообще это терпел?.. Я так была окрылена началом студенческой жизни и всеобщим вниманием ко мне. Все время встречалась с новыми друзьями, пропадала в ночном клубе или на наших общих вылазках.

— Это не преступление.

— У Рената серьезная, ответственная работа. Бывало, что он приходил только утром — уставший, с больной головой, а я закатывала скандалы. Или искал меня, распсиховавшуюся из-за очередной мелочи и сбежавшую, по всему городу. Господи, да я была просто невыносимой!..

— Ты никогда не рассказывала об этом.

— Ну, знаешь ли… Людям вообще сложно признаваться в ситуациях, где они вели себя неподобающе.

— У меня такого не было...

— Я знаю, — мягко улыбаюсь. — Я надеюсь, что ты когда-нибудь влюбишься, Искра, и тоже будешь кому-нибудь выносить мозг ни за что.

— Это вряд ли, — хмурится она. — Все равно мне сложно его простить. Ты ведь помнишь, я вообще считала его безобидным масиком…

— Помню, — смеюсь, застегивая джинсы.

— А он оказался таким… говн…

— Искра, — повышаю голос.

— Ладно, все, — сдается она. — Больше не буду его цеплять. Обещаю.

— Спасибо! — благодарю ее и, натянув свитер, крепко обнимаю. — Но билет на Стинга для меня купи... Я об этом концерте просто мечтаю.

Полностью упаковав все костюмы и проконтролировав, что его загрузили в фуру, мы наконец-то выезжаем в сторону отеля, где наши гитаристы решают собрать что-то вроде корпоратива в соседнем баре.

Я с видимой охотой соглашаюсь, хотя испытываю странные чувства. После концерта кровь бурлит, в ушах все еще звучат громкие аплодисменты, а собственный успех немного оглушает. Одновременно хочется веселья и… забиться в какой-нибудь тихий угол, чтобы восстановиться. К тому же вопрос журналиста до сих пор меня волнует.

Веселье так веселье...

Ренат на нашу идею никак не реагирует. Просто застегивает свое деловое пальто, поднимает воротник от колючего, осеннего ветра и движется за нами.

Холод такой сильный, что пробирается под мою куртку и окутывает тело, заставляя его дрожать, но я не показываю виду.

Озираюсь на красивую, вечернюю Самару и уверенно прибавляю шаг.

В баре Аскеров садится за барную стойку, просит бариста налить ему кофе и снимает пиджак. Белоснежная рубашка испачкана моей тушью и коричневым бронзером, но, кажется, Рената это ничуть не смущает.

Мы соединяем столы, чтобы приземлиться.

Становится почти так же шумно, как на концерте. Ребята изучают меню, спорят кто и что будет пить, обсуждают блюда. Я же, исключив мысль об алкоголе, спокойно заказываю себе травяной чай, которым пытаюсь согреться, и легкий салат с тунцом.

Градус тем для разговоров вырастает после первой же выпитой порции напитков.

Сначала сплетни о коллегах и бывших сокомандниках.

Затем Костя, наш новый барабанщик, заводит одну из политических тем, которых я еще со студенческих времен стараюсь всячески сторониться, а Искра вдохновенно его слушает и внимает.

Мы с Ренатом периодически обмениваемся взглядами. Я приглашаю его к нам кивком, он качает головой и пьет свой кофе. Хмурится, опускает взгляд на часы.

В баре играет легкая, джазовая музыка, но это до одиннадцати. Позже начинается выступление кавер-группы. Поют они вполне сносно, весело. Кто-то из наших отправляется на танцпол, остальные продолжают болтать, пиво и текила льются рекой, я же чувствую себя не своей тарелке.

— Эми, ребята зовут продолжить в ночном клубе, — подходит к столу запыхавшаяся Искра. — Мы ведь завтра до самого вечера свободны. Пойдем?

— Хорошо, — я тут же соглашаюсь. — Только в туалет схожу.

Улыбнувшись симпатичной девушке за соседним столиком, которая, кажется, меня узнала, направляюсь в сторону уборных. Выйдя из кабинки, смачиваю лицо, с которого после концерта сразу же смыла всю косметику, прохладной водой и чувствую дикую усталость.

Мне двадцать пять, но порой я ощущаю все тридцать и даже выше. Столько всего прошла, столько вытерпела, столько раз не сгорела.

Закрываю кран и вытираю руки салфеткой.

На входе та самая девушка все же останавливает. Рассказывает, что была на сегодняшнем концерте и до сих пор не верит в удачу, что с ней сейчас приключилась. Просит сфотографироваться.

Я, конечно же, соглашаюсь.

Пока кто-то из ее знакомых, настраивает камеру телефона, я гипнотизирую одинокую, мужскую фигуру, сидящую за барной стойкой в профиль.

Плечи Рената напряжены, лицо, как и обычно невозмутимо, но вот... рука тянется к виску и уже привычным движением его сжимает. Кожа при этом совсем немного бледнеет.

— Спасибо вам, — благодарит поклонница.

Дежурно ей улыбаюсь и отправляюсь к бару.

Наши локти соприкасаются, когда я забираюсь на высокий стул и вежливо прошу налить мне стакан воды с газом.

— Как твое самочувствие? — спрашивает Ренат.

— Будто литр адреналина в крови размешали, — со смешком признаюсь. — После концерта всегда так…

— Ничего нового, Эмилия — усмехается он, видимо, вспоминая о прошлом.

Я поворачиваюсь, задевая взглядом широкое плечо, а затем уродливые пятна на груди, и смотрю на своих ребят, которые расплачиваются по счету и весело галдят перед тем, как отправиться в ночной клуб.

Ренат, столкнув наши предплечья, разворачивается к спинке стула, чтобы достать из пиджака бумажник, и еще раз задевает мой локоть. На этот раз ладонью.

— Эмилия, ты идешь? — зовет Искра.

— Я так понимаю, мы едем дальше? — Ренат оставляет на стойке несколько купюр и внимательно смотрит мне в глаза.

— Н-нет… — я медленно качаю головой и отвожу взгляд, окончательно принимая решение. — Отведи меня в гостиницу. Пожалуйста. Я очень устала.

Искра на мой отказ веселиться дальше реагирует спокойно.

Я застегиваю пуховик, слабо киваю Ренату, с которым нас разделяет зал, и начинаю пробираться к нему между столиков.

— Где твоя шапка, Эмилия? — спрашивает он, когда мы выходим на ночную улицу.

— Где-то в чемодане, — отвечаю тихо.

— Тогда накинь капюшон, — останавливается.

Я ворчу что-то смутное, недовольное, но послушно закрываю голову и стягиваю шнуровку вокруг лица, чтобы колючий ветер перестал путаться в моих волосах.

Даже это, как потом оказывается, не помогает.

К моменту, когда просторный холл гостиницы неприятно ослепляет глаза слишком яркими лампами, я чувствую тянущую боль в мышцах: и в руках, и в ногах, и в шее, поэтому единственное, о чем могу думать — предстоящий концерт в Минске.

Ни о каком переносе не может быть и речи.

— У тебя все нормально? — спрашивает Ренат у дверей моего номера, расстегивая пальто.

— Да.

Я смотрю на мужественное, покрасневшее от ветра лицо…

Точнее, на обветренные, красные губы.

Резко-очерченные, чуть приоткрытые, знакомые...

Во мне нет ни грамма алкоголя.

Ни единого грамма, кроме двух глотков шампанского после концерта. И сейчас я… впервые за последние годы ругаю себя за то, что иногда поступаю слишком по-взрослому.

Мне нестерпимо хочется прямо сейчас вспомнить эти губы на вкус…

Несколько порций текилы решили бы за меня. Травяной чай так со мной не поступит.

— Что-то ты мне не нравишься… — Аскеров делает шаг вперед.

— Сейчас расплачусь! — на каком-то голом инстинкте — отступаю.

Мужская, снисходительная улыбка касается заветных губ.

Я избавляюсь от пуховика и собираю наэлектризованные волосы в кулак, чтобы отправить их за плечи.

Отсюда пропускаю момент, когда моей щеки касается мужская ладонь.

Отшатываюсь.

Опять инстинкты.

— У тебя температура, Эмилия. Аптечка есть? — отбирает у меня карточку и открывает номер.

— Нет, — я качаю головой и, бросив вещи в кресло, касаюсь горящего лица. — У Искры все есть, я ей позвоню.

— Я сейчас все принесу. Пусть отдыхает.

Кивнув, я провожаю его взглядом до двери, поскорее избавляюсь от одежды и взвизгиваю, забираясь в ледяную постель.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я чувствую осторожное тормошение.

Мои веки не слушаются, глаза слезятся, но я, как назло, прекрасно вижу перед собой его лицо.

Меня ведет.

От его теплого дыхания, аромата туалетной воды.

Его, черт возьми, аромата.

Ведет. Я ведь никогда не думала, что у меня будет возможность ощутить все это снова. Всеми органами чувств ощутить. И… попробовать.

Я обхватываю крепкую шею ладонью и только собираюсь попросить, но, оказывается, просить и не надо.

Ренат прижимается губами к моим губам.

Целует глубоко, с языком, размеренно вгрызается в них зубами, как хищник в свою добычу.

Жадно.

Уверенно.

Сам.

Мой мозг, мое сердце, моя возбужденная женская часть — все с нарастающим темпом пульсирует.

Сам.

Ощущения оглушают, веки сжимаются от сумасшедшего удовольствия, нос не дышит.

Я забираю кислород вместе с поцелуем и шумно отдаю переработанный воздух Ренату. С жалобным стоном, после которого мужской напор неожиданно ослабевает.

Резко становится холодно.

— Эмилия, надо принять таблетки.

В руку попадает стакан с водой, а за моей спиной заботливо вырастает мягкая подушка.

— Вот так, давай… — говорит Ренат, но как-то необычно ласково.

Или это моя температура?..

— Умница-девочка, — хвалит с той же интонацией, укрывает одеялом и целует в лоб.

Почему он такой? А?

Даже в лоб целует сексуально…

Придерживая одеяло, я обессиленно наблюдаю, как Аскеров убирает блистеры на подоконник, оставляет воду на прикроватной тумбе и медленно отрубаюсь...

Дневной свет нещадно бьет по глазам.

Я резко поднимаюсь и озираюсь, чувствуя какой-то подвох. В голове миллион вопросов, свойственных гастролям. Какой сегодня день? В каком я городе? Сейчас утро или вечер?

И когда, черт возьми, концерт?

— Что ты всполошилась? — доносится голос сзади.

Я оборачиваюсь, находя глазами Рената.

Он сидит в кресле. Вернее, сразу поднимается и направляется ко мне.

— Где мы?

— Там же где и вчера. В Самаре. Как ты себя чувствуешь?

— Пока никак.

Я с облегчением выдыхаю.

— Какой сейчас час?

— Без пятнадцати минут полдень.

— Слава богу, — снова падаю на подушку и растираю лицо ладонями. — У нас в двенадцать репетиция.

— Какая репетиция? Вечером у нас самолет.

— Мы всегда репетируем. Даже когда у нас «окно». Это позволяет не забыть материал и довести его до автоматизма…

— Единственное, что ты довела — это свой организм, — говорит он, встряхивая градусник.

Слишком лично и интимно.

Я вдруг… все-все вспоминаю.

Пальцы тянутся к губам, но я сдерживаю этот эмоциональный порыв и ворчу.

— Градусники давно электронные выпускают, — послушно поднимаю руку.

— Впервые слышу, — отвечает он с улыбкой и зажимает мое плечо.

— Я сама, — сменяю его ладонь осторожно.

Исподтишка в полной тишине рассматриваю сосредоточенное, серьезное лицо, а потом возвращаю градусник.

— Тридцать восемь и пять, — говорит он недовольно и снова предлагает таблетки.

Я, конечно, все принимаю.

— Отдыхай, — как и всегда, приказывает мне.

Ренат открывает окно в режим микропроветривания. Под моим мрачным взглядом ткань делового пиджака обтягивает широкую спину и сильные руки. Не знаю, где он ночевал, но точно уходил из моего номер, чтобы переодеться.

— Не хочу отдыхать. У меня репетиция…

— Тебе надо полежать.

Вкусный самарский воздух проникает в номер, пьянит мое сбитое болезнью сознание и дает силы, чтобы сопротивляться.

— Я не хочу лежать, — нервничаю и откидываю одеяло.

Острый мужской взгляд касается моей груди, стиснутой под топом, а затем соскальзывает ниже и темнеет.

— Понял, — он уверенно кивает и ослабляет галстук, в следующую секунду уже стягивая его через голову и приступая к пуговицам.

— Что это ты понял?.. — храбрюсь.

— Видимо… мне придется полежать с тобой.

— Со мной, — смотрю на приоткрывающуюся полоску кожи на груди между полами рубашки.

— С тобой.

Воздух кажется вот-вот заискрит.

Я испуганно хватаю одеяло и укрываюсь им до самого подбородка, а затем под сдавленный мужской смех послушно обещаю:

— Я буду лежать, Ренат. Буду. Одна. Клянусь!..

Бизнес-зал национального аэропорта Минска переполнен.

Обернувшись, фиксирую обстановку в небольшом кафе, где с чашкой чая скучает Эмилия. Собранная и излучающая свежий вид, несмотря на короткую болезнь и вчерашний, выматывающий концерт.

Подношу телефон к уху.

— Привет, — киваю своему отражению в окне, за которым, отталкиваясь от мокрой полосы, взлетает самолет.

— Привет. Эм… Что происходит? — ровным голосом интересуется Майя.

— А что происходит?..

— Ты куда-то пропал. Ярославский в бешенстве. С утра по три шкуры со всех в отделе спустил, тебя требует.

— Так уж и «по три шкуры»? Со всех? — иронизирую, убирая руку в карман брюк и раскачиваясь на пятках.

— Это не смешно, Ренат.

— Кхм-кхм, — откашливаюсь с улыбкой.

— Что у тебя происходит?

— У меня все под контролем, — отчеканиваю уже серьезным тоном.

— Точно?..

Еще раз оборачиваюсь и замечаю, как к Литвиновой подсаживается какой-то хрен с серьгой в ухе и в сиреневых наушниках, болтающихся на шее. На вид лет двадцать пять.

Хрен вальяжно растекается в кресле и масленым взглядом пялится в вырез светлого пиджака, из-под которого довольно откровенно выглядывает ажурный лиф коричневого цвета.

При этом пиздит что-то. На своем хреновом.

Мои глаза тоже через зал ожидания невольно устремляются в заветный вырез. Выглядит ошеломительно сексуально, но мне все утро хочется его прикрыть.

Эгоистично, не спорю.

— Ренат, у тебя точно все в порядке?..

— Да, — отворачиваюсь и уверенно киваю. — Я, кстати… в официальном отпуске.

— Как же все в порядке, если ты, — Майя делает театральную паузу, свойственную следакам и юристам, — … если ты, Ренат, в отпуске?

— А что в этом удивительного?

— Для человека, который работал двадцать четыре на семь последние лет двадцать? Действительно, ничего странного… — договаривает уже обиженно.

Я усмехаюсь, проверяю ситуацию в кафе и тут же перевожу разговор в рабочую плоскость, хотя уже понимаю, что работать дальше в связке нам будет сложно.

Майя прекрасный специалист и верный офицер. Карьеристка. И… женщина.

Последнее сразу смущало. И не зря.

— Майя, что там по Литвинову? — снова возвращаю разговор в рабочее русло. — Результаты есть? Что-то новое выяснили?

— Ничего нового. Мы сделали запросы во все посольства, ни одного ответа.

— Давид не выходил на связь?

— Увы, нет. А у тебя… есть что-то?

— Например?

— Ты ведь с ней сейчас? — старается спросить холодно, но обида все равно щедро просачивается.

Еще раз смотрю на Эмилию, которую явно забавляет наштукатуренный додик. По крайней мере, она ему… улыбается. Легко и непринужденно. Со мной-то третий день ведет себя, как мышка: тихо и с осторожностью.

— Ренат, ты вообще здесь?.. — нервно зовет Синицына.

— Здесь. Если бы я что-то выяснил, касательно Давида и его местоположения, доложил бы руководству, как и полагается, — игнорирую последний вопрос-претензию. Секс в нашем случае никогда не был поводом для откровений. — До связи, Майя.

— Пока.

Опустив телефон во внутренний карман пиджака и широко ступая, направляюсь в кафе.

Со скрипом придвигаю стул от соседнего столика и сажусь. «Хрен» замирает. Улыбка со светлого лица Эмилии спадает.

Обхватив чашку, она отпивает чай и кончиком языка обрисовывает розовые губы. Поправляет волосы, уложенные набок, тем самым оголяя стройную шею.

У этой картины целых два зрителя, хотя билеты в первый ряд не продавались. Я один готов обеспечить аншлаг, соплежуи не нужны.

Видимо меня идентифицируют, как охрану, поэтому разговор за столиком продолжается.

— Так что, Эми?

— Что?

— Дашь номер?

— Нет.

— Обещаю, что не буду сильно надоедать…

Я ставлю локти на стол и двигаю к себе свой остывший кофе.

— Съебись! — обращаюсь к парню коротко, обдав его раздражением.

Молодой возмущенно округляет глаза и смотрит на Эмилию. Ищет поддержки.

Точно соплежуй.

— Ладно, пока, еще встретимся в Москве, — в итоге уходит поникший.

— С поклонниками так обращаться нельзя, Ренат, — говорит Эмилия спокойным тоном, когда мы размещаемся в креслах.

— В следующий раз буду вежливым, — заверяю.

С укором на меня смотрит и отворачивается к иллюминатору, а я ослабляю воротник рубашки и галстук и потираю вчерашнюю щетину. Побриться не успел.

Команда улетает из Минска вечером, а концертный директор умотала в Москву вчера, сразу после концерта, как ошпаренная. Впрочем, это ее обычное состояние.

Как они вообще так живут? С этими переездами? Самолеты, поезда, смена часовых поясов. А потом так выкладываться на концертах… Это ж никакого здоровья не хватит?

— Плед?.. — спрашивает стюард.

— Нет, спасибо, — Эмилия оборачивается к нему с улыбкой.

Мой взгляд снова плавает в ложбинке между грудей, обласканной изысканным кружевом. Мой и взгляд стюарда, зависшего с пледом.

К Литвиновой ноль претензий.

В отличие от той девятнадцатилетней девчонки, которая когда-то снесла мне, взрослому, битому жизнью мужику, крышу, сегодняшняя Эмилия всегда одета не вульгарно, а с тонким намеком.

Но мне вполне хватает.

— Съебись, — отбираю у стюарда плед и, замечая растущее возмущение слева, вежливо добавляю: — Будь добр!

— Ренат… Я ведь просила...

— Поспи до Москвы, — говорю, небрежно ее укрывая. Вместе с ложбинкой. Всем в этом самолете так будет легче.

Эмилия отворачивается и сразу после взлета засыпает, а я вытягиваю ноги и устало прикрываю глаза. Слышу легкое посапывание и… улыбаюсь.

В сердце предательски теплеет, а мысли в голове выстраиваются в стройный ряд.

Будучи в полной уверенности, что моя жизнь закончится на службе: во время проведения ответственного задания или от пули какого-нибудь террориста, я много работал.

Как и пребывая в уверенности, что Ренат Аскеров — последний из Аскеровых. Элемент, который совершенно случайно не стерли с лица Земли тогда… двадцать лет назад.

Ломанный элемент, формальный, недостойный, но вполне пригодный для службы в органах. И я был прав, потому что действительно умер. Вот только не от пули, а от слезливой лазури, которой своей искренней мольбой стреляли в меня глаза Эмилии через стекло. Там на перроне Белорусского вокзала, шесть лет назад.

Посмотреть в них — значит принять свою смерть. И я тогда не стал.

Но я умер и с тех пор часто в своих мыслях парю над землей.

Будто мне предоставили невозможный для других шанс. Единственный шанс. Чертову возможность увидеть свою жизнь со стороны. Мои идеалы, которым я так сильно поклонялся все это время, оказались плоскими и ложными. Цели — невыполнимыми по своей сути, потому что справедливости не существует. Да и желание умирать за это все, если честно, сильно поубавилось.

С этими мыслями окончательно вырубаюсь.

В Москве мы застаем обильный снегопад и, как следствие, вылет стыковочного рейса в Астану сдвигается на пару часов.

Эмилия предлагает съездить домой, чтобы переодеться. Я соглашаюсь.

В ее дворе мы оказываемся спустя час пятнадцать. Дав указание таксисту подождать, первым захожу в подъезд и озираюсь.

Эмилия, прижав сумку к груди, следует за мной и открывает дверь.

— Я постараюсь быстро, — говорит она, оставляя пальто в прихожей и поправляя пиджак.

— Не торопись. У нас впереди Урал и Сибирь. Постарайся найти зимние вещи.

Она кивает. Слишком послушно.

Провожаю взглядом хрупкую фигурку.

Прежняя Эмилия обязательно бы съязвила или огрызнулась, эта — настоящая — четко держит ситуацию под контролем. Не допускает в разговоре, во взглядах или в поведении никаких шероховатостей, чтобы нам с ней не за что было зацепиться, как это произошло недавно, с поцелуем, который, уверен несмотря на жар, она прекрасно помнит.

Поэтому и держится подальше.

Спичка вспыхивает только в результате трения. Иначе никак.

— Кстати, Ренат? — доносится из спальни.

— М?

— Это ведь твои часы в гостевой комнате?

— Часы? Наверное, — тут же вспоминаю ночь, которую собирался провести здесь, но не смог.

Скидываю обувь, стираю с пальто превратившийся в тяжелые капли снег и направляюсь туда.

Подхватив с тумбочки платиновые «Слава» с подарочным министерским шильдиком, сверяю циферблат с «Радо», что болтаются у меня на запястье, и слушаю спокойный голос Эмилии, доносящийся из соседней комнаты.

— Я так и подумала, что это твои. У папы такие же.

— Да. Это подарок.

— Вообще, не слышала, когда ты ушел, — вспоминает она ту ночь. — У нас тут соседи очень… м-м-м… активные по ночам, — кажется, смущается. — Я обычно надеваю беруши, а в тот вечер еще и болела…

Часы падают обратно на тумбочку, а я растираю лицо сухой ладонью и качаю головой. Как вообще мог подумать, что она… с Озеровым… специально, чтобы я слышал?..

Ревность тогда атаковала мозг и сейчас атакует, потому что я желаю только одного: присвоить Эмилию Литвинову себе. Снова. И навсегда…

Мои нетерпеливые, скорые шаги эхом разносятся по квартире, а приоткрытая на десять сантиметров дверь в спальню бьется об стену.

За высоким окном бушует снегопад, а в комнате горит уютный свет от ночника.

— Ренат, — возмущенно вскрикивает Эмилия, прикрываясь. — Выйди.

И… сама замирает. Шумно дышит.

Осматриваю стройное тело от макушки до пяток. Растерянное лицо со сжатыми губами, тонкие, вздымающиеся плечи, высокую грудь, скрытую все тем же бюстгальтером, впалый, гладкий живот, шелковые стринги на округлых бедрах и длинные, нескончаемые ноги.

— Ренат, пожалуйста, — она обессиленно мотает головой.

Я, ослепленный красотой, наконец-то отвисаю и стремительно направляюсь к ней.

— Пожалуйста... пожалуйста, — обмякает в моих руках и обхватывает шею.

Я забираю ее всю. Маленькую, хрупкую, живую.

В чем-то разбитую. Такую же, как я сам.

Она тонет в моих медвежьих, нахрапистых объятиях и вскрикивает, потому что чертово пальто мокрое и холодное, как наступившая зима. С трудом пытаюсь вытащить тяжелые полы из-под Эмилии и окутываю ее полуобнаженную фигурку, доверчиво прижимающуюся ко мне.

Сердце работает на вылет, но живет.

Наши носы случайно сталкиваются, губы спаиваются воедино. Как тогда, в гостинице. Когда она была слишком слаба, чтобы осознать происходящее.

— Только не делай мне больно, — вылетает из нее скорее бессознательно. Прямиком в меня.

— Никогда, — твердо обещаю, сжимая узкую поясницу ладонью.

«Никогда» — даю мужскую клятву перед собой.

У каждой боли есть свои шесть лет спустя.

И у моей девочки обязательно будут...

Дорогие мои! У меня важное объявление!

Обычно я не люблю говорить о личном, но сейчас мы с вами связаны подпиской, поэтому не могу не сообщить, что в данный момент нахожусь в подвешенном состоянии в плане своего здоровья. К сожалению, в декабре я не смогу работать в полную мощность, так как мне предстоит куча обследований, а затем операция.

Буду очень рада вашим теплым мыслям и постараюсь как можно чаще радовать вас новыми главами.

У нас в этой истории где-то чуть больше половины уже рассказано. Дальше будет жарковато, эротично, в чем-то непросто, но надеюсь — дико интересно.

Берегите себя, мои хорошие!

Все, что происходит дальше, больше смахивает на форменное безумие.

Тело, которое даже в сложные моменты ни разу не подводило, будто пружиной скручивает, но мозг работает как часы.

Кровать?..

Очень хочется, но слишком долго.

Если в ближайшие пять минут мы окажемся в горизонтальной плоскости, то самолет улетит без нас. Это непрофессионально, а мы оба профессионалы. Каждый в своей сфере.

— Ренат… Такси… ждет, — она напоминает и жалобно трется о мою щеку лицом.

— Только один поцелуй, — разместив руки на тонкой талии, сгружаю Эмилию на подоконник.

— Хорошо… Мм… — встречает мой напор коротким постаныванием.

За стеклом погода устроила самый настоящий снежный занавес, поэтому нет нужды переживать за конфиденциальность. Пока тянусь к застежке и освобождаю дрожащую грудь от кружева, слышится треск разлетающихся пуговиц.

— Ой… Блин, прости. — Эмилия краснеет и опускает мечущийся взгляд.

Чувствую, как под распахнутую рубашку забираются теплые ладони и нетерпеливо сжимают мои плечи.

Как пиздюк, от нечаянной ласки улетаю.

— Всегда пожалуйста, — снова жарко ее целую.

Все сенсорные системы оживают, словно разноцветные лампочки. Сладость мягких, податливых губ, прерывистое дыхание на моем лице, упругие груди с острыми сосками, бархатистость кожи…

В тактильном мире нет ничего приятнее, чем кожа Эмилии Литвиновой. Отвечаю. Единственное, чего в ней не хватает — моего запаха. Раньше она пахла мной, теперь — чем-то дразнящим и чужим. Хочется стереть этот изысканный аромат и наполнить клетки собой. Снова. Собой.

Отстаю от уже истерзанных губ и целую каждый сантиметр желанного тела. Шею, усеянную мурашками, впадины на острых ключицах, угловатые плечи, сминаю губами соски. И все это время оглаживаю округлые бедра. Здесь кожа какая-то особенно мягкая и шелковистая.

Эмилия тоже не отстает, разводит ноги шире и подает вперед.

Поощряет.

Чертов потребность обладать ей множится. Она роится в голове, гудит в ушах, ослепляет глаза. Иду в наступление. Одна рука устремляется к натянутой ширинке, вторая — сдвигает влажное кружево.

— Ох, — выгибается под напором моих пальцев.

Я делаю то, что сто лет мечтал — грубовато целую впалый живот.

— Девочка моя. Моя, — хриплю что-то нечленораздельное, поднимаюсь и врезаюсь в податливое тело до упора.

— Ренат, — она расслабленно прикрывает глаза и принимает меня полностью.

Отдается. Мне отдается.

Зафиксировав шею, соединяю наши лбы и повторяю хлесткий удар напряженными бедрами.

Ее хочется присвоить или поглотить.

Сожрать.

Эмилия глухо всхлипывает, движется навстречу и крепко сжимает мои ягодицы ногами, а я снова и снова беру свое. С каждым новым толчком. С каждым новым поцелуем. С каждым новым стоном. Мир вокруг распадается на атомы. Снег за окном, тишина пустой квартиры, звуки сумасшедшего секса — все сливается и тонет вместе с нами.

Ее оргазм — яркий и короткий, как опьяняющая вспышка — я встречаю уже на изломе, со сжатыми зубами и наконец-то отпускаю себя. Тоже кончаю, вовремя освободив подрагивающее тело. Белесые капли расползаются по животу, бедрам и тонкому кружеву, прикрывающему лобок.

— Иди сюда, — фантомно, по привычке, нахраписто ее обнимаю.

Это моя чертова потребность.

— Эм-м… Пусти… Нам надо торопиться, — Эмилия тут же смущенно отдаляется и искренне возмущается. — Это только поцелуй, Ренат?.. — поправляет стринги на талии, стыдливо сжимает бедра и ловко спрыгивает на пол.

— Прости, я задумался, — отправляю извинения в удаляющуюся стройную спину и успеваю рассмотреть подтянутые ягодицы, после чего спешно натягиваю брюки и прячу в трусы все еще эрегированный член.

Можно ли наесться впрок после длительной голодовки? Ни хрена нельзя.

Чтобы чем-то себя занять, открываю дверь гардероба и в обилии мерцающих, сценических образов нахожу шубу. Кажется, норка. Пойдет. О зимних сапогах здесь не слышали, но подыскиваю на длинных полках что-то более-менее подходящее.

— Спасибо, — благодарит Эмилия, когда возвращается, и, скинув белоснежное полотенце, надевает новый комплект белья.

На этот раз белое и атласное, как снег за окном.

Аппетитные, покрасневшие от моих прикосновений и горячего душа формы прячутся под тесными синими джинсами и белым тонким свитерком, только подчеркивающим хрупкую талию.

Я — весь стекаю на паркет. Тонкой струйкой.

Нетерпеливо отвожу полы пиджака и закидываю руки в карманы брюк. Думаю только о единственном, чего искренне сейчас желаю: дожить до того мгновения, когда все это с нее сниму.

Размотало так, что обратно за ленточку уже не хочется.

— У тебя нет пуговиц на рубашке, — замечает Эмилия, накидывая шубку.

— А… Да, — опускаю взгляд на грудь и застегиваю пиджак. — Ерунда, — подхватываю пальто с пола.

— Время есть. Мы можем заехать к тебе, — предлагает.

— Давай заедем.

Таксист недовольно посматривает на часы, но на новый адрес все же соглашается. В салоне тепло и чуть влажно. Мне нестерпимо хочется притянуть стройную фигурку к себе и утонуть в запахе блестящих локонов, но Эмилия так настойчиво отдаляется и отворачивается к окну, что я решаю — надо дать ей выдохнуть.

Чувствую себя при этом крайне отвратно.

Как спортсмен, которому присудили победу, но лишь техническую. Секс, даже такой хороший — еще не повод для близости. По крайней мере, все сейчас говорит об этом.

— Зайдешь? — спрашиваю, когда автомобиль останавливается.

Двор моего дома, как и всю Москву, буквально за пару часов забросало снегом.

— Да, — дергает ручку на двери.

Мой взгляд неотрывно следует за Эмилией. Как она изящно запахивает шубку. Как шагает, осторожно, стараясь не шлепнуться, но якобы не замечает поданную мной руку. Как инстинктивно отдаляется, заходя в подъезд.

Оказавшись в квартире, не выдерживаю и снова привлекаю ее к себе. Жадно, собственнически. Просто на секунду появляется мысль, что все себе придумал. Нестерпимо хочется подтверждения, что все изменилось.

Ярко-голубые глаза смотрят на меня укоризненно. Без доли иронии.

— Еще один поцелуй, Ренат? — шепчет Эмилия дрожащими губами, но сама обхватывает мою шею и ласково ее поглаживает.

— Я бы очень хотел, — трусь затылком о тонкие пальчики и склоняюсь, чтобы поцеловать. Забираю в рот нижнюю губу и ничего не могу с собой, старым хреном, поделать — лезу под шубу.

Сознание снова летит в пропасть, дорвался до сладкого.

— Боже… Ренат, — она обессиленно стонет. — Нам пора. Мы ведь опаздываем.

— Да, опаздываем… — хриплю, сбрасывая с себя пальто и отправляясь к шкафу. Прямо в обуви.

Ничего не соображая, избавляюсь от пиджака и, разместив руки на поясе, изучаю ровный ряд из костюмов и отглаженных в химчистке рубашек. Позвоночником ощущаю, что Эмилия наблюдает сзади. Хватаю несколько вешалок и оборачиваюсь.

— Тебе обязательно все время выглядеть, как мой личный телохранитель? — спрашивает она, привалившись виском к косяку, и кивает на шкаф.

— А что не так? — я бросаю чистую одежду на кровать и спешно принимаюсь расстегивать манжеты.

— Все так. В общем… Делай как хочешь… — пожимает плечами и уходит.

Я трудно вздыхаю и хмурюсь, глядя в пустой дверной проем.

Внутренняя уверенность для сотрудника Управления — база. Уверенный в себе человек даже врет правдоподобно, что уж говорить об остальном, но именно сегодня одолевают сомнения.

«Делай как хочешь…»

Звучит так, будто я крупно вляпался и нет права облажаться.

— Ладно. Телохранитель значит... — забираю в легкие побольше воздуха, избавляюсь от обуви и брюк, и отправляю вешалку с костюмом на перекладину.

Обратно.

«Ну что там, милая?» — под вопросительным мужским взглядом печатаю Искре сообщение, как только наш самолет совершает посадку в Астане.

За счет пронизывающего ветра здесь намного холоднее, чем в Москве, поэтому запахиваю светлую шубку поплотнее.

«Нет билетов, Эм. Сама понимаешь. Это сам Стинг! У него, как и у тебя — полный солд-аут»

Я ехидно улыбаюсь.

