Надо верными оставаться,

до могилы любовь неся,

надо вовремя расставаться,

если верными быть нельзя.

Пусть вовек такого не будет,

но кто знает, что суждено?

Так не будет, но все мы люди…

Все равно — запомни одно:

я не буду тобою брошена,

лгать не станешь мне, как врагу

мы расстанемся как положено, —

я сама тебе помогу.

Вероника Тушнова — Надо верными оставаться

Trust — Sophie Lowe

Алиса

Под моими ногами разбитое стекло и кровь.

К сожалению, конечно же… нет. Это не кровь, а всего лишь красное вино, но осколки имеются. Их очень-очень много. Острых, как лезвие самурайского меча — о них ведь ходят легенды, так?

Нет.

На самом деле, самые острые осколки правильнее будет сравнить не с мечами Шаолиня, какими бы они классными ни были. Это не то. Этого мало. Самые острые осколки полезней будет сравнить с разбитой душой, сердцем. С доверием. С жизнью, которую так безответственно и безалаберно расколошматили о стену. А главное… кто? Родные руки, которым ты, собственно, все это добро и подарила.

По своей воле.

В здоровом сознании.

Без проблем с башкой, проще говоря. И да, у меня не было проблем с головой. По крайней мере, тогда. Были проблемы иного порядка — со зрением, полагаю.

Есть фраза. Она ужасно попсовая, заезженная и используется каждый раз всеми, кому не лень (или лень придумать что-то новое и яркое), но… черт возьми, эта фраза так чертовски хорошо сюда подходит.

«Розовые очки бьются стеклами внутрь». Так и есть. Они бьются внутрь, застревают в душе и оставляют после себя непоправимый ущерб. Возможно, если бы кто-то смог провести диагностику души после такого происшествия, он бы точно сказал, что такие травмы несовместимы с жизнью.

Они ведь несовместимы…

И ты умираешь. Что-то важное в тебе навсегда закрывает рот, перестает дышать, смотреть и видеть. Может быть, и слава богу? По крайней мере, это очень похоже на гарант того, что больше тебе не придется подыхать на холодном полу собственной ванны.

Я криво улыбаюсь, а потом склоняю голову вбок. В огромном зале душно. И нарядно. Но здесь всегда нарядно — калейдоскоп ужасов такой. Особенный. В костюмах от Армани и платьях от Дольче Габбана. Высшее общество всегда прекрасно в своем уродстве.

Здесь много людей. Много маленьких монстриков, монстров побольше и вообще гигантов. Они все смотрят на меня. Им всем любопытно.

«Хлеба и зрелищ!» — кричат их взгляды. Они ждут развития событий. Они хотят покопаться в чужом грязном белье, ведь несмотря на свой статус и положения, эти люди любят грязное белье. Они его выискивают — самое вонючее, самое уродливое, самое-самое в номинатив «мерзость года», а потом наблюдают. А потом обсуждают. Думаю, из-за того, что им невероятно скучно… а может быть, по какой-то другой причине, я не знаю. И мне плевать.

На меня смотрят сотни пар глаз. Минут пять назад все они говорили, смеялись, обсуждали свое величие, наверно. А сейчас притихли так, что можно услышать при желании, как гудят хрустальные люстры над их головами.

На меня смотрят все, и все ждут, но мне на них, по сути, побоку. Склонив голову вбок, я смотрю лишь на одного человека, потому что стою на сцене в импровизированной крови и осколках из-за него. И душа моя разорвана тоже из-за него. Из-за него мне порой кажется, что я умерла…

Руслан Вольт. Это его имя. Красивое, я знаю. Необычная фамилия, доставшаяся абсолютному монстру.

Он здесь — самое главное чудовище!

Его так и называют. Монстр, чудовище, разрушитель. Ему тридцать один, и к своему возрасту он возглавил одну из самых влиятельных компаний в сфере нефтеперерабатывающей продукции. Она, кстати, носит говорящее название «Титан». Очень трогательно, и так по-нормальному, правда? Совсем не эгоцентрично.

«Титан» имеет колоссальный оборот, а еще он здорово запустил свои лапы в разные сферы бизнеса, поэтому, пусть Руслан Вольт и не нравится многим присутствующим, им приходится с ним считаться.

Он заставил их с ним считаться.

Потому что монстры всегда устанавливают свои правила, а плохие парни побеждают. Его боятся, с ним не хотят конфликтов, ему уступают. Он привык так жить, а в случае чего не боится показать свою силу. Руслан Вольт сметает конкурентов безжалостно. Он не прощает обиды. Он не знает, что такое милосердие.

И он — мой муж.

Сделав небольшой шаг к сцене, Руслан одним взглядом велит мне слезть и прекратить спектакль. Он не боится за свою репутацию, но ему не нравится все, что здесь происходит сейчас, потому что я вышла из-под контроля.

Страшно?

Нет, если честно. Я не боюсь, даже если сейчас совершаю самоубийство…

Ухмылка разрезает мои губы.

— Ну и что ты молчишь-то, Вольт? А?

Люди крутят головами, как если бы они пришли на игру в пинг-понг: я, он. Он, я. Какая подача будет следующей? Кто промахнется? Кто проиграет?

Точно не я.

Сегодня я убиваю себя, и мне плевать. Он сам так захотел.

— Подойди к своему сыну, — едко протягиваю я, — Обними свою женщину, которая родила этого сына.

Его кадык вздрагивает. Глаза — такие особенные, красивые глаза… господи, как же я их любила! — обрастают непроницаемой коркой льда. Он слегка дергает носом, пока на щеках играют желваки.

Тайны раскрыты.

Карты на столе.

Козырей в рукаве не осталось. У тебя. У меня? Да. А у тебя — ноль.

— Ну что? — усмехаюсь снова, облизывая пересохшие губы, — Мы наконец-то закончили? Или мне продолжать? Потому что ты должен понимать, что я не успокоюсь. Я дойду до конца. Чего бы мне это ни стоило — я дойду до гребаного конца! И получу свою свободу! Я хочу развода! И я хочу никогда тебя больше не видеть, ублюдок!

Алиса, примерно за три месяца до (событий в «Я тоже умею биться током»)

— …Черт возьми, — шумно выдохнув, Руслан прижимается губами к моему виску.

Я улыбаюсь.

В нашей просторной гостиной тихо потрескивает огонь в камине. На полу перед ним разложена шкура медведя, а рядом стоит фондю с шоколадом. На серебряных подносах клубника, наколотая на тонкие шпажки. Ведро с шампанским. И я. Обнаженная.

Сегодня наша годовщина, и да. Антураж легко может показаться каким-то сомнительным или даже сальным, но он что-то вроде семейной шутки. Она корнями уходит далеко в прошлое, на шесть лет назад, когда мы познакомились.

Я помню этот вечер по секундам и помню, как замерла на месте, когда впервые увидела его глаза. В Руслане они — самое яркое.

Один, как ночь, почти черный. Это даже не шоколад — это самая настоящая тьма, которая загадочно переливается и манит-манит-манит тебя. Даже если ты этого не хочешь…

Второй, как небо. Голубой, чистый. Солнечный. При этом взгляде на него становится тепло, как в то лето, когда мы с мамой ездили на берег Волги, чтобы отдохнуть от всего и принять ряд очень важных решений, после которых уже ничего не будет так, как было до этого.

Печальное время, если так призадуматься… но эта лазурь напоминает мне не тоску и обиду, а день, когда мы с мамой просто сидели на стеганном покрывале и смеялись. Как мы придумывали для облаков истории… и как сильно я тогда была счастлива…

— Я не хочу уходить, — хрипло шепчет он.

Черная, матовая коробка с красным атласным бантом лежит рядом со мной. Не открытая. Я знаю, что в ней шикарный подарок, который он выбрал сам. Я это знаю! Несмотря на свое положение, каждое украшение он выбирает для меня лично. Не передает это «ответственное» дело кому-то, никогда! А этого, поверьте, очень много в мире, в котором мы живем. Это значит что-то глубинное и важное. Так он проявляет любовь…

— Не переживай, я никуда не денусь, — шепчу ему в такт, оставляя на родных, любимых губах жгучий поцелуй.

Он затягивает нас еще на пару минут. Может быть, даже на одну маленькую вечность.

Голова кружится от ощущений. Шесть лет прошло! А мы испытываем друг к другу все те же острые, всепоглощающие чувства… то самое желание, от которого воздух вокруг нас напрягается и искрит.

Издаю смешок, упираюсь ему в грудь и резко отстраняюсь, а потом смотрю в пьяные глаза. Пьяными глазами.

— Иди. Закончи поскорее, а я буду тут. Ждать тебя…

— Это бесчеловечное условие, — Рус хмыкает, проводя кончиками пальцев по моему предплечью, — Ты — жестокая женщина. В курсе?

— Муж и жена, как говорится.

Усмехаюсь, а потом встаю и натягиваю на плечи шелковый, черный халатик.

— Это моя тебе месть, — прикусываю губу, слегка задевая его ногой, — А теперь иди. Умоляю.

— Умоляют по-другому, Лиса.

— По-другому я буду умолять, когда ты закончишь свои чертовы переговоры. А сейчас только так.

— Ха!

Рус поднимается следом, но не уходит. Он останавливается ко мне вплотную, кладет по-хозяйски руки на бедра и заглядывает в глаза.

— Как мне вести переговоры? Ты точно жестокая женщина…

— Я в тебя верю. Иди. Чем быстрее закончишь…

— Тем быстрее кончу?

— Вау. Потрясающий каламбур. Долго думал?

— Видишь? — он наклоняется, приближаясь к моему лицу, — Ты лишаешь меня остроумия.

— Это не я. Это твой стояк, — кончиком языка касаюсь его нижней губы, — Иди. Пожалуйста. Я очень по тебе соскучилась…

— Закончу за полчаса. Максимум сорок минут.

Резко отстранившись от меня, Рус чеканит шаг в сторону своего кабинета, а я со смехом оборачиваюсь. Чуть прикусываю кончик указательного пальца.

Знаю, так и будет. Он всегда держит слово, а в таком вопросе? Тем более.

В конце коридора хлопает дверь, но улыбка все еще горит на моих губах. Я поднимаю его подарок, а потом подхожу к дивану и залезаю на него с ногами. Одну чуть двигаю в сторону его портфель.

Ну что? Посмотрим.

Я люблю его подарки. Они всегда великолепны. Мне кажется, даже тот, кто не питает слабости к металлам или драгоценным камням, не смог бы отказаться от чего-то, что выбрал Руслан Вольт.

Красный бант распадается, когда я тяну за один кончик. За ним в сторону летит крышка коробки, и я застываю. На черной подушке лежит безумно дорогие часы из платины с невероятным количеством бриллиантов, которыми инкрустирован циферблат.

Я замираю.

Не из-за того, что они прекрасны. Хотя они — это, наверно, одно из самых красивых изделий, что я только видела. Просто в голову почему-то внезапно приходит глупое поверье, что дарить часы — к расставанию.

Душа внутри неприятно сжимается. Я встряхиваю головой, чтобы отбросить дурацкие мысли, что больше похожи, если честно, на какое-то мракобесие, чем на здравый смысл. Я сама сказала, что безумно хочу эти часы. Он запомнил и купил. Ты дура?..

Но сердце отчего-то не на месте. Я вздыхаю, а потом нагибаюсь вперед, чтобы положить коробку на стол. Можно было бы этого и не делать, пусть себе валяется, что такого? Однако усидеть на месте как будто бы сложно.

Бах!

Вздрагиваю от оглушающего шлепка. На пол падает его портфель, из которого вылетают исписанные листы А4 и золотой Паркер, который подарила ему я. Просто так. Чтобы он думал обо мне, подписывая какие-то бумаги.

Открою секрет. Этот Паркер — подделка чистой воды! Я купила его на свои деньги много-много лет назад. Мы тогда только начали встречаться, и настоящий я себе позволить не могла, поэтому… решила пошутить? Возможно, хотя это больше прикрытие, конечно же. Я дико волновалась, когда протягивала ему коробку, и сразу сказала, что он не настоящий. А потом ужасно смутилась и выдала очень сбитый спич, больше похожий на какой-то припадок.

Руслан молча слушал. Я помню, как мое сердце стучало так громко, словно его мог услышать весь мир…

А потом он засмеялся. И вот… уже шесть лет эта дурная ручка за несколько тысяч рублей всегда с ним. Она затерта до дыр, ужасно позорная, как мне кажется, но он пользуется ей неизменно. Даже несмотря на то, что у него есть настоящий Паркер. И не один.

Я тихо вздыхаю, убираю светлую прядь волос за ухо и спускаюсь на пушистый ковер, чтобы собрать его вещи, как вдруг… в палец резко что-то вонзается.

Отшатываюсь.

(Почему? Не так больно было)

— Черт возьми, — шиплю, а потом поднимаю портфель и хмурюсь в поисках того, что было в нем настолько недружелюбного.

Конверт.

Серый конверт из толстого картона, который я моментально зацепляю взглядом и хмурюсь еще больше.

Обычно… ну, я так не делаю. Честно. Это не в моих правилах лазить по его вещам, ведь мне ли не знать, насколько важны чужие границы. (Мои границы для меня очень важны. Например). Но сегодня явно луна не в той позиции, ведь вместо того, чтобы положить все на место и закрыть защелку, я зачем-то вытаскиваю конверт и поднимаю его к глазам.

Нет, это очень красивая бумага. И очень красивое оформление. Обычно в таких конвертах приносят приглашения на важные мероприятия.

А если это важное мероприятие, оно и тебя касается, так?

Ну, как бы да.

Слабый аргумент, если честно. В любой другой день он бы не сработал, но луна не в той позиции и вообще. Короче, я его открываю.

Белая тесненная бумага. Тоже дорогая. Окантовка из серебра. А на ней ветвистым, красивым почерком написано:

Алиса

Аккуратно выворачиваю руль своего спорткара, потом бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Не знаю зачем. По привычке.

На дороге пусто. Сейчас пять утра, и я везу своего мужа в аэропорт.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашиваю с улыбкой.

Рус сразу же отвлекается от телефона, хмурит брови и переводит взгляд на меня.

— В смысле? Уточни.

— Ну… я веду машину, а ты нет…

Салон разряжает его тихий, бархатный смех. Телефон переходит в дальнюю руку, а та, что ближе ложится мне на бедро. Чуть сжимая его, Вольт улыбается.

— Ты серьезно считаешь, что мою мужественность может подорвать тот факт, что жена ведет машину? А я на пассажирском сидении?

Ежусь.

Я ощущаю его взгляд, который пробирает меня до мурашек. И прикосновение… конечно, куда же без него? Внутри все стягивается в тугой, плотный узел…

— Рус, прекрати…

— Вот почему я себя действительно плохо чувствую, так это из-за того, что мне придется улететь в гребаный Берлин слишком надолго.

— Пару дней всего, — усмехнувшись, дергаю ногой, — Серьезно. Ты меня отвлекаешь. Твоя охрана сейчас подумает, что я хочу тебя убить.

В подтверждение машина дергается, и я сразу ловлю луч фар огромного, черного внедорожник позади нас. Это и есть его охрана. Без нее ни он, ни я, нигде не появляемся.

Я уже привыкла. Конечно, глупо думать, что меня это до сих пор раздражает — все-таки шесть лет прошло! — но поначалу бесило люто. Казалось, будто свободу у тебя забирают. По молодости, так сказать, тебе вообще часто кажется, что у тебя что-то пытается забрать свободу, но с возрастом приходит благословенная мудрость: это разумно. Всякое может случиться. Особенно в мире больших денег.

Рус расслабляет ладонь, но не убирает ее. И не отводит взгляда — смотрит.

— Я люблю, когда ты сверху.

А я люблю его пошлые шуточки, поэтому закусываю губу. Его голос становится нежным.

— Лис, тебе необязательно было вставать и вести меня в аэропорт.

Да, я в курсе. Это совсем необязательно. Можно сказать, бред сивой кобылы, однако… сердце не на месте. Не знаю, отчего так, что произошло? Но внутри меня закрутилось дурное предчувствие, и даже качественный секс не помог выбросить его из головы. Или сердца (что еще сложнее, как показывает практика).

Но я не хочу его пугать. Не хочу заставлять нервничать. Руслану предстоят серьезные переговоры в Берлине, зачем ему грузить себя моим бредом, правильно? Мозги нужны целыми, а не вдребезги.

— А что? Жена не может отвести мужа в срочную командировку?

Парирую его же фразой. Когда я улетаю куда-то, и пусть это бывает довольно-таки редко, Рус всегда привозит меня в аэропорт сам. Несмотря на дела, на встречи, он всегда делает это лично, хотя мог бы кому-то перепоручить. Легко. Однако каждый раз одно и то же: поцелуи на парковке «до», и еще более горячие «после». Обычно напополам с ярким запахом моих любимых, красных роз.

— Мне правда жаль, что так получилось.

Бросаю на него взгляд.

Вообще-то, он не должен был никуда улетать. У нас годовщина, и обычно мы закрывались дома на пару дней. Телефоны вырубались, встречи тоже шли в долгое эротическое. Мы проводили время вместе, но в этом году…

— Успокойся. Я не сержусь на тебя, Вольт. Всякое бывает в жизни.

— Когда я вернусь, все компенсирую. Даю слово.

Усмехаюсь от того, как важно это звучит, а потом открываю окно, чтобы взять талончик для парковки. Мы плавно заезжаем на парковку, я останавливаюсь максимально близко к входу. Как только к аэропорту подъехали, разумеется, все поменялось в плане людей. Их здесь, как и всегда, слишком много. Аж дышать нечем.

Чуть морщусь, когда мимо нас проходит компания веселых студентов, до меня доносится обрывок разговора. Они летят в Тай. Загорать и купаться.

Почему-то на глазах выступают слезы…

Нет, не из-за того, что я им завидую или типа того. Просто вдруг мое дурное предчувствие достигает каких-то катастрофических размеров, и сердце не выдерживает. Сжимается и рвется на части…

Я понять не могу, что происходит. Губу закусываю, делаю вид, будто мне очень интересно то, что происходит за окном, хотя на пейзаж откровенно плевать. Но ощущение такое, что… я словно в последний раз подвожу его до аэропорта. Понимаете? Будто такого больше никогда не будет.

— Лис? — тихо зовет меня Вольт, слегка дергая за коленку, — Попрощаешься со мной?

Сердце сжимается еще больше. Дыхание на миг спотыкается, но потом я резко поворачиваюсь, хватаю его за щеки и глубоко, страстно целую.

Нет. Не будет никакого «прощай!». Никогда и ни за что, понял? Никогда…

— Вау… — Рус тихо усмехается, когда я отстраняюсь.

Ну как? В глаза по-прежнему не смотрю. Прижимаюсь к его щеке лбом, дышу часто. Сухо.

— Я, конечно, рассчитывал… Лис? Алиса! Ты что… плачешь?

— Пообещай, что все будет хорошо.

Пальцы Руслана сжимают мои предплечья, заставляя поднять голову. Я смотрю ему в глаза, и да, я плачу. Мне вдруг так страшно стало, что это действительно последний раз, когда мы…

— Алиса. Что происходит?!

В его глазах больше не горит огонь. В его голосе нет подзуживающего чертика. Он стал той версией себя, которая обычно появляется на переговорах, сделках. Или в высшем обществе при общении со всеми этими людьми.

Вольт становится вольтом. Серьезным, стальным. Несгибаемым. Но… есть все-таки отличие, которому я улыбаюсь. Касаясь его щеки, провожу по мягкой щетине, а потом по губам. Запоминаю… каждую черту его лица.

— Я буду безумно по тебе скучать, Руслан…

— Алиса…

— Ничего не случилось, — шепчу, опустив глаза на его руки.

Кольцо в этот момент ловит солнечный зайчик от фонаря, под которым собирается мелкий дождь, как стайка ужасно кусачих мошек.

— Я не дурак, — его голос звучит твердо, когда он подцепляет мой подбородок и снова заставляет посмотреть себе в глаза, — Я вижу, что тебя что-то волнует. И что-то явно не так.

— Это бред…

— Говори.

— Рус, у тебя переговоры, а я…

— Алиса! — он повышает голос на миг, но потом берет себя в руки и снова понижает его до глухого шепота, — Мне насрать на переговоры, если с тобой что-то происходит. Ясно?

Киваю.

— Тогда говори. Что. На хрен. Происходит?!

Мнусь. Мне уже сильно некомфортно от того факта, что я видела приглашение и соврала по этому поводу. Почему, кстати? Я искренне пыталась разобраться, но так ничего и не поняла. Язык просто как будто бы присох к небу, а рот сам выдал то, что выдал.

Я не планировала.

Это действительно так. Я собиралась сказать о приглашении, спросить, ведь мы договорились пару лет назад: никаких недомолвок. Все прямо или никак.

Тот период наших отношений я вспоминать не люблю. Мы с Русланом тогда чуть не развелись… так сказать, кризис первых двух лет после брака.

Так почему ты соврала? Если слово дала и держала его… до вчерашнего вечера?..

— Я просто… я не знаю, как это объяснить.

— Словами.

— Несмешно.

— А я и не смеюсь. Я жду. Давай, — Рус смягчается, перекладывает руку мне на щеку и тянет к себе, — Говори, мы с тобой поклялись. Все наружу или ничего.

Так и есть, говорю же.

Ну ладно. Просто сделаю это помягче…

Облизываю нижнюю губу и киваю.

— Хорошо. Я…

Нашла приглашение.

Молчу.

Рус чуть прищуривается.

— Что ты?

Нашла приглашение! Ну же! Говори! Ты дура?!

— У меня просто дурное предчувствие какое-то, Рус. Не знаю, как это объяснить. Будто что-то должно произойти и… я просто волнуюсь, — выпаливаю резко. Быстро. Снова необдуманно.

А правда застревает где-то в глотке.

Почему ты не можешь просто спросить об этом?!

Внутри все переворачивается. Кажется, вот-вот выскочит что-то… ядовитое? Едкое? Боже, а это откуда вообще?!

Бред какой…

Однако Вольт, который явно считывает мое состояние, вдруг мягко улыбается. Кивает пару раз.

— Понятно.

— Говорю же, бред.

— Да, так и есть. Это бред, Алиса, потому что ничего не произойдет. Все будет хорошо. Я слетаю на пару дней, вернусь, а потом мы вместе куда-нибудь поедем. Например, к океану. Как тебе идея? Ты заработалась.

— То есть, с ума сошла?

— Ну… сумасшедшей ты мне досталась, дорогая, — смеется снова мягко, а потом двигается ближе и хрипло шепчет прямо в губы, — Тебе просто нужен отдых. Да и мне тоже. Я вернусь через пару дней, придумай, куда ты хочешь.

Если честно, мне плевать.

Никогда не думала, что буду так любить, но вот я люблю. ТАК СИЛЬНО, что за ним готова куда угодно. Хоть на край света…

Мы целуемся, и это почти заканчивается очередным срывом, но его часы коротко вибрируют — напоминание о посадке. Руслан вздыхает и нехотя отрывается от меня, заглядывая в глаза.

— Снова доводишь меня до состояния судороги… как я буду лететь, а потом быть без тебя? Там?

Тихо смеюсь.

— А я? Мне еще следить за редактором, а потом… быть здесь. Без тебя.

Его взгляд чернеет, тяжелеет и расщепляет. Опять. И я чувствую то, что чувствую обычно, когда это происходит — будто бы хожу по краю, но вот-вот свалюсь. Почти. В бездну, где мне будет очень хорошо…

Руслан откашливается и молча открывает дверь. Его движения всегда похожи на кошачьи: плавные и медленные, аккуратно. Сейчас — нет. Вольт выходит резко, дергается весь. Потом поправляет ширинку, и я начинаю в голос смеяться. Всем телом ложусь вперед, чтобы видеть его глаза, кричу:

— Ты аккуратней там смотри! С оружием массового поражения на борт не пускают.

Вольт улыбается, показывая мне средний палец, а потом берется за дверь, чтобы ее закрыть, но тут с моих губ срывается:

— Руслан, будь осторожен!

Он застывает. Медленно наклоняется и смотрит мне в глаза.

— Алиса. Со мной все будет хо-ро-шо. Или ты забыла, кто твой муж?

— Не забыла, — шепчу.

Он кивает.

— Вот и заме…

— Просто я не знаю, как буду жить, если с тобой… — выдыхаю, но осекаюсь.

Опускаю глаза.

— Пожалуйста, будь осторожен, Руслан. Хорошо?

Он смотрит на меня еще пару долгих мгновений, а потом хлопает дверью. Я уже думаю — разозлился, психанул! Но нет. Вольт обходит мою машину, открывает дверь и вытягивает меня на улицу за руку. Я попадаю в его крепкие, горячие руки. Объятия.

Мы стоим молча. Я цепляюсь за его плечи, изо всех сил стараюсь не разрыдаться. Он гладит меня по волосам. И сколько все это длится, я не знаю, но… пора.

Отстраняюсь первой. Неловко усмехаюсь, быстро вытираю щеки, смотрю себе под ноги, а потом нелепо шучу.

— В Берлине точно не будет дурного потопа. Сказка ведь!

Но он не отвечает на мою попытку сгладить углы. Руслан встает напротив, заставляя посмотреть себе в глаза. Он снова касается моей щеки и шепчет.

— Со мной все будет хорошо, Алиса. Выброси эти глупые мысли из своей чудной головы, поняла? Я вернусь через пару дней, и мы поедем отдыхать.

— Хорошо.

— Я тебя люблю, маленькая моя.

— И я тебя люблю, Вольт.

— Не плачь. Буду звонить тебе каждый час.

— Это невозможно, — смеюсь тихо, но он серьезно кивает.

— Для меня нет ничего невозможного, Лиса. Или ты забыла, кто твой муж?

— Да хватит это повторять уже! Павлин.

— Тогда хватит об этом забывать. Все, ушел. Или я не зайду в аэропорт.

В последний раз он меня целует, крепко сжав мои бедра, а потом резко поворачивается и уходит. Вереница людей в черных костюмах следует за ним гуськом. Вторая вереница остается стоять рядом с машиной.

Я смотрю ему вслед, мысленно умоляю, чтобы обернулся, но это бессмысленно. Вольт никогда не оборачивается и ни о чем не жалеет, и я об этом знаю…

Алиса

Смотри же и глазам своим не верь

На небе затаился чёрный зверь

В глазах его я чувствую беду

Не знал и не узнаю никогда

Зачем ему нужна твоя душа

Она гореть не сможет и в аду

Я же своей рукою сердце твоё прикрою.

Можешь лететь и не бояться больше ничего.

Сердце твоё двулико,

сверху оно набито мягкой травой,

а снизу каменное, каменное дно…*

Алиса

Хлоп!

Я вздрагиваю всем телом от удара тонкой ладошки о черную гладь стола и резко перевожу взгляд на Нику.

— Лиса, блин! Ты меня вообще слушаешь?!

Сказать по правде? Нет, не слушаю. Конечно, я обожаю все эти ее офигительные истории. Серьезно. О Никиной безалаберности легенды можно слагать! Записывать их, как древние тексты, и передавать потом потомкам. Чтобы они знали: да, вот так жили ваши предки! Вот такими они были, я извиняюсь, рукожопыми.

Моя подруга славится буквально фантастическим талантом сносить все на своем пути. Притом она никогда не хочет этого, но вещи вокруг нее продолжают безбожно падать. Самая моя любимая история случилась на их с Артемом свадьбе. Тогда они резали торт, и я уж не знаю, что Ника сделала со столом, но по итогу этот торт оказался на ней.

Боже…

Я знаю, что над таким смеяться… ну, все равно что ржать над дедушкой с ходунками. У них еще ножки смешно утоплены в теннисные мячики, чтобы не стукало по полу. Так вот, это все равно что смеяться над таким дедушкой, который упал, и его ходунки упали, аж мячики отвалились! Согласитесь, звучит очень сомнительно! (Но, пожалуйста, только не представляйте. Умоляю. Иначе тут без шансов…)

Как лучшая подруга я должна была ее поддержать. Собственно, я и поддерживала. Сразу кинулась помогать, но от смеха сама завалилась сверху. Вольт потом сказал, когда уже ночью я расплакалась из-за своего отвратительного поведения, что я ее фактически спасла. Превратила неловкую ситуацию в смешную историю, которую не стыдно рассказать в кругу близких людей.

Но сегодня все идет изначально как-то неправильно…

Меня не радует ее история. Если честно, я почти ничего не слышала из сказанного. Все мои мысли жестко сосредоточились на Игоре и его странной реакции, а потом неизменно возвращались к гребаному конверту.

Я все еще не могу понять почему. Ощущение такое, будто…

Будто бы что? Я даже это понять не в состоянии. Просто ноль, штиль, ахтунг…

— Алиса!

— Да-да! Я тут.

Убираю волосы за ухо, чтобы забрать мгновение на остановку, но этого очень мало. Не хватает. Взять себя в руки не получается. Сосущее внутри чувство, словно ты грохнулся с высоты, не отпускает.

Тогда я наклоняюсь чуть вперед и тру глаза. Зеваю. Выигрывая еще немного времени…

— Черт, прости… я очень плохо спала. Теперь втыкаю на каждом шагу, как зомби.

Ника чуть прищуривается.

Обстановка в Кошке всегда похожая: здесь неизменно темно и интимно. Дерево карамельного цвета сменяется матовыми, черными панелями, а мягкий, теплый свет ламп, висящий на тонких, кожаных шнурках, словно бы обволакивает тебя в свои объятия.

Мне здесь всегда нравится.

Вообще, это ресторан, но необычный. Ночью сюда можно приехать и потусить. Раньше мы часто приезжали сюда парами, да и сейчас такое тоже случается. Просто стало этого намного реже, вот и все. Возможно, мы начинаем взрослеть, так как такой досуг уже как будто бы не привлекает.

Сейчас народу в зале мало. Мы сидим в дальнем углу у высоких панорамных окон. Начало ноября, и как обычно… погода устроила нам проверку на прочность. Когда я приехала, шел противный, мелкий дождик, а сейчас он перерос в самый настоящий ливень. Блин…

— Что-то случилось? — тихо спрашивает она и двигается ближе, — Вы с Вольтом поссорились, что ли?

— С чего ты взяла? — роняю брови на глаза.

Почему она об этом спросила?

— Да я просто… что ты сразу в агрессию?! Рассеянная, не спала. Обычно ты такая только после ссор с Русланом!

Ника фыркает и резко подается назад, прижимается спиной к дивану и складывает руки на груди. Недовольна, и можно было бы понять почему, но… другое почему мигает красной, бегущей строкой перед глазами.

ПОЧЕМУ ОНА ОБ ЭТОМ СПРОСИЛА?!

Так, ладно. Выдохни, пожалуйста. Ты сошла с ума.

— Прости, Ник. Я не хотела быть резкой, просто…

— Что? — еле заметно подается вперед.

Я усмехаюсь.

— Ты так переживаешь за мою семейную жизнь?

Ника снова прищуривается.

— Очень смешно. Вообще-то, ты моя лучшая подруга. Ну так. Если вдруг забыла…

— Да куда уж забудешь.

— Ладно, все. Ты сегодня кусаешься сильнее обычного. Не хочешь рассказывать? Не надо. Официант!

— Да успокойся ты, тише! Разошлась…

К нам подходит молодой парень в черных, классических брюках и черной рубашке. Порой мне кажется, что сюда набирают исключительно людей с модельной внешностью, хотя… может быть, это так и есть. Все-таки место дорогое, поэтому, скорее всего, ради эстетического удовольствия устроиться сюда может исключительно Аполлон. Такое тоже может быть.

— Хотите что-нибудь еще?

Я молча выжидаю. Ника, явно главная среди обиженных и оскорбленных, бросает на меня взгляд, немного медлит, а потом мотает головой.

— Нет, спасибо. Просто унесите, пожалуйста, тарелки.

— Да, разумеется.

Раздается тихий стук наших блюд. Я снимаю чашку кофе с блюдечка и смотрю подруге в глаза. Она отвечает тем же. Когда мы наконец-то остаемся наедине, Ника первая сдается. У нее мягкий характер. Она всегда сдается первой…

— Я просто вижу, что ты вся дерганная, грустная какая-то, и я волнуюсь. Поэтому решила спросить, а ты опять включаешь свою паранойю…

Губа искажает кривая усмешка.

Это немного неприятно признавать, но она в чем-то права. После моего охренительного детства я часто подозреваю всех вокруг в заговоре, поэтому у меня действительно случаются приступы паранойи. С доверием серьезные проблемы, но я над этим работаю. Правда. Очень-очень усиленно работаю.

— Прости, я, возможно, погорячилась…

— Возможно? Хах. Хорошо, что в твоем случае это почти извинение.

Улыбаюсь уже чуть теплее, но потом мне снова становится грустно. Я перевожу взгляд на стекло, наблюдаю за каплями дождя и шепчу.

— Просто у меня… какое-то очень плохое предчувствие, понимаешь?

— Предчувствие?

— Не знаю… как будто что-то вот-вот случится.

Чувствую, как Ника меня изучает взглядом, и как я краснею от этого взгляда. Мне не нравится признаваться в том, что сейчас происходит. Отчасти из-за того, что я сама не понимаю, что происходит! А значит, похожа на дебильную, неспособную связать два простых предложений вместе, кукушку.

Отчасти из-за того, что это… как будто бы слишком личное, и я не хочу туда никого пускать. Там слишком нежно. Слишком… уязвимо.

— Лис… — тихо зовет меня Ника, — Вы поссорились, да? Празднование годовщины не удалось?

Я перевожу на нее взгляд тут же! В ту же секунду, и от моего взгляда Ника резко выпрямляет спину.

Не понимаю…

У меня внутри вдруг резко все на дыбы встало, хотя что она спросила? Ничего такого.

Господи, да что происходит?!

— Нет. Мы не поссорились, он просто улетел на срочные переговоры, но я не злюсь.

— Серьезно?

— Да, Ник. Серьезно. Дело не в этом вообще… в смысле, обидно, конечно, что все прошло не совсем по плану, но… я не злюсь на него. Просто… дурное предчувствие. Вот и все.

Ника снова двигается ближе к столу, укладывая на него руки.

— Хочешь поговорить об этом?

— Если честно, то не особо.

— Почему?

— Да я… Ник, я не знаю, что сказать, — прикрываю глаза, сдаюсь.

Откинувшись на спинку дивана, смотрю в потолок.

— Я не понимаю, что происходит. Мне просто вдруг стало страшно, что… с ним может что-то случиться, или… со мной? Или… не знаю! Понимаешь? Я не знаю! Но будто бы вот-вот грянет буря, и мой мир будет разрушен до основания…

— А он тебе написал?

Голос Ники звучит серьезно. Я опускаю на нее глаза, киваю.

— Конечно. Все нормально. Перелет прошел хорошо, он ведет переговоры. Обещал звонить каждый час и напоминать «кто-мой-муж», раз я забываю об этом.

Ее губы трогает слабая улыбка.

— Ну да… твоего Вольта так просто не возьмешь.

— Это точно, но… какая-то хрень. Может быть, я так сильно нервничаю из-за того, что его рядом нет? Обычно в это время он всегда со мной…

— Типа нарушенный ритуал?

— Ну что-то вроде того.

Отогнув уголки губ, Ника тоже смотрит в потолок, словно что-то прикидывает. Потом кивает. А потом улыбается широко.

— Ну да. Психи тоже нервничают, когда их ритуалы нарушаются…

— Вот сука!

Хватаю рыжую подушку и кидаю в нее, Ника ее ловит на ходу. Мы начинаем смеяться.

На долю секунды меня немного отпускает. Внутренности разжимаются.

— Ник, я хотела…

Я застываю. Улыбка тоже припечатывается к моим губам. Я почти готова спросить ее о конверте, о крестинах, о ребенке, но… почему-то не могу. Снова ловлю это странное ощущение непонятного ступора.

Но лишь на миг.

А потом я думаю о том, что надоело уже думать об этих гребаных крестинах. Какая мне разница?! До чужого праздника, семьи и ребенка?! Правильно?! Правильно.

— Что ты хотела? — напоминает мне подруга, продолжая мягко улыбаться, — Или мне подождать, пока процессор перезагрузится?

— Нет, не надо. Я просто хотела сказать тебе спасибо за то, что ты рядом. Ну и помогаешь мне увидеть все мои загоны кристально чисто. А еще понять, что они — это всего лишь мои загоны…

Здесь по-прежнему темно. В кошке всегда темно, даже несмотря на время суток и большое количество окон в пол. Они заклеены специальной пленкой, так что как в супер-тонированной машине сидишь. (Зачем только? Ах да, это же Кошка. Символ тайны, загадки и тишины. Символ вызова. Символ суки, символ «гуляю сама по себе», а это всегда манит больше всего домашнего и покорного, правда?)

Но несмотря на полутень, на миг я улавливаю что-то в ее глазах. Не могу разобрать (или не хочу?), не могу до этого дотянуться, а по спине снова бегут мурашки. И они снова будто бы достают до моей души…

Алиса

— …Да, Марья Петровна, — с улыбкой киваю я, стоя на нашей крытой террасе.

После разговора в Кошке и нашего драматичного прощания с Русланом под дождем, прошло два дня. Он звонит, как и обещал, просто постоянно. Разумеется, не каждый час — это было бы странно, — но несколько раз в день точно. А теперь, видимо, решил и свою маму на меня натравить…

Я прикрываю глаза и улыбаюсь чуть шире.

— Да, Марья Петровна. Конечно же, я кушаю.

Она мягко смеется на том конце телефонной трубки.

У нас с ней очень хорошие отношения. Конечно, маму мне она не заменила, потому что у меня и своя есть отличная, но приняла тепло и радушно. Это было для меня очень важно, так как мама для Руслана тоже безумно важна. Несмотря на то что она не совсем ему и мама.

Марья Петровна — мачеха.

Только незлобная, мерзкая тварь, которая только и ждет, чтобы подкинуть новоиспеченному "сынуле" отравленное яблочко, а адекватная. Вообще, я до встречи с ней искренне не верила, что такие бывают. Мне вот повезло меньше, но она — это совершенно другая история.

Марья Петровна появилась в жизни отца Руслана после смерти его жены. Она умерла очень давно, оставив его вместе с двумя детьми, и где-то через полгода (ну или чуть больше) в их дом пришла Марья Петровна. Она устраивалась няней, и так уж вышло, что случилась любовь.

Конечно, можно было бы осуждать Михаил Павловича за то, что он слишком как-то быстро заменил горячо любимую супругу, но… не получается. Руслан рассказывал, что то время было невероятно сложным, и если ему уже стукнуло восемь, то младший брат был совсем маленьким. Никита Павлович не вывозил, как говорится, и вот. Марья Петровна помогла ему, вытащила. Чего ждать? Это о разуме, наверно, а не о той сказочной любви, что будет длиться вечно, да и у них есть чувства. Я вижу эту близость каждый раз, когда мы приезжаем в гости, а они увлекаются друг другом и слишком уж проникновенно смотрят.

Даже неловко становится.

Я в такие моменты понимаю всех окружающий. Когда мы с Русланом залипаем друг на друга, им тоже в нашем обществе не по себе.

— Ну хорошо тогда, — успокаивается женщина, а потом тяжело вздыхает, — Может быть, в гости хоть заедешь? А то сидишь одна в доме… скучно, наверное. Когда твоя мама приезжает из своего отпуска?

Моя улыбка еще немного теплеет.

Я поворачиваюсь, а потом прохожу широкую арку и попадаю на кухню. Достаю из холодильника воду.

Моя мама сейчас действительно находится в маленьком путешествии. Ну как? Не совсем в маленьком, конечно. Она просто обожает морские поездки, и до развода с отцом, часто в них каталась. После, конечно, уже не так все было. Денег стало в разы меньше, так что о круизах мечтать не приходилось. Да и кто бизнес будет выстраивать? У моей мамы свой свадебный салон. Он считается одним из лучших в Москве, а она, как организатор, настоящая королева.

Руслан решил исправить эту оплошность. Он выделил ей одного из своих управляющих, «толковых парней», как он обычно говорит, и вынудил маму взять-таки долгожданный отпуск. Он купил ей билет в самый настоящий рай круизов! На лайнер, который больше похож на маленький остров удовольствий. Только в виде высоченной яхты.

Лайнер носит название «Икона морей», и там есть все. Клянусь, все! Три бассейна, клуб, магазины с люксовой одеждой, театр! Господи-боже-мой! Там есть даже аукцион, на котором продают великолепные картины и украшения! Мама мне скидывала фотографии! Так что да, вот так все серьезно! Хотя чему удивляться, да? «Икона морей» считается не только самым большим в мире круизным лайнером, но еще и самым шикарным. Роскошь — этим все сказано.

— Она возвращается через неделю, — отвечаю мягко.

Слышу, как Марья Петровна теплеет.

— Как ей? Все нравится?

— А вы не переписываетесь разве?

Чуть прищуриваюсь, когда выпиваю слишком холодной воды, но больше от хитрости. Наши с Русланом мамы — подруги. Они просто постоянно общаются! И это так прекрасно…

Слышу тихий смех.

— Ну да, переписываемся, но мне-то она всей правды не скажет.

— Ну разумеется… вам и не скажет.

— Все-таки мой сын подарок сделал, Алиска. Как она выразит свое фи?

Еле сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть.

Моя мама молчать не привыкла. Если ей что-то не понравится, поверьте, об этом будут знать все.

Возможно, она раньше другой была… более мягкой и податливой, но… печальный опыт прожитых лет подсказал, что если хочешь жить счастливо, прогибаться под окружающих — не вариант. Пока ты «удобный» для всех, кроме себя, тебя человеком никто не считает. Возможно, даже ты сама.

— Да нет никаких «фи», Марья Петровна. Все хорошо. Она там просто в космосе летает. Скинула мне миллион фоток океана…

Марья Петровна тихо смеется.

— Ой, и не говори… и мне тоже.

Я ее поддерживаю.

— Ну ладно… — говорит она, когда мы успокаиваемся немного, — Если все хорошо, то ладно. А так смотри — ты же знаешь, всегда желанный гость в нашем доме. Баньку растопим, посидим, поболтаем. Посекретничаем…

Непроизвольно чуть сильнее сжимаю бутылку на последнем слове, но неприятный зуд быстро пропадает.

— Я замужем за вашим сыном, сами же только что сказали.

— Ой, пф! И что? Я не Павлик Морозов!

Снова тихо смеюсь, мотаю головой, а потом делаю еще один глоток и оставляю бутылку в сторону.

— Спасибо за приглашение, но я дома побуду. Руслан сказал, что возвращается завтра.

— Как у него там дела?

— Да нормально. Вы же знаете своего сына…

— Ох, точно. Он им всем даст прос… кхм, ты поняла.

— Поняла.

— Что делать будешь?

— Да я йогой занималась. Сейчас приму душ, потом немного поработаю.

— Ну ладно тогда. Звони, если что, а если передумаешь, просто приезжай.

— Хорошо, Марья Петровна. Спасибо, что позвонили и пригласили.

— За такое не благодарят. Ну все, беги. Не буду отвлекать.

Я киваю и скидываю звонок, затем стягиваю бутылку со стола и ухожу вглубь дома, качая головой. Разумеется, у нас с Марьей Петровной отношения душевные, но я прямо чувствую, что к этому ее звонку точно руку приложил Руслан!

Усмехаюсь, открываю нашу переписку и быстро набираю:

Алиса

Невозможно так любить.

Я целую его страстно. Хотя это больше похоже на сумасшествие, чем на поцелуй. Кусаю его губы, забиваю на то, что его щетина царапает мне щеки и подбородок. Я держу его так крепко, как только могу, пока сердце в груди колошматит, словно вот-вот взорвется.

— Господи… как… ты… это… сделал…

У меня еще хватает сил что-то говорить. Руслана повело еще больше. Он вонзает пальцы в мои бедра, и я чувствую, будто в этот момент дышит только мной.

Мягко опускает на постель.

Нет, я вижу этот взгляд — тот самый, о котором я всегда вспоминаю, если его нет рядом. Когда сильно скучаю, когда тело мое безумно не может существовать без его прикосновений.

Я всегда думаю о его взгляде…

Тебе кажется, что ты — это вселенная, целый мир. Ты юг, север, запад и восток. Ты то, где встает солнце каждый день. Ты там, где начинается он, и закончится он тоже в тебе…

Так может смотреть только Вольт. Когда огромная ударная волна молнии пробивает тебя через всю твою суть.

Облизываю пересохшие губы. Его взгляд — тяжелый, сильный, мощный, как ураган… становится еще плотнее. Еще объёмнее, а потом он начинает раздеваться.

Я замечаю, как пальцы подрагивают. Губы трогает легкая улыбка, но на самом деле я даже не смею вздохнуть. Адреналин в крови делает этот мир еще ярче, а сердцебиение становится похоже на маленькую радиостанцию, по которой транслирует одно техно.

Руслан медленно вытаскивает запонки, а потом внезапно, быстрым рывком разрывает ровный ряд пуговиц. Из моей груди вырывается то ли хрип, то ли стон, то ли вздох. А может, все вместе.

Как зачарованная…

Я жадно разглядываю его, словно в первый раз. Будто попала под заклятие, но меня можно понять. Руслан — идеален. В нем хорошо все. Высокий рост, ведь он почти метр девяноста, а я всего лишь метр шестьдесят (и мне так нравится быть рядом с ним такой маленькой), широкая, мощная грудь. Я обожаю татуировки, как часть искусства, которому отдалась когда-то давно. Их у него много. На коже кофейного оттенка незатейливые узоры, числа, имена. Там есть и я — под самым сердцем. Торнадо, лиса и мое имя.

Его ураган…

Пресс. Руслан никогда не срывается на меня, и я никогда не вижу его жестоким, жестким, грубым или злым, потому что все эти эмоции он оставляет в спортзале. Они у него есть, конечно, и мы все еще порой ссоримся, но со мной он ласковый кот, который очень многое спускает мне с рук. Я это знаю. Порой мне бывает даже любопытно, как далеко я смогу зайти? Где та грань допустимого? Ее как будто бы нет.

Но самое главное — это всегда есть и буду его глаза. Один темный, второй ярко-голубой. Мощнейший коктейль всего того, что есть в нас. И они учат главному: принимай себя полностью, потому что только полностью ты — лучшая, а наполовину? Удобная, но пресная и скучная.

Руслан медленно наклоняется, а потом целует меня. Я поддаюсь сразу. И когда он толкает меня на лопатки нашей огромной постели — тоже.

Губы везде.

Я вспыхиваю от каждого их касания.

Горячие, нежные, жесткие, страстные, ласковые. Они — это все. Это смесь. Это не что-то одно, потому что одного мне было бы мало. Я хочу всего его… всегда.

Он целует меня в шею, потом спускается к груди. Сжимает ее руками, горячее дыхание разбивается о мою кожу.

Мурашки, судорога. Пульсация усиливается.

Я откидываюсь на шелковое белье, закрываю глаза. От слишком ярких ощущений сводит колени, но Руслан их снова разводит.

И еще ниже.

И еще больше судорога.

Нетерпение вырывает стон громче. Я выгибаю спину, двигаюсь ближе к нему, а через мгновение уже царапаю горло криком, когда он проводит по клитору языком.

Удар-удар-удар.

Такое ощущение, что меня бьют в голову, и я окончательно теряю связь с реальностью. Вздрагиваю, ерзаю. Мне так мало, но так много — понять не могу. Я одновременно пустая, но вместе с тем словно до краев полный сосуд.

И дышать еще сложнее…

По внутренней части бедер проходит теплая волна. Я дрожу сильнее, а потом застываю.

Ощущения накатывают с новой силой.

Еще.

И еще.

И еще…

Бах! Бах! Бах!

Как новогодние салюты на Новый год на Красной площади. И прямо в голове.

Я теряюсь, я разлетаюсь этими яркими вспышками. Я опадаю и будто умираю, чтобы снова восстать…

А Руслан не прекращает.

Он продолжает гладить, кусать, оттягивать. Продолжает выводить языком геометрические фигуры так, как мне нравится. Он максимально продлевает мои ощущения, и только когда они окончательно расщепляются, ложится на меня сверху. Теперь его дрожь — это не что-то неуловимое, а самое настоящее. Данное.

Он дышит отрывисто. Можно сказать, вообще не дышит. Глаза — пьяные…

— Я так по тебе скучал, малыш, — хрипит он.

А словно и его от земли оторвало. На один шаг он ближе к космосу…

— Сука, это…

Он не заканчивает, но я сама знаю.

Это невозможно. Так любить — невозможно…

Звенит пряжка его ремня. Я помогаю стянуть штаны, боксеры, а потом направляю его в себя.

Через мгновение спальня разряжается нашим общим стоном. Он наполнен не просто удовольствием. Он — это облегчение. И в нем почти слышно «наконец-то…»

Вольт отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Его горячие ладони держат мое лицо, а локти упираются в матрас по обе стороны от моей головы. И я как будто в коконе… и в космосе.

Я в нем.

Внутри.

Буквально вижу это в это мгновение, когда смотрю в его глаза — там я. Там я…

— Я тебя так люблю, Алиса… я, блядь, безумно тебя люблю.

Знаю.

И я.

Тяжело дыша, я лежу на его груди и делаю глубокую затяжку своей сигареты. Запах колы разносится по спальне.

Руслан прижимает меня к себе, улыбается, а потом забирает у меня сигарету и тоже делает затяжку. Мы молчим, но в этой тишине нет ничего «не нужного». Она — это самое комфортное место, где ты хочешь оказаться. Она — это дом. Она — это мы…

— Как ты это сделал? — все-таки спрашиваю я, а потом привстаю, чтобы заглянуть в его хитрые глаза.

Руслан улыбается.

— Знаешь, Лис, меня это начинает оскорблять.

— Что конкретно?

— Что ты считаешь, будто в этом мире есть хотя бы что-то, чего я не могу сделать. Ради тебя.

В груди расплывается тепло, а сама я сразу таю, как масло на солнышке. Тянусь к нему, легко целую и шепчу.

— Это был твой самый лучший сюрприз.

— Лучше часов?

Цыкнув, я закатываю глаза и бью его в грудь кулаком.

— Дурак.

— То есть, нет?

Руслан продолжает надо мной подтрунивать, но и мы тут как бы не лыком сшиты.

— То есть нет.

Его горячие пальцы сжимают ягодицы, а потом я получаю по ним звонкий шлепок.

— Сучка.

— И тебе это нравится.

Он тут же привлекает меня к себе и шепчет в губы.

— Ты себе даже не представляешь насколько. Помнишь, я говорил, что собираюсь все тебе компенсировать?

— Оу…

— Только давай сначала что-нибудь поедим? Я так мчал домой, что пришлось лететь обычным самолетом.

— А где твой?

— Вернется завтра.

— Ох боже… постой-ка… — застываю, приоткрыв рот.

Руслан резко прищуривается. Этот взгляд всегда означает одно: не смей шутить. Даже, блин, не вздумай!

Но мы же помним, ага? Без гадости ближнему, да и я такой кайф ловлю, дергая его за усы…

— Ты что… летел… экономом?

Открываю рот в притворно-саркастичном удивлении, а Руслан издает низкий рык. Как реальный тигр.

Через мгновение я вновь оказываюсь на лопатках. Хо-хо-чу-у-у…

Вольт навевает сверху. Улыбается… на миг мне даже кажется, что он заслушался моим смехом, и тогда он переходит в улыбку, а я тихо спрашиваю.

— Что?

— Ничего, — мягко отвечает, пальцами волосы с лица убирает, и голос его падает снова до шепота, — Я по тебе очень соскучился, мой ураган. Так рад тебя видеть…

— Да. Я уже поняла…

— Не только в сексе дело. У меня душа рядом с тобой живет, а без тебя… я словно камень.

Застываю.

Руслан много раз признавался мне в своих чувствах, но так? Никогда.

Что-то странное мигает в его глазах. Как будто бы… сожаление? Или вина? Или…

Почему я об этом думаю?

— Руслан… все… эм… нормально?

Снова повисает тишина, но на этот раз в ней нет того тепла.

(я себе снова придумываю?)

Как будто бы нерв, страх… как будто бы душу в цепи заковало. Мне кажется, что он хочет что-то сказать, и это что-то — очень важное «что-то», но… в последний момент сдает назад.

Слегка улыбается и кивает.

— Конечно, Лис. Просто хотел, чтобы ты знала. Я люблю тебя, как никого и никогда не любил. И любил тебя всегда — каждое мгновение. Не забывай об этом, хорошо? Никогда. Об. Этом. Не. Забывай.

— Рус…

Он отрывается от меня и садится.

Я озадачена.

Прикрыв одеялом наготу, двигаюсь за ним. Двигаюсь навстречу, хочу коснуться его спины, но он резко встает и идет в сторону ванной комнаты.

— Я приму душ, потом поедим что-нибудь? А потом… я снова буду компенсировать.

— Руслан!

— М?

Он оборачивается.

А я застываю.

Выглядит так, словно ничего и не случилось, а я себя начинаю пожирать в это мгновение. Словно есть о чем спрашивать, и словно я имею на это право (я действительно имею?), но оно опять застревает где-то в глотке.

Я себя часто накручиваю. Я часто придумываю того, чего нет. И я параноик. Вдруг это такой момент? Когда я сама себе что-то придумала? Такое ведь возможно.

Начну спрашивать, и что? А там нет ничего! Только вечер испорчу, но он такой прекрасный… Лис, ты действительно этого хочешь?..

Нет. Я не хочу. Поэтому отступаю, мягко улыбаюсь и киваю.

— Может быть, ты чего-то особенного хочешь? Я не планировала готовить никаких крутых блюд для себя одной, но ты вернулся...

— Нет, не парься, — слегка мотнув головой, Вольт мягко улыбается, — Просто закажи что-нибудь из ресторана.

— На мой вкус?

— На твой вкус, маленькая. Я скоро.

— Хорошо.

Он уходит, двери закрываются. Я бросаю на них взгляд, и в моей груди сердце начинает играть уже не техно, а какую-то печальную мелодию. Она все еще мощная, она все еще на басах, потому что я чувствую, как меня сжимает изнутри.

— Все хорошо, — прикрываю глаза, говоря себе важные слова, которые очень важно помнить, — Все хорошо, ты себе придумываешь какой-то бред. Ты себе придумываешь бред! Успокойся…

Через почти минуту мне удается взять под контроль эмоции. Если честно, это происходит только тогда, когда Руслан включает воду. Я вздыхаю, потом тянусь к телефону, но прежде чем смахнуть экран блокировки, взгляд находит число: 10 ноября.

И внутри меня замораживается лед… а на колонке играет:

Алиса, 19 лет

Когда я захожу в шикарный особняк с белыми стенами и очень красивым, роскошным фасадом, который больше похож на «лицо» какого-нибудь величественного поместья князей прошлого, сразу же морщусь. В нос ударяет приторный запах сомнительных, слишком карамельных каких-то духов.

Я знаю этот парфюм. Я отлично его знаю, потому что когда-то именно из-за этого запаха все началось рушиться…

Ну как? Не из-за запаха, разумеется. А из-за того, кому он принадлежал. И из-за того, кто решил, что ему позволено все на свете.

Тишину пространства внушительного холла разбивает тонкий стук шпилек. Я сразу же оборачиваюсь и моментально встречаюсь с неприятным взглядом.

Если честно, всегда поражалась ему, но больше все-таки его владелице. Это высокая, фигуристая брюнетка. Худая, где нужно, где нужно «мягкая». От подобных мыслей меня, конечно же, сразу передергивает. Потому что эта женщина — моя мачеха, и мне совсем не вкатывает думать о ее округлостях и того, что она ими делает ради моего отца.

Господи, какая мерзость.

— Алиса.

Мое имя на устах Инессы звучит жестко. Очевидно, она меня не любит. От слова «совсем». Собственно, это взаимно, хотя я в толк взять не могу, что ей от меня-то нужно? Какие претензии звучат в ее голове, когда она остается одна? Без фальши, без необходимости общаться со мной на ровной ноте. Когда не нужно контролировать каждое свое слово и жест… о чем ты думаешь?

Инесса медленно спускается по лестнице. При этом она не переводит взгляда — продолжает им на части меня рвать. Проклинать.

А я продолжать сравнивать и поражаться…

Разве у людей нет определенного типажа? Потому что это странно. Инесса, как я уже сказала, высокая и фигуристая брюнетка. Модель, скажем так. А моя мама? У нее волосы светлые, как пшеничное поле, и взгляд мягкий. Сейчас уже нет, разумеется. Он заматерел и стал жестче, но какой взгляд сохранит прежнюю наивность, когда ты узнаешь, что твой любимый человек тебя жестоко предал?

Я ненавижу отца. Это правда. И я здесь лишь по необходимости, но была бы моя воля? Бежала бы прочь. Когда мне было тринадцать, в нашем доме впервые появился этот запах паленой карамели, от которого зубы сводило. А потом жестокая правда, как снежная лавина, накрыла наш такой, как оказалось, хрупкий мир.

Мама узнала, что у отца есть любовница. На тот момент они уже год «встре-ча-ли-сь». А еще она ждала от него ребенка, вау-вау! Какая неожиданность, правда? Мой отец — очень богатый человек, а это сука — настоящая голддигерша. Нашла престарелого козла, окрутила его и бам! «Вдруг» залетела.

Нет, я не снимаю с него ответственность. Но мне просто интересно: как можно было быть таким дебилом? Чтобы ей верить?

Инесса подходит ко мне походкой от бедра, потом наклоняется, и мы целуем друг друга в обе щеки. Это, конечно же, часть необходимого зла — хороший тон, и все такое… Думаю, если бы манеры не велели нам вести себя приемлемо, мы бы обе вступили в сражение. Только перья бы летели…

Я ненавижу ее за маму. Очевидно. И она это знает? Еще как.

Когда Инесса отстраняется, я смотрю ей в глаза. Ну, серьезно: как можно быть таким дебилом, и не видеть, что твоя новая жена — просто меркантильная сука?! У нее же на морде все написано!

Ее взгляд жадный, загребущий и тяжелый. Злой. У мамы был мягким… я очень хорошо его помню. Нежно-голубые глаза смотрели с лаской, а эта гарпия?! Она едва ли знает, что это такое.

— Ты опоздала, — говорит она.

Я усмехаюсь и делаю шаг назад, чтобы не задохнуться от паров ее гребаного парфюма.

— Автобус опоздал, а не я.

Инесса морщится. Думаю, она непременно вставила бы шпильку мне под ребра — «ласковую», конечно же. Аккуратную. Почти незаметную! Но просто не успевает.

На верхней ступени появляется отец.

— Алисочка! Наконец-то, ты приехала.

Я перевожу на него взгляд. У меня сразу внутри все встает на дыбы. Отец вышел ко мне с братом на руках. Маленький Дэвид смотрит с интересом, и он, вообще-то, очень даже милый. Кажется, немного забитый, но с такой холодной и эгоистичной матерью? Я ничему не удивляюсь. И мне, наверно, не хотелось бы его ненавидеть, а ничего не получается. Нет, я не веду себя плохо по отношению к нему — все-таки мне уже девятнадцать. Есть мозг, так сказать, и я этим самым мозгом почти понимаю, что ребенок в этой ситуации не виноват, однако… горло перекрывает гордость, и я всегда держу с ним дистанцию.

Сейчас тоже.

Лишь мажу по нему взгляду, а отцу лишь киваю.

— Ага. Приехала.

Я знаю, что он чувствует мое отношение. Вижу, как его улыбка становится меньше, а глаза моментально наполняются тоской, но отец делает усилие и убирает эти эмоции подальше.

— Я очень рад тебя видеть! Вау, ты такая у меня красивая. Как учеба? Как вообще дела?

Отец подходит ко мне, целует в щеку, но я — дерево. Вообще не двигаюсь. Это ведь фарс, и мы оба это знаем. Я здесь лишь из-за нужды. Потому что «так надо». Отец платит за мое обучение, ведь на бюджет я не поступила, а мама сейчас помочь не может. У нее все деньги и силы ушли в бизнес. Нет, мы не бедствуем. Отцу хватило чести оставить нормальное состояние, и он не скупился никогда на алименты, но открывать новое дело в наше время — дорогое удовольствие. Мама занимается свадьбами, и одно только платье стоит целое состояние!

Нет, думаю, что она все-таки могла бы и сама потянуть… хотя нет. Нет, не могла бы. Господи, ну кого я обманываю?.. Будем честным, один семестр в моем универе стоит, как крыло самолета, и я сама согласилась на помощь отца. Мама, можно сказать, уговорила. Она знала, что я пойду в жесткую оборону из-за нее, поэтому убедила, что ее это никак не заденет.

По итогу я и согласилась только из-за нее...потому что уже не ребенок, в мире которого есть только черное и белое. Иными словами, гордость — это слишком дорого для моей жизни и в моих обстоятельствах. Не позволить отцу помочь, когда он в деньгах купается, значило бы… заставить маму впахивать еще больше. Оно мне надо? Сомневаюсь.

Поэтому вот так.

Я не общалась с ним четыре года, но теперь я здесь. И мы оба знаем, что я себе на глотку наступаю, а кого это волнует?

Отец подбрасывает Дэвида, а потом улыбается ему и шепчет.

— Ну ты чего, парень? Смутился. Забыл? Это твоя сестра…

Дэвид, прятавшийся на его груди все это время, поворачивает на меня голову и неуверенно улыбается.

Я не отвечаю.

Я начинаю злиться, опускаю глаза на свои кеды и молчу.

Глупо, наверно. Возможно, когда-нибудь я научусь вести себя более тонко, быть более сдержанной, но пока я этого не умею. И это дает мои врагам лишние козыри в руки.

Инесса вступает с улыбкой гиены:

— Мы как раз говорили о том, что если бы Алиса приняла твой подарок — ту шикарную машину, которую ты ей купил! — ей бы не пришлось ездить на автобусах. И у нас было бы больше времени, чтобы довести ее до совершенства.

Медленно поднимаю глаза.

Инесса хлопает своими нарощенными ресницами, изображая священную корову. НО-БОЖЕ-МОЙ! Какая же ты сука на самом деле… вот было бы классно, сработай песня Братьев Грим как надо. Хлопай ресницами и вали на хрен на другую планету!

В этот момент я буквально чувствую под ногтями нежную кожу ее морды лица, в которую я так хочу вцепиться и разодрать! Это не в первый раз, когда я почувствую что-то такое за сегодняшний вечер. Сука постоянно меня кусает исподтишка. Думаю, у нее есть цель довести меня до припадка, чтобы отец увидел, кто его дочь, и отказался от безумной идеи наладить наши отношения.

А так как я уже взрослая, то вижу еще дальше. Не во мне дело-то в действительности. Когда мама все узнала, отец словил жесткую истерику. Он безумно не хотел разводиться. Он умолял, он пытался шантажировать, он буквально на коленях перед ней ползал! Говорил о любви…

Черт, однажды я подслушивала, и на мгновение сама поверила, что он маму действительно любит. Просто ошибся, так ведь бывает?