Настоящая подруга — это та, которая может вот так умело подбодрить. О том, что на мой концерт продано всего три тысячи билетов, а у известного англичанина почти в десять раз больше — мы, конечно, умолчим.

«Ладно. Жалко… Я так мечтала сходить, съесть горячий хот-дог на танцполе и выпить «Коку», как раньше».

— Что случилось? — интересуется Ренат, как только мы оказываемся в машине.

— Ничего не случилось, — бросаю на него хмурый взгляд.

До сих пор не решила, и как нам теперь общаться?..

Мы доезжаем до отеля, заселяемся каждый в свой номер и… ничего не происходит. Я одновременно рада, что Аскеров меня оставляет меня одну, и обескуражена его холодностью после случившегося.

Спустя два часа слышится стук в дверь.

К этому времени я открываю ее слишком резко, с искренним желанием послать далеко и надолго того, кто стоит за ней. Как бы хорошо он ни выглядел в своих синих джинсах и кожаной утепленной куртке.

— Спишь? — спрашивает Ренат, с интересом поглядывая поверх моего плеча.

— Нет.

— Не хочешь прогуляться?

— Нет.

— Одевайся, — приказывает.

Я закатываю глаза.

Откуда столько самоуверенности, полковник?

— Я никуда не пойду, Ренат, — кутаюсь в уютный, плюшевый халат с эмблемой отеля.

— А зря. Стинг — слабак. Без тебя не справится.

Подозрительно прищуриваюсь. Искра скорее язык свой откусит и съест, но с Аскеровым никакой информацией не поделится.

— Черт.

— Что?

— Просто поверить не могу, Ренат!.. — с возмущением бью себя по лбу. — Ты все это время читаешь все мои сообщения?! Серьезно?

Невозмутимость в темно-серых глазах сменяется дьявольской честностью и прямотой.

— С чего ты это взяла?.. — удивляется.

— Ну же, признайся мне в этом!.. — стою на своем.

— Одевайся, Эмилия. Пожалуйста, — его взгляд соскальзывает в вырез моего халата. — А то хот-догов не останется... Будет странно, если я буду напрягать руководство местных спецслужб еще и по этому поводу.

— Ты напряг спецслужбы чужой страны, чтобы достать мне билеты на концерт? — в первый раз за день улыбаюсь. Почему-то все негодование по поводу нарушения моих частных границ тут же сходит на нет.

Наконец-то перестаю сжимать ручку двери и делаю шаг вперед, чтобы прикоснуться к высокому лбу и кончиками пальцев пройтись по сжатой скуле.

Ренат, не отводя голову, интересуется:

— Что ты делаешь?

— Проверяю, нет ли у тебя температуры… По-моему, нет.

— Просто ты не там проверяешь, — говорит многозначительно.

Я в эту же секунду вспыхиваю.

— Господи, обязательно быть таким извращенцем? — ворчу разворачиваясь.

— Поторапливайся, Эмилия.

Мне нужен третий глаз, чтобы почувствовать присутствие Рената в номере. В моей груди что-то стягивается, а телу нестерпимо хочется прижаться к источнику тепла и мужественности — этого вполне достаточно.

Он здесь.

За моей спиной.

Дверь захлопывается, и я решаю сбить с полковника самодовольную спесь. Кажется, в прошлом ему такие эксперименты нравились.

Ренат старше, сильнее меня, умнее, намного более выдержанный, хладнокровный.

Но…

Отсутствие на мне одежды всегда давало мне фору и уравнивало наши шансы, потому что, когда мужчины видят обнаженное женское тело, умничать — это последнее, что им хочется.

Распустив пояс, скидываю халат, оседающий на ковровое покрытие белоснежным облаком. Переступаю через него и, ощущая жжение на ягодицах, едва прикрытых белыми стрингами, направляюсь к шкафу.

— Мы будем на танцполе? — спрашиваю ангельским голоском.

Оборачиваюсь и смотрю также — наивно, будто ничего не понимаю.

— Ч-что? — звучит хрипло.

— Наши билеты. На танцпол?

— Не знаю, — поигрывает нижней челюстью. — Ты слишком хорошо обо мне думаешь, Эмилия, — стягивает куртку, под которой черный свитер. Довольно облегающий. В сочетании с объемными, серебряными часами на запястье, смотрится эстетично. — И... переоцениваешь мою любовь к Стингу, — темные глаза снова опускаются к моим ягодицам.

Именно в этот момент я решаю его не щадить и выбираю черное платье мини в стиле Одри Хепберн: с горловиной лодочкой, короткими рукавами и юбкой в форме колокола. Оно выгодно подчеркивает талию и делает бедра более круглыми.

С трудом застегнув молнию, решаю не рисковать и отправляюсь надевать чулки в ванную комнату, а затем быстро зачесываю волосы назад.

— Мы опаздываем, — предупреждает Ренат, когда я справляюсь с сапогами, и помогает с шубкой.

— Спасибо, — бросаю на него короткий взгляд.

Едва успеваю захватить сумочку.

До «Астаны Арены» мы доезжаем на такси. Рядом с главным входом, я прячу лицо от ветра в норковом воротнике, но делать это приходится недолго: нас тут же встречают и провожают к технической двери, возле которой располагается лифт.

В полной тишине поднимаемся на четвертый этаж.

— Приятного отдыха, — улыбается молодой человек, оставляя нас в затемненной комнате.

— Спасибо, — отвечаю немного ошарашенно.

Пройдя мимо накрытого белой скатертью стола, сдвигаю в сторону дверь, установленную в панорамное окно, и выхожу на балкон, за которым гремит многотысячная арена.

Округлив глаза, смотрю на сцену прямо перед собой. Музыканты готовятся к выступлению, диджей миксует сет. На огромных экранах проигрываются рекламные ролики.

— Вот это да! Я в шоке! — с восхищением оборачиваюсь и благодарно смотрю на Рената.

— Приятном, надеюсь?

— Конечно, — киваю официанту в строгой форме.

Тут же становлюсь подозрительной и возвращаюсь в комнату.

— Даже не представляю, сколько ты заплатил…

— Нисколько, — Ренат принимает мою шубу и убирает ее в сторону. В темных глазах появляется чертинка. — Пришлось закрыть ненадолго пару бандитов. Всего лишь.

— Ты... с ума сошел? — дергаюсь, чтобы уйти, но тут же врезаюсь в твердое тело.

Аскеров негромко смеется и крепко меня обнимает, а я чувствую, что пропадаю. В аромате его туалетной воды, в хриплом смехе, в ощущении счастья.

— Я пошутил, Эмилия, — хрипит на ухо.

— Ты?.. Пошутил?..

Он ласково гладит мои волосы, целует мой висок и трудно вздыхает:

— Можешь быть спокойна. Ни одно «животное» не пострадало…

Дорогие мои!

На этой неделе главы выйдут еще в среду и субботу. Вливаемся!

У меня четкое желание щедро полить этих героев сиропом. Пока отдохнем здесь)

— Это что? — спрашиваю я, наконец-то отдирая себя от Рената. Хоть это и сложно.

Рассматриваю блюда на безупречно сервированном столе.

Здесь лангустины, гребешки, ноги краба, устрицы и морские ежи на колотом льду.

— Это что вообще? — растерянно спрашиваю у Аскерова, который вынимает запотевшую бутылку вина из специального ведерка.

— Среднестатистический ужин тех бандитов-олигархов, что любезно уступили нам свои билеты, — он усмехается. — Не будем отказываться.

— Я… хотела хот-дог, — тихонько напоминаю.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивая? — наполняет мой бокал.

— Ты говорил.

— И очень капризная?..

— Только ты, — смеюсь, и, пока Ренат что-то объясняет официанту, постепенно округляющему глаза, скромно отпиваю глоток белого сухого вина.

Вскоре начинается сам концерт.

Я выхожу на балкон и, вцепившись в перила, слушаю выступление своего кумира. Иногда прикрываю глаза от выступивших слез. Их причиной служит сразу все. И то, как я здесь оказалась. И то, с кем.

Для меня это настоящая сказка, а в них я давно не верю, потому что любое чудо заканчивается и начинается настоящая жизнь. Обычная, порой жестокая, но реальная.

Приближение Рената снова магическим образом чувствую, напрягаюсь, а когда мои лопатки касаются твердой груди и талию обвивают сильные, мужские руки — выдыхаю.

Отпускаю себя, все же совершая попытку отстраниться, и недовольно замечаю:

— Я не люблю обниматься, Ренат.

— Потерпишь, — он сжимает меня еще крепче.

— Интересно, зачем мне это терпеть? — откидываю голову на твердое плечо.

— Потому что я люблю тебя обнимать, — отвечает без всякой теплоты или иронии.

Я, не зная, как реагировать, снова смотрю на сцену и прищуриваюсь от мигающего, концертного света.

И что это значит?

Ладно.

Допустим.

В конце концов, ведь миллионы людей живут так, что не знают, каким будет завтрашний день? Я не буду из-за этого портить свое «сегодня».

— Тебе совсем не нравится? — спрашиваю я, плавно покачивая бедрами ритмичной музыке в такт.

Ренату приходится делать это со мной. В унисон.

— Нравится, что тебе нравится, — отвечает он в своей манере.

Прямолинейной и сухой.

Я поворачиваю и задираю голову повыше, чтобы увидеть сосредоточенное на сцене, серьезное лицо. Очерчиваю взглядом широкий лоб, резкие скулы, раздувающиеся от дыхания крылья носа, и сомкнутые губы.

— Ты совсем не слышал Стинга и ничего о нем не знаешь? — спрашиваю с сожалением.

— Почему не знаю? Гордон Мэттью Томас Самнер. Британский певец, музыкант, актер, автор песен. Родился второго декабря…

— Да боже мой, — тихонько смеюсь, запрокидывая руку назад и обвивая крепкую шею. Ладонь, обнимающая мою талию, становится еще более тяжелой, а тело за мной — неподвижным и твердым. Особенно в той части, что я ощущаю поясницей. О чем я думаю вообще? — Ты как будто его личное дело читаешь. Я ведь про музыку…

— Предпочитаю классическую.

По многотысячному залу проносится нарастающий гул, когда слышатся первые аккорды одного из главных хитов Стинга «Shape of my heart». Мои веки снова захлопываются, чтобы прочувствовать момент, а Ренат разворачивает меня к себе и медленно, даже тягуче, двигается на месте, слишком внимательно рассматривая мое лицо.

— Это саундтрек к фильму «Леон», — заполняю паузу от неловкости. — Ты… смотрел?

— Нет.

— Ты вообще смотрел какие-нибудь фильмы? Сериалы?

Ренат отводит глаза в сторону, будто вспоминая.

— «Семнадцать мгновений весны» считается? — возвращается к моему лицу и спрашивает в ироничной манере.

Мне хочется непременно закатить глаза. Просто невозможный человек. Но я… так его ждала.

— «Леон» — отличный фильм. Я тебе его покажу…

— Буду ждать с нетерпением, Эмилия.

Я отпускаю смешок и вслушиваюсь в хрипловатый, мелодичный голос легендарного певца. Многие думают, что это песня про любовь, но на самом деле это не так.

Она о карточном игроке. Философе, который играет не ради победы, а чтобы понять логику карт, свою судьбу и разгадать тайну удачи.

А еще этому парню, как постоянному игроку в покер нелегко выражать свои эмоции. Вернее, он вообще не привык кому-либо их показывать и живет, будто человек в железной маске. Всегда-всегда.

Один. Закрытый на все засовы.

Это так сильно напоминает мне мужчину, который жадно меня обнимает, что я прижимаюсь к нему еще теснее.

«Но эта не та форма моего сердца…» — перевожу дословно часто повторяющуюся строку. Есть еще другой перевод, более правильный по смыслу, но меня сейчас интересует именно этот.

До сих пор не верится, что все это происходит со мной.

С нами — трудно вздыхаю.

В моей душе гуляет ветер, в голове — сквозняк, а в уголках глаз — моросящий дождь.

— О чем это ты думаешь, Эмилия? — до моих ушей доносится хриплый голос.

— А какая «форма твоего сердца»? — спрашиваю я и замечаю огненные всполохи в темных глазах. Раньше там жили вулканы, обжигающие меня своей горячей лавой. А сейчас? Не знаю.

— Анатомическая?.. — отвечает, не задумываясь, и не слишком романтично.

Улыбаюсь.

В следующее мгновение теплые ладони соскальзывают с моего лица на плечи, крепко их сдавливая, а Ренат медленно и нестерпимо горячо, на глазах тысяч людей меня целует…

Во время большого проигрыша, созданного для того, чтобы артист отдохнул и сменил образ, мы возвращаемся в комнату.

— Боже… Какой аромат! — прикрываю глаза и как следует затягиваюсь запахом канцерогенных сосисок.

— Тебя несложно удивить, — иронично замечает Ренат и галантно отодвигает стул от стола, приглашая.

Я сажусь и задеваю кончиками пальцев вензеля из золота на тарелке.

Морские деликатесы смотрят на меня уныло.

— Лангустинов и ежей еще никто так сильно не оскорблял товарным соседством, — я отпускаю смешок и, полностью проигнорировав какие-либо приборы, вонзаюсь зубами в горячую, ароматную булку, щедро политую кетчупом и горчицей.

— Приятного аппетита, Эмилия, — с иронией за мной наблюдает.

Сладковато-горький вкус поцелуя Рената, который остался у меня на языке, от еды сменяется на кисло-сладкий томатный. Замена так себе, но я такая голодная. До еды, до эмоций и до жизни. Отсюда легкомысленно обо всем забываю, а то, как господин полковник незаметно поправляет брюки, прежде чем садится, дает мне повод думать, что он совершенно точно поцелует меня снова.

Оттого, что случится, когда мы вернемся в гостиницу, у меня температура в моменте поднимается.

Мы уже занимались сексом, сегодня утром, но это было больше похоже на мощные разряды дефибриллятора. На жизненную потребность. На катарсис, после которого так как раньше, уже быть не может.

Это был секс не ради секса.

По крайней мере, для меня.

Пока я с аппетитом приканчиваю хот-дог, Аскеров глаз с меня не спускает. Периодически отпивает вино из бокала и думает о чем-то своем.

Я вдруг смущаюсь и глуповато улыбаюсь.

— Ты разве не голодный?

— Нет.

— Хочешь, я поделюсь с тобой хот-догом? Правда, тут… почти одна булка осталась.

— Не стоит. Поешь сама.

— Как хочешь. Потом не говори, что я тебе не предлагала.

— Постараюсь, — отвечаю, уже слыша первые аккорды следующей песни. — . Я пошла, — вскакиваю со стула.

Открыв панорамные двери, выбегаю на балкон и начинаю скакать в такт ритмичной музыки. Легко и беззаботно. Совсем как раньше, хотя, пожалуй, я никогда не была по-настоящему беззаботной.

Быть расслабленной получается только с тем, кому можно отдать свои вожжи и не сомневаться, что он их не отпустит.

У меня получается расслабиться.

Музыка Стинга называется полистилистикой, потому что она разная. В ней есть и рок, и джаз, и что-то классическое, и главное — элементы своего. В любом творчестве важно выработать свой стиль. Изюминку, которая будет тебя отличать от всех.

Несколько раз оборачиваюсь на Рената и зову его к себе, но он так и сидит до конца концерта, пристально за мной наблюдая.

В отель мы возвращаемся молча.

Я — оглушенная от встречи с кумиром, а Ренат — просто потому что он Ренат. Самый неразговорчивый человек из всех, кого я знаю.

— Вы куда пропали, блин? — слишком воинственно встречает нас Искра в холле.

— Ты уже прилетела? — спрашиваю я, целуя ее в щеку, и тянусь в карман за телефоном.

Добавляю звук и нахожу с десяток пропущенных.

— Прилетела, — подруга подозрительно смотрит сначала на меня, потом на невозмутимого Аскерова и ее хитрые глаза сужаются. — А вы где были-то?

— На концерте, — я слишком довольно улыбаюсь.

— Ясно. А говорили билетов нет…

Я равнодушно пожимаю плечами.

— Пришлось посадить парочку богатых бандитов, чтобы места освободились, — говорю на полном серьезе, за что сразу удостаиваюсь снисходительного взгляда.

Мы заходим в лифт втроем, и Искра продолжает ошарашено на нас смотреть. На третьем этаже, когда из кабины выхожу сначала я, а за мной Аскеров, не выдерживает.

— Ренат Булатович, насколько я знаю, как концертный директор, ваш номер на пятом этаже.

— Спасибо, что напомнила, — он хмуро отвечает.

Я еле сдерживаю улыбку, глядя, как эти двое пытаются найти общий язык.

— Проверю номер Эмилии… в целях безопасности.

— Ну-ну, — теперь она смотрит на меня так, будто все поняла и двери лифта наконец-то захлопываются.

Не говоря ни слова, мы заходим в номер.

Как только дверь закрывается, меня обхватывают мужские руки, а мой телефон подвергается артобстрелу от Искры.

В темноте и тишине номера звуки входящих сообщений действительно больше похожи на выстрелы.

Ренат избавляет нас от верхней одежды и запускает пальцы в мои волосы, приятно массируя голову.

Жадно целует.

Звук и сила нашего дыхания смешиваются.

— Она когда-нибудь заткнется? — хрипло спрашивает, отклоняясь.

Я прикрываю глаза и улыбаюсь.

Бамс.

Бамс.

Бамс. — как части единого салюта продолжают сыпаться сообщения.

В какой-то момент затихают, но, как только наши лица устремляются навстречу друг к другу снова слышится одно-единственное «бамс».

— Когда не договорила, — бурчит Аскеров.

Я сдерживаю смешок и нежно глажу его лицо.

Поверить не могу, что это все происходит с нами.

Хочу большего контакта, полного соития, поэтому подхватываю низ свитера и нетерпеливо тяну его вверх, чтобы избавиться.

Ренат помогает с платьем.

Обняв теперь обнаженный, мужественный торс, жмусь к нему, как к источнику тепла, но делаю это не долго, потому что мое тело подхватывают на руки и несут на кровать.

Чувствую, как тону в приятном, уводящем за собой водовороте. Треск моего нижнего белья, бряцание металлической пряжки, шорох оставшейся на нас одежды.

На мне — только лишь чулки.

— Ренат, — шиплю я, когда в меня врезается тяжелое тело.

Инстинктивно выгибаюсь и принимаю его. Полностью.

Между нашими бедрами становится влажно и тесно до легкой, в чем-то даже приятной боли.

— Да-а-а, — хрипит он на выдохе и, подхватив мои ноги под коленями, разводит их пошире.

Я доверчиво ищу в темноте горячие, настойчивые губы и пытаюсь подстроиться под нарастающий темп.

Это очень волнующе.

Комната заполняется звуками быстрого, сумасшедшего, порочного секса.

Наши языки тоже грязно им занимаются.

Я откидывать на подушку, ловлю воздух губами, когда на меня обрушивается лавина удовольствия. Тоже стремительная, как яркая озаряющая вспышка, оставляющая после себя долгожданное расслабление и счастье.

Удивительно, но я практически не испытывала оргазм без Рената. Видимо, женский организм так устроен: что бы мужчина ни делал, как бы ни старался, если женщина его не хочет — все попытки тщетны.

Аскеров завороженно на меня смотрит, требовательно сжимает груди, и, отклонившись, успевает покинуть меня ровно в тот момент, когда его накрывает и следы теплого, вязкого семени застилают мой живот.

На следующее утро я просыпаюсь одна, потому что сама же попросила Рената переночевать в своем номере. Во-первых, мне действительно необходимо было выспаться перед ответственным концертом. Во-вторых, не уверена, что мне стоит привыкать к совместному сну.

Это не типичные женские заигрывания, и я ни в коем случае не хочу его проучить, или еще хуже — как-то наказать.

Нет.

Я просто хочу жить и не бояться того, что Ренат вновь исчезнет, как случилось шесть лет назад. От страха деградируют и становятся собственной тенью, а я хочу оставаться собой. Настоящей и живой.

У меня не так много времени перед началом репетиции, чтобы размышлять над всем этим, поэтому я быстро поднимаюсь с раскуроченной за ночь постели, наскоро принимаю душ и надеваю короткую толстовку и джинсы.

Ренат появляется на завтраке, и он тоже в джинсах, которые невероятно ему идут. Как и черная рубашка, тесно облегающая плечи и заправленная под ремень.

Зацепив меня серьезным, внимательным взглядом, Аскеров молча кивает.

Я точно так же — предельно вежливо отвечаю и игнорирую многозначительный, ироничный взгляд Искры. Ее вчерашние, гневные, предостерегающие меня от необдуманных поступков сообщения так и остались без ответа.

Если бы я их прочитала, ничего бы не изменилось.

Я хотела Рената.

Осознанно желала секса с ним.

Получила.

… Еще хочу.

После завтрака мы с командой выезжаем на площадку, где начинается самая настоящая работа. Музыканты разгружают машину с оборудованием, костюмеры вооружаются отпаривателями, а мы с танцорами снова и снова прогоняем концертную программу, затачивая ее под размеры конкретной сцены.

Последние несколько раз я выступала в болезненном состоянии, на пике простуды — приходилось петь под «плюс», поэтому даже соскучилась по своим песням, любимому микрофону и приятному жжению в груди, с которым разогреваются голосовые связки.

Начало назначено на семь.

Оставшуюся часть времени провожу в гримерке.

— Вы сегодня какая-то необычная, Эмилия, — осторожно говорит Оксана, мой визажист.

— Какая? — спрашиваю с интересом.

Смотрю в зеркало, но ничего необычного не замечаю. Разве что глаза блестят ярче, чем еще вчера, а к губам словно приклеилась глуповатая улыбка. Или только я ее замечаю?

Оксана опускает голову набок и профессионально распределяет мои волосы по прямому пробору.

— Сегодня вы нежная, даже трогательная…

— Ты придумываешь, — вежливо отвечаю, замечая, что в гримерку заходит Ренат. — Сегодня я такая же, как вчера, — даже мой голос меняется.

— Может быть, — Оксана легко соглашается и продолжает работать с волосами.

Я нервничаю, потому что у нас появился молчаливый зритель.

Аскеров опускается на кожаный диван и, уперев локти в разведенные широко колени, сцепляет ладони. Смотрит на меня задумчиво.

Я еле высиживаю до тех пор, пока упругие локоны на моей голове не становятся идеально похожими друг на друга.

— Все в порядке?

— Да.

— Тогда я пойду, — смущенно говорит Оксана, видимо, чувствуя общее напряжение.

— Спасибо, — разворачиваюсь вместе с креслом и запахиваю поплотнее полы длинного шелкового халата. — Что-то случилось?.. — спрашиваю у Рената.

Он неопределенно пожимает плечами.

— Иди ко мне, — зовет, вытягивая ладонь.

Я не выдерживаю, потому что это выше моих сил. Сунув ноги в удобные тапки, поднимаюсь и иду к нему.

Усаживаюсь сверху.

Сильные, теплые руки тут же оказываются под светлым шелком и оглаживают мои бедра. Это я тоже позволяю, потому что хочется.

Тянусь за поцелуем и в малейших деталях вспоминаю вчерашнюю ночь. Жар и тяжесть мужественного тела, сильные руки, курсирующие по моей коже, прерывистое дыхание, стоны, разрушающие тишину.

Это было одновременно горячо и очень нежно.

— Выспалась? — темные глаза неотступно следят за моими губами.

— Очень…

— Молодец. Готова к концерту?

— Скорее да, чем нет.

— Надерешь зад Стингу? — подмигивает.

— Я? — смеюсь. — С ума сошел? Где я, а где Стинг?.. — доверчиво прижимаюсь к твердой груди.

— На твоих выступлениях я хотя бы не засыпаю, — голос у Рената улыбающийся.

— И почему же?

— Потому что там есть на что посмотреть, — мужская ладонь уверенно переходит на мои ягодицы, а мои губы раскрываются под напором языка, и если вчера периодически я все же чувствовала горький привкус, то сегодня он абсолютно испарился, навсегда оставшись в прошлом.

Руки Рената тем временем свободно гуляют по моему телу. Услышав звук открывающейся двери, я планирую быстро вскочить, но мне этого сделать не дают.

Единственное, что Аскеров делает — это благопристойно убирает руки и поправляет мой халатик.

— Я так понимаю, это все тоже «в целях безопасности», Ренат Булатович? — сухо интересуется Искра.

— Исключительно.

— Вы вообще в курсе, парочка, что сегодня ваши лица озарили собой весь российский интернет?

— В смысле? — поднимаю голову с плеча Рената.

— А ты не видела? — Искра садится в крутящееся кресло и смотрится в зеркало.

— Нет.

— Вас засняли на концерте, голубки, — деловито поправляет прическу. — Видеоролики короткие, но тебя на них отлично можно идентифицировать, Эм. Как и господина полковника, если быть с ним знакомым.

— Ты знал? — спрашиваю у Аскерова.

— Видел пару часов назад, — он все также невозмутимо кивает, глядя мне в глаза. — Не думал, что за нами будут следить.

— Я тоже об этом совершенно не подумала... — вздыхаю.

Вспомнив про Глеба и любящих его родителей Озеровых, морщусь. Скорее всего, они уже в курсе. Словно в подтверждение моих мыслей, с туалетного столика доносится активная вибрация.

— Черт, — шепчу, все-таки с неохотой поднимаясь. — Надо ответить…

Под пристальным взглядом направляюсь за телефоном. Схватив его, хмурюсь и растерянно смотрю на Рената.

— Что?.. — спрашивает он, тут же, в два шага оказываясь рядом.

Я демонстрирую ему мигающий экран.

— Это… папа. Па-па!.. — отвечаю дрожащим от слез голосом и скорее поднимаю трубку.

— Папа! — слабо выдыхаю, смахивая набежавшую слезу.

Макияж придется поправлять, но сейчас это не главное. Лицо горит огнем от схлынувшего напряжения. Я даже подумать не могла, что все это время гнала от себя наихудшие мысли. Боялась, что больше отца не услышу и не увижу. У меня только один родной человек — он сейчас на другом конце провода.

— Эмилия, — связь плохая, но даже за мелкой рябью я совершенно точно слышу — это он.

Мой папа.

Рыдания начинают щекотать грудную клетку. Становится неловко перед Ренатом и Искрой, поэтому отворачиваюсь к стене.

Я, конечно, переживала.

Несколько месяцев делала вид, что все в порядке, я ко всему привычная: все-таки росла с разведчиком. Знаю, что такое служба и офицерский долг. Ситуации бывают внештатные, отец обязательно что-нибудь придумает. Выкарабкается.

Но сейчас… с сердца будто тяжелая лавина сходит. Вместо снега — невысказанные чувства.

— Папа, ты слышишь? — стараюсь говорить без всхлипов. — Я так ждала, что ты позвонишь. Так переживала. Ты слышишь?

— Я тебя слышу, — говорит он отчетливо, но слишком холодно.

Впрочем — как и всегда.

Мои плечи понуро опускаются.

— Ты жив, — от волнения тереблю поясок от халата. — Я знала. Знала, что все будет хорошо…

— Что со мной будет? Ты лучше скажи это что на хрен такое я сегодня увидел? — папа грубовато рявкает в трубку. — Что ты творишь? Ты, девочка, никто, чтобы так со мной поступать. Твою любовь в двадцать лет… я еще принял, но сейчас вроде поумнеть должна была. Ты там очумела? Я ведь все для тебя устроил. Познакомил с хорошим мальчиком, юристом. Озеровы о тебе позаботились бы в любом случае. Ты что творишь?

— Я сама могу о себе позаботиться, — рявкаю в трубку, больше не сдерживая ни слез, ни слов, что рвутся изнутри. — И не надо так со мной разговаривать. Понял? Это ты мне никто!

— Чего?

— Это ты мне никто. Я всю жизнь жила в иллюзии, что у меня есть отец. Сама себе придумала. А ты им никогда не был. Тебя всегда только служба интересовала. И… мама, — добавляю. — Ты ведь меня ненавидишь? Признайся! Потому что она из-за меня умерла.

— Не неси ерунды. Не в кино! — отец тоже повышает голос. — И Аскерову передай, что я не человек из железа, терпеть все это не собираюсь. За всем этим последует моя месть. Будет умирать долго, страшно и без наркоза.

— О чем ты вообще говоришь? Ты за этим позвонил, да? Сказать мне все это! Я так переживала… — закусываю нижнюю губу от обиды и чувствую прикосновение сзади.

— Дай мне его. — тихо говорит Ренат, касаясь моего бедра рукой. — Ну же…

Я еще крепче сжимаю телефон в руке и отрицательно качаю головой.

Внутри все холодеет.

Я просто слишком добрая и верю в людей. Даже когда им уже не стоит верить.

— Эмилия, дай мне телефон!

— Ты там и сейчас с ним? — отец злится. Выругивается смачно.

Судя по голосу, он вообще в прекрасной форме. Значит, все это время у него была возможность со мной связаться, только вот желания не было…

Горячие слезы жгутся так больно, так жестоко, что сердце сначала с тоской сжимается, а потом, теряя упругость, твердеет раз и навсегда. То, что нас не убивает — делает сильнее. И жестче.

— Не звони мне больше никогда. — вместо того, чтобы выполнить просьбу Рената, по буквам таким же холодным тоном, каким отец только что обращался ко мне, произношу. — Не хочу тебя слышать. Больше никогда не хочу тебя слышать, — обрываю звонок и, передав телефон Ренату, иду к туалетному столику.

В гримерке возникает звенящая, ужасающая высказанными мной словами тишина.

Пока Аскеров сосредоточенно пытается заново набрать отцу, наши с Искрой взгляды сталкиваются. Я пытаюсь вложить в свой робкое предупреждение: жалеть меня не надо. Иначе я вовсе расклеюсь.

— Номер уже недоступен, — Ренат кладет телефон на столик передо мной и недовольно вздыхает.

— Прости. Так получилось…

Остановившись позади, он смотрит на меня в зеркало. Со скрытым сожалением, абсолютно беззлобно. Затем уверенно обнимает за талию и прижимает к себе.

Мне хочется съехать на другую планету. Подальше от Земли. Или развернуться, обнять сильную шею и выплакаться как следует, но я на это не имею никакого права. По крайней мере, точно не сейчас.

Взрослая позиция — это умение аккумулировать эмоции в себе без вреда для окружающих.

— Я хочу остаться одна, — слабо прошу, дрожащими руками пытаясь исправить последствия слез, и мягко отдаляясь.

— Эмилия… Давид, конечно, знатный говнюк, но ты сейчас на эмоциях… — Аскеров пытается посадить в мою голову хоть какое-то рациональное зерно.

Я смотрю на него. Тоже в зеркало. Темные волосы аккуратно зачесано, лицо сосредоточено и не выражает каких-либо эмоций, подбородок напряжен. Этого человека всегда выдают глаза.

И все, что ниже пояса — если уж быть совсем честной.

— Пожалуйста… Ренат…

— Я никуда не уйду, пока ты не успокоишься.

— Ренат Булатович, — Искра впервые обращается к нему как к своему. По ее тону всегда можно понять, нравится ли ей человек. Вежливый, отстраненный — значит, нет. Если участливо и мягко, как сейчас, значит, этот счастливчик пробился в узкий круг. — Давайте оставим Эмилию хотя бы ненадолго? Ведь концерт через полчаса, ей, правда, сейчас надо настроиться.

Я благодарно ей киваю и, повернувшись, тянусь к губам Рената.

— Не думай о плохом, Эмилия. — говорит он, перед тем как поцеловать в висок и уйти.

Я смотрю ему вслед и думаю только о том, как же хорошо, что он вернулся. И не испытывая ни капли сожаления по поводу нашего появления на вчерашнем концерте Стинга.

Меня мало волнуют Озеровы.

Теперь уже совершенно не волнует отец.

Чувства к Ренату гораздо важнее.

Несмотря на состояние, мне все-таки удается взять себя в руки и выйти на сцену вовремя. Сумасшедшая энергия зрителей пробирается в душу и отогревает мое замерзшее сердце. Я пою, двигаюсь музыке в такт, глотаю слезы — теперь уже счастья от того, насколько меня трогает отдача зала, и завершаю программу на высокой ноте, отработав по полной и понимая, что разговор с отцом ничего не испортил.

Все прошло хорошо.

После того как я снимаю профессиональный макияж, и переодеваюсь в уютный костюм из светлого вельвета, мы с командой едем ужинать в ресторан национальной кухни, располагающийся на верхнем этаже большого торгового центра.

В лифте нас шестеро. Я, Ренат, Искра, два моих гитариста и клавишник.

Стараясь не сталкиваться взглядом с темными, внимательными глазами, изучаю рекламу тату-салона на доске информации и поглаживаю свою единственную татуировку на запястье.

Давно хотела это сделать, но в Москве сначала не было сил, а потом постоянно не хватало времени.

Решаюсь.

— Я ненадолго отойду, — сообщаю всем, когда двери лифта с переливающейся трелью открываются.

Искра удивленно на меня смотрит.

— Хотели ведь поужинать, Эм…

— Я успею, — обещаю с улыбкой и отчего-то смущаюсь. — Ренат. Можешь пойти со мной?

«Единственное качество в мужчине, которое вызывает во мне внутренний трепет — это эмоциональная холодность, молчаливость и закрытость от мира» — размышляю я, пока тату-мастер, прекрасная девушка по имени Даниэлла, дезинфицирует все поверхности и вскрывает в моем присутствии крафт-пакет с одноразовыми материалами.