Но холодный рассудок победил. Слава богу. У него были отношения с другой женщиной на стороне. У него есть ребенок от нее. Даже тот факт, что он женился на ней лишь спустя сотню попыток вернуть маму, которые длились почти два с половиной года, ничего не поменяет. Это не любовь, или я отказываюсь любить в принципе.

Отец переводит взгляд на Инессу. Мне кажется, что им он говорит: не лезь не в свое дело. Но я не уверена. Слишком быстро все происходит.

— Алис, доехала и хорошо. Поднимайся наверх в свою комнату, к тебе сейчас придут визажисты, а потом тебе привезут платья.

Я вздыхаю. Сегодня у отца юбилей его компании, будет много важных людей. Что я здесь делаю? Без понятия, конечно, ну да ладно.

Прохожу мимо них, бреду понурив плечи наверх. Единственное, что радует — встречусь с Никой. Она дочь партнера моего отца, и они близкие друзья. Из-за учебы мы сейчас видимся редко. Приглашу ее на одну из наших тусовок, может быть, ей понравится мир за пределами золотой клетки?

— …как он тебя только выманил сюда? — Ника тихо усмехается, но основное свое веселье прячет в стакан.

Я бросаю на нее взгляд.

Ника выглядит великолепно! Ее рыжие волосы закручены в тугие, «голливудские» кудри, а дерзкие стрелки делают из нее не женщину, а кошку. Точно! Женщину-кошку! Ха-ха! Какой каламбур, поаплодируйте мне кто-нибудь, умоляю.

Ощущаю себя дико некомфортно, то и дело поправляя высокий ворот платья, ее юбку или кусая губу.

На моей подруге шикарное платье. Пышное, розовое. Глубокое декольте… нет, она с ним не выглядит вульгарно или как-то отталкивающе. У нее красивая фигура, красивая грудь. Кожа белая, как снег. И она скорее похожа на волшебную принцессу… с перчинкой, чем на шлюху.

А я?

Господи, ну туча точно!

У меня закрытое черное платье. С воланами на груди и юбке. Длинное. Волосы собраны наверх. Макияж почти невидимый, серый. Только губы почти черные — это все.

— Кажется, ты использовала максимум возможностей, чтобы подчеркнуть свое отношение к мероприятию.

Саркастично кошусь ну нее, щелкаю языком.

— А ты наоборот.

— Не вижу ничего плохого в этом, — Ника делает маленький глоток шампанского, а потом улыбается мне, — Я хочу нормальной жизни, а значит, мне нужен нормальный муж, Лис. У которого будут амбиции, талант и деловая хватка, а не желание сидеть на диване и яйца чесать. Это преступление?

— Господи, так вот зачем я должна была сюда прийти?! Это что… смотрины?!

— Не будь дурой. Все похожие мероприятия в конечном счете и смотрины тоже.

— Фу. Ненавижу высшее общество. Раньше было как-то проще…

— Раньше ты об этом не думала просто.

— Ну да. Дело, конечно же, только в этом.

Я увожу глаза в сторону. Мне становится грустно. Раньше действительно казалось, что все как-то иначе устроено, но сейчас? Нет. И мамы здесь тоже нет… она давала тепло, а теперь тут холодно и некомфортно.

Украдкой смотрю на отца. Он улыбается, уложив руку на талию Инессы. Интересно, он счастлив? По-моему, и улыбка у него когда-то была абсолютно другой… или это детская ревность? Просто так хочется думать…

— Лис? — тихо зовет меня Ника, я пару раз моргаю и перевожу на нее взгляд, — Ты прости. Я ведь не хотела тебя…

— Знаю. Просто… черт, как же я его ненавижу иногда за то, что он сделал с нашей семьей просто из-за того, что у него член встал, а эта тварь ноги свои раздвинула!

Ника отводит глаза и пару раз кивает. Повисает неприятная пауза. Я веду плечами, чтобы скинуть это наваждение, но отчего-то не получается.

Да что такое?!

Будто бы оно не только от присутствия здесь ко мне прилепилось. Будто есть что-то еще…

Непроизвольно скольжу взглядом по толпе, а через мгновение резко спотыкаюсь.

И будто под дых лупят…

Напротив стоит мужчина. Черные волосы аккуратно уложены назад, внушительная фигура «упакована» в черный костюм, сшитый точно по его идеальным параметрам. А глаза…

Я в них моментально тону.

Один черный, второй — яркий. Светлый.

От него такая энергетика шпарит, как от электростанции, способной питать целый город. Краем глаза замечаю, что на него многие косятся, а народ словно в стороны расступается.

Ника вдруг хватает за руку и тянет меня на себя:

— О боже-боже-боже!

— Что? Что? Что?! — расширяю глаза, как подружка.

Она еще в руки мне вцепилась, и голос у нее высокий. Пищит:

— Ты знаешь, кто это такой?!

— Где?! Кто?!

— Тот, с которым ты взглядами сейчас схлестнулась, а как будто засексилась прямо тут! Знаешь, кто он?!

— Эм… — резко краснею, — Я ни с кем и ничем не…

— Алиса, блин! Прекращай разыгрывать карту монашки! Только не со мной!

— Я не...

— Это Руслан Вольт.

Смотрю на нее взглядом «мне-что-то-должно-сказать-это-имя»?!

— Это сын Михаила Вольтова! Ну того… господи, короля нефти!

— Добрый вечер.

Мы с Никой резко замираем. Обе сейчас, спорю на что угодно, больше похожи на маленьких белочек-хулиганок, которых застукали за воровством каких-нибудь орехов.

Обе не дышим.

Обе смотрим друг на друга.

Кажется, мы почти притворяемся мертвыми, чтобы обмануть хищника, но такое вряд ли возможно в человеческом мире, правильно?

Ника в себя приходит первая. Резко отпускает мои руки и чуть ведет подбородком, чтобы я обернулась, а сама кивает и отворачивается. Делает вид, будто бы ей интересно что-то там и где-то там, а не гребаный мужик, чей взгляд меня, кажется, сейчас расплавит.

Я медленно поднимаю глаза.

Можно было бы надеяться, что он решит, будто бы я отсталая и уйдет сам, но нет. Вольт терпеливо ждал все это время, а теперь улыбается. Нагло так. Такое ощущение, даже смакуя, словно наша реакция — его любимый десерт.

Мне такое не очень нравится. У меня к нему моментально вспыхивают противоречивые чувства: взгляд оторвать невозможно! Настолько он хорош собой. Но весь его этот напыщенный посыл вызывает во мне негатив и сильное желание сбежать подальше.

Поэтому я выдаю:

— Вы это мне?

Чувствую, как шуршит юбка Ники. Она бросает на меня быстрый, охреневший взгляд — это я тоже ощущаю, но не подаю вида. Конечно, в ее понимании, Руслан Вольт — суперкрутой улов. Это прям вершина всего того, о чем можно мечтать! Там все из ее списка есть: и амбиции, и талант, и деловая хватка. По ее мнению, подойди он к ней, ее вечер закончился бы сказкой…(хотя было бы забавно, если окажется, что любимое занятие Вольта — чесать на диване свои яйца).

Он издает смешок в ответ на мои слова, я — в ответ на свои мысли.

Резко дергаю головой. Черт. Нервничаю, видимо, все-таки сильно, раз себя сдержать не смогла.

Руслан вскидывает брови. Его взгляд так и кричит: с тобой все нормально? Ха! Разумеется! (отвечаю я ему) Если ты думаешь, что у тебя получится меня смутить, подумай еще раз.

— Вам, — наконец-то говорит он, я снова не тушуюсь.

— А мы знакомы?

— Нет, но я хочу это исправить. Стоило вам войти в зал, как я сразу вас заметил, а теперь не могу оторвать своего взгляда. Вы выделяетесь среди этой серой толпы…

За спиной раздается восторженный, тихий писк подруги. Понятное дело, слова-то красивые, только во мне они вызывают противоположные восторгу чувства.

Я начинаю злиться.

— Простите, я не знакомлюсь, — чеканю холодно.

Ника уже себя даже не пытается скрыть. Она резко поворачивается на меня, смотрит, как на дуру. Для нее отказ от такого знакомства — вопиющая глупость, почти преступное кощунство, но для меня глупость и преступление — согласиться на это самое знакомство.

У него же на лице написано: я разобью твое сердце. От него прямо-таки исходит этот аромат слез, боли, тлена. Господи, да одного взгляда достаточно, чтобы понять, на что способен такой мужчина!

А я не хочу.

Не хочу становиться жертвой! Как мама…

Мой папа тоже очень хорош собой, и она рассказывала мне, что в молодости у него было какое-то безумно количество девчонок. И она туда же. Влюбилась, говорит, с первого взгляда. Вот сейчас до сих пор страдает, хотя столько лет прошло…

Мне кажется, некоторые мужчины тем и опасны, что после них ничего уже не будет. И дело тут не в бабской зацикленности, дело тут в том, что… с ним просто никто не сможет сравниться. Такой мужчина тебя на всю жизнь ослепит, а когда он тебя предаст — что обязательно произойдет! Как пить дать! В этом высшем обществе иначе-то и не бывает! — ты потом себя не соберешь и за сто лет.

Нет. Спасибо, но спасибо «нет».

Игнорируя прямое осуждение подруги, я цепляю ее за руку и разворачиваюсь, чтобы уйти, но в спину звучит уверенно, хоть и тихое:

— Это мы еще посмотрим. Алиса.

Я замираю, а потом медленно оборачиваюсь и цежу.

— Я не общаюсь с теми, кто принадлежит миру моего отца. Так что, смотрите, сколько вам влезет, Руслан. Плевала я на ваши взгляды с высокой колокольни.

Алиса

— …Что ты сегодня делать будешь? — спрашиваю Руслана, сделав небольшой глоток горячего чая с ромашкой.

Жидкость «аккуратно» спускается по пищеводу, обволакивает и дарит покой. Я напряженно смотрю на широкие плечи Руслана. Кажется, что глаза вот-вот лопнут.

Он на миг осекается, застывает с полузавязанным галстуком, глядя на свое отражение в зеркало, а потом медленно оборачивается.

— Глупый вопрос какой-то, Алиса. Что я могу делать? У меня пять встреч и одни онлайн-переговоры.

Я чуть морщусь.

— Фу.

Его губы трогает короткая улыбка.

— Ну, простите.

— Ты себя как-то слишком нагружаешь… как бы башка не взорвалась.

Взгляд его глаз чуть теплеет. Вольт опускает руки, а потом подходит ко мне и кладет их на бедра.

— Ты за меня волнуешься?

— И за себя тоже. Такая активная работа сказывается на потенции.

Его пальцы вонзаются в мою кожу чуть сильнее, а я — довольная! — улыбаюсь… Руслан тихо щелкает языком.

— Иногда ты бываешь самой настоящей занозой в заднице.

— Да, ты уже говорил. Кстати, перед алтарем в том числе.

— И тебе, конечно же, на это плевать…

— Хочешь, чтобы я поменялась?

— Нет, — глаза становятся еще теплее, наполняются нежностью, и Руслан наклоняется ко мне ближе, шепчет, — Никогда не меняйся, маленькая. Я хочу тебя такой.

— Тогда не жалуйся.

Я оставляю короткий поцелуй на его губах, а потом резко выкручиваюсь из его рук и отхожу в сторону. Это выглядит как игра. Это и есть игра! Но есть в ней что-то еще. Например, сердце, которое бьется как-то… не совсем ровно. Словно с перебоями.

— Так и что? Тебя сегодня до ночи не ждать?

Руслан смотрит мне в глаза несколько мгновений. Снова ловлю себя на мысли, будто бы он что-то пытается решить в своей голове, которую еще через миг склоняет вбок.

— Не утрируй. Я приеду еще до того, как ты захочешь спать.

— Чтобы компенсировать?

Улыбаюсь. Я по-прежнему с ним флиртую и играю (но почему это выглядит так жалко? И почему у меня такой тихий голос?..), а он вздыхает, как вдруг указывает в меня пальцем.

— Кстати, об этом. Хорошо, что напомнила.

Вольт поворачивается, чтобы снять с вешалки пиджак, а сам продолжает.

— Ты решила, куда ты хочешь слетать?

— Ну… нет, если честно.

— Нет? — бросает на меня взгляд через плечо, — Почему нет?

— Да не знаю. Как-то из головы вылетело…

Он снова оборачивается. Поправляет свою одежду и выглядит непринужденным и спокойным, только глаза выдают. Они пытливые и напряженные. Вдруг такие тяжелые…

— Серьезно? Чем ты была так занята?

— Эй! Это грубо. У меня, вообще-то, работа!

Руслан тихо смеется, но на этот раз я не просто так улавливаю некоторые нотки тяжести в его голосе, потому что моя работа — это сложная тема.

Пару лет назад отчасти из-за нее у нас были серьезные разногласия, и пусть ситуация разрешилась в лучшую сторону, осадок как будто бы остался.

— Ты знаешь, что я не то имел в виду, — тихо говорит он.

Я киваю.

— Знаю.

Руслану не нравилось, что я, цитирую: «слишком убиваюсь на работе». А еще ему дико не нравился Игорь. Он к нему ревновал, хотя это больше и похоже на бред какой-то, но вот так. Все зашло очень далеко, и, возможно, нам лишь чудом удалось выйти из заноса и вернуться на ровную дорогу. Руслан по-прежнему к Игорю относится… ну, так себе, но теперь в нем больше терпения. Ради меня.

— А чем ты будешь сегодня заниматься? — спрашивает Вольт.

Я пару раз моргаю и возвращаюсь в реальность.

— Не знаю пока. Вообще, мне нужно съездить в центр, там открылся крутой объект. Может быть, ты слышал? Называется "Неоновой лабиринт".

— М? Нет. Что это за хрень?

Цыкаю и склоняю голову вбок.

— Господи, ты в своих кабинетах вообще ничего вокруг не замечаешь…

— Почему ничего? Я вижу тебя. Мне этого достаточно…

Улыбка становится немного смущенной. Я пытаюсь держаться, глядя на него, но чувствую, как сердце начинает биться чаще. Тепло распространяя по всему телу…

Руслан подходит ко мне ближе, снова кладет руки на бедра и смотрит сверху вниз. Не моргая как будто бы…

— Так что это такое?

— Просто аттракцион, — шепчу, — Длинная зеркальная комната, все в неоне. Молодым нравится. Они туда гоняют фоткаться, и я подумала, что это место станет красивым дополнением для нового номера.

— Игорю твоему с тобой безумно повезло, Алиса.

— Да ты что?

— Да, — кивает серьезно, — Я уверен, что даже куча дерьма в твоем объективе стала бы отличным дополнением для вашего журнала…

— Как поэтично.

— Сделай фотки, оформи, и увидим.

— Эй!

Я смеюсь, щипаю его слегка за руку, и Руслан отвечает мне мягким, искренним смехом, а потом склоняется к губам.

— Сегодня обычный день, — шепчет он, — Но я буду думать о тебе еще больше. Будь осторожна.

— Теперь ты, да? Паничка передается половым путем?

— Даже если да, плевать. Это того стоило.

Он не дает мне и дальше упражняться в остроумии. Руслан целует меня глубоко, страстно, чуть прикусывая нижнюю губу, а потом резко отстраняется и уходит, схватив с полки свои часы.

И ничего такого, да? Обычное утро. Типичное, можно сказать. Он всегда уходит именно так. Чтобы не дать себе даже шанса, которым Вольт всегда только рад воспользоваться — шанса остаться в нашей спальне, в нашей постели.

А я смотрю ему вслед, как смотрю каждое утро. С улыбкой.

Просто сегодня ее нет почему-то. Я делаю большой глоток чая с ромашкой, которая спускается по пищеводу и мягко обволакивает нутро, а сама напряженно смотрю в окно. Руслан выходит из дома, перекидывается парой слов с Вадимом, а потом садится в огромный внедорожник. На заднее сидение — значит, поведет не сам.

Вадим на миг бросает взгляд на дом, а потом резко поворачивается и уходит.

Нет ничего необычного во всем, что здесь происходит. При этом необычно почему-то все.

Я спокойно добираюсь до центра Москвы. Объект находится на набережной, и я замечаю его еще до того, как подъеду; на светофоре. В салоне играет мягкая музыка, нейтральная мелодия. Я бросаю взгляд на часы. Одиннадцать. Пальцы чуть сильнее сжимают руль.

Не думай только об этом, умоляю! Ладно?! Уже надоела!

Я злюсь, поэтому резко сигналю очередному «самому умному» на гелике, про себя шиплю матюки. Мужик высовывается из машины, и он явно хочет сказать мне пару ласковых, но как только мы встречаемся взглядами — застывает. Я его знаю. И он меня, очевидно, тоже узнал, поэтому все скабрезности остаются несказанными, зато на губах появляется фальшивая улыбочка. Он поднимает руку, как бы приветствуя меня, я киваю в ответ. Хотя хочется показать средний палец, молчу. Неважно. Разжигать конфликты на ровном месте просто глупо, я же знаю, кто мой муж — я это действительно понимаю. И уж кому-кому, как не мне, знать, какой у него темперамент.

Пусть едет себе дальше с миром. Карма чище будет.

Перевожу взгляд на таймер над светофором. Стоять еще почти минуту, поэтому мысли невольно переносятся в сторону гребаной церкви Святого Петра.

Сжимаю челюсти.

Я ехать туда не собираюсь. Само собой. И тот факт, что Руслан решил проигнорировать приглашение, меня тоже не удивляет. Я же говорю: повод, конечно, крутой, и он мы мог сработать… с кем-то другим. Только не с Вольтом. Он к детям относится «так себе», и Настя явно где-то просчиталась. Думаю, самым разумным было бы зайти с моей стороны, тем более она знает, что я дружу с Никой. И она с ней дружит.

Интересно, почему она не попыталась?

Ерзаю на сидении. Внезапный вопрос как-то ловко, но прочно ставит меня в тупик.

А действительно. Почему она не попыталась?

Да, буду откровенно. Настя мне не очень нравилась, но не думаю, что дело все было в ней конкретно. Мне вообще не нравятся женщины вокруг Вольта, потому что они вечно пускают на него слюни. Я их понимаю. Сложно не пускать слюни на кого-то вроде Руслана; он — предел мечтаний каждой второй. Я уже к этому даже почти привыкла! Ну да. Пускают, и что? Если я буду думать о каждой, то сойду с ума.

Ника знает мою позицию. Она же могла о ней рассказать Макеевой, так зачем настолько сложный путь? Крестины? И вообще… разве крестины — это не таинство только для близких? Она ведь не афишировала беременность и ребенка…

А может быть, отец Миши — его хороший партнер? Раз мужчина с возможностями, то все может быть… почему ты об этом не думаешь?

Ааа! О господи.

Я закрываю глаза и бьюсь лбом о руль.

Твою мать, поскорее бы закончился этот проклятый день. Я, наверно, с ума сойду… ну, правда. Мне кажется, у меня начинается какая-то биполярка пополам с американскими горками безумия…

Пим-пим!

Спасает сигнал телефона. Я вздыхаю, поднимаю голову и тянусь к смартфону. В этот момент сигнал светофора наконец-то переключается, я тихо матерюсь и трогаюсь с места. Слава богу, мне везет. Я почти сразу подмечаю машину, которая собирается уехать с места почти напротив моего объекта.

Ура!

Улыбаюсь и быстренькое подъезжаю, а потом занимаю свою козырную позицию. Ну вот. А ты переживала, что все идет плохо. Разве?

Чуть прикусив губу, опускаю глаза на телефон. Сообщение. Пока непонятно от кого, номер не знакомый. Наверное, реклама. Черт, если это какая-то смс-рассылка о распродаже, будет классно. Несмотря на состояние мужа, человеческая суть во мне не умирает: халява нравится всем.

Только это нерекламная рассылка.

Улыбка остается на моем лице маской, а сама я замираю.

Алиса, 19

— …да я тебя говорю! Бах! И ты так феерично вры…

Обрываюсь на полуслове в компании своих друзей с факультета. Они сначала не замечают, что ко всему прочему я еще и застыла. Просто посреди коридора, по которому плывет целое течение молодых студентов.

Отовсюду слышится смех и разговоры. Как обычно бывает в учебном заведении — оно живет молодостью, надеждами на великое будущее и амбициями.

Но только не для меня.

Точнее, обычно и для меня тоже, просто не сегодня. Не сейчас! Не в эту конкретную минуту…

Еще с утра все было иначе. Я встала в шесть, сделала зарядку, потом сходила в душ, а пока сидела с патчами и держала на голове бигуди, успела приготовить завтрак для себя и мамы. Она вчера поздно вернулась. Ее салон только пошел на расширение, и теперь она начала заниматься организацией свадеб. Можно сказать, только-только. Поэтому она очень сильно волнуется, дергается по поводу и без, а еще вечно все забывает. Вот, забочусь… как там звучит фраза? Сначала родители о нас, а потом мы о родителях? Что-то типа того.

Так вот. Моя рутина шла своим чередом, и несмотря на ранний подъем, к которому я себя уже приучила, во мне было просто море энергии! Даже пробки и набитые автобусы меня не отпугнули. Я добралась до университета и первые пары, пока некоторые из моих одногруппников (многие, если честно) благополучно проспали, я активно училась. Вступала в дебаты с преподавателем, вела свой идеальный конспект… ну, в общем, как обычно.

А теперь все.

У меня будто разом выкачали жизненную силу! Я застываю посреди коридора, вынуждая поток студентов недовольно обходить меня. Срисовываю их взгляды — кто глаза закатит, кто цыкнет, кто буркнет что-то типа: че встала?!

Но они не понимают! Вот и задают тупые вопросы.

В конце коридора рядом с моим деканом стоит он. Тот самый козел Руслан, которого я совсем забыла!

(ага, конечно)

Он, мало того что продолжал жрать меня глазами остаток вечера так, что стало неудобно — и, к сожалению, попало на глаза гребаной Инессе, — так еще и здесь нарисовался теперь?! Какого черта?!

— Алиса!

Мое имя звучит так неожиданно громко… моя глупая подружка (на самом деле, это совсем не так. Янка хорошая. Просто у меня сейчас все, кто против шерсти — глупые) орет на весь коридор, как-то умудряясь перекричать целый универ молодых и горячих! Вот уж, скажу я вам, сильные легкие… «повезло» ее родителям. И мне.

Молиться глупо, конечно. Мне вообще что-то подсказывает, что этот черт нарисовался тут не просто так, поэтому я даже не надеюсь, что останусь незамеченной. Как только мое имя отбивается от стен коридора, оно будто бы собирается в единую, острую стрелу и летит к Руслану в загребущие лапы. Вольт резко поворачивает голову и безошибочно находит меня взглядом, будто всегда знал… где я застыла.

Вот же су…

Я сцепляю челюсть. Он расплывается в медленной, хищной улыбке. Все еще глупо молиться, да я и не буду. Только идиот не поймет, что он сюда заявился из-за меня. И да. Лучше бы у меня была очень высокая самооценка, и я ошибалась, но в следующее мгновение Георгий Юрьевич поднимает руку и подзывает к себе легким движением.

Выхода два: я могу развернуться и сбежать, а потом скосить под дурочку. Но тут момент в следующем: Георгий Юрьевич — мстительный, злопамятный козел в синем костюме. А еще он ведет одну из самых сложных дисциплин — историю журналистики. Ах да, еще профессиональную этику. И конечно же, Георгий Юрьевич просто обожает ставить неуд. Говорят, он получает эстетическое удовольствие, выписывая тебе эти уродские буквы. С хладнокровием хирурга (на него не сработают никакие слезы и мольбы), и с жаждой искусного палача, просто обожающего свое ремесло.

Нет, я не хочу столкнуться с последствиями. Получу неуд? Пересдача. Она платная, притом стоит прилично. Не справлюсь с первого раза? А я не справлюсь с первого раза — придется снова тащиться к отцу. Это я ненавижу больше, чем Руслана Вольта.

Одними губами матерюсь, а потом беру себя в руки и выбираю без выбора. У меня в дейсвтительности всего один выход: идти в их сторону. Подлого кабеля взглядом буквально уничтожаю по пути, конечно же. Но ему, конечно же, как мертвому припарка. Вот честно. Он снова смакует. Улыбается, наблюдает за мной с интересом, чуть ли не ликует! Прикусывая нижнюю губу.

В толк не могу взять, как это возможно? Такой красивый мужик, но такой урод вместе с этим! Какой же он козел… хотя чему тут удивляться, да? Кажется, это почти клише.

— Здравствуйте, Георгий Юрьевич.

— Здравствуй, Алиса, — зав мягко улыбается.

Сладко очень, аж челюсть начинает ныть. Обычно он не такой. Вечно надменный, вечно преисполненный собственным величием и властью старикашка — ходит, нос задрав. Он даже не всегда здоровается! Частенько делает вид, что не слышит, зато о примечательном: попробуй ему поклон не отвесить (даже если ты его действительно не заметишь), он это запомнит. И да. Угадали. Непременно отомстит.

А сейчас… вау. Нет, серьезно. В-а-у! Что с людьми делает один только запах нефти, да?

— Хорошо, что тебя встретил.

Нет, нехорошо.

Я игнорирую Вольтова так, как только умею — то есть, всеми доступными мне средствами. Он продолжает на меня смотреть, но его ничего не смущает. Садюга улыбается.

— Что-то случилось? — цежу, изо всех сил стараясь скрыть свою злость.

Смердяков (так его прозвали за мерзкий характер, холодность и невероятную любовь к власти, точнее, к ее использованию исключительно в целях подлости и наказания неугодных ему студентов) важно приспускает очки и одаривает меня говорящим взглядом. Мол, тон попроще сделай, дорогая.

Конечно. Перед ним стоит сильный мира сего, а он перед таким растекается змейкой под солнышком. Мы это часто наблюдаем, когда они взаимодействуют с ректором. Он рассыпается в комплиментах, а по мне так просто занимается лизоблюдством. Да уж, и правда Смердяков… думаю, Достоевский отнес бы его к категории людей, разумом пребывающих в темноте. Как он занял свой пост — загадка похлеще существования египетских пирамид или Стоунхенджа.

Я выдавливаю улыбку. Чувствую, что она получается кривой, и он это тоже не упускает. Поджимает губы, чуть прищуривается, но, наверное, решает, что отчитывать меня перед гостем — это моветон, уводит тему. Точнее, переводит ее на него.

(козла такого)

— К нам сегодня пришел очень важный гость. Познакомься, это Руслан Михайло…

— Просто Руслан, — перебивает его гад.

Я бросаю на него короткий, но тяжелый (убивательный) взгляд, а он в ответ лишь голову вбок склоняет.

Декан откашливается.

— Да, конечно. Руслан. Он изъявил желание посмотреть наш университет, и я сразу же подумал о тебе, как о хорошей, прилежной студентке.

Резко перевожу глаза на Георгия Юрьевича. Серьезно, блин?! Он отвечает мне жестко. Снова очень говоряще: только попробуй отказаться, сучка такая. Только рискни опозорить меня и наше заведение! Ты пожалеешь.

Я знаю, что пожалею.

Черт возьми…

Приходится проглотить горечь, гордость и свое мнение, снова натянуть улыбку и кивнуть.

— Конечно, спасибо за доверие. Но у меня пары и…

— Ничего страшного, не волнуйся об этом. Уверен, твои друзья с радостью передадут тебе конспекты, а я договорюсь по поводу посещения.

Георгий Юрьевич кладет руку мне на плечо и отводит чуть в сторону, а потом шипит на ухо. Меня обдает запахом его ледяного парфюма с нотками розмарина и апельсина — гадкое сочетание, если честно. Я сразу думаю об освежителе воздуха в туалетах общего пользования…

— Алиса, это очень важный человек. Только попробуй что-то выкинуть… только рискни! И ты у меня из университета вылетишь, как пробка из бутылки!

Так же, как он меня схватил, рука пропадает из моего личного пространства, а тон меняется на патоку.

— Ну что, вы готовы все увидеть, Руслан?

— Руслан Михайлович, — поправляет его спокойно, но твердо, и резко пригвождает Смердякова к месту, — Да, я готов.

Хоть что-то в этом всем хорошее было. Козлу при власти показали, что такое настоящее влияние…

— …А здесь у нас лестница, — рычу я тихо, указывая на широкий пролет белой лестницы.

Руслан только хмыкает. Идем дальше.

К сожалению, медленно, потому что он так решил. Сцепив руки за спиной, Руслан сам устанавливает правила передвижения неподалеку от меня (и это только лишь моя заслуга, так как этот козел все пытался расстояние сократить и даже пошутить! Немыслимо просто! Шутил, представляете?!), но я упорно его игнорирую и отшатываюсь, как от прокаженного.

Экзекуция длится уже пятнадцать минут. Черт, я сказала… экзекуция? Конечно же, хотела сказать экскурсия.

(ну да, как же)

Коридоры опустели, наши шаги раздаются эхом. Возможно, вместе с моим сердцебиением. Я чувствую, что каждый последующий шаг, как гвоздь в крышку гроба моего спокойствия.

Нет, ну сколько можно?!

В какой-то момент не выдерживаю. Сказать по правде, я пару раз порываюсь высказать ему свое «фи», но мне удается себя потушить. Примерно раза три, но на четвертый…

— Какого хрена?!

Закатываю глаза и резко останавливаюсь посреди пустого коридора, который сразу же заполняется тихим, бархатным смехом.

Руслан медленно поворачивается на меня и с улыбкой протягивает:

— Ну что, не выдержала все-таки?

— Что ты себе позволяешь?!

Меня дико бесит эта его самоуверенность. Эта его… безграничная убежденность, что весь мир принадлежит ему! Так и захотелось врезать. Чтобы корона слетела, а голова наотмашь назад откинулась! И я сжимаю кулаки.

Руслан за этим наблюдает снисходительно, но в какой-то момент поднимает глаза и делает шаг навстречу.

— Я пока ничего себе не позволил, Алиса. Просто пришел посмотреть университет…

— Ты уже давно его окончил! — голос срывается на крик.

Нервы шпарят.

Да! Хорошо. Да-да-да! Я дико нервничаю, что бесит меня только больше, потому что… ни хрена я не забыла о нем! Скажу даже больше. Стоило вернуться домой, а на город опустилась ночь, проснулась мафия. В моем случае больное любопытство.

Я прочитала о нем максимум того, что только смогла найти! Он учился в Йеле, закончил с отличием бизнес-факультет. Говорит на пяти языках: русском, английском, итальянском, французском и, кажется, (делаем вид, что забыла? А ты забавная) немецком. В совершенстве. Сейчас занимает место своего отца. Вначале от него немногого ждали, и это стало ошибкой многих. Обычно наследники более… спокойные, что ли? Размеренные, аккуратные. Они не стремятся к чему-то, потому что родились уже с «чем-то», а значит, зачастую и стараться нет нужды.

Это не тот случай.