«Разница лишь в том, чем именно эти мужские качества обусловлены. Худшее — если жестокостью или психологическими проблемами. Но есть и варианты полегче. К примеру, отстранённость Глеба — больше про внутренний снобизм и ощущение собственного превосходства, свойственное детям из богатых, известных семей. Я не сразу это распознала. Ренат — эмоционально недоступен из-за того, что слишком много терял. Из всего спектра пространства вариантов его психика выбрала «замереть и не чувствовать». А вот мой отец жесток сам по себе. Маму он любил, а меня ненавидит. Надо как-то это принять. Как данность. Как новую точку отсчета. Как еще одну метку в моем сердце» — стискиваю зубы, стараясь не разрыдаться.

Говорить с собой начистоту — как встретиться с Богом. Слишком страшно.

— Это вообще безопасно? — спрашивает Аскеров, складывая руки на груди и нависая надо мной.

В его глазах — пустота. Но только для тех, кто с ним не знаком.

— Мы заботимся о безопасности наших клиентов, — отвечает Даниэлла.

Я замечаю все.

Как Ренат опускает глаза, недовольно поджимает губы и смотрит на циферблат наручных часов. Он всегда делает так, когда нервничает и хочет это скрыть.

— Все будет хорошо, — обещаю я, подставляя запястье.

По опыту знаю, что кожу перед нанесением татуировки надо не только продезинфицировать, но еще и обезжирить.

— Красиво, — Даниэлла улыбается, снова и снова очерчивая ватным диском голубку с расправленными крыльями, рядом с которой совсем скоро появится еще одна. Только поменьше.

Не знаю, дань ли это моде или дело в моем искреннем желании оставить на память ту частичку света, что подарили мне обе беременности, но я давно делаю исключительно то, что хочется.

Когда острая игла в первый раз вонзается под кожу, чтобы оставить там свой красочный след, я украдкой стираю со щеки горячую слезу. Это очень терапевтично: прощаться таким образом с мечтой и надеяться, что все обязательно будет хорошо.

Голубь — во многих религиях символ чистоты, света, мира и любви.

Мне всего этого не хватает, но во мне так много веры и настоящего тепла, которым мне хочется делиться. Текстами своих песен. Голосом. Молитвами.

Я всегда молюсь о мире. Наивно? Знаю.

Моя душа сегодня словно ищет покоя, но никак не может его найти. Освободиться от эмоций, поселившихся в сердце после разговора с отцом, просто невозможно. Тем более я все время на виду.

Выслушав все рекомендации, я покидаю тату-салон со специальным лейкопластырем на запястье, и следующие несколько часов стараюсь быть веселой. Очень веселой. Мы шумно обсуждаем мой первый концерт в Казахстане, с удовольствием пробуем национальную еду, строим планы на будущее.

Ренат все это время сидит по левую руку от меня и в разговоре не участвует.

Возможно, именно его присутствие дает мне шанс отпустить себя. Ведь проще это делать с тем, кому ты доверяешь. Я пропускаю момент, когда количество выпитых бокалов вина переваливает за три. Затем решаю вместе со всеми продолжить этот вечер.

Аскеров на это лишь серьезно кивает и смотрит на меня так, будто видит насквозь.

Каждую мою попытку быть веселой и простой — понимает.

Каждую фальшивую улыбку — с легкостью выкупает.

Каждое посягательство на меня от поклонников, в том числе нетрезвых мужчин — тут же пресекает.

В плотном коконе заботы я чувствую себя в безопасности, но все еще очень несчастной. Крайне несчастной. Такой, как никогда.

В гостиничном номере мы оказываемся лишь под утро.

Я — больше всего на свете боюсь остаться наедине с мыслями об отце, поэтому обхватываю широкие плечи и горячо и влажно целую мужественные губы.

— Хочу тебя, Ренат, — доверчиво шепчу и прижимаюсь.

Избавляю крепкое тело от рубашки и, не разрывая поцелуй, тянусь к металлической пряжке на ремне. Нервы скованы возбуждением, в голове туман, боль пульсирует. Боль. Б-о-л-ь. Во мне так много боли.

Мне плохо и одновременно так хорошо, что эта разница дезориентирует.

Ренат тоже изрядно возбужден. Это я заметила еще во время танца в ночном клубе. Там я перешла некоторые границы, и сейчас вся моя команда знает, что у меня роман с Аскеровым. Теперь не только с желтых страниц новостей.

И пусть…

Я дрожу от его близости, от того, как мое тело рассыпается на молекулы рядом с ним, как мне нравится его обнимать. Льну к теплу мускулистой груди. Жарко, близко, порочно.

— Хочу тебя скорее, — подстегиваю его фразой и запрокидываю голову под напором обезоруживающих поцелуев, которые остаются легким покалыванием на шее.

Удивительно, как счастье уживается в моей голове с несчастьем. Удивительно, что они подобно воде и маслу не могут смешаться, чтобы превратиться во что-то более-менее сносное. В то, что я могла бы хоть как-то выдержать.

То, с чем можно продолжать жить.

Моя агония подгоняет.

Я снова нахожу мужские губы. Наши языки сплетаются в совместном танце с моими стонами. Справившись с ширинкой, протискиваю руку под резинку трусов и обхватываю ладонью твердый член.

Ренат сжимает мое лицо и отдаляется. Удерживает голову, потому что я брыкаюсь, тем самым требуя, чтобы он продолжал.

— Эми… — от его тихого голоса, наполненного жалостью, рассыпаюсь вдребезги.

Это больно.

Он ловко удерживает мое извивающееся тело.

— Целуй меня, — облизываю губы. — Пожалуйста, целуй.

— Сексом ты эту дыру не закроешь. Поверь мне. Я пробовал…

— Пожалуйста… — умоляю. — Пожалуйста, продолжай.

Умоляю, чтобы стало хоть как-то полегче.

Прикосновения сильных рук бьются током. Весь сексуальный флер сходит на нет, и становится тошно. Я пытаюсь отстраниться, спрятаться в раковину, сбежать, но Ренат не дает.

Удерживает мертвой хваткой.

Я вырываюсь. Раз. Еще раз. Сжимаю стальные бицепсы пальцами.

Бьюсь в истерике.

В тот момент, когда он прислоняет мою голову к своей груди, пульс останавливается, сердце перестает качать кровь, а тишину разрушает вопль раненого звереныша.

— Поплачь, моя девочка. Поплачь, — хрипит и гладит запутавшиеся волосы.

Рыдания вываливаются из меня цистернами. Тоннами непролитых слез, невысказанных слов и скрытых когда-то эмоций. Оказывается, я выросла. Превратилась в молодую, красивую женщину, а все это сидело глубоко внутри. Крепко там держалось.

И теперь пустота кровит…

— Я его ненавижу. Он никогда меня не любил.

— Он тебя любит. Просто так, как может.

— Я всю жизнь его оправдываю. С самого детства. Он никогда не приходил на мои утренники, никогда не интересовался моими делами в школе. Другие отцы провожали девчонок по утрам. Мой — никогда. Он не замечает ничего. Ни моих успехов, ни того, как я стараюсь, ни того, что у меня получается.

— Конечно, замечает. Ты умница.

Я горько вздыхаю. Всхлипы замедляются, а на душе становится чуть легче.

— Ничего он не замечает, Ренат.

— Это ведь неправда. Ты мыслишь категориями, поэтому не можешь оценить то, что делает Давид.

— Что это значит?

— К примеру, сколько сантиметров в высоту это окно? — разворачивает меня.

По глазам бьет свет ночных огней с улицы.

— Полтора метра, — устало вздыхаю. Слезы выбили из меня все силы, которых после концерта и так оставалось немного.

— Как ты это определила без рулетки?

Хмурюсь.

— Мой рост почти метр восемьдесят. Я просто сравнила.

— Видишь, в твоем воображении есть некий эталон: твой рост. Ты примерила к нему высоту окна и сделала вывод. А если я назову тебе всего несколько цифр, обозначающих время? К примеру: 5.30 и 1.00. Что это?

— Это легко, Ренат. Время работы московского метрополитена.

— Или… еще одна категория. Как ты думаешь, житель, скажем, Магадана ответит точно так же?

— Думаю, нет.

— Верно. Потому что жителю Магадана абсолютно до одного места московское метро. В его голове нет этой категории. Если обращать внимание на рамки, которые создал в своей голове сам, то общей картины не увидеть.

— И что из этого следует? — устало вздыхаю и трусь о твердую грудь.

— Это значит, что отец в твоей голове обязательно должен посещать детские утренники и интересоваться твоими успехами, а для Давида забота о единственной дочери — это оградить ее от взрослого мужика с кучей проблем и познакомить с хорошим, перспективным парнем.

— Глеб не хороший парень. Ты — гораздо лучше, — тихо признаюсь.

— Вот за это спасибо тебе, Эмилия Литвинова! — Ренат грубовато смеется.

— Боже мой! — он подхватывает меня на руки и несет к кровати, где аккуратно освобождает от одежды.

Затем опускается рядом и настойчиво ласкает мое тело. Жар снова пробирается под кожу. Волнует своей страстью.

— Сильно устала?

— Да-а…

— Конечно, столько веселилась! — иронизирует.

— Мне хотелось обо всем забыть…

— Теперь придется меня потерпеть. Если я тебя сейчас не трахну — выйду в окно. Пар из ушей.

— Пар из ушей? От… от меня? — с каким-то благоговейным восторгом переспрашиваю.

— Пиздец. — Ренат смачно выругивается и оставляет на моем бедре звонкий до неприличия шлепок. — А от кого ж еще?

Кажется, оживаю.

Его не очень осторожные, даже грубоватые признания вызывают у меня в груди сексуальный восторг. Быть маленькой слабостью большого и сильного мужчины — что может быть более возбуждающим?

— Что ж. Придется потерпеть, — с напускным сожалением отвечаю и, перекинув ногу, по-хозяйски устраиваюсь на полковнике.

Сверху.

Прохладный воздух сквозняком проносится по моей разгоряченной коже, как только я справляюсь с молнией на своей кофте, и отбрасываю ее в сторону. Мои штаны тоже где-то на полу. От них я избавилась раньше.

В темных глазах океаны.

— Красиво…

— Просто… красиво? — отбрасываю волосы за плечи.

— Охренеть, как красиво!

Я удовлетворенно хмыкаю.

Зафиксировав талию ладонями, Ренат осматривает мою грудь, надежно стянутую атласным бюстгальтером бандо. Он настолько белоснежный, что в темноте смотрится неоновым и создает резкий контраст со смуглой кожей.

— Мм… — Не позволяя забрать инициативу на себя, обхватываю сильные запястья и резко поднимаю их к изголовью кровати.

Тело подо мной напрягается. Я ощущаю каждый мускул, каждую напряженную мышцу, а власть над мужским телом пьянит еще больше, чем алкоголь во мне.

— Я тебя задержала.

В тишине слышится раскатистый смех.

Я склоняюсь. Хочу коротко поцеловать, снова почувствовать его вкус, но приоткрытые мужские губы ловят мой рот, нападают и больше не отпускают. Получается хищно.

— М-м-м, — стону, тут же теряя контроль над его руками.

Воспользовавшись ситуацией, Ренат уверенно обхватывает мою шею сзади. Продолжая распалять неистовым поцелуем, привлекает меня к себе и ласкает везде: проходится по плечам, вдоль позвоночника, оглаживает поясницу, проникает под резинку трусов и мнет ягодицы.

С этого момента скорость меняется. Движения наращивают темп. Жарко становится. Низ живота, грудь, лицо — все горит огнем.

— Иди-ка сюда, — Аскеров укладывает меня на живот и оказывается сзади.

Я стискиваю бедра от пронизывающего возбуждением спазма. Позволяю делать с собой все: раздевать, ласкать между ног, оставлять грубоватые поцелуи на спине.

Помня о том, что Ренат вот-вот «выйдет в окно» и вообще, у него от меня «пар из ушей» — вот так хочется трахнуть, долгой прелюдии от этой ночи не жду. Да она и не нужна. С ним всегда хочется до конца и побыстрее. Туда, где больно и сладко одновременно.

Туда, где мы будем только вдвоем.

Потянув за талию, он тянет мое тело на себя, заставляет тем самым встать на колени и прогнуться.

Твердые бедра прижимаются к моим, наконец-то прекращая эту агонию. Или запуская ее по новой? Не знаю.

Я чувствую в себе твердость члена, создающего приятное натяжение внутри. Чувствую влагу и как в месте соприкосновения наших тел становится скользко. Кусаю губы.

Ренат тянет меня за плечи и прислоняется грудью к моим лопаткам. Сминает мягкие полушария, успев сдвинуть чашки бандо.

Вбивается в мое дрожащее тело. Быстро. Ярко. Громко.

Царапает плечо щетиной.

Потом резко разворачивает меня к себе, роняет на кровать — меняет позу. Я подстраиваюсь, скрещивая ноги на мужских ягодицах и снова принимая его в себе. Горячего, твердого, большого.

Темные глаза полыхают огнем. Дыхание утяжеляется.

Я сразу вспоминаю наш роман шестилетней давности. Ренату всегда нравилось на меня смотреть. Особенно в сексе. Тем более в сексе.

И он снова смотрит.

Спустя шесть лет я снова чувствую себя его девочкой. Желанной и красивой.

Обхватив крепкую шею, выгибаюсь, встречая яркий оргазм, оставляющий дрожь во всем теле. Ренат обхватывает мои ноги под коленями и, прижав их к животу, продлевает мое удовольствие до тех пор, пока не теряет самообладание сам.

Навалившись на меня всем телом, совершает последние толчки и все вокруг замирает. Хорошо-хорошо становится. Я даже не помню: в каком городе мы находимся?

С ним — можно быть в любом. Хоть на Луне.

Перевернувшись на спину, утягивает меня за собой.

Не сопротивляюсь. Я сегодня послушная.

Выпитый за вечер алкоголь сейчас уже делает меня сонной. Тем более в сильных, мужских объятиях так хочется расслабиться и забыться. Сама не замечаю, как проваливаюсь в сладкую вату.

Где-то на грани сна и реальности, убаюкивая поглаживанием по голове, Ренат хрипло просит:

— Почитай что-нибудь свое…

— Мм? — приподнимаюсь и хлопаю глазами.

Обхватив колючую щеку, поглаживаю ее. Подушечка большого пальца задевает мужественные губы.

В этих легких касаниях, поглаживаниях и том, как мы вспоминаем друг друга на ощупь, есть что-то логичное и естественное. Мне нравится. Очень нравится.

— Хочу тебя послушать, — произносит Ренат, прежде чем поцеловать мою ладонь.

— Ладно, — я тут же соглашаюсь и стараюсь поскорее что-то вспомнить.

Когда он уехал, стихи рождались сами собой. Будто кто-то сверху просил меня записать и все, что от меня требовалось — только вовремя взять ручку. Многие строки стали моей неотделимой частью, засели в сознании, поэтому я тихо напеваю:

Я тебя отпустила.

На века. Теперь точно. Врозь.

Вслед за осенью зиму под кожей носила,

Было холодно. Больно насквозь.

Последнее выступление Эмилии в большом концертном туре проходит во Владивостоке. Времени на раскачку после долгого перелета и дабы привыкнуть к новому часовому поясу нет — приходится сразу окунаться в работу.

Подготовка аппаратуры, генеральный прогон с музыкантами и танцорами, один-два часа на отдых, который она тратит на макияж и разбор костюмов, два часа полной отдачи на сцене, самолет, и все заново — вот так на протяжении нескольких недель работает Эмилия и вся ее команда.

Как ни крути, все это вызывает стопроцентное уважение.

— Неплохое местечко, — произносит Искра, стягиваю куртку. — Мне его посоветовали. Здесь хорошо готовят морепродукты. Можно даже выбрать! — бросает взгляд на аквариумы.

Я осматриваю морских гадов.

— Живодерка, — вздыхаю и помогаю снять шубу Эмилии.

Она поправляет тонкую, шелковую блузу и заправляет волосы за уши:

— Хватит ругаться! Давайте просто поужинаем втроем, раз уж все отказались составить нам компанию.

Официанты быстро готовят столик для московской звезды. Администратор любезно приглашает и вручает меню, а от шеф-повара приносят приветственный комплимент — лимонад собственного приготовления.

Заказ тоже готовят быстро. Рыбу я не очень, останавливаюсь на мясе.

— Вкусно! — пропевает Эмилия, отправляя вилку в рот.

— Ренат Булатович! Расскажите нам, — ехидно спрашивает ее подружка. — Что нам сделать, чтобы певицу Эмилию пригласили на Новогодний Кремлевский Концерт?

— В качестве кого? — бросаю поочередные взгляды на них.

— Чтобы исполнить номер, конечно. И лучше не один.

— Искра, — Эмилия недовольно качает головой. — Ну хватит. Не зовут — значит, не заслужила. Давай просто поужинаем.

— Вот еще. Ты больше всех заслужила! — та рьяно ее защищает. — Там все по знакомству. Вообще не пробиться!

— С твоими не состоявшимися родственниками Озеровыми вполне могло бы получиться, — довольно серьезно замечаю.

Эмилии это не нравится.

Насупившись, дует ярко-красные губы.

— Это была шутка, — смягчаю свои слова.

— Несмешная!

— Ладно. Если по существу, отправьте вашего концертного директора. Пусть там договорится. Если говорливая…

— Очень смешно, — теперь дуется вторая. — И правда, чувство юмора у вас — отстой! Думаете, я не пробовала?

Откашливаюсь со смехом.

В раскосых лазурных глазах плещется острое беспокойство, но я качаю головой, что не собираюсь обижаться на слова Искры и, откинувшись на спинку дивана, тянусь к стройной ноге.

Поглаживаю колено и даю свой концерт по заявкам.

В конце концов, делиться опытом всегда приятно.

— Любая цель достигается через нужные контакты, Искра. В жизни хорошего специалиста их должно быть много. Для этого необходимо правильно собрать информацию. Кто занимается организацией концерта в Кремле? Номинальный ли он руководитель или реально активно участвует в процессе? Зачастую, люди, принимающие решения, являются пешками в умелых руках.

— Я знаю, кто организатор. Но как добраться до непосредственного человека? — Искра заинтересовывается.

— Это твоя вторая цель: найти такого приближенного, с которым у тебя будет что-то общее. Отработать этот контакт по полной.

— Познакомиться с ним и попросить представить «тому, кому надо»?

— Слишком примитивно, — хмурюсь и отпиваю кофе из чашки. — Лучший повод — знакомство по случаю. Без согласований, лишних реверансов и подозрительности. Цель первого контакта с нужным лицом — понравиться ему и запланировать второй контакт. Это может быть все что угодно: приглашение, встреча. Дерзай.

Тишину нарушает активная вибрация телефона, лежащего на столе экраном вниз.

Один, два, три раза…

С интересом наблюдающая за нами Эмилия, накрывает мою руку ладонью, сжимает ее.

— Пойду… припудрю носик.

Забирает мобильный и протискивается мимо меня, вильнув обтянутой джинсами задницей прямо у лица.

— Ренат Булатович! — требует продолжения Искра, недовольная тем, что от темы разговора отвлеклись.

Возвращает мое внимание на себя.

— Да, слушаю.

— Как можно назначить второй контакт с человеком, которого в первый раз видишь? — недоумевает.

— Для этого у тебя была подготовительная работа с приближенным. К моменту знакомства с нужным лицом ты должна знать, как зовут его собаку, чем она питается и какие подарки любит на Рождество. Просто на всякий случай, Искра.

— Оу… я должна все это выспросить?

— Нет.

— Тогда как? — хмурится.

— Просто подружись с приближенным. Когда человек чувствует себя в безопасности, его даже не надо пытать каленым железом — сам все с удовольствием расскажет.

Искра деловито поправляет очки и заговорщицки склоняется к центру стола.

— А вы кого-нибудь пытали, Ренат Булатович? Ну… каленым железом…

— Было однажды, — отодвигаю тарелку.

— Вау!

Резко подаюсь вперед и с ровной улыбкой признаюсь:

— Одного концертного директора…

— Тьфу ты, — она взбешенно бьет ладонями по столу и фыркает, а поднимаюсь и, бросив салфетку, отправляюсь на поиски уборной.

Ресторан, разрекламированный организаторами, немаленький, но с очень плохим освещением. Вдобавок ко всему — дым от кальянов выступает плотной завесой. Тяжелая дверь распахивается прямо перед моим лицом, в глаза бьет туалетный свет, а в нос проникает аромат сладковатых духов.

— Ренат, — Эмилия манко улыбается и, спрятав телефон в заднем кармане джинсов, обволакивает мой торс руками.

Прижимается щекой к груди.

Льнет.

— Все в порядке? — спрашиваю, поглаживая длинные волосы.

— Конечно.

— Мне показалось, ты чем-то расстроена.

— Просто устала. Сильно. Хочу уже в номер.

— Сейчас поедем.

— А в Москву не хочу… — грустит.

— Что это на тебя нашло?

Приподнимаю утонченное лицо, мягко ухватившись за подбородок. Медленно осматриваю чуть покрасневшие щеки, прямой нос и пухлые алые губы.

Глаза и правда грустные.

— Просто не хочется, — Эмилия с невинным взглядом лепечет, умиротворенно вздыхает и нежно, плавающими движениями оглаживает мои плечи. Снизу вверх и обратно. — Так идет тебе этот свитер… — заигрывает.

— Спасибо. Буду знать, — я внимательно за ней наблюдаю, сгребая шелковую ткань на спине в кулак.

И любуюсь, конечно.

Всегда ей любуюсь.

Как дурак.

Эмилия спохватывается, выскальзывая из моих рук:

— Пойду к Искре. Надеюсь, ты ее не обидел, пока меня не было?

— Я? Да у нее клешни покрупнее, чем у тех крабов в аквариумах.

Она шутливо закатывает глаза и становится серьезной. Тянется к моей щеке, а затем, коротко ее поцеловав, задумчиво смотрит и чувствую, как очерчивает скулу пальцем.

Кивает с легкой улыбкой.

Будто бы удовлетворенно.

— Ладно. Пойду ее успокою, — вздыхает.

— Иди-иди, — отпускаю, шлепая по бедру. — Я сейчас подойду, — хватаюсь за ручку на двери.

Яркий свет снова бьет в глаза.

Закрывшись, достаю телефон из кармана брюк и жму на иконку приложения, установленного спецами Управления.

Хм.

Интересно.

[удалено] Литвинова Эмилия Давидовна +79239…: «Я все сказала еще в Москве. Все кончено, Глеб.»

[удалено] Неизвестный абонент +79823…: «Я тоже все тебе сказал, Эмилия. С Озеровыми так нельзя. Для всех мы с тобой пара. Пока так и останется, несмотря на то, что ты устроила со своим безопасником в Астане. Тебе придется как-то объясниться перед публикой и моими родителями. У папы совсем скоро переизбрание. Ты всех нас сильно подставляешь»

[удалено] Литвинова Эмилия Давидовна +79239…: «Желаю ему удачи. И тебе тоже, Глеб! Все кончено».

[удалено] Неизвестный абонент +79823…: «Видимо, ты забыла, кому именно обязана своим успехом? Хочешь дальше петь на сцене — сделаешь, как я говорю. До встречи в Москве, ЛЮБИМАЯ!»

По натянутым нервам проходятся отвращение и злость. Кровь вскипает.

И ведь ничего не сказала.

Снесла переписку и, вильнув хвостом, ничего не сказала!

— Вот что с ней делать? По жопе надавать? — грубовато ворчу, бросая нечаянный взгляд в зеркало.

Отвожу лицо назад и в сторону.

На моей щеке красуется ярко-красный след от помады.

— Одним словом — холера!

— Москва, встречай! — Искра, оказавшись на трапе, раскидывает руки в стороны.

— Проходи давай, — мягко подталкивает ее Ренат.

Я посмеиваюсь, сжимаю мужскую ладонь и улыбаюсь подруге, грозно запахивающую полы пуховика и посматривающую на моего спутника недобрым взглядом.

А Москва?

Она встречает нас таким ярким, уже зимним солнцем, что я изо всех сил щурюсь. Помню, как мы с Ренатом улетали в Астану. Я была такой потерянной и уязвимой после того, как между нами случилась близость. Возвращаюсь же абсолютно счастливой.

На парковке аэропорта нас дожидается мой водитель.

— Тебе, наверное, надо срочно в Управление? С отчетом? — заботливо интересуюсь.

Аскеров неопределенно кивает и командует Юрию, чтобы ехал ко мне домой.

Я пытаюсь осознать, что гастроли закончились. Начинается обычная жизнь в столице. Правда, теперь все будет не так, как всегда, потому что рядом Ренат. В голове полный сумбур, который мне совершенно не хочется срочно вымести оттуда веником. Дам себе время.

Настроение стремительно падает, как только мы заезжаем во двор. Пока мужчины разбираются с багажом, я всматриваюсь в силуэт, который выходит из черного «Мерседеса» и направляется в нашу сторону с внушительным букетом пионов.

Нервы зашкаливают.

— Глеб? — дрожащим голосом называю имя.

— Привет, Эмилия!

Озеров, заметив Рената, холодно ему кивает.

— Позволь… тебя на пару слов? — вежливо спрашивает.

— Хорошо.

Мы отходим в сторону, но предварительно я озираюсь и извиняющей улыбкой смягчаю появление моего бывшего жениха. Надеюсь, что он не будет устраивать сцен? И тем более повторять свою угрозу: приостановить мою карьеру.

— В общем, — Глеб сжимает букет. — Хотел… перед тобой извиниться, Эмилия.

— Извиниться? — мямлю.

— Да. Я был зол на тебя и… правда… очень переживал то, что мы потеряли малыша.

— Я тоже переживала, — поглаживаю зажившую татуировку.

— Я винил себя…

— А я — себя.

Глеб сухо улыбается, и я просто не представляю, какой была бы моя жизнь с таким человеком? Моя душа тоже спала. Все эти шесть лет я боялась чувствовать. Жила по алгоритмам и схемам отца.

— Не хочу, чтобы ты держала на меня зло. Я вел себя не лучшим образом последние месяцы.

— Я не обижаюсь… И ты меня прости, — на эмоциях делаю шаг вперед, но что-то меня останавливает.

Ренат молча за нами наблюдает.

— Это тебе.

Обнимаю пионы и неловко улыбаюсь.

— Спасибо! Будь счастлив, Глеб. Мне очень жаль, что все так получилось. Надеюсь, твои родители…

— Я с ними поговорил, — поигрывает челюстью и убирает ладони в карманы пальто. — Все в порядке. Поеду, — бросив на меня еще один пустой взгляд, разворачивается, а я уставляюсь на Аскерова.

Это ведь его рук дело?

Как он узнал? Восстановил переписку? Ворвался в мои мысли? Почему, черт возьми, он всегда и все обо мне знает?

Мы заходим в квартиру. Молча снимаем верхнюю одежду.

Пока я набираю воду в вазу, букет исчезает со стола. Входная дверь громко хлопает, а из подъезда доносится бряцание металлической крышки мусоропровода. Сливаю воду и пока возвращаю вазу в шкаф, ноги окутывает сквозняк.

— Зачем ты это сделал? Цветы ведь ни в чем не виноваты…

Ренат крепко обнимает меня со спины. Твердый пах врезается в мои ягодицы, прижимая к столешнице.

— Красивые были… — прикрываю глаза и отвожу голову, предоставляя полный доступ к шее.

— Видали и покрасивее, — разворачивает меня к себе.

Колени подгибаются от слабости, приходится забрать крепкую шею в замок.

Пьянящий, долгий поцелуй одновременно расслабляет и возбуждает. От того, как слышится наше тяжелое дыхание в полной тишине квартиры — больше, конечно, второе.

— Я… не могу, — подавленно шепчу ему в губы и кончиками пальцев прохожусь по коротким волосам на затылке.

— Что не так? — хрипло интересуется, упершись руками по обе стороны от меня.

— Сейчас приедет стилист на примерку образов для новогодних корпоративов, — продолжаю порхать пальцами по затылку и шее. Сжимаю ткань тонкого свитера.

— Стилист? — наступает.

— Стилистка, — со смешком исправляюсь.

— Ты… — Ренат Булатович возбужденно откашливается. — Ты… когда-нибудь вообще отдыхаешь? — гипнотизирует меня своим пристальным взглядом.

— Как правило, в январе…

— Хотя бы что-то…

— Но я стараюсь тратить это время на поиск новых текстов или их написание, — перебиваю.

Ренат громко чертыхается и снова нападает на мои губы, попутно стягивая топ и оставляя меня в красном бюстгальтере. Тянется к поясу моих джинсов, разбрасывает поцелуи на моей шее, в ложбинке между грудей, вокруг пупка.

Опускается передо мной на колени.

Холод проносится по ребрам, а жар сводит низ живота.

Страшно знобит.

Я вздрагиваю и сдаюсь.

Просто невозможно сдержаться.

Отклоняясь назад, набираю полные легкие и медленно выдыхаю, когда Ренат, зацепив джинсы вместе с шелковыми трусами, оголяет мои бедра и прокладывает влажную дорожку из поцелуев все ниже и ниже.

— Разведи ноги.

— Мм…

— Это вместо цветов? — смотрю вниз.

Темные глаза обжигают взглядом.

Подчиняюсь.

В момент, когда напористый язык касается пульсирующей во мне точки, а сильные руки сгребают мои ягодицы, зажмуриваюсь от простреливающего удовольствием ощущения невесомости.

Ноги слабеют, по телу гроздьями рассыпаются искры, а ритмичные, круговые движения возносят меня ввысь. Во Вселенную, где нет проблем, нет новогодних корпоративов и вообще ничего нет.

Ни-че-го.

Только рот Рената Аскерова между моих ног.

Дальше все сливается в водоворот каких-то скрытых порочных фантазий. Меня грубовато разворачивают и толкают вперед. Грудь прижимается к холодному камню, а между ног через какое-то время снова чувствую напор. На этот раз твердого члена.

Это вообще законно: заниматься со мной сексом так, будто мы никого не ждем?

Жадно выгибаюсь, стараясь, чтобы проникновение стало максимально плотным и тесным. Хочу его полностью. Всего. Прижимаюсь лбом к согнутому локтю и нетерпеливо покачиваю бедрами. Ерзаю в воздухе, будто бы прошу Рената быть еще быстрее.

Еще грубее… и одновременно ласковее.

Да.

Будь со мной ласковым!

Он стремительно включается в игру, управляя темпом и моим телом.

Тоже слетает с катушек.

Мы оба катимся…

— Моя девочка, — Ренат хрипит, забрасывая частыми поцелуями спину и плечи.

— Да… Да. Да. Да… — ярко вскрикиваю и снова рвусь в чертову Вселенную, на этот раз забирая Аскерова с собой.

Теперь вдвоем! Вместе.

Наши бедра сливаются в одно целое с густым, мужским стоном и еще долго остаются неподвижными.

— Во сколько к тебе придут? — спрашивает Ренат, помогая мне нацепить трусы и джинсы на подрагивающие ноги.

Затем снимает презерватив и, затянув его в узел, выкидывает в мусорное ведро. Застегивает ширинку.

— Думаю минут пятнадцать еще есть… Я хочу спать…

— Пойдем-ка…

И я снова иду за ним, как умалишенная.

Мыслей ни грамма, душа легкая, как перышко.

— Как хорошо, — устраиваюсь у него на груди. Биение дикое. — Ваше сердце, полковник…

— Что? — он пытается выравнять дыхание.

— Оно бьется… прямо под моим ухом.

— У тебя были какие-то сомнения на этот счет? — лениво играет с красной лямкой, слетевшей с моего плеча.

— Ты правда… думал обо мне музыкой? — спрашиваю, внимательно прислушиваясь.

— Полное вранье, — по-мальчишески отвечает, чем заслуживает моего хлопка по плечу.

— Эй, — я смеюсь и затихаю. — Ты врешь! Твое сердце замерло. Это как полиграф, Ренат Булатович. Будьте осторожны, если хотели мне в чем-то соврать!

— Я и не собирался…

Тук-тук-тук…

Я вот-вот расплачусь от ощущения счастья. Глубокого. Нет — бездонного.

— Спасибо тебе за Глеба… — меняю тему, чтобы не быть такой сентиментальной. — Для меня правда это важно. Я ведь привыкла, что меня некому защитить. Тем более папы нет в городе, хотя я вовсе не уверена, чью бы он занял сторону…

— Не понимаю, о чем ты… — Ренат отвечает серьезно.

— Опять врешь, — смеюсь, еще раз прислушиваясь.

Шучу, конечно.

Я прекрасно знаю, что полиграф — это симбиоз работы различных датчиков, фиксирующих любые изменения в теле, и грамотных вопросов от психолога. Без одного нет другого.

Но мое веселье не остановить.

— Ты правда по мне скучал? — продолжаю дурачиться.

— Скучал… — он отвечает.

Правду!

— Ты знаешь, где находится мой отец?

— Нет.

И снова правда.

Или это глупая затея?

— Все равно спасибо за Глеба… — целую в грудь. — Я кроме как об этом, ни о чем думать не могла. Слишком переживала.

— Теперь все хорошо? — его ладонь успокаивающе гладит вдоль позвоночника.

— Да… Почти… — замираю. — Есть еще кое-что…

— Что же?

— Я все время боюсь. Страшно боюсь, что шантажист объявится и всем станет известно про взрыв в ночном клубе… Одновременно с этим недоумеваю, почему этот человек пропал? Проник в мою квартиру, оставил ту записку в ящике и… пропал.

Рука Рената замирает на моих волосах.

Тук-тук-тук…

— Так… бывает…

— Я бы даже подумала… — пытаюсь сформулировать мысль, что давно не дает мне покоя. — Подумала бы… что это ты все специально устроил, чтобы сильно меня напугать… и я… начала с тобой сотрудничать! — слишком звонко смеюсь.

Боже.

Что за бред?

Что за…

Господи…

Сердце Рената странно замедляется, а я поднимаю голову и пораженно на него смотрю.

— Что? — он беспристрастно следит за моим лицом, пока мой мир разлетается вдребезги.

Две Вселенные схлопываются.

Это все он.

Только он один знал все: мои страхи, мои слабости.

Знал, и при первой же возможности этим воспользовался.

— Эми… — сожалеющим тоном произносит Ренат и крепко удерживает за плечи.

— Отпусти меня… немедленно. Пожалуйста! — я раздавлено отвечаю…

Прошу быть бережными в комментариях) без спойлеров!

а если вам нравится книга — поставить звездочку Эми и Ренату!

Решение созревает молниеносно: я хочу, чтобы он ушел.

Прямо сейчас.

Оправданий не потерплю, да и кто я такая, чтобы передо мной оправдываться? Глупая девчонка, которая в очередной раз на все готова и, как собачка, заглядывает в рот?

Щелкнул пальцами — она испугалась и послушно выполняет все команды.

Поманил к себе — прискакала и поджала лапки.

Погладил за ушком, приласкал — и вот она на все готова!

Дура!

Как же противно от себя… Как стыдно…

Боже…

Где-то в погребке, глубоко в душе что-то навсегда умирает. Кровяной сгусток из разочарования и обиды с болезненным щелчком отрывается от сердца и уже несется по венам и артериям.

Его действие неизбежно заражает.

— Эмилия… Только ничего себе не придумывай… — говорит Ренат серьезно.

Вернее, мягко и серьезно.

— Не буду, — усмехаюсь. — Дай мне встать… Пожалуйста. Убери руки.

— Посмотри на меня, Эми.

Я поднимаю ровный взгляд до чуть покрасневшего лица и изучаю его малейшие детали. Широкий лоб, полуприкрытые веки, раздувающиеся от трудного дыхания крылья носа и воспаленные моими поцелуями жесткие губы.

Я так к ним привыкла.

Боже, ну за что?

Воздух между нами еще вибрирует, пахнет восхитительным сексом, хоть и начинает отдавать чем-то горьким.

Мы оба это чувствуем. Невозможно не чувствовать.

Черные глаза сканируют мой внешний вид получше любого томографа. Снова и снова.

— Не придумывай лишнего, девочка, — Ренат гладит меня по спине. — Есть такие приказы, которые я обязан исполнять, и я стараюсь делать эту работу. Плохо или хорошо.

— Ты делаешь ее хорошо, — не могу не признать.

Хотя какой в этом толк, если мне от этого настолько плохо?

— Я действующий офицер…

— Родина может тобой гордиться, Ренат — перебиваю тихо. — Ее ты никогда не предавал…

«Только меня» — бьет в висок.

Моих волос касается теплая ладонь.

Гладит, гладит, гладит.

Черт побери…

— Ты сейчас злишься, Эмилия. Это нормально…

— Я не злюсь. Знаешь, я тебя даже поняла. Сейчас поняла…

— Ты делаешь неверные выводы…

Признаюсь — удивлена.

Думала, он, как обычно, обесценит все мои чувства и прикажет не нести «херню», как часто делал это шесть лет назад. Отмахивался, когда мне было плохо. Закрывал рот поцелуями, останавливал любой бойкот с помощью секса.

Жаль, что я выросла. Хочу любить его сильнее, чем себя, и не реагировать на то, что он намеренно меня запугал, но… на моем запястье две голубки, и я обещала им, что буду не размениваться на меньшее.

— Отпусти, Ренат. Мне надо в душ, сейчас ко мне приедут! — подцепив лямку лифа, возвращаю ее на плечо и отталкиваюсь от твердой груди.

На дрожащих ногах иду к шкафу, а затем стараюсь спрятать свою уязвимость за толстой тканью белоснежного халата. Чем быстрее я спрячусь от всего этого, тем лучше.

Аскеров ведет себя как обычно. Продолжает следить за мной, все еще лежа с маской невозмутимости на лице.

Хочу, чтобы он ушел. Это единственное, на что я сейчас способна.

— Мы поговорим, когда ты успокоишься, — с этими словами он встречает меня из ванной.

— Я спокойна, но говорить не хочу… — коротко на него смотрю и растираю волосы полотенцем.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы ты ушел.

— Я не уйду. Забудь, — злится.

— Тогда…

— … и ты тоже никуда не уйдешь, Эмилия…

Слышится громкий стук, и я несусь со всех ног в коридор, чтобы открыть дверь.

Спасение оказывается близко: наконец-то приезжает дизайнер Яна и с ней несколько помощниц для примерки. Идеальное время, чтобы подумать и понять, что к чему.

Проходит час, второй, третий.

Из обязанностей у меня только стоять прямо и иногда давать обратную связь. Ответив на пять первых вопросов, я предоставляю Яне карт-бланш, и больше она не беспокоит. Командует девочками сама.

А что делаю я?

Я в это время живу в своих извращенных мыслях и болезненном воображении. Представляю, как Ренат придумывал эту многоходовку. Хладнокровно. Безжалостно по отношению ко мне. Может быть… он даже делал это с ней? С Майей.

Столько лет они были вместе.

Наверное, и секретов друг от друга не имеют.

Мамочки…

Тело сводит судорогой.

Все складывается в одну более или менее ясную картину.

Он меня контролировал: каждый мой шаг, каждое сообщение, любой контакт. То, что я считала внезапно разгоревшимся чувством, было не чем иным, как его работой.

Наш Президент как-то сказал: «Когда Управление безопасности работает хорошо — это незаметно. Заметно становится, когда начинает работать плохо».

Ренат, как и отец, прекрасный сотрудник, потому что, видит Бог, я ничего не заметила.

Я… поверила.

Боже, я ведь во все это поверила! Сердцем и умом.

В счастье наше поверила. В то, что он рядом по собственному желанию. Растаял, сдался, не устоял. Потому что… мой. Мой!

Потому что это настоящая любовь, которая преодолела многое. Поверила, что чувства имеют свойство умирать, но только если это не касается меня и полковника Аскерова.

Отчасти я была права.

Он до мозга костей верен своему делу.

Когда-то у Рената была семья: родители, братья, сестры, любимая невеста. Потом их несправедливо лишили жизни. Он тоже в тот день умер. Душа моего любимого мужчины застыла среди Кавказских гор вместе со всеми, а потом ее забросало снегом. У него внутри — мертвая зона.

Ему со мной приятно.

Возможно, даже приятнее, чем со всеми, но не более того…

— Эмилия, — зовет Яна. Судя по интонации, уже не в первый раз. — Ты нас слышишь?

— А… да… — отвлекаюсь.

— С этим закончили. Мы закончим все образы в срок. Если ты за это переживаешь…

— Нет. Не за это… — накидываю халат.

Стоит огромного труда дождаться, пока все посторонние покинут квартиру.

— Что ты делаешь? — вскрикиваю, находя Рената за чтением моего блокнота.

Отбираю и прячу подальше, на полку.

— Прости. Увидел и не сдержался, — говорит хрипло. — Ты… ты пишешь красивые стихи. Я уже говорил. Еще раз говорю…

— Я хочу, чтобы ты ушел. — Снова повторяю.

Неужели непонятно?

Но Аскеров — это стена.

— Я никуда не уйду. Ты успокоишься, и я отвечу на все твои вопросы.

— Вот загвоздка… — тереблю воротник халата. — У меня нет к тебе вопросов, Ренат. Ничего, что мне было бы интересно! Уходи, пожалуйста.

Он качает головой и уперто складывает руки на груди.

— Хорошо, — я с достоинством киваю и беру телефон. Набираю по памяти номер. — Добрый день. Это… полиция?

Темные глаза прожигают меня грустной, даже мрачной иронией.

Я отворачиваюсь к окну и прижимаю мобильный к уху.

Мне надо было одеться, с босыми ногами чувствую себя ранимее, чем надо. Тело вибрирует от дрожи.

— Полиция, — мне отвечают. — Здравствуйте, дежурный Романов. Что у вас случилось?

— Меня зовут Литвинова Эмилия Давидовна. В моей квартире находится посторонний человек, который не желает уходить…

— Он вам угрожает?

— Нет…

— Буянит?

— Он… не буйный. Просто не уходит. Посоветуйте, что мне делать?

— Хорошо… Диктуйте адрес. Отправлю к вам вашего участкового, — говорит дежурный недовольно, и я облегченно выдыхаю.

Через час ожидания в разных комнатах действительно приходит сотрудник полиции — молодой, рослый парень, который, как положено представляется, а затем вежливо просит предоставить личные документы и договор аренды.

Увидев удостоверение Рената, лицо участкового покрывается бордовой краской.

Я закатываю глаза.

— Полковник… Ренат Булатович, здравия желаю, — мнется у порога. — Ну, как же так?

— Я хочу, чтобы он ушел. — усталым голосом повторяю. — Разве я многого прошу? Я здесь проживаю. — Спрашиваю в шаге от срыва.

Аскеров стоит ко мне спиной, но оборачивается и пристально смотрит.

Мне хочется его вытолкать!

— Девушка, — настроение участкового меняется. Он меня отчитывает. — Вы зачем полицию дергаете? На уважаемого человека наговариваете…

Кусаю губы, чтобы не разрыдаться, и делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену.

Дальше мне бежать некуда!

— Я… — всхлипываю, растерянно глядя на Рената.

— Все в порядке, сержант! — он неожиданно хватает куртку с вешалки. — Эмилия права. Я сейчас уйду…

— Что может быть лучше бакиных вареников? — Искра отваливается на диван и потирает голый живот, затем поправляет резинку топа под грудью. Я захожу следом и рассматриваю ее шаровары, похожие на те, что на мне, только голубые.

Эти дни, когда я могу себе позволить пожить несколько дней у Баки, случаются очень редко. Здесь, в тесной квартирке, отремонтированной Искрой, будто находится моя семья. Это место, в которое хочется возвращаться.

Тоже падаю на диван.

— Согласна. Вареники лучшие! — блаженно прикрываю глаза. — Ничего более сильного для выхода из депрессии еще не придумали. Особенно те, что делает твоя бабушка. С жареным луком и шкварками, сливочным маслицем…

Искра поворачивается ко мне и подпирает голову рукой.

Смотрит так, что не отвертишься.

— Ты бы поговорила с ним? — начинает тему тихо, с опаской.

— Не вижу смысла. Говорили уже.

Я подхватываю телефон и проверяю пропущенные. Несколько незнакомых номеров сразу удаляю, Юрию пишу, что мой трехдневный отпуск подходит к концу и завтра утром я жду его у дома Искры.

Пропущенный от Рената тоже удаляю.

— Он звонил?

— Один раз…

— Мог бы и поднапрячься.

— Это Аскеров. Я и не ждала, что он будет обрывать мой телефон.

— А чего ждала?

— От него? — бросаю на подругу короткий взгляд и убираю мобильный под подушку. — Я ничего не жду, Искорка. Больше ничего не жду.

— Ты просто обижена.

— Нет… — мотаю головой. — У меня нет на него обид. Я, как дочь своего отца, как раз Рената понимаю. Он сотрудник самого влиятельного ведомства. Они там сутки через сутки мир спасают, отстаивают суверенность, зачисляют себе на счет спасенные человеческие жизни. Это все его… суть. Его смысл.

Искра садится. Сложив ноги по-турецки, раздумывает. Информация у нее не вся. Только в общих чертах. Она знает про шантаж и что его организовал Ренат, но не догадывается о том, что именно было в полученном мной письме.

— Я не понимаю. — в итоге разводит руками. — Глупая, наверное. Если ты все это знаешь, чего ты на него обижаешься? Зачем снова пустила в свою жизнь?

— Потому что я готова быть зрителем в его этих подвигах. Быть его фанаткой из первого ряда. Поддерживать, защищать и радоваться за успех. А Ренат превратил меня в инструмент. То есть цель — для него приоритетнее. Понимаешь?

— Предположим, вы тогда даже не встречались…

— Иска…

— Ну а что? Ты вспомни, как ты себя вела… Над охраной мы потешались, сотрудничать отказывались. Я лично по твоей просьбе несколько раз задерживала список ближайших мероприятий. Наверное, такие люди, как Давид Андреевич и Ренат Булатович, не терпят непослушания… И вот такие у них методы наказания…

Я смотрю на подругу.

Она издевается?

— Ты его защищаешь! — говорю недовольно, забираясь под одеяло.

— Нет, — она округляет глаза. — Ты чего?

— Да! Защищаешь!

— Да пусть сгорит в аду, этот Аскеров! Пусть его черт за ногу покусает. Шкаф волосатый! — она всплескивает руками, а я от души хохочу.

— Я ведь за тебя переживаю, — снова продолжает тему Иска, когда мы укладываемся спать. В полной темноте ее голос звучит обеспокоенно. — Ты ведь столько лет из-за него страдала, а в последнее время была такая счастливая… Словно на крыльях летала. Я просто не выдержу, если это тебя снова сломает…

— Не сломает, — отвечаю твердо. — Я хочу его отпустить. Навсегда. Я устала… Правда устала. Моя любовь как проклятье. Все время внутри! Я ведь все эти годы даже чувствовать себе запрещала, будто предам свою любовь чувствами к кому-то другому. Специально остановилась на Глебе, потому что он безопасный. Приятный, интересный, но не более. Я хочу снова начать…

— Разрешить себе чувствовать?

— Да!

— Мы тебя в любом случае поддержим! А Ренат Булатович пусть подумает. За три дня мог бы хоть бы раз к тебе приехать!

— Это хорошо, что он не приезжает… — вздыхаю и отворачиваюсь к стене.

Перед сном болтаю в мессенджере со Стасом.

Он пишет первым, я подхватываю, отвечаю. Если честно, сильно по нему соскучилась. Наши пробежки прекратились с беременностью, потом я снова провалилась в прорубь по имени «Ренат Аскеров», а у Стаса было какое-то обучение от Управления безопасности за пределами Москвы.

«Привет, красавица! Видел тут новости, что одному плохому адвокату крупно не повезло и он расстался со своей ви-за-ви…».

«Стас, привет! Как твои дела? Ты в Москве? P.S. Глеб — хороший адвокат».

«Это он тебе сказал? Не верь ему, малышка! P.S. Я в Москве».

«Это правда. Но ты прав в другом. Мы расстались».

«Звучит как музыка, Пенелопа! Тогда у меня к тебе два вопроса. Даже три. Первый: виноград или изюм?».

«Виноград» — отвечаю улыбаясь.

О чем это он?

«О да… Дед Мороз начал исполнять мои желания раньше Нового года?»/

«Давай второй вопрос!» — поторапливаю.

«Знаешь, чем отличается молодой разведчик от старого?».

Я закатываю глаза, но против воли улыбаюсь.

Подумав, пишу:

«Он не старый…».

— И, вполне возможно, прочитает эту переписку, — ворчу в тишине.

— Что говоришь? — Искра сонно поднимает голову.

— Прости, — отвожу руку и поглаживаю ее по спине. — Спи, пожалуйста.

Вновь вчитываюсь в каждое слово.

Банально, но хочется пофлиртовать со Стасом, чтобы Ренат все увидел и понял: мои намерения никогда больше с ним не встречаться более чем реальные. С другой стороны, он ведь наверняка подумает, что я делаю это намеренно. С целью его позлить, вывести из себя и перейти к активным действиям.

Этого не хочу.

«Эй, ты обиделась, Эми? Я хотел пошутить, что у молодого разведчика усы приклеены».

«Я не обиделась, Стас».

Какой смешной.

Довольно улыбаюсь.

«Так какого выбираешь?».

«Если ты хочешь узнать про Рената Булатовича, то у нас с ним нет никаких обязательств друг перед другом».

«Господи! Что за день-то сегодня такой? Не знаешь?».

«Сегодня пятница, Стас».

«А завтра суббота. Пойдешь со мной на свидание?».

«Так сразу? Может быть, просто поужинаем для начала, как старые друзья?»

«Для какого еще начала? Опять друзья? Разве я зря столько лет подстерегал тебя между твоими мужчинами? У меня льгота!» — сдабривает сообщение скобками.

«Минуточку! Какими еще мужчинами? Их было всего два» — подстраиваюсь под его шутливо-возмущенный тон.

«Твоя откровенность дает мне надежду…».

«Хорошо, я согласна». — быстро печатаю и отправляю, чтобы не передумать.

Кусаю губы в нерешительности.

«Что?»

«Я пойду с тобой на свидание» — улыбаюсь.

Почему бы и нет?

«Тогда я заберу тебя завтра. В пять. Могу и сегодня…».

«Завтра, Стас. Хорошо. Это и был твой третий вопрос?»

«Вообще-то, нет… Ты веришь в магию, Эмилия?»

«Не понимаю, о чем ты… Но нет. Я не верю в магию».

«Понял. Сладких снов, моя Пенелопа…».

«Спокойной ночи, льготник!» — смеюсь как можно тише и устраиваюсь поудобнее на подушке.

Чувствую себя уже не такой несчастной. Если ни о чем не думать и перестать вспоминать одного угрюмого полковника, то жить можно.

Уже собираюсь спать, как телефон снова вибрирует.

Еще что-то?

«Эми… Смотри… Магия…».

Едва я успеваю прочесть это сообщение от Стаса, как на моих глазах наша с ним переписка полностью исчезает.

Дом встречает меня пустотой и пронизывающим холодом. Оказывается, я так сильно переживала, что, уходя, забыла запереть приоткрытое окно в спальне.

Выставляю на максимум температуру в радиаторах отопления и включая систему «Теплый пол» в кухне и прихожей. Открываю все двери, чтобы воздух циркулировал по всей квартире.

Спустя час, который я провожу в горячей ванне, становится теплее.

— Вот и отлично, — ворчу, стягивая халат и направляясь к гардеробу.

Тело зябко дрожит.

Чувствую себя немного в раздрае и решаю подлечить это состояние безупречным внешним видом.

Амина Алиевна сумела научить меня важному навыку: «Женщина может быть не уверена в том, что она поступила правильно. Ведь, даже если она ошиблась, убежденность в собственной привлекательности компенсирует все потери».

Цвет настроения красный, поэтому выискиваю на вешалках шелковое платье и прохожусь по нему стационарным отпаривателем. Все остальное подбираю под наряд: черные туфли на каблуках, тонкие чулки, красное белье без швов (только низ, потому что верх платья не предполагает дополнительного слоя). На шею надеваю кружевной чокер.

Собираюсь и долго укладываю волосы. Теперь они рассыпаются по спине и плечам упругими, блестящими волнами.

Настроение медленно растет с минусовой отметки. Когда достигает нуля, мне хочется поднять ее искусственно, поэтому с помощью электрического штопора открываю бутылку красного полусладкого вина и достаю с полки высокий, узкий бокал на тонкой ножке.

От первого же глотка становится идеально кисло-сладко во рту, а кошки, скребущиеся на душе, с удовольствием засыпают.

Разместившись возле большого зеркала с холодной подсветкой в прихожей, приступаю к макияжу. Четкие линии, активный контур на высоких скулах, подведенные глаза и красная помада — все, что мне нужно, чтобы лицо не потерялось на фоне яркого платья.

Включаю какую-то протяжную мелодию на айфоне и двигаюсь в такт, отпивая вино.

В этот момент в дверь настойчиво стучат.

Не донеся бокала до губ, замираю и горько себе усмехаюсь.

Как у него так получается, что я даже гребаный стук его узнаю? Всегда чувствую, что это он за дверью. Будто сердцем.

— Чтоб тебя! — шиплю и ставлю бокал на тумбу.

Поворачиваюсь боком, оцениваю изгибы и то, как кончики волос касаются поясницы. Тонкая талия под красным шелком, пожалуй, за последние три дня стала еще стройнее. Да и линия плеч заострилась. Бакины вареники не спасли ситуацию.

Я слишком сильно переживала. Я распластана обманом. Единственное, чего хочу — не видеть его, чтобы поскорее забыть.

Стук повторяется. На этот раз дверь под агрессивным мужским напором поскрипывает, но торопиться я не собираюсь.

Сделав несколько медленных шагов, дергаю замок.

Ренат проходит. Городской кежуал вновь сменился на черное пальто, безликий, строгий костюм, белоснежную сорочку и идеально завязанную удавку на шее. Мы снова вернулись на исходные позиции, только теперь все сложнее.

— Привет, — говорит он, и его глаза бесцеремонно оценивают мое платье.

То, что полковнику очень нравится красный, он даже не скрывает.

— Добрый вечер, — праздную особо удавшуюся мне холодную нотку в голосе еще одним глотком красного полусладкого. — Ты что-то забыл, когда уходил в последний раз?

— Хотел поговорить с тобой.

— Я сейчас тороплюсь, — дрожащей рукой ставлю точки стиком с пыльно-розовыми румянами и растушевываю их скошенным спонжем.

— У тебя сегодня концерт? — спрашивает он, делая два шага вперед.

Обжигаю предостерегающим взглядом гладковыбритое, холеное лицо. Чтобы понимал: мое расписание никоим образом его не касается. Ни рабочее, ни личное. С меня хватит.

— Так что? — давит взглядом.

— У меня… встреча.

— С кем? — отказывается быть деликатным.

— Я что? На допросе? — не выдерживая, возмущаюсь.

Экспрессивно отбрасываю волосы назад.

Так. Спокойно.

Еще один глоток вина спасает.

— Нет, Эмилия. — вот уж кто спокоен. — На допрос приехал я.

— Вот как?

— Да.

— Я не следователь. Мне это неинтересно…

В квартире, несмотря на мой прокол с окном, в разгаре зимы, становится жарко. Ожесточенно луплю по лицу спонжем, чтобы прийти в себя, и перехожу к следующему этапу — подводке.

Нервничаю, потому что Ренат прикасается плечом к стене. Сдвинув полу пальто, убирает ладонь в карман брюк и пристально за мной наблюдает.

Тишина звенит моим негодованием.

— Я рассчитывал, что ты успокоилась и мы поговорим.

— Я успокоилась. Мы не поговорим.

— Почему?

— Потому что не о чем разговаривать, Ренат, — отклоняюсь, чтобы посмотреть ровные ли получились стрелки. И-де-аль-ны-е! Мои глаза становятся более выразительными. Перевожу их на Рената. — Я уже знаю, как будет.

— Просвяти…

— Ты сейчас будешь прикрываться геройством, а я сделаю вид, что тебе поверила…

— Никогда не строил из себя героя, — он невозмутимо перебивает. — Я просто делаю то, за что мне хорошо платят, и то, что я умею.

— Как знаешь… В любом случае я не хочу слушать твои доводы. Уже знаю, что после них мы обязательно займемся сексом…

— Я не против поменять твой алгоритм местами, — делает шаг вперед.

Крепкое плечо теперь вплотную прилегает к зеркалу.

Отступаю на шаг в сторону.

Бесит.

— Лучше дослушай, — вспыхиваю. Или с румянами перестаралась? Поворачиваю лицо. — На следующий день мы сделаем это еще раз, и потом снова…

— Продолжай, — Ренат с интересом кивает.

Его это веселит?

— Да! Так и есть. Это будет продолжаться ровно до тех пор, пока я буду мириться с тем, что цель для тебя… — выставляю ладонь и пытаюсь его оттолкнуть. Не сопротивляется, но стоит как вкопанный. Хрен сдвинешь. — Цель для тебя гораздо важнее…

Настойчивый взгляд продолжает ласкать мое лицо, спускается к шее и стекает в ложбинку между грудями.

Аскеров откашливается и пытается восстановить цепочку нашего диалога до сказанных мной слов.

— Интересно. А ты из тех блаженных, кто верит, что «у самурая нет цели, а только путь»? Так это для наивных идеалистов, Эмилия. Я не такой.

— Я из тех, кто верит в любовь, Ренат, — тихо останавливаю его внутреннюю философию и тянусь к бокалу, как к допингу. Мои кошки от аромата мужской туалетной воды снова раздурелись, сердце схватывает болью. Я себя заставляю выдавить следующие слова: — И… для моего мужчины, вне зависимости от его возраста, важнее должна быть я!

Уголки жестких губ еле заметно кривятся, а широкая ладонь перехватывает ножку бокала и возвращает его на столешницу.

— Тебе уже хватит, — четко произносит и снова наступает. — Ты зачем-то складываешь все яйца в одну корзину, моя девочка. Да, на службе у меня есть определенные задачи, но тебя я с ними давно не связываю.

— Учитывая, что ты обеспечивал мою охрану вплоть до окончания концертного тура, звучит забавно…

Откуда столько обиды в голосе, Эмилия?

— Охрану я снял еще в октябре. Гастроли — моя личная инициатива… — он неохотно сообщает. — Я… был в отпуске.

— Ты? В отпуске? — усмехаюсь. — А я агент ФБР под прикрытием. Представляешь?

За кого он меня принимает?

На едкий сарказм, приправленный юмором, Ренат никак не реагирует. Все еще хмурится и серьезно, с привкусом нежности продолжает:

— Ты хотела откровенно поговорить. По-взрослому. Я тебе рассказываю: того, что ты напридумывала в своей милой головке, и близко нет. Я над тобой не смеялся и никому бы не позволил. Не хотел тебя обидеть и никто бы в моем окружении этого сделать не посмел…

— То есть это не ты составлял то письмо?

В потемневших глазах мелькает сожаление, но оно едва уловимо. Дальше — только решительность.

Тонна самоуверенности от Рената Аскерова.

— Его составлял я…

— Вот видишь, — отбрасываю пуховку и смотрю в отражение, как отрицательно мотаю головой, когда оказываюсь зажатой между тумбой и пышущим жаром мужским телом.

Я стою к зеркалу лицом, Ренат — в профиль.

Мой красный торжественный шелк так идет его черному строгому костюму. Идеальное комбо.

— Это был ты… — пытаюсь сдвинуть Рената с места плечом, рукой и бедром. Последнее ровно упирается в раздутый пах.

Аскеров снова нависает надо мной, склоняется и упирается лбом в мой висок.

Окольцовывает руками, а я пропадаю.

Он снова выше, а моя любовь к нему сильнее.

Сильнее гордости и здравого смысла?

Сильнее всего?

Воздух в прихожей становится густым и тяжелым, словно кто-то пустил в него газ, замедляющий все психомоторные реакции. Картинка в голове не переключается. Это неимоверно сложно — оттолкнуть его.

Такого… напористого.

Мне безумно хочется быть ровно в том месте, где я нахожусь сейчас. А именно: окруженной Ренатом Аскеровым со всех возможных сторон. Зрение, обоняние, слух, тактильные ощущения — все в его неоспоримой власти.

— Не буду тебе врать, Эмилия. Я ведь не в детском саду работаю, ты знаешь. Я вот это все… — жадно забирает воздух с моих волос. — Вот это все не планировал… За шесть лет мы оба изменились. Ты вела себя… мягко говоря, глупо и могла навредить всем нам. Я быстро нашел способ это исправить. Так, как умею…

— Я испугалась.

— Знаю, — нежно целует в плечо, обжигая его своим дыханием. — Ты и должна была испугаться.

— Я тебе не доверяю, Ренат.

— Ерунда. Я такой же. И четыре дня назад был, и шесть. Мы все забудем и продолжим в том же духе.

Мои глаза упираются в непробиваемый, как железобетон, взгляд. Именно он наполняет душу протестом.

Ведь дело не в моей гордости. И не в любви…

Вернее, не только в ней.

К примеру, я обожаю чувство, когда адреналин стреляет в кровь, но жить в парке аттракционов, среди каруселей и американских горок, совершенно не хотела бы.

И, если уж все, что сейчас сказал Ренат Булатович — самая настоящая правда, и он действительно просто выполнял свою работу, а затем катался за мной по всей стране по собственной инициативе…

И никогда не стал бы надо мной смеяться…

И вообще: я «его девочка» …

…тогда я хочу дополнительных гарантий и какого-то статуса. А быть только для секса — не хочу.

— Отпусти. Пожалуйста. — шепчу и еще раз отталкиваю высокую фигуру от себя.

Сначала теплые руки сминают плечи, а затем сильные пальцы складываются в замок на моем затылке. Удерживают голову крепко.

— Что мне сделать, чтобы ты мне поверила? — спрашивает он мягко.

— Я тебе верю. Дело ведь в другом…

— В чем? Скажи, я все решу… — сосредоточенное лицо приближается.

Это как оружие массового поражения — бороться бесполезно.

Жесткие губы впиваются в мой рот и забирают дыхание. Я чувствую себя легким облаком, которое подожгли, и оно неистово полыхает.

Облачко не надо тушить, ему и так хорошо!

— Девочка моя, — продолжает горячо целовать.

Целует, целует, целует.

Губы, дрожащий подбородок, горящие щеки, полуприкрытые веки…

Я вцепляюсь в лацканы холодного пальто, потому что пол уходит из-под ног, и стараюсь гнать предательские мысли. Зафиксировать, подчинить себе, зацеловать до состояния мямлящего овоща — обычная рабочая схема Рената Аскерова. Зачем изобретать что-то новое, если это всегда срабатывало?

Здесь он тоже ведет себя, как умеет.

Хватит…

— Ренат… перестань! — медленно отстраняюсь и, бросив на него сердитый взгляд, беру из косметички карандаш для губ. Надо срочно их накрасить. Для собственной же безопасности.

Приходится извернуться, чтобы сделать это хорошо. Мягкий грифель на увлажненную кожу губ ложится неровно, с заломами. Осторожно исправляю их острым кончиком ярко-красной помады и наношу насыщенный цвет в центр.

— Я, вообще-то, опаздываю, — сообщаю не очень довольно. — Меня ждут.

— С кем ты встречаешься, Эмилия? — он безотрывно следит за тем, как я разглядываю результат в зеркале.

— Это не твое дело, — вспыхиваю.

— Почему я об этом ничего не знаю? Каким образом ты договаривалась о встрече?

— Ты даже не стесняешься того, что следишь за каждым моим шагом, будто я не имею права на личную жизнь! — возмущенно отстраняюсь от тяжелой ладони, путающейся в моих волосах.

Ренат и не думает оправдываться, а его темные глаза спускаются к моим спине и бедрам, чтобы еще раз рассмотреть платье. Оно соблазнительно меня обтягивает, как вторая кожа.

— Я — твоя личная жизнь, Эмилия — он грубовато отрезает, но делает шаг назад. Отступает.

— Черта с два! — парирую, задрав подбородок.

— Пиздец тебе… — уголки мужественных губ напряженно дергаются, скулы заостряются, а широкие брови недоуменно поднимаются.

Надо же, кто-то решил перечить самому полковнику Аскерову?!

Спрятав руки в карманы, Ренат… неохотно улыбается, становится за мной и тут же меняет тактику.

— Чего ты хочешь? — теперь разглядывает меня в отражении обманчиво мягко.

Я неопределенно пожимаю плечами и рыскаю в косметичке в поисках кисточки для пудры. Открываю ящик, встроенный в тумбу.

Нахожу там белую коробку.

— Кстати… это тебе…

— Что это? — он рассматривает ее без всякого интереса.

Все еще недовольный.

— Позавчера пришлось срочно поработать на презентации, и я… хм… выкрала один экземпляр специально для тебя. Это какая-то ультрасовременная штука. По крайней мере, неврологи ее очень хвалили. Регулятор настроения называется, если по-простому, — извлекаю модуль треугольной формы. Маленький и легкий. Всего двадцать граммов. — Это крепится в височной зоне и управляется с любого смартфона.

— Зачем?

— Модуль посылает в мозг импульсы согласно запросу. Может действовать, как чашка утреннего кофе, вызывая возбуждение…

— С этим как раз все в порядке, — снова прижимает меня к себе за талию.

Сильные ладони скользят по мягкому шелку.

— Тогда тебе подойдет вторая функция, — все же с трудом выпутываюсь из захвата. — Эта штука может снять стресс и напряжение. Или… хм… успокоить твою головную боль, — договариваю и, прикусив нижнюю губу, смотрю на него.

Ожидаю, что Ренат посмеется, но он остается серьезным, крутит регулятор в руке, а затем аккуратно прячет его в коробку.

— Спасибо, — благодарит, забирая ее с собой.

Я намеренно бросаю взгляд на часы. Не очень гостеприимно, но что поделать?

— Мне пора. Спасибо, что заехали, Ренат Булатович, — говорю, бросая последний оценивающий взгляд в зеркало и подхватывая длинную шубу, приготовленную заранее.

— Я помогу, — осторожно меня одевает. — Шапка где?

— Ты издеваешься? — шиплю, оборачиваясь. — Иди уже, пожалуйста!

Он хмурится.

— Выключишь телефон — получишь. Усекла? — напоследок опускается до угроз.

— Пока, папочка, — выпроваживаю его за дверь.

Проверив, что все электроприборы в квартире выключены, а окна точно закрыты, спускаюсь к машине Стаса. Мы давно не виделись, но мой друг совершенно не изменился. Разве что… одеваться в своем Управлении стал посерьезнее. Серый костюм, голубая сорочка и пальто. Никого не напоминает?

— Это ведь все для меня? — с мужским интересом пялится на мое разукрашенное лицо.

Наверное, я все-таки перебрала с макияжем?

— Я забронировал столик в одном интересном месте. Поедем?

— Конечно.

Размеренно дыша, тихо наблюдаю за вечерней Москвой, уже переодевшейся к Новому году. Моя привычная веселость сменяется странной грустью, которая всегда появляется внутри, как только я вспоминаю этот праздник, считающийся семейным.

— Ой, — неожиданно вскрикиваю от резкого поворота и сжимаю ручку на двери.

Стас посматривает в зеркало заднего вида.

— Пробки, Эмилия! — подмигивает мне и еще раз выкручивает руль. — Сейчас попробуем объехать.