Руслан Вольтов — абсолютно другое дело. Он за год завершил пару очень амбициозных проектов, славится жестким нравом и привычкой всегда добиваться своего. А фамилию сократил, чтобы с отцом не путали. Как это возможно, правда? Я без понятия. Михаил Вольтов — это чистая, выдержанная классика. Он спокойный, расчетливый и кропотливый. Его тактика — это мягкое течение. Тактика его сына — уничтожай и властвуй. (И да, тут нет никакой ошибки)

Кстати, что примечательно, о своей личной жизни Руслан почти не говорит. Он считает, что это никого не касается, а тем более бизнеса, на тему которого говорит с журналистами. Исключительно. В сети есть информация только про одну его девушку, и то. Он с ней учился и расстался где-то года три назад. Интересно, какова вероятность, что все это время он был одинок? Ха! Даже это предположение звучит подобно шутке. Нас разделяет несколько шагов, а я чувствую, как меня давит его мужская сила. (Пусть я о ней только в книжках читала, но даже я понимаю. Видимо, на генетическом уровне). Может ли такой мужик быть одиноким? Едва ли. Думаю, его послужной список длиннее Великой китайской стены.

Щеки вспыхивают моментально. От всего. От мыслей, которые проносятся ураганом, о фактах из его жизни, которые я знаю, хотя не должна! И от собственных эмоций, что до сих пор больше схожи с лабиринтом. Путаются дико, заводят куда-то не туда…

Боже…

Он делает на меня шаг, и я против воли слишком громко выдыхаю. Это заставляет его глаза буквально вспыхнуть…

— Ты обо мне узнавала?

Голос вкрадчивый, тихий. Снова мурашки… как же они раздражают!

— О, пф! Еще чего!

Руслан улыбается шире.

— Узнавала.

Думаю, он понимал это еще на этапе того-самого-злосчастного-мероприятия. Да-да, вы не ослышались. Я думаю, он знал уже тогда, что я буду делать, когда вернусь домой. И из-за этого я еще больше краснею…

— Я не услышала ответа на свой вопрос.

— Я на свой тоже, — шаг навстречу, — Но я думаю, что, как и мне, тебе необязательно слышать ответ на этот вопрос.

— Даже не попытаешься притвориться?

— Серьезно? — с его губ срывается тихий смешок.

Еще шаг.

Черт! Держи дистанцию!

— Думаешь, я стану врать? Прятать свои мотивы, как ссаный школьник?

Еще шаг.

Я упрямо стою. Почему-то мне кажется, что если сдвинусь, то проиграю, а тогда что? Пиши пропало. Вот что.

Глупо, наверно. Руслан оказывается почти вплотную, и мне это не нравится. С опозданием понимаю, что как будто бы выиграть в этой игре не было шанса изначально. Со всех сторон одни подставы...

— Не подходи ко мне так близко!

— Прекрати шипеть и дергаться. Я еще не близко.

Вспыхиваю.

— И не будешь! Я сказала… — от нервов забываюсь.

Уперев руки ему в грудь, стараюсь оттолкнуть, но это плохая тактика. Можно сказать, сразу провальная. Руслан тут же перехватывает меня за запястья и резко рвет на себя. От неожиданности я теряюсь и раскрываю глаза. Смотрю на него. Ну да. Его правда. Он еще не был близки, а теперь...

Тону в нем…

Боже… аж голова кружится. Запах необычного, дорогого парфюма, его кожа, его тепло...хотя какое там "тепло"?! Это звучит почти оскорбительно! От него буквально шпарит огнем. Почти обжигает легкие и...сердце.

— Не волнуйся, Алиса. Дядя не кусается… — шепчет хрипло.

— О боже…

— Рано, — с еле слышным смешком парирует он и двигается ко мне ближе (хотя куда еще ближе-то?!), — Ты читала обо мне и знаешь: я всегда получаю то, что я хочу. И я хочу тебя. Не могу выбросить из головы твой дерзкий взгляд и…

— Я не продаюсь! — пищу жалобно.

Точнее… ну как? Я стараюсь выглядеть уверенной в себе, но в его руках я такая кроха… так что, да. Признаю. Звучу жалобно. Как мышка в кольцах огромного змея!

— А я тебя не покупаю.

— Пусти.

— Ты первая нарушила границы дозволенного и развязала руки мне.

Его правда, но…

Я резко дергаюсь, Руслан не держит. Очевидно, иначе я бы так и стояла в его капкане.

Делаю неловкий шаг назад и шиплю. Уже уверенней (на самом деле).

— Я не продаюсь.

Вольт издает утробный смешок. Он снова загоняет меня в ловушку, потому что отпускать меня (на самом деле) и не собирается.

Шаг, я от него. Спиной почти чувствую холодную, гладкую стену…

— Повторяю: тебя никто не покупает, Алиса.

— Почему я так чувствую тогда?!

Еще шаг. И мой от него. Ну все. Вот и тупик.

Руслан нависает сверху, одной рукой прижавшись к стене, вторую уперев буквально в сантиметре от моей руки.

— Потому что ты не знаешь, что такое, когда тебя покупают.

— Я…

Это происходит внезапно. Все, что я стараюсь сделать, рушится на глазах. По щелчку пальцев просто! Руслан шумно выдыхает, а потом резко подается ко мне и впивается в губы, заталкивая обратно все то, что я хотела сказать.

Взрыв.

Атомной.

Бомбы.

Смешивается все. Адреналин, нервы, его запах… что-то сладкое, дорогое. С перчинкой. Что-то… вишневое? А еще эти губы. Господи! Если у проклятия есть эквивалент, то вот он — вот он! Мягкий, в то же время твердый. Напористый…

Твою мать, от его напора просто умереть можно на месте! Как попасть в тайфун, как быть погребенной под лавой…

Бах-бах-бах!

Я, как боксер, который пропустил несколько ключевых ударов, а теперь стоит и шатается. Себя не помнит… и я не помню.

Хочется рыдать.

Руслан отстраняется и шепчет глухо.

— Я серьезно. Не могу выбросить тебя из головы, девочка…

— Ты… не имеешь права, — рвусь еле слышно.

Голос прыгает от эмоций. И от слез.

Руслан медленно отстраняется и заглядывает мне в глаза, а потом хмурится.

— Ты… плачешь?

— Нет, не плачу! — я сгораю от стыда.

На психе толкаю его в грудь, а потом сжимаю себя трясущимися руками. Шмыгаю носом. Стараюсь этого не делать, но по привычке.

Руслан озадачен. Он склоняет голову вбок и изучает меня, как невиданную зверушку. Меня это бесит еще больше. Не хочу! Чтобы он знал… что я до этого поцелуя, можно сказать, и не целовалась вообще. И что он (козел! козел! козел!) буквально украл у меня мой первый поцелуй! Настоящий! Мужской.

Вот сволочь!

— Ты не имеешь права так со мной! — повышаю голос и делаю резкий шаг навстречу.

Шутка века — Руслан отступает.

— Мы вообще не знакомы! Ты не можешь приходить, говорить всякие… всякое… боже! Ты не можешь просто приходить и распускать свои руки! Свои губы! Ты не можешь!

— Алис, я…

— Заткнись! — отрезаю.

Руслан вскидывает брови. На миг я прикрываю глаза, потом вбираю воздуха в грудь, и пусть его совсем не чувствую — выдыхаю. Тоже, скорее всего, по привычке.

Мне почти удается взять себя в руки и стать почти холодной, когда я снова на него смотрю.

— Вот поэтому я предпочитаю держаться подальше от мира моего отца. Вы все там мини-корольки, которые думают, что имеют право на все, что им в башку взбредет!

— Ну…

— Замолчи немедленно! — топаю ногой.

На этот раз уголки его губ вздрагивает, словно он вот-вот рассмеется. Я прищуриваюсь. Предупреждаю — попробуй только. Рискни. Давай. Я тебя в этом коридоре придушу.

Нет, не смеется.

Кивает пару раз и отступает еще на шаг.

— Согласен. Поцелуй был лишним. Не смог сдержаться, хотя должен был и...

Да замолчи же ты!..

— Твой приезд тоже. Был лишним.

— А вот это, извини, не вариант.

— Я…

— Одно свидание.

— Что?!

— Повторить? Я хочу одно свидание, — и подбородок вскидывает.

Я офи-ге-ваю с этих мужиков. Цирк уехал, клоуны остались.

— Ты меня вообще слушал?!

— Да. Но ты делаешь поспешные выводы, не даешь мне и шанса.

— Может быть, ты мне не нравишься.

Из его груди раздается почти смешок. Он его просто подавляет, но мы оба знаем — это был он.

— Не заставляй меня говорить тебе все в лоб.

— И что это значит?

— Алис, мы действительно не знакомы, поэтому ты не знаешь обо мне кое-что очень важное. Этого нет в доступных источниках, и это можно понять лишь после личного общения.

Он делает аккуратный шаг вперед, словно собирается раскрыть великий секрет. Я не отступаю. Словно мне действительно интересно.

(а нет? Пф, умоляю...)

— Я — прямолинейный человек. И я все говорю прямо.

— Звучит, как угроза.

— Для тебя — да. Поэтому…

— И что же такого ты хочешь сказать?! М?! — веду головой.

Мол, давай. Удиви меня.

Дура, конечно же… нельзя так делать. Я просто не знала (или знала? на подсознательном уровне, где-то там, где уже есть женщина, которую просто пока не разбудили окончательно), потому что никогда до этого с кем-то вроде Вольта не общалась. Так не общалась.

Он не из тех, кто позволит дергать себя за усы и уйти целым. Очевидно.

Лишь пару мгновений на меня смотрит, словно оценивает, а потом хмыкает и кивает.

— Если я сейчас снова прижму тебя к стене, а потом запущу руку в твои трусики, то уверен, что они будут насквозь мокрыми.

Бам-бам-бам!

Я снова получаю прямо в голову.

Самое неприятное, что до него мне казалось, будто я любой разговор смогу вывести, но теперь? Впервые в жизни мне нечего сказать. Притом конкретно. В башке вакуум…

Стою и моргаю. Рот открыла. Щеки — яичницу можно приготовить! А сердце в груди так часто бьется, что отдается в кончики пальцев.

Боже…

Он ухмыляется, но, слава богу, тему не развивает. Эту тему.

— Одно свидание.

Возьми себя в руки!

— Нет, — выдавливаю из себя, а потом все-таки возвращаю себе контроль и вскидываю голову гордо, — Ты вряд ли сможешь меня заинтересовать.

Руслан на этот раз в открытую усмехается.

— Ого, вот это заявочка. То есть по-твоему я скучный?

— Я не совсем это имела в виду.

— А что тогда ты имела в виду, Алиса?

Мое имя в его устах звучит...привлекательно. Настолько, что по телу пробегают мурашки, забираясь под кожу. Они там обживаются. Под его взглядом, они решили, что теперь никуда не уйдут.

Но я стойкая. Я этого не показываю (почти?..). Ровным голосом говорю:

— Мы из разных миров, это все, что я имела в виду.

— А похоже, что ты бросаешь мне вызов.

— Ха! Смысл? У нас общих тем для разговора даже нет.

— Да ты что?

— Ага, — вхожу в раж, киваю, — Ну для примера. Я люблю романтику…

— Считаешь, что я не способен на романтику?

— Может быть, мне нравится безумная романтика, м? Как в кино. Чтобы свечей было много, чтобы лепестки роз и дебильный саксофон на фоне играл. Очень сладко. Прямо по-мыльному.

Шагаю навстречу. Напираю. Только он не сдается, а шагает в ответ и принимает вызов.

— По описанию я охотно тебе верю.

— Или, например, мне нравятся широкие жесты. Своими руками.

— Хочешь узнать, что я не могу ничего сделать своими руками?!

— А ты что-то можешь ими сделать? Трусики исключаю.

— По-твоему, я белоручка?

— По-моему, ты не умеешь добиваться женщин. Да и зачем? Они все к тебе на коленки сами прыгают. Смысла нет, да? Что ты сам сделал хоть раз? Не купил, а сделал?

Вольт молчит. На его щеках играют желваки, а глаза прищуренные. Я считаю, это победа.

Усмехаюсь, гордо вскидываю голову и дергаю бровями.

— То-то же. Видишь, у нас…

— Спорим?

— Что? — с губ срывается смешок, — Прости?

— Спорим!

Сделав на меня последний шаг, Руслан наклоняется так, что мы почти с ним на одном уровне стоим. И чеканит:

— Одно свидание. Это не будет что-то типичное. Это не будет ресторан. Даже не Франция, куда я хотел бы тебя однажды отвести — но нет. Это будет что-то настолько романтичное, что у тебя зубы сведет от сладости. И да! Конечно же, под аккомпанемент дебильного саксофона. Ну? Спорим, что я тебе это организую?! Своими, сука, руками!

Нужно поставить галочку напротив «не дразни хищника», они редко сдают назад. Но что есть, то есть, да?

Я пару мгновений молчу, но потом тихо спрашиваю.

— Нафига тебе это нужно? Ты можешь получить любую и…

— Я уже выбрал тебя. Заеду за тобой завтра в восемь!

Вот и поговорили.

Руслан резко поворачивается и быстрым шагом уходит. Я остаюсь стоять. Вопросов в голове тьма, и первый сам с губ срывается (ну или почти):

— Ты не знаешь, где я живу!

— Не льсти себе!

Что?!

Черт!

Растерялась. Снова открыла рот, снова потеряла все слова, глупая головешка…

— А… как же экскурсия?

— Я уже все получил от нее! И был, сука, в восторге!

Я жду, что он хотя бы обернется, но нет. Руслан похож на танк, а танки не оборачиваются.

С губ слетает очередной нервный смешок. Я накручиваю подол своей юбки на пальцы и понять не могу: что это было?

Ощущения двоякие.

И смех и грех. И радость и… страх. В нашем противостоянии есть что-то такое, что меня зацепило, но… ощущение того, что он способен разбить мое сердце и душу горит красной строчкой перед глазами.

— Надеюсь, ты передумаешь… — шепчу себе под нос.

И я не знаю, к кому я обращаюсь. К нему? Или… к себе? Так как уже знаю, что когда он приедет, я спущусь к его машине.

Черт возьми…

Алиса, 19

— …Я думал, ты ничего не боишься.

Руслан смотрит на меня мягко. На его губах играет легкая, хитрая насмешка, пока я с недоверием изучаю то ее, то черную повязку в его руках.

Молчу.

Что мне ответить? Я сама от себя в шоке? Раньше казалось, что горы свернуть могу, но здесь, в салоне этой машины, чувствую себя меньше, чем я есть на самом деле.

Красная кожа его спорткара противно скрипит под моей пятой точкой, когда я начинаю ерзать. На самом деле, наверно, она не такая уж и противная, просто этот звук — живой и довольно-таки громкий свидетель моих нервов. Тут уже не притворишься, будто ты в состоянии держать себя в руках. И будто бы ты такая классная, холодная, уверенная в себе. Этот противный звук выдает тебя с потрохами, выставляет напоказ: посмотрите на нее! Глупая, маленькая мышка. Куда ты полезла? Зачем ты вышла вообще?!

Я уже успела сто раз пожалеть, что действительно вышла. Надо было остаться дома. Надо было… жестко отказать, а не играть в игры со львом!

Ну да. Играла. Ладно, фух, я готова это признать. Точнее, другого выхода у меня и не было как бы. Проанализировав каждое сказанное мной слово, каждое движение… да, глупо отрицать очевидное. Я уже на мероприятии отца поняла, что Руслана цепляет, и сделала ровно то же самое. Это бред делать то же самое и ждать иного результата, но…

Я поднимаю на него взгляд. Вольтов все еще смотрит на меня спокойно. Он не собирается давить или вынуждать. Он скорее… развлекается. Ему весело, видите ли. Но из-за этого веселья его лицо становится более открытым, более привлекательным. Хотя, казалось бы, куда больше, да?

А глаза…

Боже, в них можно утонуть…

Я сжимаю пальцами коленки, прикусываю губу. Руслан склоняет голову вбок. Нужно что-то ответить…

— Это обязательно?

— Это часть заявленной программы. Помнишь? Тупая романтика, дебильный саксофон. Много мыла.

С губ срывает совершенно неказистый, глупо-дебильный смешок, и я перевожу взгляд на темное здание. Без понятия, куда он меня привез, но выглядит это странно. Примерно как какой-то заброшенный завод… или типа того.

— Ты меня здесь прибьешь? — стараюсь спуститься к юмору, чтобы им заткнуть дыры, через которое утекает мое спокойствие.

Сердце в груди стучит чаще, а Руслан начинает смеяться в голос.

— Охренеть… — наконец-то выдыхает он, потом откидывается на сидение и протягивает, — Так твои романтичные фильмы обычно заканчиваются?

— Ну… нет, но…

— Но?

— Я же тебя оскорбила, — вскидываю подбородок сложа руки на груди, — Вдруг ты…

— Ох, Алиса. Милая, маленькая девочка… оскорбила? Брось. По крайней мере, вслух ты этого ни разу не сделала.

Резко и густо краснею. Черт. Этот змей мысли читает?..

— Давай уже. Не будь трусихой, я тебя не съем. Не сразу точно.

— Ха! Очень смешно! Я…

— Алис, не тяни резину, — вздыхает он, — Я пошел у тебя на поводу, но ты тоже не будь сукой. Сделай шаг навстречу.

Очень хочется сказать, что я вообще не заставляла его ехать ко мне, чтобы делать какие-то шаги. Его же идея! Правильно?! Правильно!

Но…

Не могу. Слова просто не идут. Застряли, хоть ты тресни! И через почти минуту попыток съязвить, я закатываю глаза, щелкаю языком и вырываю повязку из его рук.

— Господи ты боже мой! Какого черта я это делаю?! Это же… бред! Ну бред! Больного мозга и…

Бубню себе под нос, узлы вяжу. Он смеется. Потом я слышу, как открывается водительская дверь, а потом и моя. Уличная прохлада скользит по ногам — я жалею, что не надела брюки.

А потом не жалею ни о чем, потому что забываю все на свете. Теплая, горячая ладонь аккуратно берет мою, и это прикосновение долбит током. Вздрагиваю. Затихаю. Руслан аккуратно помогает мне выйти, а потом его шепот раздается где-то рядом с моим лицом.

— Не бурчи. Тебе понравится.

Хлопок двери. Три коротких гудка, оповещающих, что машина закрыта. Нервы на пределе…

Я издаю смешок, когда Вольтов берет вторую мою руку, пытаюсь снова снизить градус глупыми шутками:

— Может быть, зря ты мне повязку напялил. Я тоже тебе кое-что о себе не сказала. Из того, что можно узнать лишь из личной беседы…

— М?

— Я — счастливая обладательница грации картошки.

— Что? — усмехается он.

Морщусь, делая очень осторожный шаг вперед. Сначала прощупав почву носком ботинка.

— Говорю, что падаю на ровном месте. Это… уаух!

Непонятный звук срывается с губ раньше, чем я успеваю это проконтролировать. Руслан подхватывает меня на руки (как пушинку! Господи! Как пушинку!!!), а потом подкидывает, чтобы удобней ухватиться, и несет вперед.

От неожиданности я затихаю. Меня никогда раньше на руках мальчики не таскали… мужчины… эм, тем более.

— Даже не будешь разглагольствовать?

— Не придумала, откуда начать, — признаюсь честно.

Он улыбается. Я чувствую это всей своей кожей.

— Жаль. Мне нравится, как ты со мной споришь.

— Поэтому я здесь? Первая, кто сказал тебе что-то против?

Бархатный смех уже не стесняется. Он раздается не просто рядом. Он завладевает мной изнутри… проникая все глубже и глубже.

— Слава богу.

— Что? — издаю тихий писк.

Господи, да что со мной?! Как будто пьяная!!!

— Уже забеспокоился.

— По поводу?

— Что сегодня не услышу больше твоих едких высказываний.

— Ты мазохист?

Новый виток смеха, но он заканчивается еще хуже. Горячее дыхание слишком близко. Прямо на моем лице, на шее… господи… и шепот на ухо.

— Нет, но я люблю… многое. И умею тоже очень-очень много…

О боже.

Боже-боже-боже! Чертова повязка…

Тьма ее услужливо подбрасывает образы, которые я не хочу видеть. Он, я, темная комната. Касания. Смех. Дыхание. Низкий голос.

Боже!

Оперевшись о его плечо, чуть в сторону отстраняюсь. Это невозможно! Он сводит меня с ума… я сама себя не узнаю!

— Может быть, — выдавливаю хриплое, потом откашливаюсь. Чтобы скрыть это, хотя, очевидно, прятаться уже поздно, — Может быть, я все свидание собралась выказывать свое едкое «фи». Откуда ты знаешь? Мой план?

Руслан снова тихо смеется.

— Это вряд ли.

Его слова меня не успокаивают, а если честно, только сильнее пугают. А потом раздается противный скрип, будто бы вечно закрытую, тяжелую дверь только что открыли. Я морщусь, но сразу же падаю куда-то на дно своей души.

Мне натурально страшно.

И дело не в том, что я испугалась, будто он на полном серьезе меня прибьет на полузаброшенном заводе (или что это такое вообще). Этот страх касается нефизической целостности моего маленького существа. Все гораздо (го-о-раздо) хуже. Я боюсь увидеть, что там скрыто за дверью. Я боюсь, потому что знаю… — я уже это знаю!!! — Руслан не тот, кто бросает слова на ветер. И это свидание не станет неудачным знакомством, которое очень просто будет забыть.

Нет.

Этот миг решающий, и после него ничего не кончится. Так начинается великая история любви, которая… в конце концов, однажды разобьет твою душу и сердце, потому что нет ничего вечного.

Мои родители — живой пример.

Ничего вечного не существует, и это будет очень больно…

— Руслан, я…

Передумала! Скажи это! Скажи и беги, твою мать! Не надо! Не позволяй себе приблизиться. Не приближай его. Нельзя! Он тебя уничтожит…

— Тише, Алиса. Мы уже пришли.

Я чувствую холод. В помещении действительно холодно, а шаги раздаются эхом, отбиваются от стен. Судя по всему, внутри помещение огромно.

Он аккуратно ставит меня на плоский пол, а потом, не давая ни секундочки, словно чувствуя, что это нельзя делать! Ни в коем случае! Срывает с меня повязку.

Морщусь от яркого, синего света. Закрываю глаза ладошками. Сердце в груди долбит на износ.

Боже! Как будто с ума сошло…

— Ну и? Как тебе? — его голос раздается со спины.

Я чувствую жар его тела. Чувствую, как он близко. И все же еще могу сбежать, могу, не открывая глаз просто, развернуться и дать по газам, но… что-то идет не так.

Медленно опустив руки, я пару раз моргаю, а потом застываю.

Передо мной действительно очень большое помещение. И это действительно когда-то был цех, но сейчас здесь нет даже аппаратуры. Вместо них здесь…

— О боже… — еле слышно шепчу, потом делаю пару неуверенных шагов вперед.

Сейчас на дворе только конец сентября. Погода так себе, но еще встречаются редкие, солнечные дни. А я зиму просто обожаю! Обожаю Новый год, обожаю снег! И здесь… все в снегу.

Огромные пушки по бокам «выдыхают» рой крупных, пухлых снежинок в потолок. Они оседают медленно, красиво на здоровые, высокие, сказочно белые сугробы. В синем свете — единственном свете от прожектора. Он направлен на стену напротив, он показывает отрывки из моих самых любимых клипов.

Посередине стоит прозрачный купол, украшенный гирляндами и цветами. Внутри стеклянный столик и два больших кресла в форме круга, с белыми пушистыми подушками на них.

— Вот, надо накинуть, — мне на плечи с заботой опускается теплый плед, Руслан склоняется чуть ниже и шепчет на ухо, — Снег на полу настоящий, так что здесь низкая температура и…

Я резко поворачиваюсь и чуть не сталкиваюсь с ним лбом. Хотя лучше бы столкнулась, потому что тогда… это было бы комично и смешно. Это бы убило момент! Но он жив. Не-а, жив. Пульсирует, множится, разрастается…

Руслан так близко…

Я почти касаюсь своим носом его, и я слишком отчетливо помню, каковы его губы на вкус…

Щеки тут же обдает жаром. Часто моргаю, чтобы вернуть себе контроль, но от его глаз не уйти. Ни одной едкости сказать не могу… ничего не лезет в голову…

— Откуда ты узнал? — шепчу еле слышно.

Уголок его губ чуть приподнимается. Я тут же смотрю на них — ничего не могу с собой поделать. Все еще не могу…

— Это так важно?

Я молчу. Сжимаю плед до боли, застыла. Руслан издает хриплый, низкий смешок.

— Сказать, что здесь я сделал своими руками?

Ты меня уничтожишь…

— Кстати. Саксофон? Прости, это уже слишком. Я просто заказал скрипку.

А это, блядь, не слишком! Пространство разрезает красивая мелодия на скрипке, и я вздрагиваю, а когда оборачиваюсь, вижу его — ха! Ха! Ха! Серьезно.

У меня с губ срывается смешок, который почти сразу перерастает в какой-то странный припадок. Я начинаю смеяться в голос, потому что это не «я просто заказал скрипку». Перед нами стоит один из самых крутых скрипачей в России. Думаю, он даже входит в топ лучших музыкантов всего мира! Его зовут Артур, и за ним бегает вся Москва, не меньше! Все хотят, чтобы он сыграл для них. Говорят, когда инструмент оказывается в его руках, сердце замирает. И они правы — так и есть.

Или это не от него?

— Как ты…

— Тебе не надоело задавать глупые вопросы? — хрипло спрашивает Руслан, а когда я оборачиваюсь, он склоняет голову вбок.

Если честно, то по взгляду прям читается невероятная гордость за себя. Вольтов доволен. Он сделал это. Он меня поразил…

— Никогда не забывай, кто я, Алиса. И на что я способен, когда чего-то хочу.

— Звучит, как угроза, Руслан.

Он усмехается, а потом берет меня за руку. Казалось бы, судя по его настроению это должно быть жестко, но пальцы так нежно держат мою ладонь. Так бережно, так аккуратно…

— Ничего из моего никогда не станет для тебя угрозой.

— Почему? Может быть, мы к концу свидания так рассоримся, что… ты все-таки решишь прикопать меня в этом настоящем снеге?

На этот раз он не улыбается. Руслан пристально смотрит мне в глаза, а потом тянет к себе ближе. Я как кукла. Я поддаюсь. Делаю шаг, рука ложится ему на грудь. Под пальцами я ощущаю сильное, уверенное сердцебиение…

— Потому что у меня есть предчувствие, — тихо говорит он.

Я в тон шепчу.

— Какое?

— Что я встрял. Что я очень сильно встрял… Тебе показалось, что это шутки? Красивые слова? Но вот тебе кое-что еще обо мне: я никогда не бросаю сопли на ветер. Я встрял. Как никогда в своей жизни до приема твоего отца, маленькая.

You — Switchfoot

Алиса

Я не помню, как кинулась прочь. Не помню, как выбралась на улицу под противный, моросящий дождь. Не помню, как бежала прочь, словно за мной гонятся самые страшные демоны ада.

Возможно, тогда мне казалось, что они страшнее малышей из мусорного бачка. Помните? Был такой фильм восемьдесят седьмого года. Я его хорошо помню, потому что тогда папа его принес на «закрытый показ». Он у них с мамой проходил в спальне, когда я должна была уже лечь спать. А я в ту ночь не легла, пробралась и подсмотрела в щелку. Это был первый и последний раз, когда я так делала, потому что увиденного хватило на оставшуюся совместную жизнь с горкой.

Малышей из мусорного бачка я боялась до совершеннолетия. Хотя и сейчас на них посмотреть спокойно не смогу точно — а было еще хуже!

Горло саднило, дышать сложно. Легкие как будто либо сжались, либо наоборот дико раздулись, упираясь в ребра. А они сломаны.

Нет, конечно, но ощущалось так. Пока я бежала три остановки, как умалишенная.

Детский поступок. Надо было выйти из своего укрытия, сорвать это гребаное мероприятия. Спросить так… знаете, вальяжно. Чтобы по красоте получилось. Мол, а что? Где мое приглашение, малыш? Или оно затерялось? Почта России, говорят, тот еще шлак.

Да, это было бы красиво. По-королевски. Гордо. Но как можно гордо? Когда тебя буквально уничтожили. Стерли. Настолько, что ты себя-то не помнишь. Реальности не видишь. Она стала для тебя капсулой, в которую запихнули все твое сознание и начали встряхивать. Или нет. Нет-нет-нет, капсула — как это мелко… я нахожусь в стакане блендера, а «папуля» нажало на кнопку. И вот вам "пожалуйста": смузи из Алисы.

Меня трясет просто дико. Я уже вижу свою машину, замедляю шаг. Ноги дрожат. Руки трясутся. Я цепляюсь ими за свои плечики, а они кажутся такими тонкими… как же все это выдержать?

Как эти тонкие плечики смогут все это выдержать?!

Что-то внутри снова ломается. Глаза становятся влажными. Дождь усиливается. Он безжалостно хлещет прямо по мне, раскрытая куртка болтается по бокам. Я сейчас похожа не на светскую, классную львицу, которой стать пришлось ради мужа. Я похожа на… да на малыша из мусорного бачка. В целом да. На него и похожа.

А время стало жидким.

Его размазывает, и я не чувствую ни себя внутри линейной схемы, ни что-то еще. Словно оглохла, ослепла. Словно меня действительно не стало…

Трясущимися пальцами хватаюсь за ключ. От меня не требуется многого — нужно всего лишь нажать на маленькую кнопку, чтобы открыть дверь. Но сейчас даже такое простое действие… черт, это ведь почти подвиг.

Я стою под дождем. Вокруг меня течет жидкая жизнь, но она обходит стороной. Я же чувствую. Ловлю боковым зрением людей, которые бегут под навес, но, несмотря на непогоду, успевают окатить меня странными взглядами. Наверно, думают, что сошла с ума, хотя они не сильно ошибаются. В моменте кажется, что я действительно очень круто двинулась. Жизнь таких людей "огибает". Социум не любит прикасаться к безумию, потому что он напуган перед возможностью тоже потерять рассудок. Он думает, что это заразно.

А я сейчас именно чумная для всех вокруг. Чувствую, как жизнь меня по траектории "за километр" обходит.

Бегущие по своим делам, спасающиеся от дождя держатся на расстоянии. Они только смотрят, потому что безумие еще и безумно интересно, как тьма или пропасть, куда смотреть нельзя, но ты смотришь. Словно птица, размазанная по асфальту. Или кошка.

Или человек...

Смузи из Алисы.

Паранойя обостряется. Я чувствую, как сердцебиение подталкивает больное, истерзанное сознание упасть еще ниже: они все уже знают. Они знают. Знают. Знают!

Шепот раздается внутри меня. Голос какой-то злой и жестокий. Будто бы даже радостный, что это наконец-то случилось. Мол, ха! Ты думала, что у тебя все прекрасно, да? Дом, семья, работа. Все случилось! Живешь свою лучшую жизнь! Ни о чем не волнуешься.

Вот тебе за это. Словно наказание за абсолютное счастье...или за то, что посмела в него поверить. Никто не может быть абсолютно счастлив, потому что ничего асблолютного не существует в принципе. А ты верила, прятала голову в песок и не замечала...Не ври хотя бы себе, смузи из Алисы. Не ври, что ты не знала. Знала. Просто не хотела замечать, уговаривала, прикрывала, пока кто-то не решил, что прикрываться теперь запрещено.

Идиотка…

Господи, какая же ты идиотка…

С губ срывается еле слышный стон боли. Смузи из Алисы продолжает размешиваться. Но блендер не спешит. Размеренно, медленно. Переваривает меня изнутри, разъедает кости и душу. Обиднее и больнее всего знать, что ты мог это предотвратить, если бы позволил себе смотреть на мир не через розовые очки, а открыто. Я ненавижу сейчас сказки, песни о любви, слова о верности. Ненавижу всю эту попкультуру, которая твердит всякий розовый бред, в который мы так отчаянно верим. Не будь всего этого, возможно, я была бы готова.

Лучше быть готовой, но...

Дыхание перебивает.

Я все еще пытаюсь нажать на кнопку, которая мне не поддается. Это словно стало сложнее, чем доказать теорию Струн. Или любую другую теорию. Физика? Математика? Химия? Открыть новый элемент? Наверно, это все-таки проще, чем открыть ГРЕБАНУЮ машину в моем состоянии!

Я психую.

Со всей силы хреначу по крылу ногой, а потом громко матерюсь. Истерика набирает обороты. Колотит по нарастающей. Бьет наотмашь.

Я снова болтаюсь где-то на границе своей чашки Петре. Все смешивается. Смех — мой глупый, жалкий смех. Он рядом. Смотрит на меня, говорит слова, которые так грели душу, но теперь они — яд. Разъедает все изнутри…

Как так можно?! Как можно ТАК притворяться?! И как можно со мной так...я же тебе верила. Я тебе поверила! Даже предположить не могла, что ты со мной так… ТАК жестоко. За что?..

Я не понимаю, правда.

Я просто не понимаю.

Да, не ангел. Да, с характером. Да, он у меня бывает едким и даже мерзким. Да. Все да! Но я все тебе. Всю себя. До последней своей мечты — все тебе отдавала… за что?..

Бип!

Спасительный звук отдается эхом. Я тут же хватаюсь за ручку, дергаю на себя, а потом залетаю в салон.

Холодно. Наверно. Я не чувствую сейчас, как будто я пьяная. Зуб на зуб не попадает… но не из-за озноба. Думаю, нет. А может быть, и да.

Цепляюсь за руль.

Смотрю в одну точку. Но вижу все сразу. Не город вокруг, не людей, а всю ту ложь, которая стала будто бы зыбучим песком. Она сыпется, она падает на меня, она засыпает так, что дышать невозможно… и я ухожу под землю.

Так хочется вырваться… господи, как хочется…

Я не думаю. Резко завожу машину, перевожу коробку в нужную позицию и жму на педаль газа. В таком состоянии нельзя садится за руль, я знаю. Особенно на мощной машине. Это все равно что напиться, и понеслась: вперед, сбивая все на своем пути, так как мозг у тебя в жестком отказе и тормозе для нормальной реакции, но… мне плевать. Отчаянная необходимость сбежать, скрыться, исчезнуть из поля зрения всей этой ужасающей боли… она гораздо важнее здравого смысла. Наверно, в этот момент ты даже не отдаешь себе отчета в том, что так скрыться у тебя не выйдет. Боль-то не из вне, а внутри тебя.

Но я ни о чем сейчас не думаю. Ни о маме, ни о своем будущем. Даже не об этом удручающем факте. Мне просто нужно сбежать.

Машина петляет из ряда в ряд. Наверно, тот, кто меня сейчас увидит, подумает: ну опять. Снова мажор сел за руль и исполняет! Чтоб ты на столб намотался, сука такая!

А я и сама рада!

Честно!

Честно…

Меня в подростковом возрасте стороной обошел этот момент с селфхармом. Даже развод родителей не подтолкнул к темным мыслям. Наоборот, если честно. Разозлил. А сейчас…

Господи, как же мне больно…

Возможно, это еще не конец.

Я имею в виду… за все нужно платить. За тупость и слепую веру в чужую душу — тоже. И, наверно, со мной еще не закончили, потому что из города я вырвалась без происшествий.

Поверьте, это почти чудо. Дождь шел, поток плотный. И я рыдала, не могла остановиться.

А вот сейчас остановилась. Физически.

Сижу на обочине где-то загородом. Даже не знаю где. Смотрю перед собой на длинную трассу. Остановилась, потому что сработал (слава богу) инстинкт самосохранения, а по-простому — маму вспомнила. Подумалось вдруг: что с ней будет, если я, тупая идиотка, действительно наматаюсь на столб? И даже похоронить меня не сможет. Закрытый гроб, земля, прощай, Алиса.

Точнее, смузи из Алисы, но кого это волнует?

Вот, сижу. Потому что меня это все-таки волнует.

Тихо тикает аварийка. Бьют дворники. Они возят по сухому стеклу, размазывая грязь. Дождь закончился.

А меня накрывает с новой силой.

Жмурюсь до боли в глазах, уперев лицо в колени. Я забралась на сидение с ногами, сжалась. До этого меня стошнило. Теперь кусаю губы и рыдаю. Нет, легче не становится…

А станет когда-нибудь?

Маме стало…

(но стало ли ей легче на самом деле?..)

Эта мысль немного успокаивает, даже если в ней правды нет ни грамма. Поэтому, наверно, и не отпускает. Не отпускает. Не отпускает!!!

Я вспоминаю. По-кадрово. А потом представляю. Тоже по-кадрово.

«У нас не получилось», — в голове звучит голос Руслана.

Такой простой ответ на вопрос о Макеевой. Я помню, что спросила тогда, как продвигается их проект.

«У нас не получилось», — сморщился он, глаза не поднял.

Тебе было хоть каплю стыдно? Ведь, ну… ха! У вас все как раз очень хорошо получилось…

Нет, не надо…

Умоляю, не делай этого...

Но поздно.

Стоит мысли засветиться, как засвечивается и другое. Зря я видела их рядом. Это легче представлять, когда ты соотносишь одну величину с другой.

Руслан — Макеева. Макеева — Руслан.

Его руки на ее бедрах. Как на моих лежали…

Его губы на ее. Как моих касались…

Господи, да хватит!

Я вцепляюсь пальцами в волосы, а потом не выдерживаю. Из груди вырывается протяжный, раздирающий на части крик. Вой. Я покачиваюсь, потому что не могу усидеть на месте. Кажется, что точно на части разъебашит, если я буду сидеть спокойно.

Это похоже на смерть…

Меня натурально изнутри перемалывает.

А потом салон моей машины нарушает другой звук — звонок. Я резко поднимаю глаза. На экране телефона его имя. На экране бортового компьютера — тоже. Я сижу и смотрю на его имя, которое есть на моей душе. И на моем сердце тоже. Раньше это придавало сил. Оно грело, берегло. Оно меня… любило, и я чувствовала эту любовь каждую секунду, но теперь…

Это кислота.

Это яд.

Он — яд…

Ярость взрывается яркой вспышкой. Я хватаю телефон и отшвыриваю его прямо в лобовое стекло. Оно выдерживает, но тонкая трещина все-таки проступает. На самом деле, кажется, что все даже почти в порядке, а это не так. Тот, кто получал камень в лобовое, знает — через пару дней у тебя все стекло будет в паутинку, а потом оно и вовсе рискует вывалиться к чертям собачьим.

Так и со мной.

Смузи из Алисы продолжает смешиваться, вырывая куски плоти без обезбола, и я знаю, что больше себя не соберу.

Я знала это всегда. Надо было бежать.

С этим решением я, конечно же, опоздала…

Cold Little Heart — Michael Kiwanuka

Алиса

Звонок снова разрывает тишину. Его имя опять возникает перед глазами. Я смотрю на него и резко… схлопываюсь.

Просто застываю.

Вольт звонит уже не в первый раз. Даже не в третий. Один звонок заканчивается, начинается другой, и я понимаю. Не дура. Я понимаю, что, скорее всего, меня просто видели на семейном мероприятии, куда мне, правда, путь был заказан.

Интересно, кто позвал меня на него? Настюша? Может быть, у Ники совесть взыграла? Ха! Это почти забавно. Совесть?

Я медленно спускаю ноги на пол, а потом делаю глубокий вдох.

Нужно вспомнить все, что я говорила когда-то маме, пока успокаивала ее. Кажется, там звучало что-то вроде… он того не стоит? Пожалуйста, не плачь. Пожалей себя. Он того не стоит!

Да-а-а… я как-то рановато стала взрослой, и хотя у меня не было обширных знаний по тому, как успокаивать женщину после измены, я уже мыслила когда-то в верном направлении.

Он того не стоит.

Закрываю глаза, читая про себя эту мантру.

Он того не стоит.

Давай же.

Он того не стоит.

На самом деле, я сейчас вспоминаю все очень отчетливо, словно снова оказалась маленькой. У меня не было опыта, не было знаний. Не было даже...осознания? Я помню, как говорила маме эти слова: мам, он того не стоит. И я помню, как она с благодарностью горько улыбалась и кивала.

В этом кивке не было согласия. Точнее, наверно, согласие-то было, но не было...принятия? Потому что мы обе знали, что это снова повторится.

И оно начиналось заново каждый раз, когда он ей звонил.

Обычно стоило мне услышать звонок после наступления ночи, я уже знала, что сегодня мама будет плакать. Сначала я приходила к ней, пыталась говорить все те правильные слова, но в какой-то момент я перестала. Просто поняла, что никакие правильные слова не дойдут до нее, пока она сама их не услышит.

Но я не спала.

Я потом всю ночь не спала. Лежала и слушала, как сначала мама говорит с ним долго. Иногда шепотом, иногда чуть повышая голос. Она быстро вспоминала обо мне, снова падала до приглушенного тона, и я ни разу не разбирала ее слова. Честно? Я понятия не имею, о чем они говорили в такие особо длинные ночи. Даже повзрослев, я ни разу не спросила.

Только эта "программа" осталась.

Разговор, а потом блуждания во тьме. Я слышала, как мама ходит туда-сюда по своей комнате, как она плачет. С утра ее глаза были опухшими и красными. С каждым таким утром я ненавидела отца сильнее и сильнее, но никак не могла это прекратить. Может быть, за это я ненавидела и ее.

Меня бесила слабость. Раздражало, что она позволяет ему, себе, им вместе! Вариться во всем этом бреде, когда должна была просто порвать и забыть!

Мама не забывала. Отец продолжал звонить. А я начала считать любовь адом и самым опасным капканом. Так и вышло, конечно же, но теперь я хотя бы сильнее понимаю маму. Единственное хорошее во всем этом, детское разочарование пропадает. В том, что моя мама где-то была слишком слабой...

Ты хочешь быть слабой?

Нет.

Закрываю глаза и делаю еще один вдох, задерживаю дыхание. Нужно что-то придумать, иначе это конец.

Давай.

В голову приходит та единственная мысль, за которую я изо всех сил теперь цепляюсь. Я представляю себе кулак, который сжимает за горло огромную ядовитую кобру. Она страшно рычит, бьет хвостом, пытается вырваться, но кулак держит крепко. Он не отпускает.

Здесь кулак — моя воля. Кобра — моя истерика.

Я должна взять себя в руки! Просто должна, или можно было не останавливаться. Мозг истерично ищет выход… и находит в преобразовании того, что невозможно увидеть, в физическое тело — змея и кулак…

Медленно выдыхаю в последний раз, а потом наживаю на кнопку старт-стоп. Машина оживает. Двигатель приятно рычит. Я сжимаю руль, на миг замираю, но потом поддаю газа, выворачиваю его и разворачиваюсь обратно в город.

Я должна знать, кто это сделал. Кто прислал мне сообщение…

Сейчас я уже не Алиса. От меня осталась одна только оболочка, а загадка — еще один спасательный круг. Я цепляюсь за него и еду прямо. Не нарушая правил, не спеша. Наверно, это глупо. Возможно, мне стоит сразу поехать домой и собрать свои вещи, а потом уйти… но даже мысль об этом ранит меня еще сильнее…

Я держу себя в руках. Но я на грани безумства до сих пор. Я стою на самой-самой ее границе, потому что боль никуда не делась. Мне всего лишь удалось напрячь все мышцы, сцепить скулы и идти вперед. На свет загадки, которую я хочу решить здесь и сейчас, чтобы оттянуть момент, когда придется снова вернуться в дом, где меня так ловко и искусно дурили…

— Нет, не думай… — шепчу хрипло, пальцы непроизвольно сильнее стискивают руль.

Я выдыхаю. Не знаю, каким чудом удается избежать мыслей. Я действительно балансирую на грани кипящего льда, в который вот-вот рухну, если хотя бы на мгновение отпущу самоконтроль. Вместо этого заезжаю на подземную парковку.

Обычно я так никогда не делаю, потому что тупо лень. Хотя в этом может быть что-то другое: обычно мне нет нужды прятаться. Я довольно своей жизнью. Это сейчас я хочу скрыться от глаз всеми возможными способами, и, заехав в темный, длинный паркинг, встаю в самом-самом конце узкого коридора из мест с ярко-желтой разметкой на полу.

Паркуюсь. Выхожу.

Все на автомате.

Засунув руки в карманы, я иду дорогой, которой уже много раз ходила. Не знаю, что меня ведет — предчувствие? Безумие? Или просто… надежда, что в этом мире осталось хоть что-то честное?

Наверное, верным будет последний вариант.

Мозг в агонии складывает пазлы слишком быстро, и, наверно, я все уже знаю. Опять. Просто надеюсь, что ошиблась…

Лифт едет слишком быстро.

Я молюсь, чтобы он двигался медленнее, а может, я хочу, чтобы он остановился на этажах и собрал всех желающих прокатиться, но… нет. Ни одной остановки, все четко и слишком быстро…

Офис гудит. Я быстро прохожу мимо хорошо знакомых людей, а краем глаза вижу, что их привычная, мягкая улыбка стекает куда-то на пол. Лица меняются: кто-то становится настороженным, кто-то серьезно волнуется. Полагаю, видок у меня тот еще.

Но плевать.

Я замечаю свою конечную точку, и мне уже на все плевать.

— Ты знал?! — с ходу выплевываю.

Игорь медленно переводит на меня взгляд. Санька — одна из наших журналисток, — застывает с открытым ртом. Ее глаза сейчас похожи на пятирублевые монеты.

Да-а-а… знаю, видок у меня действительно тот еще. Наверно. Я могу только предполагать, потому что на себя в зеркало посмотреть не получилось. Не хватило смелости, наверно? Увидеть, какой я была идиоткой на самом деле.

— Саш, закончи сама, — говорит он тихо, но глаз с меня не сводит, — Отойдем.

— Нет, — рычу.

Я смотрю на него исподлобья.

Ты знал. Я знаю, что ты знал. И ты знаешь, что я это знаю.

Игорь прищуривается, а через мгновение делает то, чего себе до этого дня никогда не позволял. Он хватает меня за руку и тащит в свой кабинет.

Я не успеваю опомниться. Дверь громко хлопает, отрезая нас от любопытствующих взглядов.

Мы остаемся наедине.

Игорь не двигается. Он прижимает свои крупные ладони к двери, упирает в нее лоб. Молчит. Кольцо на его пальце ловит слишком яркие блики, заставляя вспоминать о том, что я свое так и не сняла.

Оно в эту же секунду начинает зудеть. Я опускаю глаза и тяну за уродский ошейник на пальце, а он словно шипами врос. Нет, стоп. Угомонись.

Снова чувствую край своего обрыва. Как контроль медленно утекает из пальцев, и я почти на острие очередного разъеба, чего допустить сейчас просто не могу.

Не перед ним.

Еще теплившаяся надежда на приличного человека, на верного друга обратилась в труху. Стоило только взглянуть ему в глаза, как я сразу поняла, что сообщение мне написала не Настя.

Разумеется, не она.

Сами подумайте. Крещение было абсолютно закрытым, ей явно запрещено раскрывать свою пасть. Надо сказать… спасибо? Что в меня не пальцем тыкают, а только за спиной шушукаются? Ну, блядь, спасибо. Большое. Дорогой муж, вы были бесподобны.

Нет, она бы не написала сообщение. Не рискнула бы. Думаю, Вольт ее нормально так запугал, а мне вдруг становится весело. Интересно, когда она узнала о беременности, наверное, безумно обрадовалась, да? Подумала, что вот оно! Вот ее звездный час настал! Вагина наконец-то сработала как надо. Она поймала на нее богатого, крутого мужика, которого так мечтала поймать. Теперь он даст ей все, падет ниц и будет вечно заглядывать ей в рот…

Вот только оговорочка: Вольт не мой отец. Его такой херней не растрогаешь. Дети для него не в приоритете.

Мне бы хотелось увидеть ее лицо в тот момент, когда она поняла, что ее победа стала лишь иллюзией, а реальность бьет жестко и беспощадно.

— Ты ездила в церковь, — наконец-то произносит Игорь.

Я пару раз моргаю, а потом невесело усмехаюсь.

— Спасибо за наводку, надо полагать. Серый кардинал?

Мой сарказм явно попадает в цель. Хотя он сейчас больше броня от правды и последняя надежда, но это остается только постыдной правдой для моей души. Игорь резко поворачивается. Его взгляд — колючий и злой. Глаза — узкие щелки. На лбу вздувается венка.

Игорь в ярости.

— Ты думаешь, я, блядь, кайф от этого испытал?! Или как вообще?!

— Не знаю, но мне интересно скорее другое: каково это? Врать мне в глаза? Просить посидеть со своей дочерью…

— Закрой рот, Алиса. Не открывай эту тему.

Опешила.

Потом усмехнулась.

— Закрыть… рот?! Прости, мне не послышалось? Ты сказал…

— Какой у меня был выбор?!

Игорь перебивает на повышенных тонах, а потом делает на меня шаг. Взгляд стал еще тяжелее, еще опасней. Чувство вины — я знаю, что это такое. Я это вижу и в нем. Оно взращивает негатив, оно уплотняет его злость, потому что никому не нравится отвечать за свои поступки. Особенно если эти поступки — грязь.

— Ты прекрасно знаешь, за кого пошла замуж, Алиса!

— То есть…

— То есть, моя дорогая, я не дурак! Я не пойду против Вольтова, потому что это, сука, самоубийство! Ты это осознаешь?! Ох, конечно же, нет. Грея его койку, так просто разбрасываться нравоучениями.

— Ты уверен, что хочешь продолжать в таком тоне? — уточняю тихо.

Меня начинает изнутри мелко потряхивать, но Игорь уже перешел черту. Его несет. По наклонной.

Делает еще один шаг резкий навстречу и рычит.

— Ты не пострадаешь, а я и мой бизнес — да. Моя семья — да! Я должен был поставить под вопрос Алену и Машу?! Так, получается?!

— Я…

— Если ты собираешься сказать еще что-то из разряда «так по чести», то пошла ты на хер! Извини меня. Да! Прости! Я знал, но я выбрал свою семью, а не тебя. Какой я мудак!

— Ты смотрел мне в глаза и врал!

— Не я ебался с телкой, будучи твоим мужем. Не я сделал ей ребенка!

Разряд тока проходит по нутру, скручивая его еще сильнее. Я хочу орать, но на свет рождается лишь глухой шепот.

— Ты знал...

У Игоря же проблем с голосом нет.

— Я написал тебе сообщение, Алиса! Я уже поставил себя под удар, ясно тебе?!

— С левого телефона, как баба ссыкливая!

— Пошла ты на хер! Этого уже очень. ОЧЕНЬ! Сука! Много! Пойти против своего главного инвестора в открытую?! Нет, ты точно считаешь меня долбоебом…

Что?

Я застываю, глазами хлопаю.

— В смысле… главный инвестор?

Игорь не медлит ни секунды. Он выплевывает колючий смешок, а потом резко разводит руки в стороны.

— Ты не поняла, да?! Не подумала еще?! Не сложила?! Два года назад я сосал хер и не знал, что делать! А потом вдруг все резко поменялось. Не задавалась вопросом...

— Я...

Шумно выдохнув, Игорь откидывает голову назад и криво усмехается. Потом из его груди вырывается смешок.

— Если честно, то я рад. Дико заебался ходить по острию. Я устал, понимаешь?! — его взгляд резко возвращается ко мне, — Я на это все не подписывался, и я заколебался все скрывать. Это вообще не мое дело!

— Что значит "твой главный инвестор"?!

— Около двух лет назад он позвонил мне ночью и предложил финансовую поддержку.

— Что?

— Ну да. Позвонил, приехал сюда. Мы поговорили. У него были условия.

— Ус...господи, о ней, да?

Игорь поджимает губы, и мне кажется, будто промолчит, но...похоже, он действительно устал притворяться моим другом.

— О ней. Вольт не дурак и понимал, что такая инфа может просочиться, тем более, что ее уже подозревали. Ты помнишь? Она вдруг резко свалила в деревню к бабуле, выкладывала "народный" контент.

— Она...

— Я не знаю деталей, Алиса, но уже поговаривали, что она залетела и прячет ребенка. Вольт знал, что это вопрос времени, поэтому предложил мне помощь в плане финансов и своих связей. Взамен я должен был держать руку на пульсе и в случае чего...доложить ему.

— Ты явно забыл, что держал руку и на моем пульсе.

Игорь морщится, но кивает.

— Это включалось в сделку. Я должен был держать тебя на расстоянии в галактику от всех возможных слухов.

Мы замолкаем. Я молча перевариваю, глядя себе под ноги, хмурюсь. Сказать, что я ничего не понимаю, значит, просто мне польстить. Это какой-то бред...зачем? Для чего такие потуги и старания?!

— Я думал, что ты сама догадаешься, — тихо произносит Игорь, а я вскидываю взгляд, — И мне не придется вообще влезать. Но ты не хотела видеть...

— Заткнись. Я в психоанализе от крысы не нуждаюсь!

— Пошла ты! — фыркает он, — Ты бы поступила так же на моем месте. Все бы поступили так же.

— Я не...

— И ты да, Алиса. Ты бы выбрала свою семью. Не моя вина, что ты не хотела видеть и думать башкой, — с его губ слетает противный смешок, — Блядь, все было на поверхности. У меня ни хрена не получалось, а потом бах! И по щелчку пальцев я на Олимпе, а ты вдруг стала таким "популярным" фотографом...

— Нет…

Наверно, я знала, что это будет больно, но… правда оказалась куда более жестокой.

Сжав себя руками, я делаю шаг назад. Мотаю головой. Не хочу в это верить, но вы понимаете, да? Опасные повороты имеют свойство скидывать тебя с обрыва, а если ты летишь вниз башкой, тормозов у тебя нет.

Думаю, у Игоря их просто вырвало с корнем. Все дерьмо полезло наружу, подгоняемое притворной, фальшивой злостью.

Возможно, если бы ситуация не касалась меня, я бы его даже поняла. Когда ты находишься снаружи, ты лучше все это понимаешь — механизмы видишь, а не участвуешь в них, так сказать.

Но я внутри. И мне очень больно — опять.

— Да, Алиса! Да! Он вложился в мой журнал. Он помог своими связями! А ты...думаешь, кому-то есть дело до твоих фотографий?! Господи! Святая простота! Ты талантлива, я ничего не скажу против этого, но ты серьезно веришь, что реально выбраться из дерьма без протекции?! Ты в каком мире живешь?! В реальном или там, где талант — это стопроцентный гарант успеха?! Открой уже глаза свои наконец-то! Он купил твою карьеру!

Поздравляю, теперь ты знаешь, как выглядит удар ниже пояса.

Я итак это знала, конечно, но за столько лет уже и забыла… плохое всегда забывается. Точнее, бледнеет. Не знаю, говорю ли я с надеждой? Возможно. Хочется верить, что однажды я все это смогу забыть. Точнее, оно не будет так шарахать изнутри, как сейчас, но я не в «когда-нибудь».

Глядя в пол, сжимаю кулаки. Все, чем я гордилась — умирает. Все мои улыбки кажутся бредом. Все мои достижения — пустотой.

Он прав ведь. Руслан купил мою карьеру, чтобы я успокоилась. Мы чуть не развелись из-за моей работы, а потом все наладилось, и я подумала, что это просто удачная полоса наконец-то. Ан-нет. Мне купили игрушку, которую я очень хотела, чтобы заткнуть мой рот.

Я больше ничего не говорю. Мне достаточно. Все понятно.

Срываюсь со своего места, вылетаю из его офиса, а потом из офиса газеты. Машина снова встречает меня звонком.

Сижу и туплю.

Кажется, все развалилось на части… ничего не осталось. Счастливая жизнь, успех… я думала, что у меня получилось то, чего не удавалось получить никому — все. Но на деле… это лишь пустота.

С губ срывается смешок, который быстро перерастает в настоящий припадок смеха.

Вот так и сижу.

По щекам стекают слезы, а я смеюсь.

Где-то слышала, что это нормально. Мол, так организм старается восстановить баланс. Когда все очень плохо, чувств слишком много, что-то внутри нас срабатывает. Возможно, это какой-то предохранитель, защищающий от сумасшествия. Он вызывает эмоции, противоположные тому, что нас топит. Как слезы радости, да? Или вот такой вот смех, пока изнутри тебя пропускают через мясорубку.

Игорь…

Ника…

Крестная мама! Ха! Господи…

Я ударяюсь лбом о руль и продолжаю смеяться. Она — крестная мама! Уму непостижимо! И даже не полусловом. Даже взглядом не дала понять, что что-то происходит. Интересно, она специально их познакомила? Может быть, Настюша так захотела? А что? Ника была в восторге, когда они начали свое общение, а Ника любит показывать свой восторг через лизоблюдство и «услуги». Я не удивлюсь, если это все она…

Вот так.

Я сижу в машине за несколько десятков миллионов, но у меня нет ничего. Друзей нет, чьи улыбки теперь кажутся оскалами. Любимого человека нет, который на голубом глазу каждый день врал мне, пока целовал, обнимал и трахал, как он хотел.

Вот так… падение жестоко, а мир полон ублюдков и предателей. Даже если ты ничего не сделал, ты не защищен. Возможно, это людская суть такая гнилая — вот так вот с тобой… будто ты не человек вовсе, а так. Оборви и выбрось…

Очередной звонок проходится наждачкой по нервам. Я не живая, но и не мертвая. Где-то между.

Делаю глубокий, сухой вдох, а потом резко отстраняюсь от руля, завожу машину. Нужно уезжать. Нужно хватать свои вещи и валить, как можно быстрее. Потому что я чувствую, как силы воли у меня остается на донышке. Как иссекает внутренний ресурс, да и я сама. Заканчиваюсь.

Нужно делать все быстрее, пока у меня остаются силы делать хоть что-то...пока мне не все равно.

Однако раньше, чем я успеваю перевести коробку передач, дверь с моей стороны резко открывается. Еще через мгновение меня хватают выше локтя и резко вытягивают наружу.

Паника отступает моментально. Да, я испугалась в первое мгновение, но дальше...лучше бы это был какой-нибудь недоброжелатель, чем тот, кто притворяется твоим близким человеком.

Самым близким.

— Какого хуя ты творишь?! — орет Руслан.

Он тяжело дышит, будто бы бежал. Он нависает, будто бы скала.

А я взрываюсь, будто бы я и не человек вовсе, а ядерная бомба.

Первая пощечина получается кособокой. Из-за неудобного положения наших тел в пространстве она мажется. Раздается глухой шлепок. Руслан удивленно распахивает глаза, но раньше, чем он успевает что-то еще сказать, я наношу вторую.

Потом третью.

И четвертую.

После нее Вольт приходит в себя. Он резко шагает на меня, сгребает в охапку молча. Да мне не до разговоров.

Его руки жалят.

Руки, наверное, ноют. Но я не чувствую. Я пытаюсь оттолкнуть его, извернуться. Пытаюсь выбраться из объятий, которые меня убивают.

Ничего не получается. Они становятся теснее. Они давят.

Мои кулаки наносят удары, куда придется. Вольт все еще молчит. Я бью его, рыдаю, ору. Вою, как зверь. Я пытаюсь-пытаюсь-пытаюсь, пока...все не заканчивается.

В какой-то момент силы просто покидают.

Так тупо. Но я, скорее всего, дохожу до последней ступеньки. Эмоции пробивают дно. Взрываются слишком ярко и слишком болезненно. Голова не выдерживает, сознание тем более.

Кулак разжимается, превращаясь в опавшую, слабую ладонь.

Я отключаюсь.

Руслан

Я сижу в своем кабинете, сжав голову руками, и смотрю в никуда. Периодически никуда сменяется темнотой, когда глаза лучше оставить закрытыми. Словно так можно стереть этот ебучий день из своей памяти.

К потолку ползет тонкая струйка дыма.

Я лишь на миг меняю позу, чтобы поднести трясущимися руками сигарету к губам, обжечь себе легкие, а потом снова упираюсь локтями в колени и замираю.

Все очень хуево.

Этот день изначально не предвещал ничего хорошего. Все с самого утра пошло по одному хорошо известному месту, а если честно, то пошло оно по этому месту еще пару дней назад. Еще честнее? Два года назад.

Спину обдает поток холодного ветра и мелкий, дебильный дождь. Он не проходит сегодня весь день.

Я делаю еще одну затяжку, пальцы обжигает фильтр. Тушу огрызок от сигареты в полной пепельнице и знаю, что через пару минут закурю снова. Пока вместо этого подношу к губам стакан с виски, лед тихо постукивает о его стенки.

В голове — пиздец.

Мои мысли хаотично прыгают. Они похожи на гребаных блох, которых хрен поймаешь, а после каждого приземления на кожу — чешется. У меня череп изнутри просто дико чешется! И нет ни секунды покоя…

На самом деле, примерно в таком ритме я живу последние два года. Сам виноват, знаю. Я облажался сам, блядь! И некого винить. Хотелось бы, но куда бежать-то?

У меня такого в жизни никогда не было. Я четко знал, что делать, и никогда не совершал таких серьезных ошибок! Не употреблял наркоту, не бухал, как черт. Я не выставлял свою личную жизнь напоказ! Заявляясь, куда можно и нельзя с дающими направо и налево моделями, хотя у меня такие были. Куда ж без них? Но все это оставалось за закрытой дверью, потому что отец всегда учил: репутация — это твое все. Один косяк будешь замаливать годами, и то! Тебе будут его припоминать. До смерти.

Так и жил. Контролировал, держал руку на пульсе, слыл не очень-то хорошим человеком, я признаю, но обо мне судили по моим делам. Меня называли акулой, а сейчас что? Мудак. И это очень мягко сказано…

Две ошибки. Две! Которые переворачивают твою жизнь с ног на голову! Я допустил их все. Махом. Не обдумав, не взвесив… точнее, слишком быстро приняв ряд абсолютно дебильных решений, которых потом не вытянул.

Два года назад я едва ли был способен что-то взвешивать, блядь. А лучше бы я обосрался в делах, чем тут… потому что дела можно исправить. Как исправить эту ситуацию? Без понятия.

Чувствую, что меня загнали в ловушку. Точнее, разумеется, я сам загнал, но это ощущение в любом случае мне неизвестно. Поэтому остальное — семантика чистой воды. Какая разница? Важнее то, что я потерялся и не понимаю, что делать дальше…

— У нас проблемы, Руслан, — раздается в голове, а потом снова, — У нас проблемы…

Алиса, примерно шесть лет назад

Я стою напротив входа в высокое здание.

Оно все из стекла.

Если честно, то со стороны, если зажмурить один глаз, то может показаться, будто это здание слеплено из огромных пластов прозрачного льда. Или бриллиантов. Или и того, и того. Оно переливается, раскрывая абсолютные грани безумного, стоит хотя бы маленькому лучику света попасть в его владения. А еще от него идет холод.

Или я просто волнуюсь?..

Натянув на пальцы свою толстовку, я кусаю губу. Вход в здание подсвечивает желтым светом, как священный Грааль. Хотя это не совсем так. На самом деле в холле подъезда, который больше похож на какой-нибудь музей (так выглядит рай недвижимости?) просто висит огромная, хрустальная люстра.

И да. Вы не ослышались. Хрустальная. Люстра.