Пригнувшись, смотрю в боковое зеркало заднего вида и чувствую, как напряжение в груди вырастает. В конечном счете — зашкаливает.

Пальцы дрожат.

Водитель в машине, двигающейся за нами по тихим, московским дворам-колодцам, коротко мигает дальним светом. Требует остановиться.

Я судорожно сжимаю клатч свободной рукой на резком повороте и заваливаюсь на бок.

Вне сомнений — за нами едет Аскеров.

Зачем он…

Мы же обо всем поговорили?

— Держись, Эми, — с веселой улыбкой предупреждает Стас.

— Ты сумасшедший! — качаю головой.

Хоть кто-то в хорошем настроении.

— Остановись немедленно, — поворачиваюсь к нему и разглядываю симпатичный прищур на гладковыбритом лице и светлые, зачесанные назад волосы.

— Ни хрена, — он подмигивает. — У нас вообще-то свидание…

Я снова пялюсь в боковое зеркало.

— Он все равно нас догонит…

— Ты меня все время недооцениваешь, малышка. — Стас ругается и резко дергает ручник.

— Блин, — вскрикиваю, напрягаясь.

Сердце в пятки уходит от страха.

Машина с треском разворачивается на месте и… ровненько выезжает на оживленную улицу. Мы кое-как проезжаем светофор на мигающий зеленый, а наш преследователь остается в потоке машин или пропускает поворот.

Я разворачиваюсь, но уже ничего не вижу.

Стараюсь проглотить слабое разочарование.

— Оторвались! — Стас ослабляет галстук, а затем вовсе его снимает и отбрасывает на заднее сидение. Придерживает руль. — Я же говорил. А сейчас выключи телефон, пожалуйста.

— Зачем? — открываю клатч и достаю мобильный.

Неуверенно кручу его в руках.

— Не хочу, чтобы полковник нам помешал. У него было время сделать тебя счастливой. Он им не воспользовался, моя очередь. Я своего не упущу!

— Ты как всегда очень самонадеян, — со слабой улыбкой закатываю глаза. — Я просто согласилась с тобой поужинать, Стас.

— Не-е-ет… Ты. Согласилась. Со мной. Поужинать! — говорит он с другой интонацией. С восторженными нотами и иронией.

И замолкает, глядя на дорогу.

За эти шесть лет он тоже изменился. Стал посерьезнее, часто надолго пропадает. Я все понимаю, работа в Управлении обязывает.

До тех пор, пока мы не останавливаемся возле двухэтажного здания, в свете ночного города рассматриваю красивый, мужественный профиль и сильные руки, и думаю только об одном.

Я для этих разведчиков что? Медом намазана?

Везет же мне на них.

Отец, Ренат, теперь вот Стас…

Хотя адвокаты тебе тоже не зашли, Эмилия.

Дело вообще не в профессии. Ты просто однолюбка. И как это исправить?

Стас выходит из машины и галантно открывает дверь. Взяв за руку, вытягивает меня на улицу и по морозу ведет ко входу в ресторан.

Я тут же понимаю — надеть туфли в минус пятнадцать было абсолютно дурацкой идеей.

— «В темноте»? — читаю название заведения в теплом холле.

Моего лица касается пристальный взгляд, уплывающий ниже, когда я снимаю шубу и отдаю ее вежливой гардеробщице.

— Если бы знал, что ты так постараешься для меня: я бы ни за что не выбрал этот ресторан, — Стас ворчит и избавляется от пальто.

— Вообще-то женщина всегда одевается для себя.

— Не порти мне вечер своей правдой, женщина!

Я отпускаю нервный смешок и сжимаю подставленный локоть.

Сначала думаю, что администратор ведет нас в зал, но оказывается Стас забронировал отдельную комнату.

Мне безумно интересно, что будет дальше, поэтому на полную темноту я реагирую аплодисментами. Официант предлагает выбрать меню-сюрприз по цвету.

Я останавливаюсь на белом, потому что в него входят рыба и всевозможные морепродукты, а Стас говорит, что сегодня его любимый цвет — красный. И хвалит говяжий стейк неполной прожарки, который ему приносят на специальной деревянной доске.

Вкусовые ощущения в темноте тоже необычные. Будто ярче становятся. Палитра разнообразнее.

— Как твоя работа, Эмилия? Как гастроли?

— Все хорошо. На следующей неделе начнутся новогодние корпоративы. В январе я планирую работать над новыми песнями.

— Жду — не дождусь.

Я напрягаю зрение, чтобы увидеть иронизирует ли он, но все это бесполезно. Нас обволакивает полная темнота.

— А как твоя служба? — спрашиваю осторожно.

— Все хорошо. Спасибо. Не жалуюсь.

Это один из вопросов, который я всегда ему задаю. Стас чаще всего отвечает односложно. Бывает откровенно врет. Тогда я делаю вид, что верю. Просто — меня вдруг озаряет — от него я не воспринимаю этот обман, как предательство, потому что ничего не жду.

Наши ожидания, особенно напрасные, — самые главные предвестники обид. Да-да. Нет ожиданий — нет обид. Формула проста.

Я вновь вспоминаю о Ренате и нашем разговоре в моей прихожей. После его признаний я чувствую себя обескураженной. Будто меня хорошенько встряхнули.

— Потанцуем, Эмилия? — предлагает Стас.

Я вдруг замечаю, что все это время в комнате звучит тихая, спокойная музыка.

— Хорошо, — соглашаюсь и кладу салфетку на стол.

Не видно ничего.

Я обхватываю широкие плечи, обтянутые гладкой тканью рубашки и нервно сглатываю. Тактильные ощущения без визуализации волнуют. В нос проникает дерзкий аромат мужской туалетной воды с яркими нотами. Кажется, это «табак-ваниль». Стас обнимает за талию и привлекает меня к себе.

Танцевать в темноте — особенно странно, но с ним мне хотя бы не страшно.

И неловкости между нами нет.

Стаса я знаю чуть больше шести лет. Он порядочный человек, поэтому, когда я упрямо возвращаю на поясницу его ладонь, видимо «случайно» соскользнувшую ниже, никаких попыток сблизиться мой партнер больше не предпринимает.

Я прикрываю глаза и пытаюсь почувствовать хоть что-то.

В черепной коробке какой-то туман, на языке горечь. Сконцентрироваться не получается.

Я кладу голову на твердое плечо, позволяю себя обнять покрепче и, двигаясь в такт тихой мелодии, устало вздыхаю.

Вспоминаю свои девятнадцать лет и наше знакомство.

Стас тогда был старшекурсником, а я уже жила у Рената и, как и обычно, была по уши влюбленной в него дурочкой. Помню, как мне было приятно чужое мужское внимание. Я тонула в нем, но ничего лишнего себе не позволяла.

Всегда стремилась туда…

К нему…

Всегда…

По сути, ничего не поменялось.

— Ты там не заснула? — Стас аккуратно толкается плечом.

— Нет, — расслабленно говорю. — Я пригрелась. Ты… очень теплый…

— Я вообще-то горячий. Просто ты этого в упор не замечаешь.

Я… с запозданием смеюсь.

Темнота действительно успокаивает. Чувствую себя сонной и… какой-то странно уязвимой. Ощущение, что моя жизнь рушится и придавливает своей тяжестью. Волна счастья, которая еще несколько дней назад душила, сейчас откатывается и обнажает илистое, некрасивое дно.

— Серьезно, Эми! — голос Стаса становится интимным и близким. — Почему ты меня в упор не замечаешь?

— Потому что здесь темно, глупенький! — я тихо отшучиваюсь.

Сильная рука опускается на мою голову и ласково гладит волосы и шею, а лба касается сначала подбородок, а затем горячие губы. Мне тепло, спокойно и хорошо — не более.

И хочется расплакаться.

Прямо сейчас.

Потому что это все не то и не так.

Во мне просыпаются чувства, но совсем не те, которые бы мне хотелось ощутить сейчас. Тоска. Удушье. Обида на Рената. Я ведь никогда не хотела, чтобы меня касался другой мужчина. Мне всегда было достаточно одного-единственного.

Напрягаюсь, когда губы уверенно касаются моей горящей щеки, а руки обнимают плотнее. Темнота обостряет не только зрение, но и слух. Во всяком случае я отчетливо слышу, как мужское дыхание становится более тяжелым, а своего вообще не ощущаю.

Будто не дышу.

— Эми! — Стас приподнимает мой подбородок для поцелуя, но я в последний момент отклоняюсь и делаю шаг назад.

— Прости! — зачем-то поправляю прическу.

Он никоим образом не выказывает разочарования и все еще в полной темноте провожает меня до кресла.

Опускаюсь в него и первым делом — испытываю желание вскочить обратно.

Кровь в венах стынет от ужаса.

В ушах шумит.

Мою талию обнимает такая тяжелая рука, что это больше становится похоже на кандалы.

В нос проникает тяжелый аромат мужского парфюма, а от напряженного, каменного тела подо мной идут настолько агрессивные вибрации, что я теряю дар речи…

Мой пульс срывается в ритм обволакивающей пространство мелодии. То, что в помещении, где до этого играла обычная ресторанная музыка, вдруг зазвучала великая Хабанера из «Кармен», заставляет мое сердце сжаться от шока.

Господи, какой он… невыносимый!

Даже смену музыкального сопровождения организовал, не поленился. Опускаю ладонь на твердое колено и сжимаю его со злости.

Ты такой невыносимый! Слышишь меня?

— Все в порядке, Эмилия? — спрашивает Стас из черноты.

Его голос раздается сквозь приглушенное оперное меццо-сопрано и яростное мужское дыхание справа. Первое безусловно придает происходящему сочных красок, а последнее страшно меня сбивает.

— Угу… — Я пытаюсь найти в себе силы что-то сказать, но вторая ладонь Рената безапелляционно накрывает мой рот. Что я должна делать в этом случае?

Помимо какого-то странного ощущения восторга, душу наполняет нестерпимый стыд.

Что подумает Стас, когда увидит здесь Аскерова?

Да еще и обнимающего меня так… интимно. Во мраке.

— Эмилия! Я хочу с тобой поговорить… — Стас замолкает. Будто бы… немного смущается? — Ты прекрасно знаешь, что ты мне нравишься…

Ладонь на моем лице тяжелеет от напряжения и злости.

Ситуации глупее не придумаешь.

Я прикрываю глаза и вздрагиваю от резкого звука из "Кармен".

«Prends garde à toi!» («Поберегись!») — тревожно выпуливает хор Хабанеры на французском.

Мои пальцы впиваются в мужскую руку, самовольно отправляющуюся ласкать мои бедра, и едва сдерживаю продолжительный стон. Слышу очевидную реакцию Рената на его тактильную находку — кружевную резинку чулка. Чувствую, как дыхание, оседающее невероятным теплом в самой чувствительной точке за ухом, на несколько секунд замедляется и восстанавливается, когда женский голос мелодично поет:

«Si tu ne m'aimes pas, si tu ne m'aimes pas, je t'aime!» («Коль ты меня не любишь, коль ты меня не любишь, так я люблю тебя!»)

Я пытаюсь задержать широкую ладонь, скользнувшую в вырез платья на ноге.

Черт, он же не будет…

На моей памяти глупее в жизни ситуаций не было. Я надеюсь только на одно: Аскеров так же незаметно уйдет, как и пришел. В панике сжимаю бедра вместе с сильной рукой Рената. Он словно чувствует мое замешательство, тут же ослабляет хватку и меняет тактику: круговыми движениями большого пальца осторожно ласкает теплую кожу.

Я расслабляюсь.

Точно знаю, что делаю это зря, но сердцу ведь не прикажешь. Мои чувства обостряются до болезненного покалывания в груди. Щеки неистово пылают. Это так ужасно. Я плохая, но быть плохой с ним — особый вид удовольствия.

«Prends garde à toi!» («Поберегись!»)

Низ живота невыносимо схватывает судорогой. Я ерзаю, ощущая под собой каменный пах. Мы оба плохие, потому что эта неловкая ситуация возбуждает нас двоих.

То ли волнение, то ли играющая музыка мешают Стасу почувствовать присутствие третьего в комнате.

Он продолжает:

— Эмилия. Мы знакомы шесть лет, и ты знаешь, что я никогда не позволял лишнего в твою сторону. Хотя, призна́юсь, было сложно. Иногда я жалею, что не стал за тебя бороться тем летом… Я… тогда влюбился. Наверное, кхм… впервые… Выходил во двор позаниматься, чтобы встретиться с тобой.

Ренат осторожно отводит мою ногу в сторону, но я возвращаю ее обратно и закатываю глаза от немыслимой наглости, потому что он чихал на мои запреты: в итоге его пальцы все равно оказываются у меня между ног и гладят через белье.

Клитора касается мягкий шелк.

Это полное безумие…

Верчу головой из стороны в сторону, а по телу уже расходятся магнитные волны нарастающего удовольствия. Жесткие сухие губы касаются моего виска. Ренат действует одновременно напористо и нежно. Этот контраст взрывает мой мозг и заставляет тело плавиться в мужских руках.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки и заживо горю. Клянусь. От возбуждения, от липкого чувства стыда, от собственной беспомощности.

Да.

Хочу от всего этого избавиться.

Хочу.

Мои ногти требовательно впиваются в твердое запястье, сладкий напор мужских пальцев усиливается и мне неожиданно становится хорошо. Реальность рассеивается с криком удовольствия, который так и остается во мне. Ноги безвольно дрожат, но меня настолько крепко держат, что можно не беспокоиться: я в полной безопасности.

— Ты, наверное, считаешь все это несерьезным. Но я бы попробовал, с тобой… Ты очень красивая девушка. Признаюсь, я тебя хочу…

Наверное, именно поэтому он выбрал свидание в темноте? Хотел признаться?

Поверить не могу, что это происходит со мной.

Я смаргиваю набежавшие на глаза слезы.

Mais si je t'aime, si je t'aime, prends garde à toi! (А если я люблю тебя, уж если я люблю тебя, поберегись!) — продолжает Кармен, под которую Стас, мой добрый, хороший друг, честно признается:

— Шесть лет назад я еще не знал, что ждет меня впереди. Сейчас — в общих чертах понимаю, поэтому не могу не обрисовать для тебя всю картину. Я офицер, а это значит, в моей жизни всегда будет опасность и…

— Ну ты прямо у нас герой! — обозначает свое присутствие Ренат ленивым замечанием.

— Твою мать!

Я кусаю горячую ладонь и предостерегающим голосом прошу:

— Стас. Пожалуйста… Ренат…

Единственное, что успевает сделать Аскеров — ловко оттолкнуть меня в сторону.

Слышится треск, а за ним ужасающий свой громкостью звон бьющейся посуды.

— Иди сюда, блядь! — цедит Стас. — Я тебя сломаю.

— Заебешься ломать, капитан. Ломалка у тебя еще не выросла.

Черт.

Я наконец-то жадно дышу и вжимаюсь в прохладную стену, пока мужчины бьют друг другу морды в полной темноте. Судя по количеству ударов, заряженный личным оскорблением Стас ни капли не уступает заряженному возбуждением Ренату.

— Хватит! Ну пожалуйста… — прошу.

В воздухе пахнет опасностью и кровью.

Слава богу, на мои крики заглядывает охрана. Оба сотрудника Управления утихомириваются только после угроз вызвать наряд полиции. В комнате зажигают свет, и я рассматриваю последствия драки. Дело вовсе не в том, что стол и дорогая посуда безнадежно испорчены.

У Стаса, по-моему, сломан нос, у Рената — подбита нижняя губа. Их одежда выглядит так, будто по ней ездил бульдозер.

После компенсации всех расходов заведению и моих уговоров, Стас уезжает, а Аскеров везет меня домой. После всего, что произошло, такая последовательность кажется мне правильной.

Скрыв лицо в воротнике шубы, жду, когда наконец-то окажусь в постели. Совершенно одна. Да, возможно, это слишком жестоко, ведь в отличие от Рената, я получила долгожданную разрядку. Вот только завтра у меня первый новогодний корпоратив. Надо хорошенько выспаться.

Да и я слишком зла. Что они со Стасом устроили? Кем себя возомнили? Бойцами ММА? Они ведь оба уважаемые офицеры, работающие в Управлении. Как сейчас будут со всем этим?

— Доброй тебе ночи, — говорю, как только вижу металлическую дверь подъезда.

Дергаю ручку, но Ренат успевает быстрее.

Подавшись вперед, он привлекает меня к себе и нападает. Агрессивно целует с языком. Вкус крови, сочащейся из раны на его нижней губе, рождает во мне что-то новое и хищное. Делает кровожадной.

Да.

Я жажду не только его крови.

Мне все в нем нравится. Как переливается белоснежная рубашка в свете ночных огней. Как ощущаются его твердые плечи, которые я с силой их сжимаю.

И животный, металлический запах агрессии после драки. Даже он меня совершенно не пугает.

— Я пойду, — наконец-то выпутываюсь из стальных объятий.

Ренат хватает мою ладонь и проверяет ей свою эрекцию на твердость.

— Я хочу подняться с тобой, — говорит так возбужденно, что только отъявленная дура будет брыкаться.

Дура или… я.

— Кто тебе сказал, что мне это интересно? — я облизываю распухшие губы.

— Полчаса назад ты кончила от моих пальцев… — он снова иронизирует.

— Такова женская физиология… Мы в том числе кончаем от пальцев… — чопорно ему сообщаю.

— Да ладно?

Ренат зло усмехается и откидывается на спинку кресла, а у меня внутри зарождается легкое разочарование. Хотя секс и правда сейчас только все испортит. Я еще не простила обман с шантажом. Честно — очень пытаюсь, но мне нужно время.

Судя по всему, Ренат все понимает.

На прощание он обхватывает мое лицо и целомудренно целует в лоб. Морщится от боли.

— Тебе это интересно, Эмилия! — снова демонстрирует свое превосходство и… нехотя отпускает. — Если бы это было не так, ты бы отключила телефон. Спокойной ночи.

Около недели спустя

До начала ежегодного доклада руководства еще двадцать минут, а в конференц-зале уже не протолкнуться. Правда, все заняты разговорами, потому что вот таким полным составом мы редко встречаемся.

Раздумывая на тему того, что за это время, что прожду здесь, мог бы дважды изучить переведенные с польского материалы и спокойно поработать в кабинете, приветственно киваю коллегам из отдела ГРУ. У нас как никак совместный проект.

— Ренат?

— Что?

— Я одного не понимаю…

— Чего ты не понимаешь, Майя?

— Вы с Королевым в одних боях без правил участвовали?

Перевожу взгляд за нее.

По проходу между рядами в нашу сторону направляется «горячий парень» Стас. Морда лица выглядит — уж точно горячее некуда. Сильный отек с носа сошел, но сначала рассеялся внушительной синевой под глазами.

Поздоровавшись со следаком, парень останавливается и что-то обсуждает.

— Не понимаю, о чем ты… — ровно отвечаю Майе и незаметно веду правым рукой, чтобы ослабить нагрузку на ушибленное ребро.

— Все ты понимаешь, Ренат. Дуру из меня не делай!

— Громкость убавь… Будь добра. Ты ведь не на базаре.

— Я сотрудница Управления! — она с достоинством, но сердито произносит. Задирает подбородок. — И многое понимаю. В том числе в курсе чьим другом является Королев…

— Ты, кажется, путаешь Управление с бухгалтерией какого-нибудь завода на Урале. Могу, кстати, устроить. Если тебе там было комфортнее.

— Не надо, — она меняется в лице. Смягчается и смотрит на меня как-то попроще. — Прости. Мне правда… сложно перестроиться на уставные отношения. Но я стараюсь… ты же видишь…

Королев проходит мимо нас и опускается в кресло слева от меня.

Упершись в подлокотник, подпираю подбородок ладонью и смотрю прямо перед собой — на импровизированную сцену с высокой трибуной, на которой изображен государственный флаг.

— Доброго денечка, — Станислав тянется для рукопожатия.

Еще один непуганый.

— Ты пьяный на службе? — интересуюсь, не глядя, и игнорирую вытянутую ладонь.

Когда надо, я умею быть первоклассным высокомерным говнюком, поэтому поворачиваюсь и смотрю на капитана с заносчивой самоуверенностью.

«— Потому что здесь темно, глупенький!» — Как только в памяти всплывает мягкий, красивый голос Эмилии и последовавшие за этим звуки прикосновений, который я прочувствовал всем нутром, заносчивости становится больше.

— Или мне показалось?

— Здравия желания, товарищ полковник, — убирает ладонь, но делает это вальяжно. Даже немного лениво.

Тоже упирается в подлокотники и сцепляет пальцы в замок на животе.

Оба смотрит на сцену.

С тем, как приглушают свет, зал затихает, а за трибуной появляется Ярославский. Как всегда — краснолицый и взволнованный.

Начинает свой доклад с чисел. Это можно не слушать, но я зачем-то вслушиваюсь по привычке, хоть и знаю, что голая статистика Управления — херня собачья. Сову на глобус у нас натягивать умеют.

Вот только за каждой цифрой стоит человек, который живет на службе. Здесь, как и везде, люди разные. Со своими тараканами и заморочками. Только вот не уважать их не получается. Даже этого наглого слева. Крови он мне попил что надо.

Был бы не коллега — я бы на хрен убил.

— Вы мне нос сломали! — ровно произносит Королев посреди пламенной речи Ярославского.

Повернув лицо, равнодушно смотрю на результат своей работы.

— Я сломаю его еще раз, если ты залезешь, куда не надо, воспользовавшись служебным положением и рабочими программами… — замолкаю, почувствовав интерес Майи.

Станислав усмехается и сжимает челюсти.

Злится.

Молодой еще, зеленый, ни хрена не соображает. Сам не знает, в какой замес кинулся, но вот парадокс — снова его в этом месте уважаю.

Уважаю и убить готов.

Он ее поцеловал или нет?

Не видно было ни черта, но похоже на то. Меня тогда перекрыло и сейчас снова кроет.

— Не путайся больше под ногами…

— Я думал, тебя ни программы интересуют, — он серьезно смотрит на меня. На «ты» обращается, засранец. — Дело ведь не в них.

— Границы моих интересов тебя не касаются, Станислав. Я их оберегаю со всех сторон и штурмовиков не люблю. Запомни это и руки свои держи при себе, а не то я и их сломаю.

Вместе с языком.

— Да ладно, — морщится и склоняет голову на бок. — У самого-то ребра как? Переломов нет?

Я медленно забираю воздух в легкие и отворачиваюсь к сцене.

Малолетки, блядь. На мою голову.

Олег Валентинович продолжает вещать с новой темой. Про вклад искусственного интеллекта в современные разведывательные технологии. Управление с этим почти восемь лет работает. Сначала был мониторинг соцсетей, затем — автоматическое сканирование наружных камер.

Многие из наших выступают резко против нейросетей, я же понимаю — это все равно что бороться с ветряными мельницами. Да и история всегда циклична. Люди всегда будут не принимать что-то новое.

К примеру, когда появилось электричество, тоже случилась массовая истерия. Особенно с необразованными слоями населения. С крестьянами. Каких только суеверий и страхов не было. Считали, что электрические провода портят скот, способны вытянуть из земли живительную влагу, а из человека — высасывают душу. В деревнях фиксировались массовые головные боли и бессонницы. Всеобщая истерия.

С искусственным интеллектом так же, хотя если у процесса есть отработанный, повторяющийся алгоритм, то гораздо проще отдать его туда. Человеческий мозг — сложный механизм примерно с восьмьюдесятью тысяч нейронов, способными поддерживать связь с еще пятьюдесятью тысячами других нейронов из разных отделов тела. Человеческий мозг нельзя ничем заменить.

Можно только выебать хорошенько.

Это я тоже за последние две недели прочувствовал.

После брифинга загруженный задачами возвращаюсь в кабинет, где работаю до тех пор, пока не раздается звонок из приемной.

— Олег Валентинович, — захожу к Ярославскому.

— А… Ренат Булатович. Заходи-заходи. Разговор есть.

Выдвинув стул, сажусь.

— Не нравишься ты мне в последнее время…

— Что случилось? — прямо интересуюсь.

Он складывает руки на столе и смотрит на меня серьезно:

— Внеуставную связь с дочкой Литвинова придется прекратить, Ренат. Считай, что это приказ руководства, — кивает в потолок.

— При всем уважении, Олег Валентинович. Вряд ли это как-то касается руководства.

— А ты как думал? Литвинов теперь официально: «Предатель родины», а это, Ренат, всех нас ох как касается…

Литвинов.

Литвинов предатель.

Мы же с ним с самого начала…

Мы с ним такое дерьмо вместе жрали, что молодежи и не снилось.

Я смотрю прямо перед собой.

Разместив руки на столе, складываю их в замок. Сжимаю. Разжимаю.

В висок бьет кувалда.

Печально, конечно, что все так, но надо смотреть собранным фактам и открывшейся правде в лицо.

— Все так, Ренат. — вздыхает Олег Валентинович. — Давид наш — «Крот». Мы не там искали. Человек, который на протяжении многих лет спонсируется врагом, ведет вербовку граждан и ангажирует для совершения преступлений иностранцев, предоставляя им для этого все: поддельные визы, документы, деньги, оружие, если надо. Все это — он.

Я опускаю лицо и гипнотизирую время на часах.

Только одно у меня в голове никак не укладывается: как твою мать, Давид мог подставить собственную дочь?

Как мог взвесить на эту девочку такой груз — десятки человеческих жизней, которые унес тот взрыв в ночном клубе?

Это были ее друзья! Ее друзья.

Я ведь видел его лицо в ту ночь. Его страх. Животный отцовский страх. Мне казалось, такое сыграть невозможно. Он действительно переживал, что там, в пожаре — его дочь.

Я знаю эти эмоции. Я их прожил.

Или мне в шоковом состоянии привиделось?

И главный вопрос…

Как Эмилия будет с этим жить, если когда-то узнает?

— Давай без глупостей, Ренат, — Ярославский смотрит на меня со всей серьезностью. — Ты опытный офицер, а не мальчишка, чтобы я тебя учил, какие у нас здесь законы. До доклада у меня была встреча с руководством Управления внешней разведки. С этого дня все контакты с дочерью Литвинова должны быть исключены. Наблюдение тоже снимаем. Повторяю. Личные отношения — исключаются.

Я пожимаю плечами.

— Не вижу проблемы. Эмилия не имеет к Давиду никакого отношения. — отвечаю сухо и ровно.

Эмоции в этом кабинете недопустимы.

Эмоции в моей жизни и на службе недопустимы. Так вернее.

Но это было раньше.

— К Давиду не имеет, учитывая, как он ее подставил в прошлом. Но… Эмилия может быть использована им повторно, как основной метод воздействия на тебя. Ты ее спас однажды, спасешь и во второй раз…

— Спасу, — без раздумий отвечаю.

Это, блядь, даже не обсуждается!

Ярославский прищуривается. Тишина в кабинете становится зловещей.

— Так, может, ты ради нее и родину предашь, Ренат Булатович? — бьет по столу так, что и папки, и подставка из натурального камня подпрыгивают. Краснеет еще сильнее, ослабляет галстук. — Чтобы я этого больше не слышал! У этих стен есть уши, как ты понимаешь. Мы все под Богом ходим и на службе числимся. На свободе. Пока. Я туда... — кивает в сторону не то окна, не то ввысь. — Не хочу, а ты?

— Не хотелось бы.

— Вот-вот. — Откидывается на спинку стула.

Единственное, что я понял за годы, что знаю генерала Ярославского — с ним всегда можно договориться.

Поэтому интересуюсь:

— И что вы мне предлагаете? Какие есть еще варианты?

— Варианты ему подавай… Подумаю, — сердито ворчит и пьет воду. — Иди уже. Жду от тебя отчет с Ленинградки. Что-то долго там твои бойцы штаны просиживают.

— Штурм назначен на семь, — говорю будничным тоном и поднимаюсь. — Буду ждать от вас информацию.

— Иди! Ждать он будет...

— Олег Валентинович, — в кабинет заглядывает Майя со стопкой картонных папок. — Я по поводу архива к вам.

— А, забегай...

Проходя мимо, она приветливо улыбается. Я реагирую кивком и покидаю кабинет.

В пять выезжаю на Ленинградку и вопреки здравому смыслу, сворачиваю на два перекрестка раньше.

Посещаю цветочный, а затем паркуюсь у двухэтажного ресторана и, оставив пальто в машине, направляюсь к входу, рядом с которым курят толпы.

Предоставив удостоверение администратору зала, шагаю за ним в помещения, отведенные для персонала.

Перед дверью с вывеской «Эмилия» останавливаюсь.

— Я вас представлю, — он смотрит подозрительно.

На меня и на дюжину розовых роз, которые я как пес принес в зубах хозяйке.

— Я сам себя представлю, — кивком указываю парню обратный путь.

Один раз постучав, сразу открываю.

— Привет, — жадно осматриваю с ног до головы.

О-ху-еть!

— Привет.

— А если бы вошел не я? — вспоминаю об администраторе.

Клянусь, я бы выколол ему глаза.

— Без стука? Таких бессмертных больше нет, Ренат Булатович, — дерзко отвечает Искра и сразу же направляется на выход.

Проводив ее взглядом, кладу цветы на журнальный столик.

Чтобы освободить руки.

— Как дела? — спрашиваю, чтобы закончить с официальной частью.

— Все хорошо.

Эмилия, не взглянув ни на меня, ни на розы, поднимается со стула и поверх тесного, черного корсета, узких трусов и чулок накидывает легкий, шелковый халат.

Я не выдерживаю: в два шага оказываюсь рядом и не даю ей завязать.

— Что ты делаешь? — она хмурится недовольно.

Красивая, как никто. Вне всякой конкуренции.

Я мягко подталкиваю ее к стене и скидываю на пол пиджак.

Нетерпение заводит.

— Я тебя хочу. Что непонятного? — говорю ей, нападая на мягкие, податливые губы.

Сразу хочется жить.

Целую жадно, настойчиво, долго.

Едва успеваю обрадоваться тому, с каким пылом Эмилия начинает отвечать на поцелуй, как она ловко выскальзывает.

— Мне скоро на сцену, Ренат.

Согнувшись пополам, сбегает из моих объятий, а я прикладываюсь лбом к холодной штукатурке и медленно выдыхаю через нос.

— Пиздец. Как с тобой сложно… — говорю зачем-то вслух.

— Это со мной сложно? — она, конечно, злится.

Зря я это начал…

Обернувшись, любуюсь тем, как переливаются темные, волнистые волосы в холодном свете ламп, расположенных по периметру зеркала.

— Скажем так, — говорю, забрасывая руки в карманы брюк. — С тобой… увлекательно, но сложно…

— Ну конечно, — фыркает и соблазнительно прогибается в спине, приближаясь к зеркалу.

Чулки раздражают мое и без того воспаленное воображение. Приходится поправить брюки.

Это правда очень сексуально, увлекательно и… охренеть как сложно сдерживаться, чтобы не утащить ее отсюда силой.

Рычагов давления на этот случай у меня не осталось. Ни одного, кроме ее чувств, которые очень надеюсь — никуда не исчезли.

—. И долго это будет продолжаться? — спрашиваю, посматривая на часы.

Время поджимает. Я и так не должен был здесь оказаться.

У меня штурм.

Херня с руководством.

Полный запрет на встречи с ней.

Давид еще, сукин сын, проблем подкинул.

— Ну? Говори же, — подгоняю. — Что мне сделать?

— А ты попробуй по старой схеме, — Эмилия поправляет макияж губ и смотрит на меня с вызовом.

— Например?

— Письмо мне напиши, Ренат… Как обычно, с угрозами. Так и так. Не будешь со мной трахаться, я всем расск…

— Хватит, — рявкаю со злости и направляюсь к выходу.

Все нервы вымотала!

Холера!

Успешный штурм помогает забыться и сбросить всякое напряжение. До полуночи в прямом смысле слова всем отделом пашем: проводим допросы, готовим отчеты и дела, потом отмечаем все кофе.

Перед уходом Ярославский вызывает к себе.

Он тоже все еще не уехал домой.

Это редкость.

Значит, все серьезно...

От этого становится не по себе.

— Ренат. Я все устроил. — он двигает конверт на край стола. — Это тебе. И твой вопрос сразу решится…

Я без лишних слов вскрываю.

Внутри одно фото.

Давид Литвинов.

— Здесь твои документы и билеты, — бросает второй конверт.

— И как это понимать? — я прячу снимок обратно.

Взгляд Олега Валентиновича тоже красноречивее слов.

Прикрываю глаза на секунду.

Это по факту единственный вариант, при котором Эмилия ничего не узнает...

— Все понял.

— Боже, как я устала… — избавившись от концертного платья, отправляю его в пакет для химчистки и хмуро осматриваю гримерку.

Глаза замирают на спинке дивана, где лежит аккуратно сложенный мужской пиджак. Ренат так разозлился, что ушел без него.

Я… грустно улыбаюсь и не сдерживаюсь: натягиваю пиджак на полуголое тело, нахожу букет среди тех, что мне подарили на сцене, и обессиленно падаю с ним на диван.

Касаюсь плотных, полураскрывшихся роз и кладу их рядом.

Холодный подклад пиджака волнует разгоряченную кожу.

Запрокинув голову, я кутаюсь в грубую ткань, представляя себя в крепких мужских объятиях, как это было до моего выхода на сцену здесь же.

Я уже неделю сильно скучаю.

Сильно. Скучаю. По нему.

А еще меня не покидает ощущение, что мы играем в странную игру, правила которой я давно забыла, хоть и устанавливала их сама. Очень по-женски, как мне кажется. Ведь ясно как день — любовь к Ренату не вылечить, как ангину. Это гораздо глубже: в легких, в сердце, в моей голове.

Шанс отказаться от него добровольно равен нулю.

— Отдыхаешь, Эм? — в гримерку входит Искра.

Я распахиваю глаза и смотрю на нее с дурацкой улыбкой.

— Отдыхаю… — накрываюсь полами пиджака с головой и утопаю в знакомом аромате.

Я обожаю этот запах.

Тоже весь.

И для меня нет никакого другого вкуснее или притягательнее.

Что скрывать, я даже не могу разложить его, чтобы выделить знакомые ноты, потому что люблю только так — в коктейле. Кожаный салон автомобиля, пронзительная, хрустящая свежесть, что-то терпкое, вроде миндаля.

И с горчинкой…

— Ренат Булатович быстро ушел… — подруга начинает издалека.

Пройдя от закрытого темными жалюзи окна, садится рядом.

— Торопился, наверное… — я выглядываю из своего кокона одним глазом. — Он же по работе заезжал.

— По работе? — Иска аккуратно поправляет бутоны роз. — Ты думаешь, я совсем дура, Литвинова?

— Не злись… Я просто устала…

— А я устала от того, что ты обманываешь и себя, и меня. Посмотри на себя…

— А что не так? — рассматриваю тонкие чулки и черное белье, резко контрастирующие с белизной кожи. Я должна была съездить в отпуск в январе, но сейчас ничего не хочу.

Ни отпуска, ни загара от солнца, ни океана.

Только видеть разгорающиеся вулканические искры в глазах Рената. Их горящий пепел.

Только такой отдых хочу.

— Все не так. Хотя бы его пожалей. У него все же возраст…

— Ренату тридцать девять.

— Какой ужас! — Иска испуганно закатывает глаза и… смеется.

Я недовольно на нее посматриваю.

Что поделать — у них с Аскеровым какие-то странные, высокие отношения, но в последнее время эти двое будто бы встали на одну сторону.

Пока Искра с ассистенткой собирают наши вещи, я натыкаюсь на что-то твердое в кармане и достаю знакомую связку ключей. Холодный металл обжигает руку, а от шеи до низа живота проносится рябь. Не знаю, рассчитывал ли на этой Ренат, но именно в эту минуту все встает на свои места.

Я должна прийти к нему сама.

Полностью капитулировать.

Принять его со всеми переменными. С тем, что иногда он видит необходимость распоряжаться моими эмоциями так, как видит. Никогда не конкурировать со службой, потому что иначе зачем это все?

Мне не нужен другой. Ни разведчик, ни кто бы то ни было.

Набросив шубу и полностью ее застегнув, подхватываю сумку, свой букет и прощаюсь со всеми. До машины мне помогает дойти охрана. Я называю Юрию новый адрес, а пока мы с по сияющей новогодней Москве, стараюсь бороться со своим нетерпением.

Во дворе с опаской смотрю на темные окна, отпускаю водителя до завтра и медленно поднимаюсь на нужный этаж.

Открываю дверь с помощью найденной связки. В квартире, несмотря на позднее время, никого. Абсолютно пусто.

Первым делом иду на кухню, ставлю свои розы в вазу и осматриваюсь. Все, что я покупала, лежит на местах и до сих пор выглядит как новое. Даже спустя шесть лет. Находясь здесь, я испытываю смешанные чувства. От восторга до неловкости. От радости до щемящей тоски.

От боли до полного освобождения…

В спальне скидываю шубу на пол и опускаюсь на стул. Разглядываю пластинки с классической музыкой и немного хозяйничаю, наводя небольшую приборку на поверхности стола.

Под руку попадаются настоящие, металлические наручники. В голову тут же приходит интересная мысль. Теперь нетерпения во мне еще больше…

Ближе к одиннадцати опускаюсь на темное покрывало и, испытывая острую потребность в хозяине этой кровати, снова кутаюсь в пиджак. Удается ненадолго заснуть.

Сон спадает, а дыхание замедляется, как только я слышу отчетливый щелчок дверного замка.

Дважды.

Я разлепляю веки.

Ренат снимает обувь, убирает верхнюю одежду на вешалку и, судя по тому, как замирает в тишине, наконец-то догадывается, что он здесь не один. Широкими, уверенными шагами целенаправленно идет в спальню и зажигает свет.

— Ты не очень-то торопишься домой… — замечаю хладнокровно, поглаживая кончиками пальцев кромку лифа.

В прищуренных глазах виднеются искры. Горячие, опасные и живые.

То, что мне надо!

— Где ты это взяла? — спрашивает он и устало стягивает галстук через голову.

— Это на случай, если ты захочешь пристегнуть меня к батарее, — качаю правой ногой так, что наручник, застегнутый поверх чулка, игриво брякает. — Я взяла их в верхнем ящике твоего стола. Нельзя было?

— Тебе — можно, — подходит ближе.

Рубашка, вслед за галстуком, валится на пол, а Ренат садится рядом и прижимается затылком к высокому изголовью кровати. Пока холодная ладонь ныряет под пиджак, он шумно дышит и прикрывает глаза.

То ли от усталости, то ли от удовольствия — не пойму.

И пусть он выглядит крайне чем-то расстроенным, я тайно радуюсь тому, что не слышу от своего полковника никаких упреков или насмешек, связанных с быстрой, неожиданной даже для меня капитуляцией.

Он просто пришел домой, а здесь я.

Без приглашения, но по праву.

С толком исследовав и обласкав мой живот, Ренат резко наклоняется и по-хозяйски перехватывает лодыжку.

— Это подарочные браслеты, Эмилия, — тяжело вздыхает и смотрит мне в глаза.

— И?.. — я позволяю ему снять с себя туфли. — Что из этого?

Он оказывается между моих ног, разводит их шире и ослабляет пряжку ремня над внушительным пахом. У меня создается ощущение, что его глаза не знают, куда смотреть. Они то и дело касаются моей груди, которая от возбуждения твердеет и просится наружу из тесного, атласного лифа, низа живота и полоски узких трусов между ног.

— Ничего особенного. Просто у меня нет ключей…

— Как нет? — вскрикиваю ровно в тот момент, когда второй наручник с треском застегивается на запястье его левой руки.

Теперь мы одно целое.

— Ты что делаешь, — пытаюсь встать. — Как мы будем…

— Ш-ш-ш… Полежи так, не дергайся.

Я снова падаю на кровать и чувствую прилив возбуждения. Оно гораздо ощутимее, чем обычно. Десятикратно в связи с невозможностью из этого положения выбраться.

Ренат поглаживает зафиксированной ладонью мою ногу над наручником и задумчиво смотрит на меня. Черты его лица неизменно грубоватые: широкие брови сведены к переносице, крылья носа раздуваются от тяжелого дыхания, челюсти сведены.

— И что мы будем делать? — я шепчу, облизывая пересохшие губы.

— Ты мне доверяешь?

— Да.

— Звучит не очень уверенно…

— Да. Да. Да. — шепчу еще отчаяннее и выгибаюсь.

Буду доверять.

И любить буду…

Несмотря ни на что.

Нет в мире такого поступка, который бы я ему не простила. Все что угодно, Ренат Булатович. Все что угодно…

— Моя самая красивая девочка. Моя! — Ренат склоняется к моей груди.

Дернув вниз чашечку лифа, он обхватывает мягкое полушарие и бережно его целует, а я, путая пальцами жесткие волосы, прижимаю к себе темную голову и прикрываю веки от своей уязвимости. От набежавших на глаза слез.

Ренат обхватывает мою шею сзади и помогает немного приподняться, чтобы он мог как следует меня поцеловать. С глухим стоном сминает приоткрытые губы.

Наши носы сталкиваются.

— Я тебя сейчас сожру. Или затрахаю…

— Я согласна и на то и на другое, — шепчу покорно.

Слишком покорно. Как мне несвойственно.

— Конечно, ты согласна. Холера… — смотрит на меня с мрачной иронией.

Он отпускает голову, поэтому мне приходится вцепиться в его плечи и жалобно выдохнуть, когда мужские пальцы оказываются под тканью моих трусов.

То, насколько там скользко и горячо, Ренат комментирует емким и удовлетворенным «блядь».

Я извиваюсь под сильным, нависающим надо мной телом, потому что жар между ног становится еще более невыносимым.

Пальцы уверенно исследуют каждый миллиметр, круговыми движениями ласкают клитор и проникают внутрь. От этого по телу расстаются искры. Сначала они бьют в солнечное сплетение, затем поджигают что-то в затылке и окончательно взрываются в промежности, под мужской рукой.

— Люблю смотреть, как ты кончаешь, — Ренат целует мою грудь. — Моя очередь.

Я расслабленно киваю.

Планку срывает, и мой мужчина становится грубым и напористым. Я почти две недели мучила его своей холодностью, пришло время расслабиться и дать ему то, что он хочет. Полностью. Без стеснения и любого шантажа.

Мои ладони скользят по рельефному торсу, пальцы уже вскрывают ремень и дергают вниз собачку на ширинке.

Я сдвигаю боксеры и обхватываю напряженный, тяжелый член. Он подрагивает в руке от степени возбуждения.

Ренат шумно дышит и на обратнопоступательные движения моей ладони реагирует как надо — его ноздри раздуваются, челюсти сводит, а веки ненадолго прикрываются в блаженстве.

— Надень презерватив. Там. В кармане.

Не выпуская член, с помощью второй руки нахожу фольгированный пакетик и вскрываю его зубами. Подгоняемая собственным нетерпением и выжидательно-пронзительным взглядом черных в темноте глаз, я прикладываю тонкий латекс к тугой, темной головке и аккуратно раправляю его по стволу.

Млею, будто член Аскерова в сочетании с плоским животом и косыми мышцами, уходящими в пах — это произведение искусства.

— Ценю твою сосредоточенность на деле, но побыстрее… — приказывает Ренат.

— Как скажешь… — я легко улыбаюсь и падаю на спину.

Видеть, насколько он меня хочет прекрасно. Нет ни одного зрелища более увлекательного в этом мире… Стинг и рядом не стоял. Это я теперь точно знаю.

Ренат посматривает на мои соски, затем мучительно медленно проводит пальцами по ластовице трусов, бережно сдвигает ее в сторону и делает то же самое без слоя ткани.

Я инстинктивно развожу ноги шире и плыву в этом сладком тумане до тех пор, пока не чувствую Рената внутри. Напряженные мышцы сводит, но я принимаю его полностью и привыкаю.

Привыкаю…

К размеру, к ощущению наполненности и к мысли, что полностью принадлежу ему. Ему одному.

Мужские бедра ускоряют темп, будто меня решают брать на скорость. Амплитуда быстро становится сумасшедший. Затылок неприятно врезается в изголовье кровати, но внизу живота так туго и скользко, что все это становится неважным.

Ренат снова смотрит на меня, а я на него.

Правда, морщусь от короткой, резкой боли.

Моя щиколотка и его запястье будто бы неправильно срослись после открытого перелома.

Любить друг друга так — неудобно, но эта боль настолько символична и во всем, в каждом своем отголоске напоминает нас двоих, как пару.

Ничего и никогда нам не давалось просто: от разницы в возрасте до ситуации с моим отцом. От его сложной профессии до моих ошибок, совершенных бездумно.

Любовь и боль всегда ходили рядом с нами. И сейчас здесь.

В постели.

— Подожди, — говорю я и тяну его за руку на себя.

Заставляю перевернуться и устраиваюсь сверху.

И все становится как надо.

Без боли.

Я насаживаюсь на Рената сама и развязно выписываю восьмерки, крутя бедрами. Он снова смачно ругается и жадно толкается в меня, фиксируя их одной-единственной рукой.

Оргазм оглушает нас обоих.

Резко.

Неожиданно.

И очень сладко.

Я падаю на мускулистую грудь, а сильные руки крепко-накрепко меня обнимают. Совсем как раньше.

— Постой, — до меня доходит, но не сразу. — Как ты освободился?

Нащупываю щиколотку.

«Браслетов» больше нет.

— Ты сказал, что у тебя нет ключей?

— Их и так нет. Это подарочный вариант. Он открывается без них...

— Черт, — я расслабленно смеюсь. — А я тебе поверила.

— Правильно сделала.

— Было… интересно. С наручниками… Надо будет повторить.

— Повторим, когда я вернусь…

— Откуда? — говорю я, отдаленно, в душе уже все понимая.

— Их командировки.

Картинка складывается.

Он снова уезжает… Отсюда его жадность и странная пелена на лице. Будто ему очень жаль, но сделать он ничего не может.

— Ну-ну, девочка моя…

Тяжелая ладонь опускается на талию.

Я вжимаюсь в теплую шею и не сдерживаю слез. Когда-то я думала, это проявление слабости и, сжав зубы, носила их в себе.

Потом встретила мужчину всей своей жизни и в первую же ночь позволила себе рыдать в его ванной.

Все потому, что слезы — маркер чувств. Хороших или плохих. Главное, живых.

— Ренат…

— Мм? — он продолжает пронизывающе-нежно поглаживать мою талию кончиками пальцев.

— Это… надолго?

— Я не знаю, Эми, — звучит хриплое и тихое в темноте.

— Ясно… — горло сводят рыдания, но я держусь. — Это… черт возьми, это когда-нибудь кончится?

Долгая тишина говорит, что у моего любимого полковника нет ответа на мой пространственный вопрос. Потому что мы оба осознаем его размытые границы. И в вопросе времени, и в конкретном месте работы.

Частично мысли подтверждаются расслабленным:

— А если нет? Если не кончится, Эми?

— То есть ты всегда будешь вот так пропадать? В прошлый раз это было шесть лет…

— В этот раз будет быстрее…

Я прикусываю язык и молчу, хоть мне и хочется многое сказать.

Быстрее насколько?

На год?

На два?

Он будет отсутствовать месяц или полгода?

Отец тоже не говорил, что уезжает так надолго. И да, даже ненавидя его за все слова, не любить — у меня все равно не получается. Я соскучилась. По его нравоучениям, всезнайству и запаху табака.

— Ну чего ты? — Ренат опускает подбородок и касается губами моего лба.

— Я буду отмечать Новый год одна.

— Поедешь к Искре и ее «баке». Она вам вареников налепит.

Улыбаюсь.

— Хватит смущать меня тем, что ты перечитал все мои переписки.

— Больше не буду.

— А после Нового года я хотела в отпуск, но сейчас уже не хочу… — тычусь лбом в крепкое плечо.

— В отпуск надо обязательно съездить.

— Не хочу… — говорю я грустно.

— Придется!

— Что значит придется? — я прищуриваюсь.

— Я купил вам тур. Поедете с подругой. Отдохнете.

— Какой еще тур? Куда? — отхожу от шока.

— В Танзанию.

— Боже. Это где вообще?

— В Африке, грамотейка, — делает вид, что все в порядке.

Будто ему не надо уезжать, а я из-за этого не страдаю.

— И зачем мне туда? Почему именно Танзания?

— Потому что там нет разницы во времени с Москвой и ты быстро привыкнешь...

— Принято.

Ренат продолжает заманчиво рассказывать об этой стране:

— Там лучшее в мире сафари, очень жарко, Индийский океан, а местные нормально относятся к туристам.

— Звучит хорошо… — мой голос тоже становится мечтательным.

— И Килиманджаро. Их потухший вулкан. Он так давно не функционирует, что я решил отправить им свой… — Аскеров смеется собственным мыслям. — Только будьте аккуратнее. Ни во что не вляпайтесь…

Я зажмуриваюсь, снова жмусь к нему и пытаюсь наобниматься впрок. Расставание нависает над нами, словно палач, и становится не до смеха.

— Постараемся. Ты… ты тоже ни во что не вляпайся.

— Я постараюсь… — он целует меня в губы и отвечает так глухо и тихо...

Будто это уже случилось…

Спустя полтора месяца

— У меня ничего не получается… — разозлившись, убираю в прикроватную тумбочку блокнот с ручкой и одним резким нажатием вырубаю ночник. — Ни словечка не идет… Ни строчки… Издевательство какое-то.

В нашем дизайнерском шатре, выстроенном на небольшом, тихом плато национального парка Серенгети, мерно работает кондиционер и вкусно пахнет африканскими специями после сытного ужина, состоящего из блюд местной кухни.

— Привыкай! — говорит Искра сонно.

Делает это со своей кровати, над которой мягкими волнами свисает белоснежный балдахин.

— Привыкать к тому, что я не буду писать тексты для своих песен? — выпаливаю, утыкаясь в подушку.

— Ага…

— Это еще почему, Ис? — вдруг пугаюсь.

— Потому что люди, которые счастливы в любви, да и вообще… счастливы… вряд ли могут создать что-то стоящее. Для духовного творчества нужны чернила. Это, как правило, слезы, пот или кровь…

— Что за философские рассуждения? — я посмеиваюсь над подругой. — Есть масса талантливых людей, которые радуются жизни и создают нереальные вещи.

— Эмилия, ты не можешь знать, что у них на душе… Никто не знает. Счастье, оно как конфеты. Бывает вкусным и сладким само по себе, а может, это просто обертка такая? Дорогая и красивая. Разворачиваешь, а внутри… черви. Или халва в шоколаде…

— И кто тебе вообще сказал, что я счастлива?

— А то я не вижу…

— Прошло больше месяца… Он мне даже не позвонил ни разу. Хорошо хоть Стас сказал, что та девушка, его коллега — осталась в Москве. — дую губы. — Может быть, Аскеров и думать обо мне забыл?

Искра смеется.

— Ага. Именно из-за этого с нами здесь все носятся, как с драгоценными вазами… Очень логично.

— Кстати, да, — расслабляюсь.

Люблю Искру. Она всегда может направить мои мысли в нужную сторону.

Не знаю, как Ренату это удалось, но он устроил нам отпуск мечты, в котором вообще нет нужды о чем-то задумываться. Не скрою: мои ожидания не оправдались, ведь я надеялась, что тур в Африку — это такой изощренный способ встретиться.

Первые несколько дней я, замечая высокие мужские фигуры, каждый раз вздрагивала и сильно расстраивалась. Потом меня осенило: мне достался самый конкретный мужчина из всех возможных. Он бы никогда не стал зря меня обнадеживать и, вообще, придумал эту поездку, чтобы я отвлеклась.

Первые десять дней мы отдыхали на Занзибаре.

Красивый океан, лежак возле кристально чистого бассейна, много сна и вкусной еды.

После плотного предновогоднего графика — то, что надо.

Потом нас забрал личный гид и мы отправились на пятидневное сафари по «северному кольцу», где уже увидели много интересного: миграцию целого стада равнинных зебр, несколько тысяч грациозных розовых фламинго на озере Маньяра, посетили племя местных жителей — масаев, и застали почти всех животных «большой пятерки»: буйвола, носорога, слона, леопарда и…

— Нам остались только львы, — говорю нашему гиду Тому, когда мы в последний вечер выезжаем на сафари.

Он хоть и танзаниец, но прекрасно говорит на русском.

— Едем смотреть львов, мои красавицы! — Том командует водителю и надевает белую кепку. — Знаю я одно местечко, где можно их застать перед сном.

Джип подпрыгивает на кочках, а горячий, пахнущий пылью и сухой травой, воздух хлещет в лицо. За эти две недели я будто бы изменилась. Даже выгляжу по-другому. Кожа теперь загорелая и сияющая, а с губ не сходит улыбка.

Это удивительно, но даже имея достаточно денег, я бы никогда не смогла организовать такое путешествие, продуманное до мелочей. Все потому, что ребенок, о котором никто и никогда не заботился, не может оказать эту самую заботу себе, даже будучи во взрослом возрасте.

Наверняка семья Рената была другой. Амина Алиевна, с которой мы вместе отмечали этот Новый год, рассказывала, что Фатима Аскерова была настоящей матерью и дарила детям искреннее тепло.

Когда-нибудь я обязательно спрошу об этом сама, но не уверена, что он ответит.

— Вы, кстати, слышали притчу Фридриха Ницше о верблюде и льве? — интересуется Том.

За эти пять дней он рассказал целое море интересного. Мы привыкли.

— Нет, — отвечаем в голос.

— Ну, слушайте. По приданию у Духа есть три превращения. Первое — «Верблюд». Это человек, который не имеет собственного мнения и подчиняется чужим правилам. Второе — «Лев». Этот тип личности уже выделился из «верблюдов» и интеллектуально развит. Он охотится, когда это нужно ему, ни на кого не глядя. Остальное время — гордо лежит в тени. А еще они отличаются тем, что могут постоять за себя: точат зубы на обидчиков и метят территорию. В конце концов, когда «Лев» почувствует, что расплатился за все унижения «Верблюда», его потянет к чему-то возвышенному. Последний тип личности — «Ребенок».

— «Ребенок?» — переспрашиваю.

— Да… Только благодаря этой стадии человек смотрит на мир широко открытым взглядом. Дети заставляют нас видеть красоту в мелочах, замечать частное в общем и быть по-настоящему счастливыми.

Я думаю о сказанном Томом и держусь за спинку впереди стоящего сидения. Щурюсь, пытаясь разглядеть что-то впереди.

Искра восхищенно смотрит по сторонам.

— Смотрите! — наш гид показывает чуть левее.

Сначала я вижу только траву, потом золотистое пятно. Это огромный лев лежит в тени одинокой акации. Его грива темная и густая, опаленная жарким солнцем. Лапы расслабленно раскинуты, будто хищник точно знает, что ему здесь нечего бояться.

— Вау, а это львица, — трясет мою руку Искра.

Я, схватившись за металлические перекладины, с интересом наблюдаю.

На фоне ярко-оранжевого закатного солнца самка подходит ближе. Коснувшись льва своим боком, доверчиво трется головой о мохнатую шею. Движения мягкие, нежные, как у истинной женщины. А еще в них столько доверия, что у меня внутри что-то отзывается. В груди тоскливо ноет…

Лев чуть приподнимает голову и одним сильным жестом припирает самку к себе лапой. Как будто обнимает. Крепко-крепко. Она устраивается рядом, прижимаясь к нему всем телом.

Я не могу отвести взгляд.

Трава чуть шевелится, и из нее выскакивает маленький львенок. Он бежит к ним, смешно переваливаясь на слишком больших лапах. Спотыкается, падает, тут же поднимается и снова несется вперед.

К ним.

К тем, с кем он чувствует себя в полной безопасности.

— Боже! Как это мило! Я сейчас расплачусь, — Искра тоже это чувствует.

— Я тоже! — трудно вздыхаю и наблюдаю, как в нескольких десятках метрах от нас львица тянется к своему игривому малышу, облизывает его симпатичную мордочку, а потом терпит, потому что он лезет ей под грудь и пытается забраться на спину.

Серьезный, грозный лев делает вид, что не замечает, но львенок настойчиво лезет и к нему тоже: трогает его передние лапы, доверчиво тянется к гриве. И когда отец наклоняется и осторожно, грубо и нежно одновременно, прикусывает малышу ухо, я уже рыдаю от умиления.

Дыхание перехватывает, а взгляд опускается туда, где выбиты две голубки.

В груди поднимается теплая, густая, почти болезненная волна.

Наверное, самое важное — прийти к рождению детей осознанно?

Моя первая беременность была случайной. Для чего я тогда хотела ребенка? Чтобы что-то доказать Ренату? Это был мой трофей, которого я лишилась. Второй раз был другим. Я планировала этого малыша… Поглаживаю запястье, на которое капают горячие слезы. Планировала, но тоже хотела с помощью него закрыть какую-то выбоину внутри.

Я хочу пройти через это еще раз. Даже если результат будет тем же. Хочу попытаться снова и снова, но не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Не потому, что «так надо» или пришло время.

Глядя на этих чудесных львов, я понимаю: моя любовь к Ренату слишком большая, чтобы оставаться только между нами двумя.

Моя любовь живучая. Сильная.

Особенная…

Мне хочется, чтобы она продолжилась в чьих-то глазах — светлых, как у меня, или темных, как у Рената — неважно. В хитрой детской улыбке.

В маленьких пальцах, цепляющихся за руку Аскерова.

В нашем… ребенке.

Джип снова трогается, львы остаются позади. В свой шатер мы возвращаемся уже затемно и до самой полуночи собираем чемоданы в Москву. Приняв душ и переодевшись в ночную сорочку, я посматриваю на спящую Искру, открываю ящик и беру свой блокнот.

Рука дрожит, и будто бы сама пишет строчки…

Утро в Танзании еще прохладное, но воздух уже пахнет дымком от костра и влажной землей. Ткань шатра чуть колышется от ветра, из-за которого полосы света просачиваются неравномерно.

Под моей спиной выцветшая подушка, в руках кружка с горячим чаем.

Поверить только уже завтра мы окажемся в заснеженной Москве. Снова работа, снова плотный график и… никакой надежды на то, что Ренат скоро вернется. Сколько так еще будет?

Одному Богу известно…

До отъезда я часто приезжала к нему в квартиру. Связка ключей, найденная в кармане пиджака, как-то негласно осталась у меня, вместе с воспоминаниями о том вечере и ночи.

Единственной ночи, что была у нас до разлуки.

Искра, как всегда, шумно заваливается в гостиную.

— Я вся в нетерпении… — останавливает свой чемодан у выхода, приближается и садится на мягкий ковер. — Давай!

— Вот, там закладка! — протягиваю ей блокнот и смотрю, как она открывает на нужной странице. — Я пока за тобой поухаживаю, — изображаю скучающий вид и беру тарелку, чтобы заполнить ее едой.

Иска выпрямляется и начинает читать.

Ее взгляд бегает по строкам, брови то слегка поднимаются, то хмурятся. Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. В груди становится тесно, как будто воздух в шатре вот-вот закончится.

Только тот, кто оставляет частичку души на бумаге, знает это странное чувство, словно все твои мысли, реакции и даже тело предельно обнажены, а ты ждешь единственный верный вердикт — первое слово читателя.

Я отворачиваюсь, делаю глоток чая, но всё равно краем глаза слежу за лицом подруги.

— Так… — наконец она поднимает на меня взгляд, полный восторга и слез. — Эмилия, это очень круто. Я… я даже не знаю, что сказать… Хочу… хочу слушать это в машине снова и снова…

— Да ладно, — машинально отмахиваюсь я, но мое сердце дребезжит переливами.

— Не «ладно», — перебивает она. — Это ведь… про отца и… Рената Булатовича?

Я неопределенно пожимаю плечами.

Иска не настаивает. Выплескивает свой восторг дальше.

— Это не просто стихи… — еще раз пробегается глазами по строчкам. — Я уверена — это будущий хит. Так, надо срочно отдать его на «музыку».

Прячу улыбку в кружке.

Более благодарного критика, чем Искра, сложно себе представить.

— Кому «отдать»? Мы в шатре посреди национального парка Танзании, — напоминаю. — До ближайшей студии три самолета и верблюд.

— Тем более срочно, — не сдается Искра. — Прилетаем и сразу в дело. И нам нужна будет классная аранжировка. Помнишь тех ребят, я тебе рассказывала… которые работали с Майли Сайрус? Давай с ними тоже поработаем?

— Господи, где я и где Сайрус? — пугаюсь, отставляя кружку и поправляя край длинной футболки.

— Эй, ты круче, Эм. Вокруг тебя такие мужчины, что Майли и не снилось…

У шатра нас уже ожидает машина.

Танзанийское солнце напоследок обжигает глаза, пыль и песок вьются за колесами джипа. Искра что-то воодушевленно рассказывает про Москву, про студию, про аранжировки, а я киваю невпопад, прижимая к себе рюкзак и ощущая внутреннее беспокойство.

Не знаю, почему мне вдруг пришло в голову написать стихи о Ренате и об отце?

Сердце что-то чувствует.

Отдаленное, смутное и тревожное.

Ночью от этого не спалось.

В аэропорту Занзибара нас встречает шум и духота. Мы сдаем багаж, проходим контроль, оказываемся в зале ожидания, а затем нас приглашают в самолет. Я опускаюсь в кресло, ставлю рюкзак к ногам и достаю телефон.

Ни сообщения, ни пропущенного звонка, экран пуст. Одни бесполезные уведомления от приложений.

Полеты тянутся бесконечно. Я то засыпаю, то просыпаюсь от собственного вздрагивания. За иллюминатором серые облака, потом темнота, снова облака и яркие огни Дубая, где у нас запланирована пересадка.

Наконец, спустя двадцать два часа Москва встречает нас тяжелым, свинцовым небом.

— Ну, наконец-то на родине! — Искра радуется приезду, а я — тому, что в скором времени смогу уснуть в горизонтальном положении.

Забрав багаж, мы как следует утепляемся и направляемся к выходу из «Домодедово».

— Черт… — шепчу я, сжимая ручку чемодана.

Знакомое лицо в толпе взгляд выцепляет сразу. И дело вовсе не в том, что я злопамятная или ревнивая. Хотя кого я обманываю? И в этом тоже.

Просто, у Синициной такая внешность. Подозрительно неброская.

Расстегнув полы пальто и закинув руки в его карманы, она приближается к нам и не спускает с меня внимательного взгляда. На ее лице вежливая улыбка.

— Здравствуй, — останавливается напротив.

Я силюсь ответить взаимностью, но не получается. Возможно, это связано с тем, что Майя видела меня в худший и страшный момент моей жизни.

Тогда… на перроне вокзала…

Я была разбитой влюбленной девочкой, которая готова была бежать вслед за любимым, а она сидела напротив него.

В одном купе.

И уехала с ним.

Майя Синицина — олицетворение всего, что я так сильно ненавидела все шесть лет.

На отсутствие приветствия она реагирует тем, что усмехается и опускает голову набок. Разглядывает меня уже в открытую. Лицо, шею, все, что ниже. Нагло и немного высокомерно.

Мне хочется разглядывать ее в ответ, но я сдерживаюсь.

Голову осеняет мысль: а вдруг что-то случилось? С отцом или Ренатом?

— Все в порядке? — спрашиваю, смягчаясь.

— Не совсем, — она снова улыбается холодно и пока смотрит по сторонам, я успеваю разглядеть длинную косу, стройную фигуру под бесформенным пальто и то, как сжимаются не тронутые косметикой губы. — Тебе придется проехать со мной.

— Зачем?

— По дороге все объясню.

— Так, вы кто, женщина? — обращается к ней ничего не понимающая Искра и, не услышав ответа, спрашивает у меня. — Вы знакомы?

— Только номинально.

— А по-моему очень даже знакомы, — отвечает Майя. — Поедем, Эмилия.

Я немного растерянно поворачиваюсь к Искре.

— Это из Управления…

— А, ясно, — Иска тут же теряет к Синициной всякий интерес.

— Я поеду.

— Ну-ну, конечно. Такие люди два раза не приглашают. Я пока на студию выдвинусь. Вот с этим? — забирает у меня торчащий из сумки блокнот.

— Хорошо.

— Следуй за мной, — Майя разворачивается.

Мы быстро прощаемся, и я направляюсь за ней, слушая, как колеса чемодана стучат по плитке.

Воспользовавшись картой, Синицина открывает одну из дверей, которую я, как обычный пассажир, даже не замечаю, придерживает ее и пропускает меня вперед.

Снова обгоняет.

Мы долго бродим по этажам. Несколько раз поднимаемся и спускаемся на лифте, и наконец-то выходим к припаркованному минивэну с затемненными стеклами.

Вокруг что-то вроде заднего двора и ни души.

Водитель подхватывает мой чемодан, а мы размещаемся в салоне.

Дверь захлопывается с треском, вызывающим у меня внутри неожиданный страх. Организм так реагирует инстинктивно. Почувствовав опасность. Сея панику…

Ведь уже в следующее мгновение я чувствую шевеление сзади, а на мою голову кто-то набрасывает черный мешок.

Первые сутки дороги быстро прошли, вторые тянутся гораздо дольше.

Я впервые в жизни столько времени провожу в абсолютной темноте. Чернота пугает. Сразу же вспоминается Лина, с которой я познакомилась в благотворительном фонде. Она говорила, что для нее отсутствие света — зона абсолютного комфорта. Ведь она никогда его не видела.

Я же сначала сильно запаниковала. «Капкан» захлопнулся слишком неожиданно. Приступ удушья. Аритмия. Волна какого-то глубинного страха.

Куда меня везут?

Зачем?

Чтобы шантажировать Рената?

Базовые человеческие настройки сработали желанием вырваться, но выдавать свои эмоции я не стала. Во-первых, дочери полковника Управления так себя вести не пристало. Как и любимой женщине еще одного полковника. Во-вторых, не хотелось доставлять эстетического удовольствия Синицыной.

— Веди себя хорошо, Эмилия. — сказала она равнодушно, как только мешок опустился на мою голову.

— Сама веди себя хорошо, — ответила я и услышала едкий смех.

Сука.

— Все время забываю, сколько тебе лет…

Облизнув пересохшие губы, я качнула головой:

— Ты ведь понимаешь, что за это ответишь? Аскеров за меня с тебя три шкуры спустит. Как только об этом узнает. Вот увидишь…

— В общем, я предупредила. Едешь молча. — она больше не смеялась. Наоборот — сильно разозлилась. — Или я вколю тебе снотворное.

— Лучше вколи себе… успокоительное.

На глаза набежали слезы, но я сдержалась. Уговаривала себя, что страх — всего лишь реакция приученной к свету психики. А потом накатила усталость после двадцатичасового перелета, и я… уснула. Просто продрыхла вечер, ночь и половину дня.

Ближе к следующему вечеру желание посетить туалет стало нестерпимым, а в горле пересохло настолько, что голос охрип, но я все еще упрямо молчала.

Судя по коротким диалогам, в машине нас четверо. Водитель взрослый. По голосу ему около пятидесяти. Молодой человек, собственно, который и набросил мешок мне на голову, говорит крайне редко.