Как забавно. Я помню, моя тупая мачеха тоже хотела себе крутую люстру, как в домах американских миллионеров. Чтобы свисала с самого верха, охватывая собой два этажа. Они такую не купили, конечно, потому что она банально не влезла, но при выборе я присутствовала. Точнее, при споре об этом самом выборе. Так вот. Такая люстра может стоить целое состояние, а здесь она висит в холле. Думайте.

Перед высокой, стеклянной дверью из темно-коричневого дерева раскинулась мраморная лестница. По обе стороны от нее смешные туи в горшочке, а рядом с одной из них стоит самый настоящий швейцар.

Я не родилась в семье обычных работяг. Очевидно. Поэтому привыкла видеть вокруг себя красоту и роскошь. Как бы меня этим не удивишь, но… это уже какой-то абсолютно другой уровень… и вчера я была в этом доме.

Сердце спотыкается, а когда я встречаюсь взглядом со швейцаром, неизбежно краснею, но да. Я вчера здесь была. На пятом свидании с Русланом, которое… ну как бы закончилось, кхм, не очень.

Еще точнее? Моим побегом.

Я в курсе. Да-да-да, поведение — мрак. Самой стыдно настолько, что готова была сожрать себя же без приборов. Как варвар. Но так и было.

Он пригласил меня к себе на романтический ужин, который… зашел чуть дальше. Разумеется, чем планировала я, но явно не он.

Понятное дело…

Я действительно это понимаю. Руслан — взрослый мужчина, который едва ли привык сидеть без «десерта» слишком долго. Пятое свидание — это уже слишком долго. Для него? Определенно. Да, может быть, и для всего прогрессивного мира тоже. Кажется, это даже можно отнести к вполне себе свершившемуся факту: пятое свидание равно секс.

Но не для меня, потому что к прогрессивному миру я отношусь, наверное, всем, но только не этим. В смысле… сексом в целом, так как у меня его еще не было. И мне страшно…

Сказать об этом адекватно? Не, не слышала. Уже на четвертом свидании, когда поцелуи стали более откровенными и глубокими, а его руки позволяли себе больше и больше, я понимала, чем все кончится. Зачем пошла? Дура. Не знаю, на что я рассчитывала. Может быть, на свою смелость? Но я испугалась и позорно сбежала — сказала, что дома прорвало трубу.

Сегодня я целый день, как не в своей тарелке. Позвонить? Не могу. Зато приехать — вот она я. Здрасте.

Не знаю, что меня дернуло. Могу только догадываться. Руслан мне… очень нравится. Бред, конечно, и я себя за это проклинаю, но тем не менее так и есть. Может быть, я даже влюблена (о чем думать безумно страшно, если честно, поэтому я ограничиваюсь менее ответственным "нравится"), и именно из-за этих тупых чувств я прыгнула на последний автобус и прикатила к его дому без приглашения.

Все так хорошо сложилось…

Мама организует загородную свадьбу, поэтому сегодня не вернулась домой. Я себя целый день анализировала и сходила с ума. Тишина, одиночество, глупый и слишком романтичный фильм. Ноль сообщений и звонков от него… нет, у меня не было шансов вытянуть эту игру.

Я здесь.

Стою, не знаю, как действовать дальше. На часах уже двенадцать.

Глупо поднимаю взгляд, будто бы смогу увидеть его окна. Разумеется, я не смогу. Руслан живет на самом последнем этаже — как можно ближе к небу…

Бред.

Господи, ну что ты творишь?

Я прикрываю глаза. Порыв — достать телефон и вызвать такси. Мне кажется, иначе он будет считать меня психопаткой.

А я разве не психопатка? Кто поедет ночью к дому мужика и станет стоять у его парадной, как сталкер? Только психопаты.

Надо уезжать…

Но я представляю, как снова не смогу заснуть, и буду ворочаться, поэтому делаю глубокий вдох, потом выдох, а потом достаю телефон и нажимаю на его имя.

Гудок.

Второй.

Третий.

Руслан поднимает лишь на пятый.

— Да?

Ровный, спокойный голос с хрипотцой. У меня от него мурашки…

— Ты не звонил и не писал.

Черт.

Я жмурюсь, прикусив губу до крови. Это очень похоже на претензию, а это глупо начинать с претензии. Да мне, сказать по правде, и не хочется ничего предъявлять. Я просто хочу расставить точки над «i», так как жить в подвешенном состоянии не могу и не умею физически.

Я — психопатка. И педант, судя по всему.

— Прости, я не хотела гнать сходу, — шепчу.

Руслан вздыхает, а потом я слышу в его голосе улыбку.

— Как твоя труба?

Конечно же, он знает. Он все понял. Амбициозно думать, будто такой мужик чего-то там не сможет понять в глупых дебрях, глупых девочек…

— Я хочу поговорить.

— Интересно.

— Ты сейчас… очень занят? Я просто внизу стою и… ты можешь спуститься?..в смысле, конечно, если ты не занят и… один.

Выговариваю сбито, быстро и неказисто. Как перекошенный забор — и я не знаю, почему об этом думаю.

Руслан молчит.

Черт…

А если он подумает, что я реально психопатка и сталкерша? Одна из тех безумных фанаток, которые теперь будут дежурить у его подъезда.

Твою мать!

— Я тебя не выслеживаю! — голос резко прыгает на пару октав выше, — Правда! Я просто… господи, я…

— Я сейчас спущусь.

Короткие гудки.

Меня немного успокаивает, что я не слышу в нем негатива или злости. Даже настороженности нет. Одна улыбка…

Руслан спустился за мной сразу, и он выглядел таким домашним… серые спортивные штаны, кофта на молнии, под ней светлая футболка.

Если честно, это мурашки. Я его таким еще не видела. Он ко мне исключительно в костюмах приезжает, а теперь… будто бы стал ближе.

Я хотела поговорить на улице. Напрашиваться в гости как-то совсем не комильфо, но Вольт меня даже слушать не стал. Взял за руку, тихо цыкнул и пробубнил под нос: «господи, ты вся ледяная!», а потом за эту же самую руку, которую грел своей, увел в дом.

Мы сидим на его кухне. Она у него идеально белая, просторная и со всей техникой, какая только может понадобиться для комфортного существования. Окна высокие, доходят до пола. Вид потрясающий…

Я обнимаю чашку с горячим чаем, Руслан, подоткнув голову рукой, меня разглядывает. Я его — ни в коем случае.

Молчим.

Один ждет, один собирается с мыслями и пытается найти свою храбрость, а еще старается не зарыдать, потому что… этот чертов Вольт мне действительно нравится, но сегодня, скорее всего, наша последняя встреча.

Черт.

Прикусываю щеку изнутри.

Наша последняя встреча…

— Прости, что так внезапно, — шепчу тихо.

Руслан усмехается.

— Это приятный сюрприз, ничего страшного.

Киваю.

Снова виснет отвратительная, липкая тишина. Вольт на меня не давит, конечно, но я тоже не дура. Поздно, приперлась без приглашения, обломала все его планы вчера, так еще и теперь спать не даю. Притом явно не так, как он был бы согласен.

Надо с этим кончать.

Я коротко выдыхаю, потом беру чашку, делаю крупный глоток и ставлю ее на кухонный островок. Вместе с тем поднимаю резко глаза.

— Не было никакой трубы вчера.

— Да ты что? Серьезно? — его сарказм мягкий.

Я не чувствую раздражения. Скорее, это просто страх. Ну и нервы — они у меня сейчас, как обнаженные провода.

— Прости, что соврала.

— Лис, может, хватит? Ты явно тянешь время.

Ну…! Говорю же. Он все слишком хорошо и быстро понимает.

Глупо.

Киваю.

— Да, ты прав. Я не знаю, как сказать…

— Словами. Желательно. И без историй про трубы.

С губ срывается глупый смешок. Руслан отвечает мне мягкой улыбкой и слегка кивает. Подбадривает. Я немного расслабляюсь… и чувствую на кончике языка уродливую горечь.

Это наша последняя встреча…

— Я знаю, что ты рассчитывал вчера на… другой финал.

Вольт вскидывает брови.

Нет, я не могу говорить, глядя ему в глаза! Поэтому свои прячу в изучении белой чашки, но губы выдают. На них появляется горькая полуулыбка.

— Мне все-таки не десять лет, хотя даже десятилетка знает, что пятое свидание означает секс.

Щеки предательски вспыхивают. Все его подбадривания идут на хер, потому что я начинаю волноваться еще больше. Хотя куда больше? Ну вот, как и с дном, всегда есть откуда постучать, так сказать.

Руки вспотели…

Я шумно выдыхаю, потом отнимаю их от чашки и неловко тру свои бедра. Ладно. Ладно-ладно-ладно. Хватит тянуть уже кота за причинное место! Какая разница, когда сказать?! Если говорить придется все равно. Лучше, как с пластырем — швых! И все.

— Я понимаю, что ты — взрослый мужчина, — проговариваю медленно (слава богу), почти уверенно, но аккуратно, — И я понимаю, что у тебя есть… эм… потребности. Но…

— Но ты девственница.

Бах!

Я вздрагиваю так, словно он меня лупанул! Надеюсь, что голова назад не отъехала, как при реальном ударе, а то я выглядела слишком странно.

Хотя спорю на что угодно, я и без того выгляжу странно.

Вся красная, нервная и дерганая. Распахнув глаза, словно они у меня — пятирублевые монетки, — задержала дыхание. Смотрю. Руслан склонил голову вбок и улыбается. Еле заметно, но все же.

— Откуда ты знаешь? — шепчу еле слышно.

Тут он не скрывается. Усмехается в открытую и протягивает:

— Алис, ты выбежала из моей квартиры, как ошпаренная. С выпученными глазами. Вся красная. А чего стоит твое тупое оправдание?

— Бля-я-я…

Шепчу и не выдерживаю. Закрываю лицо руками, пищу — он ржет. Картина маслом.

Мне хочется провалиться под землю, но вместо этого я парю над землей. Продолжаю. А он встает на ноги и медленно подходит ко мне.

Я перестаю прятаться только тогда, когда ощущаю его тепло рядом. Плавно отнимаю руки от лица и откидываю голову назад, чтобы смотреть ему в глаза.

Они у него теплые…

— Это и был твой важный разговор? Который не терпел отлагательств?

— Ты не звонил, а я не могла найти себе места...

— Не звонил, потому что решил дать тебе время остыть.

— Ненавижу подвешенное состояние.

— Учту. Ну…

— Я хочу сказать…

Мы произносим наши реплики одновременно. Руслан замирает, я тоже. Он отмирает первым.

Кивнув, Вольт чуть проводит рукой, как бы говоря: продолжай. Меня просить дважды не нужно. Как с пластырем, помните?

— Я хочу сказать, что все понимаю. Ты — взрослый. Ты — мужчина. И тебя вряд ли будет прикалывать… возиться со мной.

— Ты не готова.

Он снова не спрашивает, а я снова краснею еще сильнее…

— Не думаю. Ты мне нравишься…

— Просто нравлюсь?

— Очень нравишься, — слегка улыбаюсь, — Но…

— «Но» — это плохо.

— Я просто… я боюсь, Рус. И я не знаю, когда перестану бояться. Сегодня весь день себе места не находила и… я чувствую себя лгуньей.

— В смысле? — он искренне не понимает.

А мой голос падает еще ниже. Становится таким тихим…

— Ты проводишь со мной время, рассчитывая на то, чего… не получишь.

— Совсем? — Вольт пытается пошутить, но меня это склоняет лишь в одну сторону.

Я опускаю глаза на свои пальцы, которые нервно теребят дырку на джинсах. В горле встает сухая таблетка, а взор на этот раз застилают натуральные слезы.

Господи… я в него реально втрескалась. Какой кошмар. Самоубийца…

— Я не знаю, когда буду готова, — говорю еле слышно, — Но я все понимаю. Тебе нет нужды ждать, пока я созрею, поэтому… наверно, нам больше не стоит видеться. Я…

— Алиса, замолчи.

В первый раз за весь вечер его голос становится серьезным. Я быстро стираю гадкие слезы, но через мгновение их появляется еще больше, когда Руслан кладет мне руку на плечи и тянет на себя.

— Не плачь, — он смягчается, — Слышишь, Лис? Не плачь.

— Прости, что все так… я…

— За что ты извиняешься?

— Ты знаешь за «что».

Руслан смеется своим проклятым, бархатным смехом, а потом касается подбородка и поднимает мое лицо на себя.

— Глупая девочка… — шепчет он, стирая большими пальцами слезы, — Я не сойду с ума от ревности к какому-то уебку. Считай, ты сберегла мои нервы, девочка.

— Рус…

— Тише. Ничего страшного, я подожду.

— Зачем тебе это нужно?

— Я отвечал, — он медленно наклоняется, — Я уже выбрал тебя.

— Вокруг столько женщин, которые…

— Я уже выбрал тебя.

— Но…

— Алиса… Я. Уже. Выбрал. Тебя.

Он больше не дает мне ничего сказать, а вместо того целует. Сначала захватывает верхнюю губу, потом переходит на нижнюю, а потом и вовсе тянет на себя, резко поднимает и куда-то несет.

Я в полубреду…

— Куда ты меня… несешь?

— Во-первых, доказываю, что я здесь один, — хрипло отвечает он, чуть подкидывает меня, чтобы поудобней перехватить под коленями, — И я буду здесь один.

Отстраняюсь и заглядываю ему в глаза. Руслан серьезен как никогда раньше.

— Этого боишься?

Застываем посреди его огромной гостиной. Я быстро киваю.

— Не бойся.

— Мы не обсуждали… эксклюзивность.

— Считай, обсудили. Не бойся. Если я не вывезу, в чем очень сильно сомневаюсь, ты об этом узнаешь первой. Окей?

— Обещаешь? — шепчу, Руслан усмехается.

— Обещаю.

Мы продолжаем движение вглубь его квартиры. Руки на моих бедрах сжимают меня еще теснее…

— Ты недолго будешь бояться…

— Ха! Очень самоуверенно, потому что я прям в ужасе.

— Это легко исправить.

Толкнув ногой дверь, Руслан заносит меня в комнату.

Это спальня.

Я резко расширяю глаза и так же резко перевожу их на него. Вспышка злости, смешанная со страхом, проносится перед глазами. Как молния. Как разряд тока.

— Спокойно, — улыбается он, — Это не намек.

— Ты прав. Это больше похоже на жирную констатацию факта.

— Не так.

— А как?

Руслан подходит к постели, аккуратно укладывает меня и делает шаг назад.

— Ты останешься сегодня у меня.

— Что?! Я...

— Прежде чем начнешь истерику, дай закончу.

Застываю с открытым ртом. Вольту этого достаточно. Он довольно кивает, а потом расстегивает кофту и снимает ее с широких плеч.

— Ничего не будет. И ничего не будет ровно до того момента, пока ты сама меня об этом не попросишь.

— Эм…

— И да, Лиса, — его глаза вспыхивают, — За то, что ты заставляешь меня ждать, просить придется очень… очень жалобно…

— Ах «жалобно»?!

Прикусив губу, он с улыбкой кивает.

— Не так, маленькая. Очень. Очень жалобно.

Прищуриваюсь. Не скажу, что он меня бесит, но… все-таки немного бесит. Вот… павлин!

Иду в противовес. Сложив руки на груди, гордо вскидываю подбородок.

— Может быть, я никогда не захочу?!

— Ооо… Лиса… — Руслан медленно наклоняется, упирает руки по обе стороны от моего тела и проходится языком по своей нижней губе.

Мои глаза тут же падают на них. Моментально. И внутри разгорается пламя…

Мне так хочется его поцеловать…

— Ты себя очень недооцениваешь, и когда ты будешь готова, я тебе докажу это. Очень-очень-очень много раз, но пока…

Рус резко выпрямляется, так и не отдав мне этот чертов поцелуй! Который теперь чешется у меня на губах.

Не-е-ет… подонок играет жестко.

Он улыбается, глядя на меня, а потом смотрит на телек, висящий на стене напротив постели.

— Предлагаю посмотреть киношку.

— Ки-киношку?

— Да, Алиса. Киношку. Нам нужно выстроить доверие, а тебе еще и привыкнуть ко мне.

— Это… какой-то быстрый курс? Тебя этому учили в Йеле?

— Ха! Ты все-таки меня гуглила.

Твою мать...

С губ срывается смешок, а я прикрываю глаза.

— Ты такой...

— Какой?

— Дико самоуверенный и самовлюбленный.

— Да. И тебе придется с этим смириться, — я снова смотрю на него, а Руслан аж в размерах увеличился.

Ну весь распушился!

— И да, маленькая. Это быстрый курс, потому что я хочу тебя всю сейчас. Сию секунду, блядь, и аж до дрожи...

Когда он ругается, я покрываюсь мурашками. Оказалось, когда он ругается и говорит такие вещи, это уже не просто мурашки, а сильнейший удар ток, который моментально собирается внутри меня горячим напряжением.

Я не смею и рта раскрыть. Как завороженная смотрю на него, а он...так же смотрит на меня.

Его голос хриплый...

— Я хочу, чтобы ты знала, что я держу свое слово, — его взгляд снова становится серьезным, а потом Руслан поднимает кулак, откуда резко выстреливает палец, — Первое: никаких других баб не будет. Второе: сегодня ничего не произойдет. Третье: ничего не произойдет ровно до того момента, пока ты сама меня об этом не попросишь. Компренде?

Goner — twenty one pilots

Руслан

Когда я подхожу к двери, то замираю.

В который раз обнаруживаю в себе те качества, которых никогда не имел раньше. Что меня отличало? Правильно. Решительность и абсолютный похуизм. Я шел вперед, смотрел вперед и всегда выигрывал, пока, собственно, забивал болт на все, что меня окружало.

Ха!..

А теперь я застыл и не могу повернуть ручку собственной спальни.

Они говорили… партнеры отца, потом сам отец, отцы моих друзей… ну или просто взрослые товарищи. Они все говорили, что однажды женщина сломает и меня. Прямо как в песне Машины времени, только там был изменчивый мир, а тут — баба.

Я смеялся.

Я помню, как я ржал им в лицо и ничего не боялся, потому что женщины никогда не были для меня в приоритете. Ну и что? Есть и есть. Нету? Будет другая. Они всегда приходят, потом уходят, потом приходят новые. Это круговорот. Пусто место свято не бывает, или как там было? Свято место пусто не бывает? Да, наверно, так. Мне похуй. Я просто знаю, что рядом со мной всегда будет телка. Потому что ко мне в руки целая очередь этих телок даже сейчас! Выбирай любую, но…

Я не хочу любую. Я хочу свою.

Да… это все-таки случилось. Как? Без понятия.

Наверно, Алиса не самая красивая женщина на земле. Наверно, она не самая умная. У нее не лучшая родословная, не лучшие манеры. Она не самая талантливая, но… в ней все.

Абсолютно все.

Тотальное сочетание того, что мне нужно. И когда такое происходит, она для тебя становится и самой красивой, и самой умной, и самой веселой, и… ну просто, сука, самой.

Я застыл и не могу повернуть ручку собственной спальни, потому что уже слышу ее тихие шаги за дверью. Воображение слишком ярко подкидывает картинки того, как она собирает свои вещи… она их собирает. Я знаю. Я ее не вижу — но я знаю.

Вешалки пустеют, и у меня внутри все, кажется, рвется.

Она говорила о телепорте? Нет, мне он не нужен. Я хорошо переношу перелеты, переезды, любую дорогу. Как там говорят? Правильно. Бешеной собаке и сто киломéтров не крюк. Вот чего я не переношу, так это звука, с которым истекает и без того взятое взаймы.

Вешалки звенят. Успокоительное сработало только наполовину, потому что Алиса не собирается тихо. И тихо она тоже не переживает.

Я прислоняюсь лбом к двери.

Я чувствую, как из-под ног уходит твердая почва. Я знаю, что это значит. И я знаю, что в целом все это время попросту украл, а на что надеялся? Без понятия…

Кажется, теперь настало время платить по счетам. А память «услужливо» подбрасывает воспоминания, которые делают этот счет буквально неподъемным…

Алиса

— …ты все знаешь.

Это не вопрос.

Руслан не спрашивает. Он никогда не спрашивает в целом, и, возможно, мне это даже нравилась. Мужская решимость, сила… я воспринимала так его эту «милую» привычку. Я смотрела на него каждый день и видела серьезного мужчину, который просто решает, ведь он привык решать самостоятельно. Он — сильный человек. Сильный мира сего, и глупо ожидать, что он будет как-то себя иначе вести. Нет, так не бывает. И я видела в его характере мощь, а в его решимости «милую привычку», потому что если смотреть на все по-другому… то можно было смело уходить.

Сразу же.

Ты всегда должна четко понимать, что есть вещи, которые не изменятся. Например, за зимой всегда следует весна, а солнце садится и встает с окончанием ночи. Трава — зеленая, небо голубое. Когда я выходила замуж за Руслана, я четко осознавала, что его тяжелый характер, как следствие воспитания и его профессии, не изменится.

Если честно, это меня пугало до жути…

Вольт сделал мне потрясающее предложение. Он отвез меня на Остров Каливиньи в Карибском море, и хотя эта была не первая наша с ним совместная поездка — на тот момент, мы с Вольтом успели отметиться почти в каждой европейской стране, — но она стала самой… дорогой.

Еще в момент выхода с трапа, я поняла, что это непростая поездка…

Белый песок, райская природа, уединение. Мы были там только вдвоем! Руслан снял для нас целый остров, и я помню, как я просыпалась под звук прибоя, помню запах, помню его тихий шепот. Тот отпуск стал одним из самых ярких моих воспоминаний за всю жизнь, и, наверное, одним из самых счастливых.

Я была будто бы во сне… просто однажды проснулась и оказалась в сказке! Он сделал мне предложение на закате прямо посреди океана, тонущего в ярко-красных всполохах. От вида захватывало дыхание… от осознания перебивало сердцебиение.

Я тогда расплакалась…

Не могла поверить, что мне могло так сильно повести с мужчиной, который создал для меня и рай, и сказку — все в одном флаконе! Эйфория была страшная. Я клянусь, будто бы пархала над землей… будто бы в тот отпуск я научилась летать…

Мысли пришли уже потом. Конечно, я сразу же сказала заветное «да», но потом меня очень сильно придавило. Я стала задавать себе вопросы. Сказка — это прекрасно. Рай — еще лучше. Но жизнь сложна и полна серьезных ухабов, и мне ли об этом не знать? Мой папа тоже создавал сказку для мамы. Конечно, не таких масштабов, но… это тоже был рай. И чем все кончилось?

Мы тогда с мамой впервые поговорили откровенно. Я спросила, жалеет ли она о том, что вышла за него замуж? Мама, конечно же, отрицательно помотала головой. Она сказала, что жалеть никогда не сможет хотя бы из-за меня.

— …но я имела в виду несколько другое, — сказала я тихо.

Мама усмехнулась и кивнула.

— Знаю, Лис. Ты хочешь найти ответы на вопросы… потому что тебе страшно, что он ударит тебя так же сильно, как высоко вознес.

— Это возможно.

— Конечно, — спокойно ответила она, а потом бросила на меня взгляд, — Но это тоже необязательно, Алиса. Нам не суждено заранее все знать, да и многое в жизни в целом зависит от нас.

— Например?

— Ну… например, ты должна четко понимать, что будут вещи, которые ты не сможешь изменить.

— М?

— Меня очень сильно бесило в твоем отце, что он вечно пытается засмеять любую проблему. В ответ на каждую претензию он откалывал глупые шутки, из-за чего казалось, будто ему вовсе все равно. Мы из-за этого сильно ссорились…

— Правда? Я не помню ссор…

— Потому что ты была совсем маленькой, малыш. Я выходила замуж с тобой под сердцем, поэтому наш с ним… кхм, момент притирки пришелся как раз на твое рождение. Это было довольно сложно…

— Но вы выдержали…

— А выдержали ли? — она хмыкнула, а потом посмотрела в окно с грустной улыбкой, — Я многое думаю о том, что происходило в нашей с твоим папой жизни. Мы очень любили друг друга, однако любовь — это не всегда гарант счастливой и долгой жизни. Понимаешь… есть вещи, которые человек не сможет изменить. Они — это часть его стержня. Его характера. Он может лишь на время подавить свои привычки и спрятаться, но рано или поздно…

— Ты сейчас серьезно?!

Меня это взбесило. Я уже понимала, к чему мама клонит разговор, и это меня дико злило! Неужели?! Из-за того, что ее бесили тупые отцовские шуточки, они развелись?! Нет! Они развелись, потому что, твою мать, он пристроил член в чужую вагину! И она от него залетела! Все! Это единственная истина, которая может быть. Это единственная, голая правда.

Но мама мягко улыбнулась и посмотрела мне в глаза:

— Я знаю, что ты очень категорична в некоторых вопросах. Отец и наш с ним развод — возглавляет этот список…

— Хочешь, чтобы я…

— Алиса, послушай меня сейчас, окей?

Я осеклась. А мама нежно коснулась моей щеки и убрала волосы за ухо бережно, как всегда делала это с самого детства.

— Я понимаю тебя. Твой отец поступил со мной… ужасно. Я не пытаюсь его оправдать, в этом нет уже никакого смысла. Мы давно живем разные жизни. Но переварив эту ситуацию, наконец-то отстранившись от нее, чтобы взглянуть со стороны… я точно могу сказать, что измена — это не так просто, если это не тупая похоть. Она создается из целого вихря мелочей и целой бури недомолвок. Она — это коктейль… где, к сожалению, нет черного и белого.

— Ты хочешь сказать, что тоже была в этом виновата? Правильно тебя понимаю?

Мама усмехнулась и отстранилась, а потом взяла чашку с чаем и пожала плечами.

— Я просто хочу научить тебя быть чуточку мудрее и не совершать моих ошибок. Алиса, ты должна четко понимать, какой мужчина перед тобой. Ты должна осознавать его. Вот он — рецепт счастливых отношений. Отбросить иллюзии в сторону и честно признаться самой себе, какой он. И после того как ты это признаешь, ты должна задать себе всего один важный вопрос: сможешь ли ты принять его? Не частично, не выборочно, а полностью…

Порой я до сих пор слышу ее задумчивый, тихий голос в своей голове:

«Вот он рецепт здоровых отношений — принимать друг друга полностью…»

Тогда я последовала совету мамы, о чем ни разу не пожалела. Я села и честно поговорила с самой собой. Влюбленность здорово туманит разум, но мы два года были вместе перед тем, как он захотел скрепить наши отношения юридической печатью — и флер все-таки немного спал. Я знала точно, что он бывает довольно-таки циничным и даже жестоким. В его кругах у Вольта было много «прозвищ»: его называли бульдозером, его считали монстром и бесчувственным чудовищем. Если Вольт чего-то хотел, он пер напролом, и ему абсолютно неважно было, что и кто пострадает.

Таков уродливый оскал большого бизнеса и денег. Иначе не вывести, я это тоже понимала. Дома он был, конечно же, мягче, но тоже мог стать и довольно жестким человеком. И я должна была разобраться, смогу ли я с этим жить. Не сердцем идти, а разумом все просчитать — это было важно.

Страх прошел после одного вечера, когда состоялся разговор о моей работе.

Михаил Петрович воспитывал своих детей жестко. Да, он в целом человек спокойный, размеренный и методичный. Я никогда не слышала, как он кричал, но у него есть «особый» взгляд, способный, наверное, остановить обрушение дамбы. Если он этого захочет, конечно же.

Мой свекор четко понимал правила игры своего мира, поэтому готовил к нему собственных детей. У него есть железобетонных принципов, которые передал ему еще его отец, но это неважно. Они касаются ведения дел, а дела моего мужа меня едва ли касаются. Я не бизнесмен, я ничего не понимаю в том, как устроены эти механизмы, поэтому туда никогда не лезла.

Но!

У Михаила Петровича Вольтова были правила, которые уже касались меня. Притом напрямую. Он считает, что женщина не должна работать.

Вот так.

Не должна и все тут! Ему это передал еще его отец — Петр Васильевич, — а ему это передал его отец. Такая нехитрая Сансара…«Женщина не должна работать» — почти непреложный обет. Это никогда не обсуждалось. Это просто данность, как голубое небо и зеленая трава. Это мир Вольтовых.

Для меня это правило было самым неприемлемым. Я не хотела сидеть дома, я мечтала развиваться и добиться чего-то стоящего. Быть просто женой богатого человека — недостаточно для моих амбиций. Даже если это ОЧЕНЬ богатый человек.

Вольт тогда пошел мне на уступку. Скрипя зубами, закатывая глаза, но он дал мне слово, что не станет препятствовать моему развитию.

Может быть, тут и крылась моя главная ошибка?.. я заставила его дать согласие на то, что он не принимал внутри себя? На то, что он так и не принял?..Макеева явно не из тех женщин, которым очень хочется развиваться. Она подошла бы на роль его жены гораздо больше, нежели я…

Такие мысли проходятся по мне острым лезвием, как особый вид пытки: оно оставляет тонкие порезы. Медленные и тягучие. Длинные, покрытые ядом. Они множатся и не вызывают большой кровопотери, но в этом и заключается вся соль: тебе дико больно, но ты не умрешь. Ты будешь жить и снова, снова, снова ощущать, как тебя медленно препарируют.

Потрясающая перспектива, согласитесь?

Мои губы разрезает горькая насмешка над самой собой. Я хорошо помню, как окончательно приняла решение, что стану его женой. Я помню, как приняла его характер, когда увидела, что он готов идти на компромиссы. И, черт возьми, я так хорошо помню, как решила, что его «решительность» будет просто «милой привычкой», а сейчас?..она кажется до безумия циничной и даже жестокой… хотя, скорее всего, всегда такой и была.

— Знаю, — роняю тихо.

Как только я почувствовала, что он стоит за дверью, то сразу направилась в сторону шкафа. Я не хотела заставить его меня останавливать — нет! Я хотела сбежать отсюда, как можно быстрее. Притом сбежать навсегда.

В этот дом возвращаться? Чтобы видеть призраки своей любви? Свою тупость? Нет, это было слишком даже для меня. Для девочки с пулей в голове, которая называла циничность своего мужа «милой привычкой». Я обманывала себя? Нет, это несколько другое. Я просто его не боялась. Меня не страшил его тяжелый характер, так как мой характер имеет точно такую же консистенцию камня. Мы в этом плане с ним безумно похожи. Поэтому я не боялась его никогда, ведь и сама могла ответить и за себя постоять.

Но я верила в другое… в то, что его жестокость никогда не сыграет против меня. Потому что я бы не сыграла против него. В моей голове мы стояли плечом к плечу и были не просто любовниками, но и соратниками. Мы должны были сражаться вместе против всего мира! Если это потребуется. И я бы не просто «подавала ему патроны». О нет! Я бы стреляла рядом. Я бы до конца…

А он?

Я даже взглянуть на него теперь не могу. Не хочу. Ведь вижу в нем все то густое и липкое месиво из собственных иллюзий. Меня от обиды разрывает на части. От непонимания… я задыхаюсь.

Почему я видела в нем соратника, а он во мне врага? Он поэтому меня предал? Поэтому, да?

Господи…

Между нами океан из моих вещей и чемоданов. Духов. Косметики. Между нами наша постель, которая завалена всем этим хламом, но почему-то кажется, что между нами нечто большее. Пропасть, которой раньше никогда не было. Ее ведь не было. Пока я жила в мире, выдуманном только для меня, мы выступали одним целым, а сейчас…

Пропасть и холод. Он горит при этом всем возможным спектром огненных всполохов войны, потому что я его ненавижу всей своей душой! И горю! Я полыхаю!