Синицына тоже не из болтливых.

Ее присутствие рядом, в салоне минивэна, я ощущаю физически.

— Стоянка, — командует Майя. — Литвинова…

— М-м… — откашливаюсь. — Чего?

— В туалет пойдешь?

— Пойду.

Когда машина останавливается, с меня снимают мешок.

Долго привыкаю к свету, а затем в сопровождении Майи и молодого человека захожу в небольшое придорожное кафе.

— Веди себя нормально, — Синицына кивает в сторону уборных.

— Как скажешь.

Зайдя внутрь, проверяю решетки на окнах и разочарованно всхлипываю. После туалета умываюсь и смачиваю губы водой. Сумка осталась в машине, поэтому расчесываю волосы пальцами.

Когда возвращаюсь в зал, Майя уже сидит за накрытым столом. Ничего особенного — четыре порции супа и столько же второго.

— Сядь поешь.

— Не хочу, — посматриваю на выход.

— Выкинь это из головы, Литвинова. — говорит она скучающим тоном и придвигает к себе тарелку с супом. — Если не хочешь укол…

Я опускаюсь на стул и, не моргая, смотрю прямо на нее.

— Хватит меня запугивать… — отвечаю ей в унисон. — Достала…

— Обычная невоспитанная девка, — она вздыхает и качает головой. Смотрит на меня внимательно, а затем с искренним, даже раздраженным непониманием говорит: — Наверное, надо было притвориться кем-то вроде тебя… Глупой пустышкой… Чтобы он обратил на меня внимание…

Я забираю воздух в легкие, словно от удара хлыстом.

— Так притворилась бы… — отвечаю при этом ровным голосом.

— Надо было…

— В чем твоя проблема, Майя? — придвигаюсь к столу. — Что тебе от меня надо?

— В тебе вся проблема. И всегда была только в тебе. Если бы не ты…

— То что?

— Все было бы по-другому…

— Ничего бы "по-другому" у вас не было. Даже если бы притворялась, как ты говоришь. Лучше всегда быть собой. Не представляешь, какое это счастье — оставаться собой и чувствовать, что тебя любят. Когда любимый человек не ставит условий, не затыкает рот и не закрывается, как, допускаю, делал со всеми другими. В том числе и с тобой.

— Любят? Не смеши. Быть собой? С Ренатом? — она смеется. — Да он раздражается по поводу и без…

— Только не со мной, — парирую и, забив на все, беру ложку. — Приятного аппетита.

Получается, хвастаюсь? Ну и пусть…

Я хочу есть. Тем более вкус еды кажется мне божественным.

Дальше дорога проходит как-то повеселее. Синицына разговоры больше не заводит, я тоже желанием не горю. Километр за километром прогоняю в голове последнюю встречу с Ренатом и цепляюсь за нее, как за соломинку. Он сказал, я должна ему верить.

Верить и не думать о плохом.

Спустя несколько часов автомобиль снова останавливается. Свет с непривычки лупит по глазам, но я смотрю в окно.

На залитой солнцем асфальтной площадке, вдалеке припаркован большой автомобиль.

— Выходи, — приказывает Майя.

Кутаюсь потеплее и трясусь от холода, всячески сдерживая внутреннюю волну радости, когда вижу, что из черного джипа выходит высокий брюнет.

Почти сразу же стараюсь скрыть искреннее разочарование.

Это не Ренат.

Черт.

Я кусаю щеки изнутри, сдерживая слезы. Так надеялась. Так устала без него…

Но… что-то в направляющемся к нам мужчине кажется мне знакомым.

Сердце на секунду замирает и… с облегчением бьется дальше.

— Удачи, Эмилия! — говорит Майя, прощаясь и кивая в сторону джипа.

Я поворачиваюсь к ней и качаю головой.

— Ничего не понимаю…

— Спрашивай.

— Тогда зачем нужен был этот цирк с мешком?

— Не хотела смотреть на твое лицо… — отвечает она с холодной иронией.

Я усмехаюсь и выпрямляю плечи, чтобы стать выше.

Мне хочется быть выше и одновременно — пройтись по ней асфальтоукладчиком. Я ревную до ужаса, даже понимая, что выигрываю по всем фронтам. Медленно обвожу взглядом ее стройную фигуру, скрытую под пальто, четкий овал лица и толстую косу.

— Что ты смотришь? — Майя нервничает и складывает руки на груди, будто защищаясь.

Я… широко улыбаюсь.

— Ни-че-го, — помотав головой, берусь за ручку чемодана и ухожу, не прощаясь.

Преодолев метров двадцать, замедляю шаг…

— Эмилия Литвинова? — меня внимательно изучают.

Оценивающе я бы сказала.

— Она самая… — отвечаю вымученно.

— Как добрались?

— Как у Христа за пазухой… — ворчу. — Я вас помню… Больше шести лет назад мы уже встречались…

— Возможно.

— А еще я видела вас на одном из приемов. Вы работаете… по-моему, в Правительстве.

— Возможно, — сухо улыбается.

— Зачем я здесь? — озираюсь и замечаю, что минивэн с Майей уезжает.

Скатертью дорога!

Мужчина делает шаг вперед и забирает чемодан.

— Меня зовут Расул Рашидович Хаджаев. Я друг детства Рената Аскерова. Вы теперь наша гостья, Эмилия.

— Гостья?

— Добро пожаловать в Республику!

— У вас в Республике очень красиво, Расул Рашидович! — прижимаюсь к стеклу плечом и разглядываю узкую ленту дорог между горами и морем.

Справа от нас неровная синяя гладь, слева — высокие, устрашающие склоны, вонзающиеся своими пиками прямо в облака. Где-то впереди, в одной точке они будто бы сходятся. Это выглядит очень жизненно.

— Спасибо! — Хаджаев бросает на меня короткий взгляд и снова возвращает его на дорогу. — Значит, вам у нас будет интересно, а нам за себя не стыдно.

— По этому поводу можете вообще не беспокоиться. Я не привередливая.

— А мы гостеприимные.

Я не нахожу что ответить.

Чуть улыбнувшись, мечтаю о теплой ванне или хотя бы душе.

Вымученная и испуганная неожиданным похищением, даже не думаю, почему я здесь оказалась?

Ведь кто именно за этим стоит, я точно знаю.

— Кстати, где ваш телефон?

— Отдала Синицыной… Наверное, ей срочно надо было позвонить, Расул Рашидович?

— Наверняка так оно и было. Тогда спрошу по-другому: нет ли у вас еще одного телефона?

— Вам тоже надо позвонить?

— Вроде того, — снова сухо улыбается.

— Нет.

— И…

— Ни планшета, ни ноутбука, ни… рации у меня с собой нет.

— Хорошо, Эмилия. — он отвечает. Теперь серьезно.

Машина высокая, устойчивая. Не едет, а словно плывет по асфальту. В мягком, кожаном сидении комфортно. Это после суток в неудобном минивэне расслабляет, но я стараюсь держаться, чтобы не спать.

Украдкой разглядываю своего водителя.

Ему явно чуть больше тридцати, одет дорого, но со вкусом. Дорогая марка часов, устрашающий автомобиль, аромат элитного парфюма — все говорит о том, что Расул Хаджаев достаточно богат, а его расслабленная манера и уверенность, которую он излучает, выдают высокий статус.

— Эмилия?

— Да, Расул Рашидович? — делаю вид, что отрываюсь от окна.

— На будущее — можно просто Расул. К чему этот официоз в горах?

— Хорошо. Спасибо. Тогда можно просто — Эмилия…

— Засчитано, — он смеется.

Чуть позже я прошу разрешения приоткрыть окно.

Ветер, который через него просачивается, приносит в машину запах соли и чего-то терпкого, напоминающего мне Рената. Мой любимый мужчина пахнет так же. Этим самым морем, этими нагретыми солнцем камнями и сочной травой.

Потому что это его родина…

Место, где Аскеров родился, а потом она забрала у него все, что было, но в экстренной ситуации, он снова доверяет меня именно Республике. Этим горам, этому морю и… своему влиятельному другу.

Неожиданное осознание заставляет меня успокоиться и почувствовать себя хотя бы чуточку счастливой. Причастной к мужчине, которого я очень сильно и давно люблю. Снова смотрю на воду. Она спокойная, тяжёлая, теперь темно-синяя. Яркие лучи пробиваются сквозь облака, оставляя на поверхности длинные светлые дорожки.

— Дорога займет еще около часа. Вы можете поспать.

— Я за два дня выспалась. Спасибо! — усмехаюсь, вспоминая дорогу в компании с Майей.

Чувствую на себе внимательный, даже оценивающий взгляд, поэтому выпрямляю плечи и как-то внутренне собираюсь. Наверное, мое напряжение становится слишком заметным, потому что Хаджаев спокойным, уверенным тоном произносит:

— Вы в безопасности, Эмилия. Все в порядке…

— У меня ощущение, будто вы ждете от меня чего-то…

— Возможно, вопросов, на которые у меня нет ответов?

— Их не будет.

— Надо же… А вы изменились, Эмилия…

Я вспоминаю свою версию шестилетней давности.

В чем-то наивная и пуленмепробиваемая. Всегда достигающая того, чего хочет. Задающая море вопросов и дотошная. Девочка с широко открытыми на мир глазами и полным отсутствием тормозов.

Наверное, такую девушку собрался встречать Хаджаев?

Сейчас я четко понимаю, что не каждое мнение должно быть высказано или услышано кем-либо, и не у всех вопросов судьба остаться заданными. Хотя бы, потому что некоторые ответы на них могут мне не понравиться, а себя надо беречь. Всегда.

— Зачем лишний раз себя накручивать? — рассуждаю вслух. — Я устала переживать и думать обо всем, что происходит с нами…

— Это очень мудро. И в конце концов мы едем в горы, Эмилия. А это значит все переживания, и проблемы остались там внизу. Здесь только чистый воздух, свежие мысли и вдохновение… У вас ведь творческая профессия?

— Есть немного… — скромно вздыхаю я и снова смотрю по сторонам.

Конечно, после такого воодушевляющего разговора я надеюсь увидеть Рената, но, как и обещал Расул, спустя час мы приезжаем в большой дом в горах, где я знакомлюсь с его супругой Татьяной.

Аскерова здесь нет… Увы…

Зато есть двое красивых деток: пятилетняя Амина и годовалый бутуз Эмин.

Супруги Хаджаевы примерно одного возраста. На постоянной основе они живут в Москве, в Республике у них что-то вроде дачи. Приезжают редко, поэтому несколько дней мы с Таней занимаемся тем, что наводим порядок, а Расул часто уезжает по делам в город.

В это время с нами остаются няня деток и несколько охранников.

Целый чемодан моих вещей оказывается совсем для горной зимы, но у нас с Таней один размер, и ростом мы совпадаем. Она выдает мне удобный спортивный костюм, мягкие легинсы, несколько футболок и легкую, укороченную дубленку.

Первая неделя получается переломной.

Мне безумно не хватает московской движухи и концертов.

Вторая — уже легче. Я много времени провожу с детьми, вкусно питаюсь простыми блюдами, которые мы готовим по очереди, возобновляю свои пробежки и гуляю по лесу. Все это заряжает.

О Ренате стараюсь думать исключительно в позитивном ключе.

Таня помогает.

Она не расспрашивает, не любопытничает, но своим добрым отношением вызывает у меня желание многое ей рассказать. И я рассказываю. Вечерами, сидя у камина.

Как все начиналось и как закончилось тогда, шесть лет назад.

Проживаю всю историю заново, учусь гордиться прожитым опытом и ошибками, а не ругать себя за них. Татьяна же делится тем, какой была их история знакомства. Они многое пережили, прошли через непринятие семьей Расула и прошлые браки.

История Расула и Тани:

https://litnet.com/shrt/xuXy

Я вдруг задумываюсь, были бы Аскеровы рады такой невестке, как я?

Наверное… нет?

Но ведь у меня перед глазами пример людей, у которых все получилось?

Значит, и у нас получится.

Такими установками живу.

К концу января чувствую внутри спокойствие. У меня нет связи с Москвой, я не слышу новостей: ни хороших, ни плохих, ничего не знаю. Мои отросшие до поясницы волосы приобретают здоровый вид и блеск, кожа лица сияет без всякой косметики, а фигура принимает мягкие, соблазнительные формы, потому что удается немного набрать вес.

В один из дней Расул возвращается раньше обычного. Я как раз занимаюсь с Аминой тем, что вырезаю одежду для кукол из бумаги, а Таня держит на руках маленького Эмина.

— Погода отличная, — говорит Хаджаев жене. — Может, постреляем?

— Постреляем? По банкам? — спрашивает она, поднимая изящные брови.

— А у тебя настроение пострелять по кому-то другому? — он отвечает ей с теплой иронией.

Я прячу улыбку, опустив голову.

— Эмилия, пойдешь с нами? — спрашивает Таня. — С детьми оставим няню.

— Нет, что вы? — мотаю головой.

Зачем им мешать?

— Пойдет, пойдет, — Расул посмеивается. — Собирайтесь, девушки.

Я кладу на стол ножницы, приглаживаю темные волосики Амины и поднимаюсь. В душе отчего-то появляется радостное предвкушение, поэтому устремляюсь в свою комнату и накидываю поверх светлого топа футболку, а спортивные штаны заменяю теплыми легинсами. Застегнув дубленку, обуваюсь у порога.

Мы втроем выходим за территорию дома и по узкой тропинке направляемся к лесу. Снег за прошедшие солнечные дни подтаял. Хорошо, что грубые ботинки не пропускают воду. Только смешно хлюпают по мокрой траве.

Право первого выстрела Хаджаев доверяет жене.

Таня сосредоточенно прицеливается и стреляет из травматического пистолета Макарова. Довольно метко. Сбивает семь банок из десяти. Расул уходит по тропинке, чтобы их поднять, а я добавляю пули.

Встав к мишеням правым боком, за спиной слышу, как Хаджаевы тихо переговариваются. Плечи расправляются, а дыхание становится ровным.

Я вытягиваю руку и прицеливаюсь к первой банке.

От того, как от выстрела отдает в плечо и насколько он получается громким, дух захватывает. Внутри что-то обрывается и несется в пропасть, но я направляю пистолет на вторую мишень.

Вокруг все затихает. Всплеск адреналина работает как шумоподавление.

Я больше не слышу ни Таню, ни Расула.

Только горы, хвойный лес и талый снег под ногами. Свежий воздух пьянит.

В третью банку я не попадаю.

То ли слишком тороплюсь, то ли мешает какое-то странное предчувствие.

Ровный вдох учащается, как и сердцебиение.

Да что со мной?

Я снова настраиваюсь, ставлю палец на курок и издаю громкий полустон, когда чувствую, что к спине кто-то прислоняется, а мою ладонь обхватывает красивая мужская рука. Делает это как никогда вовремя, потому что пистолет чуть не падает на землю.

— Давай! — хрипит Ренат, прислоняясь к уху и шумно дыша.

Прижимая к себе за талию, он зарывается в моих волосах.

Мои глаза в тот же миг наполняются слезами. Они падают тяжелыми каплями по щекам и застывают от ветра на шее, но я упрямо жму на курок и, конечно, промахиваюсь.

— Помочь?

— Да, — отвечаю я сквозь слезы и сжимаю теплую ладонь, лежащую на моем животе.

Ренат большим пальцем гладит татуировку на тонком запястье и мягко забирает пистолет.

Я откидываю голову на крепкое плечо и всхлипываю.

Прикрываю глаза от оглушающих громких выстрелов, которые в данный момент звучат торжественно. Кажется, что Земля теперь кружится вокруг нас.

Мы — одно целое и неизменное.

Все остальное — пролетающий во Вселенной мусор.

Ренат быстро сбивает все банки, включая вторую и третью, и разворачивает меня к себе. Подняв лицо, изучаю любимые черты, вычленяя что-то новое или чужое. Искрящийся пепел в темных глазах, которые пристально меня изучают, гладковыбритые, чуть покрасневшие от ветра щеки, мужественные губы, сложенные в теплую усмешку, и волевой подбородок.

Все на месте.

Ноги подкашиваются, когда Ренат меня целует. Рвано, жадно, нетерпеливо. Будто так же, как и я, скучал и ждал этой встречи. Больше жизни ждал.

Уверенные руки обхватывают мою голову и прижимают к мощной шее. Я всхлипываю и вдыхаю любимый аромат в самой сильной, сносящей голову концентрации. Не из воспоминаний… А так… Наживую. Воздушно-капельно и внутривенно.

Губы горят, но каждой клеточкой хотят еще…

Я даже не замечаю свои рыдания…

— Чего ты плачешь, моя девочка? — ласково спрашивает Аскеров, обнимая ладонями мокрое от слез лицо и стирая их. Часть — подушечками больших пальцев, остальное — склоняясь надо мной, горячими губами.

— Я не плачу. — говорю сдавленно и сквозь все, что было за эти месяцы, ему… улыбаюсь. — Это все снег. Разве ты не видишь? Снег тает…

Обхватываю теплую мужскую ладонь и сжимаю ее двумя руками.

По узкой, заполненной водой дорожке мы направляемся в дом к Расулу и Тане, где Ренат просит меня собрать все мои вещи. Я чувствую себя странно-молчаливой. Словно… если буду много говорить, мое счастье испарится в воздухе и дымкой растает.

Это, конечно, все бред, потому что на самом деле оно не такое уж легкое.

Мое счастье — выстраданное и вымоленное. Оно тяжелое и твердое, как камень. Камень драгоценный, крепкий. И нет таких дождей и ветров, которые могли бы его размыть или обточить. Просто нет и все.

По-быстрому, чувствуя внутри нетерпение и беспокойство, забрасываю в чемодан одежду. Надеваю чистую футболку, джинсы и куртку. Вещи Татьяны аккуратно складываю на кровати и выхожу из комнаты. Последний раз окидываю взглядом гостеприимный дом. Голоса в гостиной смолкают, но я не обращаю на это никакого внимания.

Я столько ждала.

Столько страдала.

Я вся — любовь.

— Готова? — глаза Аскерова останавливаются на мне и хаотично осматривают.

— Да.

— Тогда поедем! — забирает у меня чемодан.

На прощание я обнимаюсь с Таней и даю обещание встретиться в Москве. Прошу поцеловать ее замечательных детей, потому что все слишком быстро получилось и я не успела сделать это сама.

— Спасибо вам!

— Всего хорошего, Эмилия, — деловым тоном прощается со мной Расул и еще долго говорит о чем-то с Ренатом, пока я жду во внедорожнике.

Хаджаева уходит в дом.

Я вновь и вновь изучаю высокую, стройную фигуру Аскерова, облаченную в черную кожаную куртку и джинсы, и не могу поверить, что он вернулся. Еще сегодня утром я жила согласно заведенному за этот месяц порядку, а теперь все изменилось.

— Куда мы едем? — спрашиваю, когда он садится за руль.

— Как куда? Домой.

— В Москву?

— Конечно. Переночуем в городе, а утром выдвинемся из Республики, — обняв мое лицо рукой, крепко целует в губы так, что перехватывает мое дыхание.

— А твое задание? — отстраняюсь я. — Оно выполнено? Ты больше не уедешь?

— Выполнено. Больше не уеду. — его голос становится серьезным.

Отпустив меня, берется за руль.

Я устраиваюсь поудобнее в мягком кресле и вспоминаю каждую черту. Почти всегда нахмуренные брови и глубокую складку между ними, красивый профиль с раздувающимися от дыхания крыльями носа и мужественными губами.

— У тебя новая машина? — наконец-то замечаю.

— Не нравится? — Ренат скашивает взгляд в мою сторону и делает важный вид.

Со мной шутит…

Я пожимаю плечами, прикусываю нижнюю губу и мягко-мягко улыбаюсь.

Как объяснить этому невозможному человеку, что мне совершенно все равно на какой он машине и как одет? Я так по нему скучала, что пошла бы за ним в Москву и пешком.

Мы едем час, второй, третий.

Я практически все это время молчу, но в сон не клонит. Думаю о том, что наконец-то наши души встретились где-то во Вселенной и во всем совпали.

В девятнадцать я была малышкой.

«Я тебя раздавлю» — сказал он в первый вечер, когда без всяких сантиментов и довольно грубо лишил меня девственности. «Может быть, я только этого и жду» — ответила я что-то подобное, совершенно не подозревая, как это больно: быть раздавленной и при этом остаться живой.

Сейчас мне двадцать пять.

Я достаточно умна, чтобы промолчать, когда это требуется, а Ренат достаточно меня любит, чтобы не допускать грубости и быть нежнее.

Может быть, он только и ждал такую, как я? Живую, непосредственную, с отсутствующим чувством сохранения и напрочь отлетевшими мозгами, чтобы начать встречаться с мужчиной на пятнадцать лет старше? Может быть, другая не смогла бы пробраться к нему под кожу и навсегда свернуться калачиком в сердце?

Я не знаю. Может быть.

Ближе к вечеру мы приезжаем в город и останавливаемся возле гостиницы. Я зачем-то соглашаюсь на ужин, хоть и знаю, что мне кусок в горло не полезет.

Единственное блюдо, которое я хочу — Ренат Аскеров.

Разворошив еду в своих тарелках, мы поднимаемся в гостиничный номер и принимаемся раздевать друг друга уже на пороге.

Я избавляю его от куртки и черного свитера. Прижимаюсь к горячей коже, прикасаюсь к ней. Ренат стягивает с меня футболку, джинсы и подхватывает на руки.

Я — пронзительно нежно прижимаюсь к его жестким губам, а он аккуратно опускает меня на кровать и накрывает своим телом.

Время будто замедлятся, а надломленная его отъездом часть во мне оживает… Раны способны затягиваться быстрее, если вместо подорожника или бинтов прикладывать к ним любовь, но людям ближе медицина. Народная, традиционная — любая. Только не любовь.

Мои тактильные рецепторы вспоминают все-все. Жесткость коротких волос на затылке, упругость спортивного, гибкого тела, его приятную тяжесть и каменный пах, волнующий самую сокровенную точку даже через одежду.

— Я так скучала, — стону, прижимая его к себе.

— Девочка моя. Самая красивая! — Ренат хрипит и целует мою шею, ключицы и плечи.

Разбрасывает поцелуи. Не жалеет.

Приспустив чашки лифа, ласкает ртом чувствительную грудь, пока я жадно ловлю воздух и зажмуриваюсь от счастья.

А потом я осматриваю его грудь с короткими волосками, уходящими плавной, узкой дорожкой под металлическую пряжку ремня, которую я со щелчком расстегиваю. Моя ладонь сползает под резинку трусов, пальцы обхватывают тяжелый член и скользят по тугой, твердой головке.

Мужские бедра толкаются в мою руку.

Аскеров смотрит сверху и возбужденно дышит. Его тело нависает надо мной, а губы снова целуют.

— Ренат, — говорю я, глядя со всей нежностью и любовью, что зреют внутри меня.

— Да?

— Я… хочу ребенка…

Его рука с пачкой презервативов, купленной в «Аптеке» по пути сюда, замирает, а темные глаза безотрывно следят за моим лицом. Широкие плечи и пресс так напряжены, что мне хочется их расслабить, но еще больше — хочется объяснить, чего именно я хочу.

И почему.

— Твоего ребенка… — тихо уточняю, потому что поняла, насколько это существенный момент для меня.

— Нашего, — мягко поправляет он, но я не слышу.

Запрокинув голову к потолку, ощущаю сбегающие по вискам крупные слезы и сдерживаю рыдания.

Подушка быстро становится сырой.

— Я так хочу мальчика или девочку… — отправляю свое желание в космос. — Для меня это совсем неважно, потому что, главное, чтобы он или она… были твоими.

— Нашими.

Ренат, обхватив мое лицо, смотрит на меня.

— Нашими… — повторяю и обнимаю сильную шею. — Я только боюсь…

— Чего?

— Что у меня снова не получится.

— У нас…

— У нас?

— Если не получится, то… у нас.

Я размышляю, вкушая в себя это «у нас», как лакомство, а Ренат входит в меня без защиты. Обвиваю его бедра ногами и выгибаюсь под пристальным взглядом любимого мужчины. Так, что ему непременно хочется двигаться быстрее и мучать ртом мою грудь.

Прикрываю глаза и отдаюсь этому ритму, а потом содрогаюсь всем телом от невероятного оргазма и встречаю оргазм любимого мужчины, который так и остается теплым семенем у меня внутри.

Мы еще долго лежим в темноте.

Обессиленные и уставшие от разлуки.

— Да… Давно здесь не был… В общем, перед отъездом заедем кое-куда, — сообщает Ренат, лениво подтягивая меня к себе.

Я напрягаюсь и практически не дышу.

— Куда? — спрашиваю одними трясущимися губами.

— Хочу познакомить тебя с семьей…

— Познакомить меня с семьей?

Ренат молча гладит меня по голове, а я чувствую, что по слезным каналам уже поднимается неконтролируемый, резкий шквал, который я останавливаю тем, как нежно целую твердое плечо и касаюсь кончиком носа сильного предплечья.

Как вообще можно оставаться спокойной, зная всю правду?

С одной стороны, я чувствую себя на седьмом небе от счастья, что Ренат заговорил об этом. Я рада, что его серьезные намерения к моей скромной персоне за шесть лет выросли до небес. С другой — жутко боюсь расплакаться. Как тогда. В тот день, когда узнала.

— Что ты притихла?

— Я… все нормально. А… где живет твоя семья? — осторожно интересуюсь.

Тяжелая ладонь на секунду замирает у меня на затылке, а грудь подо мной медленно поднимается и мерно опускается. Напрягается.

— Не делай вид, что ты ничего не знаешь, Эмилия! — говорит Ренат с мрачной иронией. — Я давно понял, что Амина тебе проболталась.

— Эм… м… да?

— Да.

Черт.

Конечно, он понял!

У него всегда все под контролем. Не то, что у меня.

Я сглатываю накопившуюся во рту слюну и еще сильнее прижимаюсь к любимому мужчине, забрасывая на его бедра свою ногу. С ним хочется только так. Все время обозначать свое присутствие и заявлять права. Касаться, обнимать, целоваться и не думать о плохом, но ведь это жизнь?

Часть его истории.

Часть истории нашего будущего ребенка.

Я рожу ему ребенка или я не Эмилия Литвинова, которая в девятнадцать лет затащила в постель самого Рената Аскерова и заставила себя полюбить. Вернее, полюбил он сам. Я все еще воспринимаю это как невероятное чудо, но потихоньку привыкаю.

— О чем ты там думаешь? — колючий подбородок таранит мой висок.

— Прости. Просто чувствую себя виноватой. Я обещала Амине Алиевне, что не буду тебе рассказывать.

— Ты и не рассказывала.

— Но… как ты понял?

— Если бы не знала, то обязательно захотела бы узнать. Ты ни разу не задала ни одного вопроса. Уж больно на тебя непохоже… — он отвечает серьезно, но с любовью. Не осуждая мое любопытство.

— Просто мне все о тебе интересно. Разве это плохо?

— Я не в обиде если что.

— Боже… Как у тебя это получается? — стучу кулаком по твердому прессу. — Ты все и всегда знаешь.

— Не все и не всегда. Но тебя изучил… Перестань дрожать, Эмилия, — Ренат укрывает мои плечи одеялом и уверенно обнимает их. Снова медленно вздыхает, словно для подзарядки батареи. — Бывают такие темы, которые надо обсудить.…

— А мы можем вот так это обсудить? — мой голос нервно вибрирует.

— Почему нет? Эти события произошли больше двадцати лет назад. Я могу об этом говорить спокойно. — отвечает он будто бы равнодушно, но еще теснее прижимает меня к себе и поднимает руку, чтобы растереть висок.

Извините, Ренат Булатович, но я тоже вас хорошенько изучила!

— А разве плохо переживать из-за смерти близких? Моя мама умерла больше двадцати лет назад. Но я по ней очень скучаю, Ренат…

Он ласково поглаживает мою щеку.

— Уверен, она была бы на седьмом небе от счастья от такой дочери. И очень бы тобой гордилась, Эмилия.

— Ты думаешь? — поднимаю голову и смотрю в серьезные глаза.

— Даже не сомневаюсь.

— А твои бы родители гордились тобой! — говорю и не сдерживаюсь. Громко всхлипываю. — Я в этом тоже абсолютно уверена. Какой ты стал серьезный и умный. И очень, очень порядочный…

Чувствую его улыбку.

— Ты реветь собралась, девочка моя?

— Я… уже…

— Ну нет. У меня есть план поинтереснее… — он переворачивает меня на спину и разбрасывает поцелуи по лицу, лаская чувствительную грудь, а я обхватываю его голову и шепчу нежности.

Хочу запомнить надолго эту жаркую ночь в гостинице, потому что именно с нее собираюсь начать отсчет счастливых дней.

Каждой клеточкой напитываюсь своим полковником. Каждым уголочком души.

Удивительно, но настоящая любовь, живущая во мне все шесть лет разлуки, особым цветом распускается именно здесь. В Республике. Словно бело-розовые, пушистые цветки миндаля в предгорьях, так похожие на сакуру.

Я и до этого любила, но будто бы украдкой, нелегально.

Воруя редкие минуты.

А сейчас меня осенило. Хочу, чтобы этот мужчина был счастлив. Да, он будет брыкаться до последнего и не принимать в свою сторону мою заботу. Продолжать работать до страшных головных болей, которые мучат его постоянно. Отдавать долг, который давно отдал сполна.

Но…

Я. Его. Отвоюю.

Отвоюю Рената Аскерова и у государства, которому он верой и правдой служит всю свою жизнь. И у самого Бога, если появится такая необходимость.

Отвоюю у всех невзгод. У злых языков, которые обязательно будут напоминать нам о разнице в возрасте.

Отстою право на свою любовь перед отцом. Ему просто придется с ней смириться.

Утром мы по очереди моемся в душе, завтракаем в ресторане при отеле и едем на кладбище. Несколько рядов одинаковых белых каменных памятников с металлическими табличками пугают, но я больше не плачу и вообще веду себя как кремень.

Сильный ветер развевает мои длинные волосы и забирается под куртку.

Плечом к плечу стою рядом с Ренатом, держу его за руку и ни о чем не спрашиваю. Сегодня чувствую так.

Мы обязательно сюда вернемся. Я буду разговаривать его постепенно. Любовью и лаской. Мирной жизнью. Тем, что буду рядом. Уровень прожитой им боли — запредельный. Колоссальный. Он давит ему на виски и портит жизнь. С этим надо разбираться.

В машине первые два часа дороги оба молчим, а потом Ренат обхватывает мою ладонь, и я как-то сразу расслабляюсь. Смотрю на него влюбленными глазами.

— Как прекрасно, что мы едем на машине, — говорю с робкой улыбкой. — Я наконец-то увижу эту замечательную природу! Люблю автомобильные поездки.

— Тебе мало было дороги сюда?

— А… — большим пальцем ласкаю широкую ладонь, рисуя на ней круги. — Я ее не видела. Как-то в мешке не пришлось, знаешь ли…

— В чем? — Ренат хмурится и, отрываясь от трассы, забрасывает мое лицо короткими, внимательными взглядами.

— В мешке, который мне одели на голову, — изображаю с глуповатой, даже простодушной улыбкой. — Знаешь, такой темный, как в фильмах про бандитов…

— Пиздец.

— Было, конечно, страшновато, но, я думаю, это была служебная необходимость? — поднимаю брови вопросительно.

— Разберемся… — Аскеров снова смотрит на дорогу и еще долго смачно ругается под нос, а я отворачиваюсь, искренне желая Синицыной удачи.

Просто утром мы с ним договорились, что возвращаемся в Москву без секретов друг от друга.

Я слишком это ценю…

Надеюсь, что он тоже.

Солнце лупит в глаза своими яркими лучами, когда Ренат будит меня поцелуем. В машине пахнет теми литрами кофе, что мы оба выпили за эти два дня, и сексом. Его тоже было много.

— Эми, давай просыпайся.

Я сладко потягиваюсь и тут же хмурюсь, осматривая знакомый двор.

— Куда это ты меня привез? — растираю сонные глаза.

— Побудешь пока здесь, — строго говорит и кивает на подъезд Искры и Баки. — Мне надо закончить с делами…

— Ладно, — ворчу, наклоняюсь и завязываю шнурки на кроссовках.

Мы долго-долго прощаемся. Вернее, это я все никак не могу уйти, а когда лучшая подруга открывает свою дверь и смотрит на меня, как на черта из преисподней, наконец-то окончательно просыпаюсь.

— Эми, — Искра крепко меня обнимает. — Мне так жаль…

— Привет. Чтото случилось?

— Неужели ты ничего не знаешь? Уже неделю в новостях твоего отца обсуждают. Он… оказался предателем, и спецслужбы развернули целую международную операцию, чтобы его устранить.

— Что значит у-устранить? — мой рюкзак падает на пол.

— Мне очень жаль, Эмилия. Мне так жаль… — она душит меня объятиями и сильно плачет. — Они сказали, что Давид Андреевич был убит.

Несколько суток за рулем дают о себе знать неприятной усталостью. В виске привычно тянет, но настроение такое, что я эту боль всячески игнорирую. Заехав домой, принимаю душ, бреюсь и переодеваюсь перед важной встречей.

Застегиваю пиджак по пути в машину. Яркий свет бьет в глаза, лицо припекает. Весна наступает зиме на пятки. Во дворе уже слышно пение птиц. Ловлю себя на мысли, что слышу эти трели и воркование, пожалуй, впервые… за лет двадцать. Да. Двадцать.