Но это холод… в его взгляде, в моем. Я хладнокровно собираю свои вещи. Он хладнокровно смотрит на меня.

Непримиримые противоречия…

— Есть смысл продолжать этот разговор? — возобновляю жалкие попытки запихнуть свои пожитки в кожаные сумки, — Думаю, едва ли. Это конец.

— Нет.

Ожидаемо.

Я усмехаюсь, но даже глаз не поднимаю. Лишь киваю пару раз, не прекращая манипуляции со свитерами и футболками.

— Предсказуемо, и как, наверно, обидно, что это не повод для дискуссии. Я подаю на развод. Это состоявшийся факт, в котором ты — дело десятое и…

Наверно, больше всего мой муж не любит быть «десятым делом». Его решения — абсолют, и такова истина его мира. А значит, и моего. Помните? Я об этом говорила.

Милые привычки… ха! Какой абсурд…

Сорвавшись с места, Вольт в один прыжок оказывается рядом со мной. Он резко хватает за руку, потом дергает меня на себя, а чтобы я не попыталась отстраниться или (что предпочтительнее) отшатнуться прочь, как от прокаженного, Руслан сжимает мою шею сзади.

Он слишком хорошо меня знает…

Заранее пресекает любые попытки сопротивления и заставляет смотреть на себя. В глаза, которые я так любила. На губы, которые говорили слова, в которые я так… господи, глупо! Верила абсолютно! Подавлять меня своим теплом, которое раньше окутывало и грело, а сейчас лишь оставляет еще больше шрамов на моей душе… ведь я осознаю. Да-да! Я все понимаю…

Так любить можно лишь раз.

Жизнь та еще скотина, как мне кажется, но она такова: есть чувства, которые невозможно повторить. У моей мамы были отношения с мужчинами после отца. У нее было три мужчины. Может быть, и больше, конечно — этого я не знаю и знать не хочу, — но их было трое. Тех, с кем она меня знакомила.

Знаете, что я помню? Ее глаза. Когда она была с папой, они у нее горели. Когда она была с ними? Там было лишь… теплота, но никаких всполохов. Лишь исступленное, спокойное смирение.

Ей было приятно с ними сосуществовать рядом, но не больше. Потому что, судя по всему, нам в жизни дается лишь одна великая любовь. После нее душа уже неспособна на подобные подвиги. Она мельчает, так как окончание такой любви означает… что половина твоего сердца так или иначе… останется разбитым.

Нельзя собрать все куски, когда оно разлетелось на миллион осколков. Согласитесь, это невозможно. И ты чисто физически не сможешь любить так, как любил всего раз — потому что чего-то всегда будет не хватать. Думаю, в большей степени в тебе самой…

Я смотрю на Руслана, и ненависть моя становится еще больше. Наверно, если бы не успокоительное, она бы меня и вовсе захватила и потопила с головой. Я держусь чисто на них, чтобы не начать очередную бессмысленную возню.

Но я смотрю на него, и мне хочется умереть… начинает дрожать подбородок, слезы выступают в уголках глаз. Я ненавижу! И я так люблю… просто теперь на месте второго — ад. Я будто сгораю, лишаясь важных частей своей души.

Она никогда не восстановится. Она ему отдана навсегда, и когда мы расстанемся… она просто исчезнет, а я никогда не смогу полюбить и по-настоящему его забыть.

Он навсегда останется «тем самым мужчиной». Любовью всей моей жизни…

Я не знаю, видит и понимает ли Вольт все мои мысли. Правда. В голове у меня есть легкий туман, и это очень странное ощущение. Истерика будто бы засела где-то в горле, я просто не могу ее закатить, потому что успокоительные парализовали какие-то внутренние ресурсы, которые мне на нее потребовались бы.

И я словно в тумане… повисла на грани между добром и злом. Не могу понять его мысли, не могу сосредоточиться.

Отвратительное ощущение.

— Мы не будем разводиться из-за этого бреда, Алиса! — Вольт буквально рычит низко, а потом двигается ближе и почти касается моего носа своим, — Поняла меня?

— Бреда? — глухой смешок срывается с моих губ, — Ребенок от другой женщины — это теперь у нас бред?..

Интересно… может быть, я все-таки впала в кому? После какой-нибудь чудовищной аварии, например? А что? Вот и приснился Степа, его чертов шприц? Мозг так пытается защититься от ужаса неминуемой смерти, поэтому выстраивает правдоподобную картину мира вокруг себя. Скажем так, берет паузу на то, чтобы окрепнуть.

Потому что это абсурд! Его заявление — бред!

Вольт морщится. То ли тоже так считает, то ли… еще почему-то. Он отпускает меня и делает шаг к окну. По нему долбит мелкий, отвратительный дождь.

Он убирает руки в карманы и, словно лихорадочно подбирая слова, молчит пару долгих мгновений, пока не говорит:

— Ситуация стремная, я знаю, но это не причина для развода, Алиса.

— Ты...прикалываешься?

— Нет, я не прикалываюсь, — цедит сквозь зубы, а потом вдруг резко поворачивается и повышает тон, делая его больше похожим на сталь, — Мы не станем разводиться тупо из-за того, что я облажался! Я это признаю! Но...блядь... — его голос снова падает до глухого шепота. Вольт отворачивается обратно и тяжело вздыхает, — Это просто грязь. Моя грязь и мое дерьмо, я знаю, но...мы не станем из-за этого разводиться. Нет. Это не причина.

Мне смешно!

Я давлюсь этим смехом, а щеки мокрые и соленые… вытираю их запястьем и киваю пару раз.

— Ну да. Конечно. Что тогда будет считаться причиной? Твоя измена?

Вольт так сильно сжимает челюсти, что я даже удивлена, как у него не ломаются зубы. Тошнота медленно подступает к горлу — картинки… я представляю, как он трахал ее, а потом возвращался ко мне. Касался меня руками, которые ласкали чужое тело. Целовал меня губами, которые…

О боже, нет…

Жмурюсь. Приложив к глазам до боли сжатые кулаки, я жмурюсь. Не хочу это представлять… не могу не представлять. Это как пытаться вдохнуть под водой...невозможно. Будто бы выше моих сил...

— Что будет являться причиной?! — рычу уже сама, стараюсь дышать глубже, — Что ты целовал меня, после того как целовал место, откуда вышел твой ублюдок?! ЭТО ДОСТАТОЧНАЯ ПРИЧИНА ДЛЯ РАЗВОДА?!

По нарастающей.

Мой голос идет по нарастающей, а я уверенными шагами выхожу из тумана. Думаю, ненависть может гореть так сильно, что легко выжжет даже самые классные препараты, гарантирующие твое спокойствие.

Я его ненавижу!

За то, что знаю, каким он может быть ласковым и нежным. И за то, что эту нежность дарил не только мне! За то, что он забирал ее у меня! Сначала подсадил, а потом просто украл и передал какой-то… шлюхе!

Я ревную.

Ненависть, обида, ревность — и все это имеет довольно-таки весомые основания. Это не просто взгляд, брошенный ненароком. Это не просто разговоры или слухи. Это сухие и голые факты, от которых ненависть, обида и ревность обретают буквально физическое воплощение.

И разбивает…

И разбивает…

И разбивает…

Меня…

Вольт резко поворачивается. Его глаза пылают, а кулаки точно так же плотно сжаты, словно ими он пытается удержать самого себя.

— Ты че несешь, блядь?! Дура, что ли?!

— А нет?!

Градус начинает повышаться.

Я делаю шаг навстречу. От убийства сейчас меня удерживает только остатки лекарства спокойствия в крови. Его? Наверное, чувство вины.

— ТЫ ПОПАЛСЯ! Нет смысла отпираться! Я все видела! Твоего! Гребаного! Сына! И эту суку! Что?! Сейчас скажешь, что это было непорочное зачатие?! Или, быть может, ты придумаешь какую-то очередную сказку ДЛЯ АЛИСЫ?! ОНА ЖЕ ДУРА! — я толкаю его в грудь, а потом резко убираю волосы назад, — ДА! ОНА ЖЕ ИДИОТКА, КОТОРАЯ…

Второго толчка не получается. Вольт перехватывает мои запястья, сжимает их тесно и рвет меня на себя.

Тишина.

Я тяжело дышу, захлебываюсь в словах, которые просто не могу сказать. Говорю же, у Вольтовых есть особый взгляд, способный остановить даже разрушение мира, а что уж говорить обо мне?

Он сжимает челюсти, а его глаза — темные, пылающие, как дыра в пространстве, за которой нет ничего, кроме бесконечной черноты…

— Мы не станем говорить на эту тему сейчас. Тебя снова несет, Лиса. Это...ни хрена не конструктив, — цедит он, потом отпускает меня и резко поворачивается в сторону двери.

Шаг — жесткий. Дыхание навылет. Я туплю. Смотрю ему в спину долгих пару мгновений, которые, по сути, всего лишь пара мгновений — ха! Но на самом деле, это проигрыш в стратегии. Я теряю время, а он успевает почти добраться до двери, бросая через плечо.

— Ты никуда не поедешь! И никакого, твою мать, развода не будет! Забудь это слово, блядь! Забудь!

— Не смей уходить! — ору раненым зверем и кидаюсь следом, — Мы не закончили! Не смей!

Поздно.

Дверь распахивается, Вольт выскакивает и захлопывает ее прямо перед моим носом. За секунду, как я врезаюсь в глухое полотно, по котором стучу — но никакой реакции. Дергаю ручку — тоже никакого смысла.

Щелчок, как выстрел в упор.

Он меня запер.

Баста.

Руслан, чуть больше года назад

Ресторан «Руны» находится в самом центре столицы, и как все, что находится в центре столицы, отличается высокими ценами и неприлично дорогим дизайном.

Очень много стекла…

Обычно мне плевать. Я в любых помещениях ощущаю себя спокойно и уверенно, но здесь, сука! Блядь! Слишком много стекла, а значит, слишком много реальных возможностей снова и снова столкнуться с собственным отражением.

Меня от него тошнит.

Это длится уже довольно-таки долго. Два года, если точно, и если в первые четыре месяца было совсем тяжко, то потом подотпустило. Просто накатывало временами… Сейчас это ощущение снова вернулось. Как и паника. Как и паранойя.

Я хмурюсь, отчитывая зубчики на вилке. Жрать не хочу. Кусок в горло не лезет. У меня внутри плотно сжатая пружина, которая грозится вот-вот лопнуть и разнести все в радиусе километра к херам собачьим.

Я нестабилен.

Мне сложно дается такое состояние, потому что я к нему совсем не привык, но я чертовски нестабилен. Два года назад таким был, когда с Алисой срались так, что пух и перья летели — хотя это было больше похоже на ядерную катастрофу. Сейчас все вернулось с новой силой, как тогда.

Сразу после.

Четыре месяца ада, борьбы и пира на собственных костях собственной совестью я вспоминать не люблю. Откуда у меня вообще взялась эта сраная совесть, я не ебу вообще, да и неважно это. Судя по всему. Важно то, что состояние новое и доселе мне неизвестное. В бизнесе совесть — волчий билет. Если будешь размениваться на мораль, тебя уничтожат. Нет, она, разумеется, должна быть. По крайней мере, отец так считает и нам с Марком ее дал. Буквально вдолбил нотациями и собственным примером: определенный список принципов и правил, а-ля «не прессовать старух и детей», но в целом… это история вообще не про то. В моем мире есть определенный ряд условных законов выживания и правил. По-другому это просто не работает. Тюленей забивают первыми.

Душит.

Отодвигаю ворот рубашки, просовываю пальцы под галстук, чтобы его немного ослабить. Пристальный взгляд напротив снова режет. Он бесит, но я стараюсь держать себя в руках.

Мне нужно держать себя в руках.

В конце концов, это максимально в моих интересах.

— Руслан Михайлович? — зовет меня тихий, но уверенный голос.

Я резко поднимаю глаза и сталкиваюсь с другими. В них нет нежности и патоки. Эта женщина не течет по мне буйной речкой — слава богу! Нет, серьезно. Слава, мать его, богу! Мне ее посоветовали, как лучшую. У нее мозг буквально заточен на определенные виды деятельности, и слать ее на хер из-за внезапного бреда под грифом «зачем вы так стараетесь? Есть же я!» совершенно не улыбалось. Я загнал себя в ловушку. Я там, откуда, твою мать, сложно вернуться живым. Это как оказаться в самом эпицентре скопления космического камня. Ну, как в сайфае каком-нибудь, который так любил Марк в детстве, поэтому мне приходилось его снова и снова проглатывать вместе с братом. Герои на своих космо-короблях оказывались в полной заднице — почти во всех фильмах! Их окружали эти гребаные асте, мете… короче, все возможные «роиды», и они лихо лавируют между ними, потому что другого выхода как будто бы и не было.

Ну да, его и нет. Вот я и лавирую, а препятствий так много… черт возьми, их так много, что я живу последнюю неделю после «охренительных» новостей исключительно под действием жесточайшего адреналина.

Сука…

— Вы должны понять, — продолжает она сложа руки перед своим лицом в замок, — Я спрашиваю не из праздного интереса. Мне неинтересно, если честно, куда вы суете свой хер и по каким числам...

Резко поднимаю на нее глаза. Очень хочется послать… снова! И я ее буквально ненавижу! Потому что чувствую себя гребаным мудаком и лохом. Прямо на допросном стуле в тесной комнатке…

Черт, как же тут тесно.

Стены давят. Воздуха не хватает. Меня бесит ее наглость, хотя задним умом я понимаю, что бешусь-то, в общем-то, и не на нее. На себя.

Как такое могло произойти, блядь?! НУ КАК?!

— Я же, как доктор, господин Вольт. Со мной можно только честно и…

— Блядь, да хватит уже накидывать! — рычу, она застывает.

Взгляд тут же становится острее. Думаю, я ее раздражаю. Скорее всего, так и есть, потому что я и сам бы себя раздражал. Нет, ну правда. Кому такое понравится? Мудак, который пытается замести свое дерьмо под ковер. Сомнительно.

Издаю смешок, после которого окончательно психую и срываю с себя галстук, отбрасывая его в сторону. Хорошо, что встречу мы назначали здесь.

Наверное.

Особый сервис, никаких любопытствующих глаз. Мы сидим в отдельной кабинке, звучит приятная музыка и очень много света. Это была ее идея — очень много света. Слава богу — еще раз. Никаких интимных комнат и тесных столов, за которыми могут "слу-чай-но" соприкоснутся наши коленки.

Я откидываюсь на диван и смотрю ей за спину прямо себе в глаза. Там на колоне меня много. Под каждым гребаным ракурсом…

Черт, придурок…

Она для меня сейчас — размытое пятно. Я не замечаю ни ее красоты, хотя о ней вроде как и говорили, ни ее «тем-пе-ра-мен-та». Мне ее посоветовал знакомый, который расписывал эту девчонку, как что-то неземное, но… для меня она просто бежевое пятно с черной макушкой.

Я не с ней здесь как будто, а с собой. Наедине. В той точке, где все могло бы быть кончено, да только не вышло...

Зачем я это сделал?

А если сделал, почему не довел до конца?..

Ответы у меня есть, на самом деле. Просто… господи, я просто пытаюсь в очевидном узреть какие-то потаенные смыслы. Притвориться. Разыграть. А ничего не получается… я все знаю.

Я просто мудак.

Алиса, много лет назад

Тихонько приоткрыв дверь, я высовываю голову в темный коридор, а потом тру одну ногу о другую. Тапки забыла, носки тоже где-то потеряла. Холодно, но это сейчас меня беспокоит меньше всего.

На втором этаже стоит гробовая тишина, а когда я смотрю в сторону двери родительской спальни, то почему-то внутри обдает льдом и диким-диким морозом. Он не похож на тот сказочный мороз, когда случаются чудеса. То есть, в нем нет смешных, розовых щечек, бенгальских огней и саней Деда Мороза. В нем только беспросветная тьма и звук завывающего ветра…

Не знаю, почему это приходит мне в голову, но хочется укутаться поглубже в какой-нибудь очень теплый плед.

Я скучаю по родителям.

Это тоже странная мысль. Они здесь, со мной. В этом доме. Но я почему-то бесконечно скучаю по родителям… В последнюю неделю что-то произошло. Мне никто и ничего не объясняет, только я уже не ребенок. Это тоже чувствую. Не могу понять или объяснить, однако чувствую…

Закусив губу, хмурюсь, а через мгновение вздрагиваю. Снизу раздается какой-то хлопок. Будто что-то тяжелое упало. И приглушенные голоса…

Мне почему-то страшно сделать шаг из комнаты. Я уже должна была спать. Мама меня уложила. Она странная. Тоже странная…

Что-то происходит…

Собрав в кулак всю свою волю… примерно так, как я собирала перед прыжком через козла на уроке физкультуры, когда мне тоже было очень страшно, я делаю первый шаг, а потом, чтобы не передумать, бегу до лестницы и цепляюсь намертво за перила. Они деревянный и очень холодные. Пятки тоже кусает лед.

Перекручиваюсь и наклоняюсь, чтобы попытаться увидеть, что происходит внизу. Там горит свет. Уже очень поздно, и обычно мы в это время все спим, но… сегодня все по-другому. Я нутром чувствую, и, наверно, потом, с возрастом, пойму, что именно я чувствовала в этот момент — как будто буря, которая копилась и заряжалась, наконец-то достигла своего апогея.

Он случится сегодня.

Буря столетия пришла в наш дом.

— …Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ! — раздается громкий мамин голос, а потом я слышу ее быстрые шаги и резко отстраняюсь обратно в темноту, чтобы она меня не заметила.

За перила продолжаю держаться насмерть. Если отпущу — точно сбегу. Мне не хочется знать, что я еще могу услышать. Мне совсем не хочется…

Мама проносится вихрем через прихожую. Снова что-то падает. На этот раз явно из ткани.

— Анжела, я тебя прошу… — папин голос звучит непривычно слабо и сбито.

Он очень расстроен.

— Заткнись, твою мать! — она шипит.

Я ней много ярости, от которой у меня по спине бегут очень холодные мурашки. Больно. Сердце сжимается — я слышу, что мама плачет…

Снова шаги. Почти бег. Толчок. Опять шаги. Они отдаляют родителей от меня, и я догадываюсь: они вернулись в гостиную, поэтому я снова наклоняюсь и выглядываю из темноты на свет.

Если честно, в эту секунду приходит мысль, что здесь все неправильно. Ее я тоже пойму со временем, только когда вырасту. Я чувствую, что сломались механизмы, потому что они действительно сломались, и все перевернулось с ног на голову. Я стою в темноте, которую обычно принято бояться, только в этом уравнении страшнее всего свет.

Там что-то происходит.

Здесь можно спрятаться и притвориться, будто бы нет.

Медленно отцепляю руки и смотрю на ступеньки. Их немного. Стандартный набор. Наверное. Но мне кажется, что их тут просто бесконечное количество, как в каком-нибудь монастыре где-нибудь в Азии. Мы с Никой в кино такое видели. Мне такие фильмы смотреть пока нельзя, поэтому я его никогда не забуду. Запретное всегда врезается в память сильнее…

Облизываю пересохшие губы. Не хочу спускаться вниз, только меня никто не спрашивает. Точнее, страха меньше, чем желания выяснить правду.

Это еще один урок, который я пойму только с возрастом: правда тянет, и ты думаешь, что хочешь ее, но на самом деле это не так. Мы все кричим, что правда лучше, а так ли оно? Если правда — жжет.

Спускаюсь. Так тихо, как могу, крадусь к прикрытым дверям гостиной. Горит свет — и там горит свет, а мне страшно, как в самой темной дыре этого мира…

Очень-очень страшно.

Двухстворчатые двери оставили между собой тонкий зазор, и я присаживаюсь на пол, подползаю и заглядываю внутрь. Наверно, меня жизнь ничего не учит, и это тоже та правда, которая жжет. Однажды я заглядывала в зазор, чтобы очень сильно испугаться «запретного кино». Даже сейчас пробегают мурашки. И я снова это делаю, но на этот раз боюсь уже чего-то другого…

Чего-то реального.

Мама сидит на диване. Она опирается на колени руками, которые закрывает лицо. Плачет. Так горько плачет, что у меня душа вся выворачивается и ершится…

Папа стоит перед ней на коленях. Он касается ее бедер, гладит, а потом говорит голосом, который я тоже никогда раньше не слышала. Тихим и подавленным.

— Анж, я тебя прошу… это была ошибка.

Из мамы вырывается сбитый, раздробленный смешок.

— Да ты что?! Ошибка?!

Она отнимает руки от лица, чтобы навсегда застрять в моем мозгу и памяти уродливым клеймом. Ее глаза красные, опухшие. Губы искусаны. Щеки горят. Волосы, привыкшие к прическе или качественной укладке, растрепаны, но главное не это.

Ее взгляд… ужасен. Там даже с расстояния, даже в моем возрасте я вижу… боль от разбитой на части души…

— Это происходит год, — рычит она еле слышно.

Столько отчаяния…

Мама резко вскакивает, а я вздрагиваю. Она отталкивает папу. Он валится навзничь. Два шага к окну. Мама сжимает трясущиеся плечи и стоит спиной, но боли меньше не стало из-за того, что я глаз ее не вижу. Она сейчас как будто бы ее источает всем своим существом.

— Целый год ты трахаешь эту вонючую суку. Целый год… — ее голос падает до хрипа, — Я спрашивала у тебя. Я просила… господи, я так тебя просила сказать, что происходит…

— Анж, клянусь. Я не знаю, что это было… понимаешь? Просто повело. Это не значит, что у меня нет чувств к тебе. Я люблю…

— Замолчи…

— Это правда.

— ТЫ МНЕ ГОД ИЗМЕНЯЕШЬ, КАКАЯ ЛЮБОВЬ?! — мама снова взрывается криком, резко поворачивается, а я опять вздрагиваю.

Боже… она выглядит просто ужасно. Мне еще рано, я не все понимаю, но это — точно. На каком-то инстинктивном уровне осознаю, что «измена» — очень плохое слово. Оно страшное. От него душу на части разрывает…

Ее голос снова падает до шепота.

— Я все чувствовала. Я пыталась все исправить, Андрей. Я задавала тебе вопросы, а ты лгал мне в глаза. Ты говорил, что ничего не изменилось, а вся твоя холодность — это стресс и усталость на работе. Ничего не изменилось?..

Папа садится на задницу и опирается спиной на диван. Руки сложены на коленях. Своей широкой ладонью он закрывает лицо и трет лоб.

— Ну? — тихо усмехается мама, — Расскажи еще о любви, родной. Я послушаю. Хочу запомнить твое самое яркое признание в чувствах…

Он резко отнимает ладонь и смотрит на маму со злостью.

— Можно обойтись без сарказма?! Я уже сказал! Да, блядь, облажался. Да! Я оступился! Но меня к ней дико тянуло, это было невозможно преодолеть… хотя я пытался. Я честно старался сохранить тебе верность, но у тебя вечно то работа, то другая хуета. Ты вечно занята! У нас секс с тобой по расписанию! И ни хрена не меняется! Твою мать! Ты одними духами пользуешься уже десять лет! А она…

Алиса, сейчас

«Ты всегда меня ревновала. Я тебя тоже» — слова, сказанные без какой-то спеси больно пульсируют в моей голове. Вольт не кичился, не орал об этом в рупор, как великий поэт серебряного века или какой-то другой деятель искусства, для которого ревность, наверно, всегда будет идти рука об руку с любовью. Но они натуры страстные, живут порывами. Руслан Вольт абсолютно точно не такой человек. По крайней мере, что касается порывов.

Он сказал это сухо. Обыкновенный вынос голого факта в ячейку своей таблицы: ты всегда меня ревновала, я тебя тоже.

Все.

Он подвел черту, и он сделал это с полным осознанием дела. Это действительно было так.

Тогда.

Короткое определение для периода, который я не хочу помнить. Черт возьми, была бы моя воля, я действительно стерла его из памяти, потому что эти воспоминания приносят только боль. Любой кризис — это о боли, и о страхе, и об исступлении. И обо всем этом вместе, приправленным еще кучей негативных эмоций…

Я знала, что в тот вечер он пришел, чтобы расстаться со мной. Я видела это в глазах, и я не могла найти себе места…

— Я была такой дурой, да? — шепчу еле слышно, глядя ему в глаза, — Ты же пришел не потому, что соскучился. Или испугался. Или…

— Остановись сейчас, Алиса.

Его голос хриплый и тихий, но предостерегающий. Пальцы на моем лице и шее нежные, но они все еще удавка. Теперь они ощущаются именно так…

Я хмурюсь. Подбородок начинает дрожать. Остановиться?! Как?! Ты только что буквально выдернул из меня признание, которое я не хотела давать! Как клятву у алтаря перед богом, что я навсегда останусь в твоей власти.

Мне раньше это нравилось. «Навечно вместе» прельщало и тянуло. Этого ни у кого как будто бы и не было. Черт! Я смотрела вокруг и не видела ни одной пары, у которой это было бы сто процентов. Знаете? Они все давали подобные клятвы, они все говорили о любви, а я чувствовала: они не знают, что такое клятвы и любовь на самом деле, потому что только у нас она есть. Только у нас она настоящая…

Наверно, так нельзя думать. Нельзя унижать чужие чувства, нельзя смотреть на всех свысока… но я смотрела. И я была счастлива в своем абсолютном раю, который ничто не сможет разрушить.

Тот гребаный кризис очень сильно пошатнул мою веру, и я сошла с ума. Я безумно его ревновала и больше походила на загнанную в клетку тигрицу. Порой останавливалась и сама себя боялась: чего ты так с ума сходишь?! Он вернулся. Вы вместе. Вы идете на поправку, вы учитесь и становитесь мягче!

Но эта ревность… она сводила с ума. Даже стыдно признаться, насколько далеко она меня завела…

— Я не могла спать, — продолжаю хрипло, — Я ждала тебя, а ты… в это время трахался, да? И ты пришел ко мне, чтобы расстаться. После того как трахал все это время… Как ты…

— Твою мать!

Вольт отпихивает меня и отходит на пару шагов. Он теряет спокойствие, а я заливаюсь слезами, закрыв руками лицо.

Вот во что превратились наши отношения. Наш абсолютный рай. И чего он стоит теперь, да?..

— Как ты мог?.. — шепчу я, словно вновь обезумела.

Рыдаю, некрасиво всхлипываю, а от боли готова лицо себе ногтями расцарапать.

Как провалилась…

От всепоглощающей ярости меня дернуло до огромной печали за секунду! Словно прокатилась на американских горках…

Руслан оказывается рядом еще через мгновение. Он не стесняется и не жалеет дорогих брюк, встает передо мной на колени и насильно разводит руки в стороны, чтобы смотреть мне в глаза. Я замечаю в них отблеск — тоже безумие. Словно мы вдвоем в этом котле варимся, хотя, скорее всего, это неправда. Чего ему-то здесь делать? Это не его предали. А он. Собственными руками.

Ой, простите. Не руками. Членом.

— Отпусти меня! — рычу и дергаюсь, но Вольт сжимает меня сильнее и даже встряхивает.

Видимо, чтобы в себя пришла.

— Угомони истерику, Алиса! Не сходи с ума! И, твою мать, не задавай вопросов, ответы на которые ты слышать не хочешь!

— Это какие, например?! — шиплю и резко подаюсь вперед, — О том, как тебе было, пока ты натягивал эту суку?!

Его взгляд становится тяжелым. Пару мгновений мы сражаемся молча, а потом он коротко кивает:

— Да. Например, эти.

Жесткий смешок срывается с моих губ тут же:

— Отчего же?! Может быть, я хочу это услышать.

— Что конкретно, Лиса?

— Все. В каких позах ты ее трахал? Как круто тебе было? Сколько раз? Тональность ее стонов?! Давай! Расскажи мне все!

Очередная схватка без слов. На самом деле, я не знаю, зачем мне эта информация, но что-то в моей голове беснуется, будто бы хочет услышать. Мазохизм? Возможно. Но почему-то подсознательно я склоняюсь ближе к тому, что хочу услышать даже не «те-самые» подробности, которые пытаюсь из него выбить… о нет. Мое женское начало требует сатисфакции. Я хочу услышать, что с ней ему было плохо. Что она — хуже меня. Что она… его не понимает и никогда не поймет так, как понимала я.

Не знаю, зачем мне это? Для чего? Станет ли легче жить? Смогу ли я дышать свободней? Едва ли. Роман любимого человека на стороне — это всегда, как раскаленной кочергой почесать себе мозг. Там останется шрам, а еще больший отразится в душе.

Я не знаю, как лечить такие шрамы… я не понимаю, как их можно пережить…

— Ты прекрасно знаешь, что я не стану тебе врать, — цедит он, а я усмехаюсь горько.

— Ну да. Разумеется, не станешь…

Вольт меня игнорирует.

— Если ты хочешь услышать подробности, я тебе их скажу. Еще раз заговори об этом — все выдам. Чистоганом. Так что думай, какие вопросы ты задаешь, окей?

— Не окей.

— Алиса-а-а…

— Я…

— Извините?

Мы резко поворачиваем головы на тонкий голосок, а вот вам и доказательство моего сумасшествия. Наша горничная. Ее зовут Марина.

Марина работает в нашем доме уже два года, и ее нанимала я. Не скажу точно, сколько девушек участвовало в моем кастинге, но прошла только она. И нет, не из-за того, что она обладала какими-то потрясающими навыками, а скорее… боже, так унизительно и ужасно одновременно! Я наняла ее за то, что ей было двадцать два на тот момент. Почти моего возраста. И за то, что она внешне совершенно на меня не походила.

Вот такой вот коктейль.

Порой, когда я смотрю на нее, мне кажется, я сама в тот момент не знала, чего хотела сильнее: взять на работу девушку, которую Руслан не отличит от части интерьера, или же взять коварную соблазнительницу, которая подтвердит мои подозрения. Я в них не призналась бы и под пытками, конечно, но на подкорке… в тот период у меня плотно сидела мысль о том, что все изменилось навсегда.

Я сказала, что никогда не расскажу о том, что сделала? Но моим клятвам верить нельзя, они ничего не стоят, судя по всему, потому, что я отрыла всех возможных и невозможных любовниц Руслана. Я просмотрела все фотографии, до которых раньше мне не было дела. Я их изучила, чтобы понять его типаж: все оказалось просто — ему нравились высокие, статные модели, предпочтительно рыжие. Все его женщины, даже если у них волосы были темными, имели в прядях медный оттенок. Я — единственная в его жизни блондинка, не знаю, кстати, почему. Руслан как-то сказал, что у него в целом-то и нет типажа, но если когда-то меня эти слова устраивали, то на момент «после кризиса» уже перестали, и я выяснила, что это не совсем правда. Сомневаюсь, что вранье, конечно. Скорее всего, Вольт просто не отдавал отчета в том, что у него стоит на почти одинаковых девчонок. И тут я. Одна такая…

У Марины черные волосы. Кстати. Я сейчас смотрю на них и хочется рассмеяться… с одной стороны, молодая и красивая, с другой, отсутствие рыжины, как отметина моего страха перед правдой.

У Насти волосы темные. С рыжиной. Как проклятая карта таро, чтоб ее…

— Что?! — грубо рычит Вольт, но не спешит подниматься с колен.

Он продолжает меня удерживать, а я продолжаю смотреть на Марину. Девчонка — чистой воды бедолага… не знаю, пыталась ли она подкатить к моему мужу, у нее все равно ничего не получилось. Руслан ее не воспринимает. И, поверьте мне, я это точно знала, потому что… следила за ним. В тот период, маниакально.