В целом, Москва сегодня странно со мной приветлива и даже весела. Словно завершая какой-то жизненный замкнутый круг, она пускает солнечные лучи через лобовое стекло и радует отсутствием пробок.

Это делает дорогу в загородный коттеджный поселок не такой невыносимой.

По пути замечаю цветочный ларек на трассе, возле которого останавливаюсь и покупаю дюжину роз. Розовых, конечно. На хрен мне другие?

— Хорошая машина, — мимо проходит мужчина лет пятидесяти.

Останавливается и закуривает.

— Нормальная, — выезжаю с парковки.

Через полчаса на месте.

Вырабатывая спокойствие, отправляю мобильный во внутренний карман и дожидаюсь, пока передо мной разъедутся глухие металлические ворота под три метра в высоту.

Открывшаяся взору территория впечатляет масштабностью и вбуханными в разнообразный ландшафт деньгами, но в чужой кошелек я заглядывать не привык, поэтому паркуюсь у дома и уже собираюсь подняться по лестнице, как вдруг вспоминаю.

Забрав букет, здороваюсь с охраной.

— Жене купил, — усмехаюсь, зажав цветы подмышкой. — Зачахнут в духоте. Жалко. Да и дуться будет… Сами понимаете.

Здоровенный лоб на улыбку отвечает строгим кивком, переглядывается с напарником и пропикивает мой костюм металлоискателем.

— Телефон придется оставить, Ренат Булатович, — обращается ко мне старший.

— Если жена позвонит — ответьте, что скоро буду.

Передаю мобильный в руки.

— Не положено.

— Строго тут у вас… А места есть?

Не реагирует.

— В зимний сад, Ренат Булатович. По коридору до конца, дверь слева.

— Благодарю, — опустив букет лицом к полу, захожу в дом и бодрым шагом направляюсь в указанном направлении.

Попутно оцениваю скудный дизайн. Не понимаю я этих новомодных бетонных перекрытий и открытого пространства. Все-таки предпочитаю классику. Во всем. Будь-то в музыке, в интерьере и в сексе, кстати, тоже.

— А, Ренатик… Друг! — поднимается Ярославский. Как обычно красномордый, словно только что пробежал стометровку. — Ждал, ждал. Проходи… — удивленно посматривает. — Ты ко мне как к учителю на выпускной, с цветами? — смеется.

— Это для Эмилии, — расстегнув пуговицы на пиджаке, устраиваюсь в ротанговом кресле напротив и аккуратно кладу букет на стеклянный стол.

— Влюбленный волк уже не хищник, — понимающе смеется и расслабляется.

— Что есть то есть… — смотрю на него, ожидая начала не самого приятного разговора.

Олег Валентинович резко становится серьезным и кивает на бутылку водки. Она запотевшая, только-только из морозилки. Рядом сервирована целая поляна. Маринованные огурцы, сало, мясо. Серебряные приборы рядом с фарфором блестят.

— Выпьем за успех операции? — поднимает высокую стопку.

— Я за рулем. А так только за…

— Точно, — снова смотрит на цветы. — Тебя, наверное, ждут там. Она, кстати, знает?

— О чем? — поднимаю на него глаза.

— Что ее отца ты… — жестом транслирует «кирдык».

— Нет. С Эмилией я этой информацией делиться не планирую. Вообще, не хотелось бы огласки.

— Ее не будут.

— Пора на пенсию. Отвоевался я.

— Ну-ну, не торопись, Ренатик. Я ведь знал, что в тебе не ошибся… — говорит он удовлетворенно. — Вся страна гудит об успешной совместной вылазке разведки и контрразведки. Руководство страны нами довольны. Мы… — акцентирует. — …утерли нос врагам. Обезвредили и устранили «Кита».

— Тогда тем более не понимаю, что меня держит в Управлении…

— А ты ведь неглупый…

— Спасибо, товарищ генерал.

— Давай без званий. У нас с тобой здесь с глазу на глаз разговор. Как сам считаешь? Что тебя держит теперь? — хитро прищуривается.

— Мы с вами договаривались, что мой кейс будет закрыт в случае успеха.

Я откидываюсь на спинку кресла и кладу руки на подлокотники.

Смотрю на него выжидающе.

— Не делай вид, что действовал в интересах государства. Литвинова ты устранил, потому что это тебе в первую очередь нужно было. Он бы дочь свою просто так не отдал… Любил ее, дурак.

— Это был контр-ход. Такой же, как сделали вы.

— Я?

— С тем взрывом. В ночном клубе шесть лет назад…

Узкие, бегающие по моему лицу глаза опасно блестят, но тему генерал не продолжает. Вместо этого Ярославский опрокидывает в себя еще одну стопку и закусывает огурцом.

— Я сразу увидел в вас потенциал, — морщится и продолжает. — Оба с военным опытом, не крысы канцелярские, с мозгами. Сильные мужики. Правда, ты будто бы всегда выигрывал.

— И чем же?

— Отсутствием места для мишени. Тем, что не было у тебя никого. Со смертниками сложно договариваться. А у Давида — дочь. Тут даже думать не пришлось. Приставил к ней поляков. Хлопцы неглупые, пришлось, конечно, попугать, чтобы на девчонку не заглядывались. Литвинов бы их урыл. Прятал ее, как мог. А от тебя не спрятал, — смеется.

Я продолжаю смотреть на него.

Основная задача разведчика — предвидеть опасность. Как от противника, так и со спины. От своих же. Я с этой задачей справился, но позднее, чем следовало бы. Пазлы начали складываться не так давно.

— Долго думал, чем тебя взять. И кто из вас чем займется. Это же идеальный вариант. Золотое сечение. Один спец — работает на контрразведку, развивает агентурную группу, а…

— …второй — на «Кита». И снабжает Управление через агентов той информацией, которая нужна вам. — улавливаю его мысль.

— Как же вовремя ты влюбился, — он довольно качает головой. — Но тебя я уважаю больше, поэтому ты поехал работать на нашей стороне. Спас девочку благородно…

— Литвинов тоже ее спасал? — спрашиваю то, что уже и так знаю.

— Конечно. Видел бы ты, как он занервничал, когда я ему все факты предоставил. Переписку, переводы с карты девчонки. Расписал все перспективы и срок для нее.

— И он так просто согласился стать предателем?

— Может, и не просто, но согласился ведь?

— Ясно… — опускаю взгляд, вспоминая друга.

Не знаю, как относиться к его решению.

Неужели не было других вариантов?

Почему не пришел ко мне?

Да, наша дружба была прервана одним общим разногласием с лазурно-голубыми, добрыми глазами, но ведь у всего есть границы? Для меня всегда были. Я бы поверил. Я бы помог.

А сейча поздно…

Блядь.

— Самое интересное, вы с ним так друг на друга обозлились, что каждый захотел себе не только право на девочку, но и пострадать за нее самолично. Испоганить себе жизнь назло другому. Что это… мужская гордость или глупость?

— Очевидно, пятьдесят на пятьдесят.

— Здесь, конечно, я понервничал. — качается из стороны в сторону и тянется к бутылке. — Больше в тебе сомневался — признаю. Думал, пошлешь меня старика, или расскажешь все папаше, чтобы он за дочь пострадал. А ты… удивил, Ренатик… Удивил старика. Не думал я. Так что никуда не собирайся… Давида больше нет. Нет его. Я свое место за тобой оставлю. Через пару лет получишь звание генерала. Орденом наградят. И живи со своей девочкой… Никто вам не помешает. — кивает на цветы.

— А если я не согласен?

— Мы с тобой теперь в одной лодке.

— К чему это все? — наклоняюсь и упираю локти в широко расставленные колени. — Вы ведь офицер, Олег Валентинович. Много рассказывали про горячие точки, потом следственный комитет, разведка. Пост у вас высокий, зарплата хорошая, национальное призвание. Для Президента не последний человек…

— Разведка… — он вздыхает философски. — У нас самая сильная разведка в мире. Должен был настать момент, когда мы бы начали воевать внутри. Я в отличие от других к этому подготовился. У меня там будет все, чтобы достойно прожить старость. А здесь что?

— Да. Были у меня сомнения… Слишком уж осведомлен был «Кит». Словно по пятам за нами шел.

— Рядом. Он шел рядом. Так что… давай брось думать о пенсии, мы с тобой еще столько сделаем…

— Это вряд ли… — говорю я и, вытянув руку, сдвигаю бумагу.

Ярославский опускает тяжелые от алкоголя веки на скрытое в цветах миниоборудование и начинает шумно дышать.

Кажется, до него доходит.

— Блядло ты Ренатик. — он смотрит взбешенно и, схватив со стола нож, резко бросается на меня.

Слышится хруст стекла, мат. Лицо обдает перегаром. Я концентрируюсь на силе своей агрессии. Резкая боль под глазом только увеличивает концентрацию злости.

Выкрутив руку, бросаю Ярославского на пол и прижимаю горло коленом.

— Сам ты Ренатик, мудак, — смачно сплевываю и выдыхаю.

Вокруг становится слишком много людей. В том числе в масках и в форме. Вот только ненависти во мне так много, что я не сразу слышу конкретные голоса, обращенные ко мне.

— Ренат Булатович. Отпустите его.

— Без проблем… — резко оттолкнув вибрирующее тело, встаю с пола и отряхиваюсь.

В дверном проеме замечаю Литвинова.

Давид вынимает гарнитуру из уха, прячет руки в карманах пальто и почти незаметно недовольно мне кивает. Я отворачиваюсь.

— Ренат Булатович. Вы ранены? — интерсуется кто-то из оперов.

— А? Ранен? — провожу ладонью по щеке и стираю с пальцев теплую кровь. — Ничего не надо. Царапина.

Все еще ощущая прилив адреналина, поднимаю с пола потрепанный букет.

— Гандон, — пинаю Ярославского по ногам. — Придется новые покупать…

Какие-то разумные мысли появились сразу после возвращения…

Помню, как смотрел на сыночка Озерова и думал: «Серьезно, Литвинов? Этому чмырю ты ее отдал? Нашу девочку? Чтобы она фамильное столовое серебро ему протирала и терпела, пока он своим тонким хуем где-нибудь в Москве-Сити секретарш трахает?»

Потом закралась мысль, что неспроста Давид устроил Эмилию в настолько публичную, консервативную семью. Озеровы давно буквально прописались в Кремле. Круче защиту для Эмилии даже наше Управление не предоставило бы.

Это был ход стратега.

В духе полковника Литвинова.

Следующее звено в цепочке моих осознаний — психолог из клиники. Стало известно, Давид с ней связывался, чтобы справиться о здоровье дочери.

Я всегда знал, как сильно он ее любит. Да, возможно, эта самая любовь не укладывается в стандартное понимание отцовских чувств, но и Литвинов не обычный папаша с конвейерного завода. Он всегда верой и правдой служил нашей стране. И попутно воспитывал дочь… как умел.

Неплохо, кстати, воспитал.

Я подал знак — достаточно шумно сходил с Эмилией на концерт Стинга. Не дай ей Бог когда-нибудь узнать об истинной причине моего интереса к творчеству этого англичанина. Тем более что именно тогда мне понравилось исполнять ее мечты.

В качестве извинений я планирую делать это и дальше.

А потом картинка рассыпалась. Когда Литвинов перезвонил и вел себя неадекватно. Возмущался нашему воссоединению, обидел мою девочку, говнюк.

Что-то не срасталось, не шло. Линия моего расследования оборвалась.

Я снова погряз в розовом болоте по имени Эмилия Литвинова. Погряз с головой и тотальным нежеланием что-то менять.

И эта информация от Ярославского про предательство друга добила окончательно. В первую очередь, своей доказательной базой и бескомпромиссностью. Во вторую — абсурдностью.

У сотрудников Управления есть свои методы поиска любого нужного человека. Если он жив и находится на планете Земля — девяносто девять из ста, что найдем, но, прежде чем выполнить боевое задание, я решил еще раз все проверить. Не вязалось никак, что Литвинов готов был предать Родину и оставить здесь дочь навсегда.

Все что угодно, но только не это.

Собрал всю имеющуюся информацию и почти сутки над ней корпел. Сотни раз переслушивал запись разговора Эмилии с Давидом после концерта в Астане. Спустя долгие часы фразы, которые он использовал в разговоре, стали казаться странными. Даже несуразными.

Он говорил: «Что ты творишь? Ты, девочка, никто, чтобы так со мной поступать. Твою любовь в двадцать лет… я еще принял, но сейчас вроде поумнеть должна была…»

Я начал задавать себе вопросы. Почему Эмилия «никто»? И почему Литвинов спутал возраст? Ведь ей было девятнадцать.

И опять же: «Не неси ерунды. Не в кино! И Аскерову передай, что я не человек из железа, терпеть все это не собираюсь. За всем этим последует моя месть. Будет умирать долго, страшно и без наркоза.»

Какой на хрен «человек из железа»? Месть… Без наркоза?

И при чем здесь кино?

Это, блядь, все какой-то бред.

Но зацепка была…

Оказалось, Давид действительно бравировал названиями кинофильмов. «Девочка никто» и «Любовь в двадцать лет», «Человек из железа» и «Без наркоза», а также другие шедевры оказались работами польского режиссера Анджея Вайда.

Возможно, мастер он действительно отличный, я так и не ознакомился. Да и что-то подсказывало, что сослуживец затеял все это не ради того, чтобы развивать во мне насмотренность киномана.

А вот место рождения этого режиссера отбросило меня на шесть лет назад. В квартиру Литвиновых, где красивая, полураздетая девушка в купальнике заливисто смеялась, а я пытался не смотреть. Вообще никуда. Ни на ее длинные, загорелые ноги, ни в глаза. Чтобы не утонуть.

Но это все равно со мной случилось…

— Это Петр… Ой… ахах… Сувалки. Забавное у него место рождения… — говорила тогда Эмилия.

Тем же утром я решился на важный в своей карьере шаг. Окончательный не по своей сути, а по моей совести. Вместо того, чтобы выполнить приказ, на свой страх и риск со всей имеющейся информацией, я обратился к генералу-полковнику Управления внешней разведки.

Он выслушал.

Обещал подумать.

И подумал так, что сегодня мы все здесь оказались…

— С воскрешением, — говорю, когда Литвинов опускается на бетонную ступень.

— Спасибо.

— Как тебе Москва?

— Пока понял только то, что дочь на каждом третьем плакате.

— Это да… — усмехаюсь и смотрю на потрепанный букет. — Привыкай.

Дальше молча смотрим, как по периметру работают наши оперативники. Чувствуется, что между мной и Давидом вырастает еще одна пропасть. На сей раз мировоззренческая.

Последние месяцы я думаю только о том, что даже благодарен Ярославскому. Мне действительно повезло. Я уехал из Москвы, но сделал это почти героически.

А вот Давид… Самый страшный вопрос: смог бы я так? Если бы путь предателя был предложен мне? Ради Эмилии и ее свободы? Ради чистоты, которая бы в ней осталась?

Признаюсь честно — спасителем-героем быть как-то попроще.

— Как она вообще? — Литвинов скашивает взгляд и спрашивает недовольно.

— Нормально все с ней. Под присмотром.

— Хорошо, что так. Спасибо… — еще недовольнее благодарит.

И хочется сказать, что нам с ним детей не крестить, но, скорее всего, это не так…

— Обращайся.

Давид качает головой и ладонью проезжается по мрачному лицу.

— Обидишь или начнешь баб трахать… Застрелю.

— Не начну. Тебе это дело оставлю. — выставляю руку.

— Я и так затраханный, — он крепко жмет и поднимается, потому что к нам направляется сразу несколько сотрудников Следственного Комитета.

— Давид Андреевич, — говорит один из них почти подобострастно. — Вернее, полковник Литвинов. Простите. Вынужден вас задержать.

— Да это понятно, — Литвинов поднимается, принимает армейскую выправку и застегивает пуговицы на пальто. — Что без задержания никуда…

А затем на вытянутых руках застегиваются наручники.

Печально…

По дороге в город мысленно прокручиваю кадры случившегося и ощущаю во рту горечь. Это знак. Знак для меня, что в строгой, иногда лишенной смысла системе можно разочароваться до такой степени, что просто-напросто ее уничтожить, как это получилось у Олега Валентиновича.

Теперь в Управление придут другие люди.

— Выходи, — хриплю в трубку, доехав до нужного мне двора.

Включаю «Грезы любви» Листа. Ищу ноктюрн номер три.

Прихватив цветы и сверток, под аккомпанемент фортепиано выбираюсь наружу. Вдыхаю московский, теплый воздух. Кидаю все на капот и, опершись на него поясницей, складываю вытянутые руки в замок.

Смотрю на дверь подъезда.

В душе просыпается что-то мальчишеское.

То, что погасил в себе давно.

Отец с раннего детства говорил: «Ренат, в любой ситуации надо быть мужчиной». Соответственно повзрослел я рано.

У нас ведь как. Если готов головой отвечать за свои слова и поступки — считай, уже мужчина. Многие и к шестидесяти пацанами желторотыми остаются.

Всего этого не хотел и не планировал. Даже не представлял, что такое возможно.

Когда в мире снова есть кто-то, кого считаешь своей. И за слова и поступки которой тоже готов отвечать. Как за свои же.

Это странное чувство. Не скажу, что оно всегда доставляет удовольствие. Иногда это страшный дискомфорт — переживать за любимого человека. И с годами этот страх будет множиться, потому что Эмилия не остановится и у нас будет ребенок.

Но ключевое во всем этом — она.

Я никогда не думал о детях, но если ей надо — достану их хоть с Луны.

Я никогда не думал о семье, но, если надо — готов быть ее частью.

Я никогда не думал о свадьбе, но, если надо — проживу и этот опыт вновь. Чего бы это ни стоило…

Дверь отворяется.

Ко мне навстречу бежит Эмилия. Красивая, обеспокоенная, взволнованная. Ветер заигрывает с ее волосами.

Сразу бросается на шею.

— Где папа? Как все прошло?

— Относительно нормально. Отец твой пока задержан…

Эмилия падает мне на грудь и всхлипывает долго и протяжно. Почти так же, как делала это с утра, когда мне пришлось рассказать ей обо всем, чтобы она не натворила глупостей, услышав новости.

— Его ведь выпустят, Ренат?

— Конечно, — я целую прохладный, высокий лоб и устало на нее смотрю.

Красивее женщины не найти.

И вреднее тоже…

— У тебя кровь, — она с укором говорит и разглядывает глубокую царапину на моей щеке.

Я под «Грезы любви» улыбаюсь.

— Это кетчуп… От хот-дога. Тебе тоже взял, — просовываю руку за спину и задабриваю свою амазонку едой.

— Ты меня совсем за дурочку держишь, Аскеров! — ворчит она, но сразу же замечает цветы.

На прекрасном, сияющем лице поселяется блуждающая улыбка, а тонкие руки обвивают мою шею.

— Это что — все мне?

— Все тебе, — отвечаю ей хрипло. — Весь мир — тебе!

И крепко-крепко целую…

В одном из просторных, отделанных темным деревом кабинетов Управления душно и не очень светло. Я прикрываю сумкой весьма откровенный вырез на левом бедре и стряхиваю с кремового шелкового подола несуществующие крошки.

Нервничаю страшно.

Уже второй раз за день.

— Эмилия Давидовна, прошу, не беспокойтесь.

Сергей Юрьевич — серьезный сотрудник в скучном сером костюме — перекладывает бумаги и хмурится.

— Ведь наш разговор — не более чем формальность. — поднимает лицо.

Осматривает меня цепким взглядом.

Я собираюсь.

Выпрямляю плечи.

— Мне сказали, что папу сегодня должны отпустить?

— Информация достоверная. Дело в том, Эмилия Давидовна… — буровит взглядом зону декольте и зависает.

Я… вроде как перестаралась с платьем по случаю. Хотела сразить одного важного полковника, а получилось оружие массового поражения.

— Дело в том… — с кивком продолжаю за допрашивающего.

— Да, простите. Судья изменила меру пресечения на ограничение передвижения при личном поручительстве, но расследование дела генерала Ярославского никто не отменял, поэтому пообщаться нам придется. Относитесь к этому как к дружеской беседе…

Я скептически на него смотрю.

— Тогда давайте закончим с этим поскорее…

— Назовите ваше полное имя…

— Мм… Литвинова Эмилия Давидовна, — улыбаюсь. — Паспорт ведь у вас.

— Дату рождения… Место проживания… Кем вы приходитесь Давиду Андреевичу Литвинову? — задает вопросы, а я машинально отвечаю. — …Когда вы видели Давида Андреевича в последний раз?

— Первого июля прошлого года, — вспоминаю.

— Знали ли вы о его рабочей деятельности?

— Нет. В нашей семье не принято это обсуждать.

Сергей Юрьевич замолкает и смотрит на меня с разгорающимся интересом.

— Почему вы скрыли факт причастности к взрыву ночного клуба, Эмилия Давидовна? — задает вопрос в лоб, воспользовавшись тем, что я расслабилась.

— Я… — прищуриваюсь и гасну.

Мы с Ренатом тысячу раз репетировали этот диалог, и все должно пойти по плану, но я снова чувствую жгучий, расползающийся ужас внутри. Будто все-все узнали, что это я. Я одна во всем виновата…

— Может, воды?

— Нет, — откашливаюсь и смотрю на него открыто. — Я ничего не скрывала. Я была непричастна к взрыву ночного клуба.

— Правда? У меня есть данные оператора сотовой связи. Перевод исполнителю осуществлен с вашей банковской карты.

— Тогда про то, что эта карта была отдана в пользование человеку, которого я считала своим другом, вы тоже знаете?

— Это тоже знаю, — соглашается.

— Конечно, в девятнадцать лет я сильно испугалась… Да и сейчас. Сейчас бы тоже стала паниковать.

— Надеюсь, тот случай многому вас научил?

— Даже не сомневайтесь. Я теперь всем отказываю. Вчера в аптеке у одной пожилой женщины никак не срабатывал кьюар-код в банковском приложении, она предложила перевести деньги мне, чтобы я оплатила сама…

— И?

— Я оплатила, но от перевода отказалась.

— Благоразумно.

— Никаких переводов от незнакомых лиц или в обратную сторону. Поверьте, мне бы не хотелось повторять тот горький опыт.

Он снова становится серьезным. Постукивает карандашом по столу, пока формулирует следующий вопрос.

— Знали ли вы, что Олег Валентинович Ярославский был знаком с вашими друзьями из Польши?

— Нет. Они никогда об этом не говорили, а с генералом я лично никогда не общалась.

— А то, что с помощью шантажа вашей свободой Ярославский вынудил Аскерова Рената Булатовича перейти в другое подразделение и отправиться в длительную командировку? Аскеров вам что-нибудь говорил?

— Н-нет, — сердце больно сдавливает, а голос дрожит. Стена с гербом страны шатается перед глазами. — Я про это ничего не знала… Он не говорил. Я… полагала, что он просто уехал.

И оставил меня одну…

Проклинала его каждую ночь за это.

— И отец? — вдруг пугаюсь, пальцами хватаясь за столешницу.

— Что?

— Это он… тоже… Из-за меня… — догадываюсь.

— Боюсь, что так.

Сергей Юрьевич двигает карандашом легкую упаковку с салфетками, и все еще смотрит на меня подозрительно. Будто пытается проникнуть под кожу и почувствовать искренна ли я.

Это его работа. Я все понимаю.

— Спасибо, — вытираю слезы в уголках глаз. — Ни о чем не знала. Клянусь вам. Я сильно винила себя тогда… По правде сказать, шесть лет живу с этими чувствами, а недавно мне сказали, что я была втянута в эту цепочку намеренно. Целью Ярославского всегда были отец и Ренат.

— Пока так.

— Теперь после ваших слов, вот только не знаю, — улыбаюсь сквозь слезы. — Радоваться этому или страдать…

— Страдать точно не стоит. Тем более в такой день. Спасибо, что не отказали и уделили время. Распишитесь здесь, — указывает в журнале строчку и подставляет бумаги. — Это всего лишь формальность. И будьте впредь осторожны… Правильно выбирайте друзей.

— Друзей у меня не будет, — выставляю ладонь с поблескивающим обручальным кольцом. — Муж их точно не одобрит…

— Еще раз поздравляю, Эмилия Давидовна, — сухо улыбается.

— Спасибо.

Меня все еще потряхивает, но я вывожу ровную, уже новую подпись, отбрасываю волосы за спину и, сунув сумочку в подмышку, прощаюсь.

По пути заглядываю в женский туалет и поправляю свадебный макияж.

Мы еще две недели назад запланировали день росписи, а накануне меня пригласили для беседы в Управление и под личное поручительство Рената обещали выпустить отца.

По пустынному коридору дохожу до кабинета и, замерев, кончиками пальцев веду по строгой табличке золотого цвета, которую еще не успели снять.

«Полковник Аскеров Р.Б.»

— «Жена полковника Аскерова Э.Д.» — шепчу, представляя, как это сочетание выглядит со стороны.

Губы уже складываются в довольную улыбку, но из кабинета доносится знакомый женский голос, и я сникаю.

Черт. Синицына…

— Это просто несправедливо, Ренат. Я не хочу возвращаться в СК.

— Управление расформировано, Майя. Ты сама все знаешь. — Аскеров отвечает таким же тоном, каким только что со мной разговаривал Сергей Юрьевич.

Попробовал бы другим!

Я все еще ревную его страшно. Успокаивает лишь то, что у нас это с ним взаимно.

— Но ведь многие остаются в созданном заново подразделении. Почему я не могу? Это ты все подстроил?

— Я ничего не подстраивал. Как твой руководитель, я обязан был предоставить характеристику о прохождении службы.

— И что ты там такого написал, что меня выпинывают на улицу?

— Не утрируй, никто тебя не выпинывает. Я написал правду, Майя. Ты прекрасный специалист, но личные приоритеты ставишь чуть выше. Не умеешь абстрагироваться от эмоций.

— Какие еще личн… постой… это все из-за твоей Эмилии? Нажаловалась, значит? Это ведь была просто шутка.

— Никто ни на кого не жаловался. Просто твоя работа в Управлении подошла к концу… Прими это и удачи тебе на старом месте. Уверен, с твоим потенциалом и званием ты далеко пойдешь.

— Ну спасибо.

— А еще запомни, что чувство юмора — это когда смешно всем.

— Да пошел ты!

Дверь распахивается прямо перед моим носом. Майя смеривает меня разъяренным взглядом и рявкает:

— Дай пройти!

Проносится мимо.

— Эй, — окликаю, удерживая дверь.

Она оборачивается и поправляет китель.

— Чего тебе еще?

— У тебя… кажется, тушь потекла. Вот здесь, — показываю на своем веке указательным пальцем. На безымянном красуется кольцо.

— Да пошла ты, — Синицына не выдерживает. — Сука.

Пожав плечами, захожу в кабинет и останавливаюсь у двери.

— Привет.

— Ты что-то долго.

— Как отпустили.

Откинувшись на спинку кресла, Ренат подпирает лицо рукой и медленно осматривает мое торжественное платье кремового цвета. Квадратный вырез, широкие лямки и грудь, приподнятую тесным корсетом, который уходит в облегающую юбку.

Я не захотела никакой аналогии со свадебной стилистикой. Как и устраивать пышное торжество. Мне бы в голову не пришло снова протащить Рената через все, что он пережил, поэтому мой наряд откровенно-дерзкий и одновременно обезоруживающе элегантный. Балансирует на грани, чтобы мысли о свадьбе — было последним, что полковник гонял в своей голове.

Кажется, получилось.

Преодолев расстояние в нескольких метров, устраиваюсь у него на коленях и прижимаюсь к твердой груди, засыпать на которой буду отныне и всегда.

— Как все прошло? — хрипит Ренат, собирая мои волосы на спине.

— Все хорошо, — морщусь от подступающих слез. — Мы говорили о тебе и о папе.

— Я видел список вопросов.

Я поднимаю лицо и смотрю ему в темно-серые глаза с моими любимыми вкраплениями вулканических искр.

Мне есть что сказать.

Я не знаю…

И благодарить, и оплакивать его решение встать на мою защиту шесть лет назад.

И целовать, целовать, целовать…

Из всего этого я выбираю последнее, потому что думаю, быть женой настоящего мужчины — это никогда не ставить под сомнение принятые им решения.

Обняв крепкую шею, приближаюсь к жестким губам и смягчаю их своими. Ренат быстро переключает инициативу на себя. Обхватывает мое лицо и горячо целует. Мужское дыхание становится все тяжелее, остается горячими вспышками у меня на подбородке, шее и груди.

— Где ты это взяла? — ворчит он, с шумом отрываясь от нее и поглаживая мои ноги через вырез на подоле.

— Платье? У Амины, конечно…

— С самого утра не знаю, что с тобой делать, — обезоруживающе произносит мой муж.

— В смысле?

— То ли любоваться, то ли прикрывать, то ли поскорее снять его с тебя.

Я тянусь к его уху и шепчу:

— Ты можешь делать со мной все, что захочешь.

— С ума меня сводишь, — Ренат снова целует мою грудь и, взглянув на дверь, прижимает голову к своему плечу.

Чтобы сбросить сексуальное напряжение, смотрю по сторонам.

Стол заставлен коробками с документами, пустой сейф открыт, окно распахнуто. В кабинете пахнет свежестью, весной и чем-то новым. Для меня это все только в плюс. Не надо больше переживать, терпеть постоянные командировки и беспокоиться о жизни любимого человека.

А Ренат?

— Наверное, ты будешь скучать по работе? — спрашиваю, когда он закрывает кабинет на ключ.

— Когда мне скучать? У меня молодая жена…

Я закатываю глаза и улыбаюсь.

— Ты так и не сказал, чем займешься дальше? — напоминаю ему наш утренний разговор.

— Подсижу твою подругу. Кто-то же должен подавать тебе микрофон?

— Боюсь, кто-то из нас овдовеет раньше времени…

На выходе из здания мимо нас проходит несколько сотрудников. Они обмениваются с Ренатом рукопожатиями и с интересом смотрят на меня.

— Почему овдовеет?

— Потому что мы друг друга убьем, Ренат.

— Только если ты продолжишь носить такие платья, — он ворчит, набрасывая на мои плечи свой пиджак.

— Я клянусь тебе, что буду носить их до самой старости! — улыбаюсь счастливо и направляюсь к машине.

Аскеров открывает передо мной дверь, но мое внимание привлекает автомобиль Стаса. Его владелец как раз садится в салон. Заметив меня, он останавливается и смотрит на нас.

— Можно? — интересуюсь у мужа.

— Иди уже, — Ренат кивает, но без какого-либо энтузиазма.

Я направляюсь к человеку, которого правда считаю своим другом. В нашей жизни было немало ситуаций, когда он меня выручал. При встрече мы неплохо общаемся с мамой Стаса, да и вообще я очень уважаю его. За мужественность, которая свойственна немногим. За порядочность. За то, что он никогда не отворачивается от беды.

— Привет, красавица! — окидывает одним взглядом весь мой наряд. Теперь по большей части скрытый пиджаком. — Вас можно поздравить?

— Да! — демонстрирую кольцо.

— Поздравляю, — он немного грустно улыбается.

— Ты остаешься? — озираюсь на высокое здание. — В смысле, в новом подразделении?

— Нет. — отвечает он односложно.

— Но мы ведь еще встретимся? — спрашиваю я обеспокоенно.

— Вряд ли Эми. — опускает глаза. — Уезжаю.

В душе что-то обрывается, становится тревожно. Не знаю, что это. Предчувствие плохого или чувство вины. Я делаю шаг и на глазах мужа крепко обнимаю Стаса за плечи.

Не как девушка, а как подруга.

Даже как сестра.

— Береги, пожалуйста, себя, — говорю ему, стирая набежавшие слезы.

— А ты себя. И своего Одиссея, — сжимает мои плечи и с грустной иронией посматривает на Аскерова.

— Хочешь, я иногда буду навещать твою маму?

— Буду тебе благодарен.

— Тогда… пока?

— Иди… И будь самой счастливой.

— Спасибо!

Пока я направляюсь к нашей машине, Ренат со Стасом обмениваются сухими кивками.

— Поедем? — спрашивает меня муж, открывая передо мной дверь. — Надо забрать твоего отца. Иначе он будет ворчать.

— Да, любимый. Едем.

Когда-то давно Искра обвинила меня в том, что у меня развился «Синдром первого мужчины», но я подозреваю, название у него другое.

«Синдром настоящего мужчины».

Ведь меня всегда окружают только такие: мой муж, мой отец и… Стас.

Они умные, целеустремленные, в чем-то слишком прямые. Иногда грубые и бескомпромиссные. С несгибаемыми принципами и собственным мнением. При этом великодушные и готовые жертвовать собой ради любимых.

Рядом с ними хочется быть настоящей женщиной.

Женщиной, умеющей ждать и прощать.

И любить.

Всем сердцем их любить.

________

Дорогие мои!

В этой истории нас еще ждет эпилог.

Узнаем в нем, чем же Ренат занимается десять лет спустя, кто родился у наших «Новосельцевых», как поживает Давид и как чувствует себя наша Эми.

Я благодарю каждого из вас, кто на протяжении почти года был с этими героями. И предлагаю повспоминать все, что мы с ними прошли.

У себя на канале в Макс и частично в ТГ начну выкладывать некоторые сюжетные тайны о работе над книгой, а также спойлеры, чьи истории второстпеенных героев увидят в будущем свет и о чем именно они будут. Можно будет задать вопросы, в том числе и анонимно, выиграть открытку или мерч, а еще узнать про печатную книгу.

Присоединяйтесь!

Найти канал в Макс можно просто в поиске «Лина Коваль. Любовные романы» или в разделе «Обо мне». Ссылка на ТГ там же.

Ваша Лина.

Спустя десять лет