Почему я не подумала о Насте? Закусываю губу и отвожу взгляд. Знаю «почему»: она была подругой моей самой близкой подруги, которую я по ошибке считала чем-то большим. Кем-то… вроде сестры.

— Простите, — шепчет Марина, — Но с пункта охраны сообщили, что к госпоже приехала гостья.

Резко перевожу на нее взгляд. Вольт смотрит на меня. Марина перенесла все свое внимание на дверной косяк. Вот такая у нас получилась странная цепочка:

— Ты кого-то ждешь? — хрипло спрашивает предатель, но я ему не отвечаю.

Не хочу. Говорю с Мариной:

— Кто это?

Марина коротко смотрит на меня, но снова прячется и быстро проговаривает:

— Это госпожа Егорова. Она сказала, что вы договорились, и ее ожидают.

Госпожа Егорова. Что ж. Очередная подруга, которую я подпустила слишком близко. Алена. Жена моего «друга» Игоря, с радостью вонзившего мне в спину нож за тридцать сребреников. Интересно, что ей нужно?

— Мне… попросить ее пропустить или… — мямлит девчонка, а я тут же подаюсь вперед и киваю.

— Да. Пусть приезжает, я ее действительно жду.

Нет, у меня не возникло внезапного желания говорить с ней. О чем? Не представляю. Просто возникло другое внезапное желание, которое может по размеру сравниться с галактикой: я хочу быть как можно дальше от Вольта. Не желаю слышать ни одного слова…

И это снова качели. Но я с ними разберусь потом.

Марина так же коротко смотрит на Руслана, потом кивает, видимо, получив одобрение хозяина, и сбегает.

Я не могу сдержать колючего смешка.

— Неужели хозяин разрешил мне свидания?

Вольт тихо цыкает и встает на ноги, отряхнув невидимую пыль с брюк. Нервничает.

— Не утрируй, пожалуйста, Лиса.

— Разве я утрирую? Ты запер меня на три дня…

— А что ты хотела от меня, а?! — перебивает, повысив голос, а глаза его — почти пламя, сжигающее дотла, — У нас не вышло разговора! Все, что мы бы получили по итогу, очередной скандал с оскорблениями. Тебя уже начало нести, твою мать!

— Ох, простите! Я узнала, что у тебя шлюха и ребенок на стороне и не смогла сдержать себя в рамках установленного тона. Какая я плохая.

Что?! Может, разведешься со мной?! — хочу сказать, но почему-то осекаюсь. Тот кризис оставил не только шрамы, но и уроки, которые я, к сожалению, слишком старательно выучила. Говорить о разводе — нельзя. Никогда. И называть наши отношения ошибкой тоже. Это плохо кончается.

Глупо, конечно, но привычки — вторая натура, поэтому так. Я отвожу глаза первая, стыдясь не то их, не то чего-то еще. Руслан вздыхает тихо.

— Мне тоже эти три дня дались непросто, Лис… — начинает мягко.

Меня же опять на части! Наотмашь!

— Тебя пожалеть? — усмехаюсь криво, но он не реагирует.

Чертов кремень.

— Я хочу поговорить, Алис, но три дня назад… я же знаю, как это бывает. Ни к чему адекватному мы бы точно не пришли, это простая арифметика. Три дня на выдох, чтобы сейчас мы просто могли договориться о чем-то.

— А мы о чем-то договариваемся? Хм, прости. Не заметила что-то. Как по мне, ты просто приказал мне заткнуться и терпеть твои измены.

— Блядь, ты издеваешься…

Прикрыв глаза, он еще раз шумно выдыхает. На щеках играют желваки, руки плотно сжаты за спиной. Он считает, я знаю. Обычно до десяти, чтобы не психануть, но сейчас, скорее всего, до ста доберется.

Ну… в своем кабинете точно. Вольт бросает резко:

— Не буду мешать. Потом продолжим, — и уходит.

Я смотрю ему в спину. Отпустить бы, да? Это логично. Я хочу, чтобы он ушел. Хочу остаться в одиночестве. Хочу не видеть его! Но… из меня буквально фонтанирует:

— Мне казалось, что ты изменил мне с другой.

Вольт резко замирает на полушаге и так же резко оборачивается, нахмурив брови.

— Что, прости?

Я уже жалею, что открыла рот. Хотя закрыть его по-прежнему задачка не из легких:

— Я думала, что это другая женщина. Не гребаная Матвеева точно.

— И кто же это был, позволь узнать? В твоем воображении.

— Мина.

Его брови взлетают. Я пересаживаюсь в кресле, сильно вцепившись в его подлокотники, потому что это правда. Я ревновала его безумно в тот период, а сильнее всего меня долбануло примерно через год. Когда казалось, что все пройдено, отношения сглажены, а ухабы все сглажены.

Меня долбануло так, что я дышать не могла в первую секунду…

— Я думала, что ты влюбился в Чехову, и у вас роман.

Руслан смотрит на меня, как на припадочную. Словно есть что-то, что от меня ускользает, хотя это лежит на поверхности.

Снова не по себе. Я снова чувствую себя идиоткой, оттого краснею. С губ Вольта слетает тихий смешок. Он разворачивается и мягкой поступью возвращается обратно, касается щеки. Нежно, почти невесомо, а я замерла. Сердце в груди бьется так быстро… и я снова летаю на горках. Самых жестоких, самых чудовищных горках из всех, потому что у них перепады ничем не регламентируются! Даже законы физики для них — туфта. В какие законы можно заковать эмоции и чувства, да?..

— Между нами с Миной исключительно деловые отношения, Алиса, — с какой-то раздражающей, больной горечью говорит он.

А это для меня, как пощечина! Даже хуже! Нет, серьезно. Он будто ударил меня, и лучше бы так и случилось. Потому что Руслан ударил. Но не тело, а душу. И мне больно…

Опять…

Аж до тошноты и черных мушек перед глазами!

Резко дергаюсь назад и рычу:

— Сколько сожалений в голосе. Тебе жаль, да?! Что она тебе отказала?!

Вольта снисходительно цыкает.

— Я не просил, чтобы мне отказывали, маленькая.

— Ты — ублюдок. Жалеешь?! Скажи это, хватит увиливать!

Наклоняется. Медленно. Обхватывает мой подбородок пальцами, чтобы не отвернулась, а потом по слогам, как глупому ребенку, произносит.

— Я жалею лишь о том, что сделал тогда, Алиса. Это был импульсивный поступок, который я уже миллион раз проклял. А влюбленность? Единственная женщина, которую я любил и в которую я был влюблен, сидит передо мной.

— Как поэтично. Пусти!

Но он не отпускает. Более того, двигается ближе, задевая носом мой нос. Шепчет так проникновенно и тихо…

— Глупая… Лис, я не вижу никого вокруг, кроме тебя…

— Напомнить, почему мы вообще ведем такой разговор?!

Снова игнор. Рус прикрывает глаза и прижимается лбом к моей щеке.

— Я жалею, что мой поступок заставил тебя думать, что я мог в кого-то влюбиться. Это все моя вина, и мне действительно жаль, Лис. Прости меня.

— Замолчи…

— Мина… не интересовала меня, как женщина.

— Она красивая.

— И что? — он отстраняется и смотрит мне в глаза, — Ты — моя красивая. Остальные — чужие. Я люблю твою душу, и я просил тебя… Лис, девочка моя. Я же просил. Не забывай, что я любил тебя каждое мгновение…

— Хватит это говорить! — голос снова срывается от слез, превращаясь в неказистый, неубедительный шепот, — Хватит! Мы бы не обсуждали дичь, если бы…

— Я ошибся.

— Я слышала ваш разговор с Чеховой! В твоем кабинете! — резко бью его по руке и дергаюсь назад, — Я слышала!

— Какой разговор? — устало выпрямляется, разминая шею, — О чем ты?

— Ваш душевный разговор, Вольт! Не делай из меня…

— Хорошо. Может быть, у меня было к ней чуть более теплое отношение, чем к остальным моим сотрудникам, но не из-за какой-то там влюбленности.

— Да ты что?

— Мне просто ее жаль, — он смотрит мне в глаза прямо, и я знаю, что лжи в его словах нет вообще.

Руслан говорит правду.

— Я не робот, Алиса, и когда молодая девчонка, так похожая на тебя, говорит определенные вещи… мне ее жаль. Извиниться за это?

— Какие вещи так растрогали великого и ужасного Руслана Вольта?

— Это имеет значение?

— Если я спрашиваю, значит, имеют.

— Окей. У нее дерьмовая история с мужем, который искалечил ей всю душу. Мина работала на меня в тот период, когда я… кхм, переживал последствия того, что сделал с тобой. Мне было страшно, что я на него похож. Все? Я удовлетворил твое любопытство?

— А ты непохож?

Шепот срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его удержать, так что замираю. Ловлю какой-то откат. Я ведь снова это сделала — ударила ниже пояса, и мне за мои слова стыдно. Ведь так нельзя! Ведь мы договорились! А привычки все еще сильнее нас…

Раздирает на части. Не понимаю себя. Болтаюсь где-то на грани между «все правильно сделала!» И «боже, ну зачем?..», а Руслан молчит. Он просто смотрит на меня, и я просто вижу в его глазах боль, которую он не изображает. Это правда. Ему действительно больно это слышать…

— Не знаю, — наконец-то отвечает он, — Этот мудак разрушил весь ее мир. Я — мудак, который его для тебя построил. Ты мне скажи: мы похожи?

Больше он ничего не говорит, а разворачивается и уходит, оставляя меня наедине со своими словами.

Точнее, на горках, которые не поддаются законам физики и здравого смысла…

9 Crimes — Damien Rice

Алиса

Я не спешу выходить к Алене, наблюдаю за ней издалека и из темноты. Наверно, это какое-то больное желание найти что-то настоящее в ней, как и в нашей дружбе.

Какая-то часть меня не может поверить, будто бы все между нами было ненастоящим…

Как будто что-то внутри, понимаете? Глупое и наивное. Оно бьется еще, хотя его и задавило обломками розового замка — оно там под завалами собственной души бьется и просит о помощи.

Этому чему-то нужно что-то настоящее…

Алена стоит ко мне спиной. Я замечаю, как она мнет свои пальцы, разглядывая картину над камином. На самом деле, не думаю, что это действительно так. В смысле… она была в нашем доме миллион раз и уже миллион раз видела этот гребаный пейзаж, который мы с Вольтом купили на закрытом аукционе.

Я знаю, как это звучит. Довольно-таки пафосно. Даже учитывая, что я замужем за таким человеком, так и получается. Никуда не денешься. Да, тот факт, что мы с мужем были на закрытом аукционе, где продавали всякие там древности — уже похоже на какое-то слишком уж уродливое клише, но! Это не то чтобы оправдание, однако стоит отметить, что мы попали туда совершенно случайно. Аукцион проводил старый друг Вольта, которого мы встретили в Мадриде. Он пригласил его, так как… ну, не буду скрывать. Обладать «всякими древностями» — какой-то прикол богачей. Они все помешаны на чем-то. Вольт не исключение, но он не коллекционировал картины или статуэтки. Он любит драгоценные камни, притом… чем больше, тем лучше. Так у него в коллекции имеется сапфир весом почти в триста килограмм, а еще есть огромный рубин почти сорок три карата. Его друг тогда сказал, что на торгах будут выставлять то, что ему очень понравится.

Это стало правдой.

На торгах действительно выставляли кое-что, отчего мой благоверный пришел в восторг. Только это был не камень, а мои ноги. А потом я. В части здания с пометкой «staff only».

Я не хочу вспоминать тот вечер, потому что это был очень хороший вечер. Сейчас все хорошее причиняет мне боль — все, что связано с ним… на части и наотмашь.

Пару раз моргаю в надежде сбросить цепи удушающих воспоминаний, а потом и вовсе делаю шаг. Страшнее тут — в темноте коридора. Ведь я слышу тихий шепот на ухо, а еще привкус горячего воздуха Испании…

«Я люблю тебя… черт, я тебя так люблю, маленькая…»

— Зачем ты приехала?

Не сразу доходит, что в попытках сбежать, я произношу слова, которые будто бы и не мне принадлежат. Я ежусь даже! Ведь это не мой голос. Он настолько холодный, что я его не узнаю.

Алена резко оборачивается. По расширенным глазам понимаю, что и она меня узнала с опозданием. Скорее всего, чисто сопоставив лицо и звук — иначе никак. Потому что это не я. Вообще не я…

— П… привет, — слабо улыбается она.

Сжимаю себя руками, но почему-то знаю, что со стороны это не выглядит как акт слабости. Я держу спину ровно, лицо под контролем. Бровь чуть взлетает, а на губах ухмылка: нет, я не выгляжу слабой. Скорее всего, я, наоборот, сейчас отталкивающе-сучий кошмар на ножках.

Ну… судя по выражению ее лица, так точно.

— Я задала тебе вопрос, Алена: зачем — ты — приехала?!

Она знает.

Мне не нужно копаться в обрывках собственных воспоминаний, чтобы выдернуть все ее выражения лица и сопоставить с реальностью, которая моментально догоняет и поддает жара внутренним кострам. Алена знает. Я это определяю сразу. Безошибочно и точно — она в курсе.

— Я… хочу поговорить с тобой.

Тело прошибает разряд тока. Если честно, оно покрывается липкой испариной, но, опять же, эту жемчужину я оставлю исключительно для себя. Этого не видно. Она глупо закрыта в моих собственных объятиях, которыми я тихо себя поддерживаю, защищаясь от всего мира.

Сейчас будет просить.

Ха!

Хочется усмехнуться, что я, собственно, и делаю. Мне хочется смеяться в голос! Ведь я права. Господи, я так права… Алене плевать на меня. Ее не беспокоит мое состояние. Все, что ее волнует — муж, который слишком много себе позволил по отношению к тому, к кому можно позволить себе слишком мало.

Это забавно.

Делаю шаг навстречу, пока яд расползается по венам. Мои внутренние мысли набатом орут внутри черепа исключительно на матах. Так хочется разрушать… сделай ей по-настоящему больно!

А что меня, собственно, останавливает?

Отклоняю голову вбок и хмыкаю.

— Пришла просить?

Алена пару раз моргает.

— О чем?

— Ты действительно считаешь, что общаться со мной сейчас с позиции «я дурочка, я в домике» — это правильное решение?

Я не ору. Не обвиняю. Даже не матерюсь — попрошу заметить! Я веду себя хладнокровно и тихо. Спокойно иду навстречу, потом присаживаюсь на диван и раскидываю руки на его спинке, продолжая за ней наблюдать. Алена тушуется и сжимается. Думаю, этот взгляд ее пугает — мой взгляд! Но мне плевать.

Если честно, даже если она начнет рыдать, меня это едва ли тронет. Я довольно сильно привязываюсь к людям, хотя мне и сложно подпускать их близко по-настоящему. Если подпустила — там до талого. Буду переть танком, защищать остервенело, пока сердце биться продолжает. Но проблема в том, что как-то черта пройдена, а человек не оценивает такой преданности, у меня отрубается все. Чувства, эмоции — все в топку!

Я ничего не чувствую.

Сейчас я ничего не чувствую. Абсолютно. Ведь со мной так нельзя! И я не одна из тех девочек-ангелочков, готовых подставить вторую щеку. Наверно, будь оно так, мы бы с Вольтом никогда не поженились. Говорят, противоположности притягиваются… однако, я считаю, что это — херня. В самом начале отношений, если у вас разные взгляды на жизнь — вам прикольно. Ново. Наверно, какой-то острый адреналин по коже, и все такое… но для серьезных отношений нужно нечто большее. Что-то, что будет вас роднить. Сцепливать намертво.

Нас с Вольтом роднит многое. В действительности, мы с ним очень похожи. И то ли я стала такой, мимикрируя под него. То ли я всегда такой была, просто рядом с ним не боялась осуждения за слишком резкий характер и высказывания.

Он все принимал во мне, а я в нем. По завету мамы, я все в нем приняла… и открылась сама. Получив в ответ то же самое.

Горечь разливается на кончике языка, а в груди что-то снова болезненно смещается. Пару раз моргаю, сосредотачиваюсь на Алене. Она не главный злодей моей истории — это факт, но она сегодня будет грушей для битья. Раз сама сюда пришла.

— Долго ждать ответа?

Бывшая подруга тихо вздыхает, потом смотрит на диван и снова на меня.

— Я могу… присесть?

— Ох, конечно. Где мои манеры? Разумеется. Присаживайся, Алена. Так удобней вешать мне лапшу на уши, правда? Может быть, попросить заварить тебе чаю?

— Не нужно чая.

— Очень жаль. Так этот разговор стал бы более светским, и тебе было бы проще найти окольные пути к моей благосклонности.

Тишина в гостиной вибрирует напряжением. Оно от нее исходит, передается воздуху, заряжает его тратилом. Пожалуй, если сейчас кто-то зажег бы спичку, мы бы все взлетели на воздух.

Может быть, даже к лучшему.

Алена игнорирует мой едкий сарказм, садится на диван, но глаза не поднимает. Смотрит на свои руки.

Я снова молчу — пытаю ее взглядом. Не собираюсь облегчать задачу. Ни за что.

На ее губах неожиданно появляется горькая усмешка.

— Три дня назад я поняла, что вышла замуж за человека, которого абсолютно не знаю…

Что?

Хмурюсь. Алена усмехается снова, а потом быстро вытирает свои щеки и поднимает глаза на меня.

Мы сталкиваемся.

Внутри я ежусь, потому что… внезапно узнаю этот взгляд. Он полон разочарования и чего-то густого, удушающего — боли? Да. Только это что-то большее, чем обычная боль. Так смотрит человек, который внезапно осознал, что… весь его мир — это обман.

— Так что я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Лис.

— Понимаешь, значит? — голос теряет лед, но получает непонятную, неказистую хрипотцу.

В груди что-то снова сходит с орбиты.

Я пару раз моргаю, а Алена тихо всхлипывает и отводит глаза. Обратно на руки. Когда я делаю то же самое, то до меня наконец-то доходит, на что она так отчаянно смотрит — на свои пальцы. Еще точнее? На кольцо, которое когда-то надела, а теперь…

— Не думала, что он способен на такой обман, — шепчет она, — Мой Игорь… господи, как он мог?

— Надеюсь, ты не собираешься рыдать? Или не ждешь, что я поверю? В истории или слезы?

— Я правда не знала, Лис, — голос ее становится сильнее, — Игорь пришел домой в говно, и только тогда он все мне вывалил. Думаю, не хотел, конечно… ну, как? Рациональная часть его мозга собиралась скрывать все до последнего, но… какая рациональная часть, если в уравнении появляется водка, да?

— Нажрался, значит?

Алена пару раз кивает, а потом вдруг подается вперед и закрывает лицо руками. Она часто кивает и дышит часто. Я снова обнимаю себя руками — зябко. В доме тепло, пахнет вкусно, здесь уютно, но мне в душе моей зябко! А тишина почти удушающий захват…

— Он мне все рассказал… про эту отвратительную историю! Про то, что Руслан… инвестировал и помог ему выстроить бизнес взамен на молчание. Он… господи, Игорь… продал тебя! Ради благосостояния! Нашего ближайшего друга! И так просто… так… твою мать, легко!

— Ну… справедливости ради не думаю, что это было очень легко.

Шепчу, а сама не понимаю… зачем?

Алена резко поднимает глаза.

Я свои отвожу.

Мне стыдно смотреть на нее. Стыдно за грубость. Стыдно за слова, а главное — за посыл, который я в них вкладывала. Мне не по себе. Да, я знаю, что имею право выражаться не только так, однако… наверно, мне стыдно, потому что я ей… поверила.

Алена не лжет.

Она, так уж сложилось, находится примерно в одном со мной положении. Ей тоже лгали. На нее тоже вывалили уродливую правду, и она тоже лишилась своего мира. Я понимаю, каково это… внезапно осознать, что твой муж — это совсем другой человек. Не тот, кого ты себе представляла. Абсолютно не тот…

— Ты серьезно собираешься сейчас его выгораживать?! — выдыхает Алена, а мне смешно.

С губ срывается что-то горькое, что-то сбитое и уродливое. Я жму плечами, которые сжимаю, и сейчас знаю — несколько минут назад я была королевой, а теперь… непонятно что. Жалкое и немощное. Глупое. Наивное.

Дура…

Но я ей верю, да и не его защищаю, скорее всего. Алену.

— Я не выгораживаю, но...давай будем честными. Мало кто отказался бы, — шепчу тихо, — Это рационально. Игорь мечтал о своем деле, и он очень хотел, чтобы у тебя и у Мани было все. У него ничего не получилось. Вольт ему дал то, чего он хотел. Требовалось всего-то ничего…

— Ну да. Расплатиться правдой. Или тобой.

Вновь вскидываю взгляд, Алена серьезно и как-то неожиданно тяжело смотрит на меня.

— Я не знаю, как мне с ним жить дальше.

— Ален…

— Нет, ты послушай. Он продал тебя. Человека, который всегда был рядом и поддерживал его. Что его остановит от повторного предательства? Только теперь в мою сторону. Когда предложение повыгоднее подвернется. Или когда я ему наскучу.

— Я… не знаю.

У меня действительно нет ответа на этот вопрос. Потому что я и на свой его найти не могу теперь…

Раньше… я бы смеялась до боли в животе, если бы мне сказали, что Руслан мне изменяет. Теперь? Все очень круто изменилось. Открыв уродливую правду, которая режет меня изнутри каждое мгновение, я не вижу в нем больше моего идеального мужа.

А он был идеальным…

Пусть и говорят, что даже на солнце есть пятна, я их не видела. Отныне я вижу все, и меня это пугает в основном потому, что уйти мне не вариант. Вольт меня не отпустит никогда. Степа прав был — ты еще рассчитываешь на развод? Ха… какая глупая зверушка…

— Ты спросила… пришла ли я просить за него? Нет, Алиса. Я пришла не за этим.

— А зачем тогда?

— Знаю, что ему не хватило мужества извиниться, но считаю, что ты этого заслуживаешь. Прости меня.

— Ты...ты то за что просишь прощения? Или соврала, что не знала?

— Я не врала, — твердо отвечает она, а в тоне скользит обида, но она сама морщится, и сама мотает головой: это неприемлимо, не в такой ситуации, — Прости. Мне ли обижаться теперь, да? На твое недоверие, просто...Я не лгу. Я не знала.

— Тогда за что ты просишь прощения, Ален?

— Мой муж поступил, как абсолютный урод, а я все эти годы жила на грязные деньги. Мне мерзко от одной только мысли… поэтому… прости меня, Алиса. Что я за твой счет имела блага, которыми гордилась, но на которые не имела права. Прости. Если я что-то могу сделать, хотя бы… что-то, то… ты скажи. Я это сделаю.

Снова повисает тишина. Наверно, внутренне мне действительно было нужно услышать эти слова, но вот они прозвучали, а внутри меня обрыв…

Легче не стало.

Да и могло ли? Алена не виновата в том, что случилось. Я ей верю — не знаю, дура или нет, но я ей верю.

И что дальше-то? Да?..

Не понимаю. А потом и понимать становится некогда: за спиной звучат тяжелые шаги, от которых я вздрагиваю. Резко оборачиваюсь.

Вольт спускается по лестнице.

Меньше минуты — и он окажется здесь. Что-то скажет? Или просто зайдет? Это тоже в целом не имеет никакого значения. Одного взгляда на него достаточно, чтобы ощутить всю ту бездонную пропасть между нами, от которой у меня все внутренности превращаются в кашу.

Я не готова.

Внезапно понимаю это так четко и ярко: я не готова видеть его — даже видеть! А придется еще и общаться. Сейчас? Потом? Это значения не имеет. Мне придется с ним взаимодействовать. По крайней мере, пока я не придумаю, как получить этот проклятый развод. Мать твою!

И стоит ему выйти из-за угла, я выпаливаю:

— Представляешь, Игорь и Алена улетают в Испанию. Тенерифе. Она давно мечтала.

Вольт резко застывает и вскидывает брови, потом касается взглядом Алены и резко переводит его на меня.

— Дальше что? Или… — его лицо меняется и немного светлеет. Он делает шаг навстречу, — …тоже хочешь?

Да, сука, просто мечтаю!

Не удается сдержать ядовитое фырчание, от которого Вольт снова замирает. Если его лицо пару секунд назад я считала грузным, то теперь… нет, вот теперь оно по-настоящему такое. Тяжелое и злое.

Мне кажется, он понял, что я собираюсь сделать еще до того, как я это действительно делаю…

— Нет, спасибо. У меня на Испанию открылась внезапная аллергия.

Как и на тебя.

Больше даже на тебя, откровенно говоря.

Разумеется, я это не произношу, но снова ловлю ощущение, что Вольт и без слов все прекрасно понимает. Мы снова это делаем: воюем, глядя друг на друга. Даже не моргаем.

И снова вокруг обстановка буквально вибрирует...

Я прищуриваюсь. Честно? Не знаю, что делаю. Это не план, а порыв. План не выглядит так глупо, конечно же. Никогда. Но у меня на рациональную часть мозга не хватает ни сил, ни терпения. Пускай в моем уравнении водки и нет, в нем присутствует кое-что гораздо важнее: боль сердечная. Она путает сильнее градуса.

Прищуриваюсь, набрав воздуха побольше. Как перед большим прыжком на глубину:

— Маню не с кем оставить.

Ложь жжет губы.

— …Алена просит меня с ней посидеть. Ее мама не сможет. Я сказала «да».

Кажется, тишина становится буквально физически ощутимой, как сгусток энергии огромной силы. Ты ее не видишь, но только руку протяни — обожжешься.

И ни звука…

Кажется, Алена задержала дыхание. Я точно не дышу. Только Вольт — он делает это слишком глухо и часто. Злится. Очень сильно. Потому что это своего рода тупик: откажет? Даст мне козыри для давления. Но и согласиться он не может. Физически. Это ведь означает, что меня придется отпустить, а, как мы уже выяснили, сделать такое он не в состоянии, даже если понимает, что это лучший выход.

Гамбит. Тебе, мой дорогой. Потому что я в любом случае выиграю. Ну и? Как решаете ходить дальше?..

Siempre Me Quedara — Bebe

Алиса

Мы не виделись целый месяц.

Поднявшись с постели, я подхожу к окну, впуская в свою комнату чуть прохладный, соленый воздух, а потом прикрываю глаза и сжимаю себя руками.

Мы не виделись целый месяц, и это было похоже на гребаную пытку. Мне бы хотелось сказать, что вместе с грязной тайной, открывшейся так внезапно, стало проще переносить разлуку или научиться его ненавидеть, но… к сожалению, все работает не так. Я ненавижу, но в этой ненависти нет силы. Она каждый раз ломает меня, избивая изнутри душу грязными ботинками, а каждая мысль о Вольте приносит ощутимые удары по самому нежному.

Я скучаю.

Скучаю так, что кости ломит, дыхание останавливается, сердце замирает… я скучаю по нему сильнее, чем когда-либо, потому что раньше, если мы расставались, то было хотя бы какое-то общение. Сейчас нет никакого. Только одно сообщение в день, и то из чистого самосохранения. Вольт спрашивает, как мои дела, я отвечаю «нормально». Потом он пишет что-то еще, но я молчу. Вот так выглядит теперь наше взаимодействие.

Пустое, как, собственно, и весь наш брак, пропитанный ложью и мерзкими тайнами.

Шумно выдыхаю и смотрю вдаль. Иногда я думаю о том, как он там? Что делает? Хотя я вру. Думаю об этом, к сожалению, не иногда, а слишком часто для женщины в моем положении. Непозволительно много. Стыдно в таком сознаваться, но меня душит ревность. Она ослепляет. Почти каждый раз, когда я позволяю себе отпустить свои мысли и представить его образ, он ломается хрупкими, тонкими пальцами этой паскуды. Матвеева прочно закрепилась рядом. В моем воображении она кладет руки ему на плечи и ведет медленно, наклоняется, оставляет поцелуи на шеи и…

Боже!

Буквально рычу, откинув голову назад. Упрямо и зло сжимаю губы, считаю маленькие кружки вокруг люстры. Лепнина. Это почти убого в своей помпезности, и я такое в интерьере не люблю. Всегда смеялась, а сейчас мне плевать. Если честно, плевать, где жить и на все в целом.

Главное — не разрыдаться. Не смей рыдать! Не смей!!!

Жду, пока слезы пропадут. Они то накатывают, то испаряются. В последнее время для меня это нормально. Гормоны…

По спине ползет тонкий слой колючих мурашек, а рука сама ложится на живот. Я чувствую, как из глубин моего собственного существа что-то издает вибрацию. Как маленький толчок, который я себе, само собой, просто придумала. Это психосоматика чистой воды. Рано еще для таких телодвижений…

Руслан, гребаные крестины

К церкви мы приезжаем, как и ожидаемо, с опозданием. По пути я не могу найти себе места. Пальцами ковыряюсь то в кожаной обивке, то кручу телефон, как неврастеничка, то мну пиджак, смахивая с него невидимые пылинки. Смотрю в окно. Пару раз уже покурил. Все меня бесит и раздражает, от каждого шороха я внутренне вскипаю на пару градусов сильнее. Мысли вообще не здесь.

— Где она? — спрашиваю тихо, хрипло.

Вадим сидит на переднем сидении, не поворачивает головы. Отбивает четко:

— Встала на перекрестке.

— Ее ведут?

— Да.

— Вадим, я надеюсь…

— Все будет в лучшем виде, Руслан.

— Ага.

Сердце неприятно сжимается. Поджимаю губы и снова считаю прохожих. На черный мерседес не смотрю, видеть его не желаю. Задавать вопрос, как я так жестко встрял — глупо в принципе. Очевидно и без сноски. Как я встрял в сегодняшнюю ситуацию? Да тоже очевидно.

Родители.

Они к Макеевой… никак. Игнорируют и делают вид, будто не замечают, но ребенок не виноват. Да и обстоятельства… скажем так, удручающие и сопутствующие всему этому гребаному балагану.

Поскорее бы он закончился.

Поправляю галстук, который меня душит. Или не он? Чувство вины оседает пеплом на голову и сердце.

Демон внутри меня рвет и мечет.

Какая в жопу церковь?! Господи, какой абсурд… я не хочу здесь быть. Я задыхаюсь тут… это не моя жизнь и не моя история. Все должно было быть иначе! По-другому! Но все так. Как есть. Одна ошибка потянула за собой целую вереницу пиздеца, который с каждым днем становится только больше.

Я должен ей сказать…

Прикрываю глаза. Она перед ними, плачет. Шепчет.

«Я боюсь, что что-то случиться, Рус… у меня предчувствие»

Я должен ей сказать!!!

Внутри что-то упрямо встает на дыбы. Дело тут даже не в совести. Она тоже играет роль, разумеется, но… даже если представить, что меня не жрет изнутри противный червь, у него брат-близнец есть. Он с другой стороны подступает — логика или разум. Как угодно. Этот червь твердит: все тайное становится явным, а такой грех? Надолго не спрячешь. Быть может, если бы у Алисы мозгов не было? Или если бы я ее не любил? Тогда да. Есть варианты. При наших отношениях, где каждая тайна под кожей иглами становится? Просто бред. Чистые амбиции думать, что однажды я сам ей все не вывалю в пылу ссоры или по пьянке. Или просто не в состоянии больше держать в себе гребаное чувство постоянного давления и страха, что она узнает как-то иначе. Случайно. Сама.

Не думай об этом! Не думай! Ты все предусмотрел. Не должно быть лажи. Не должно ни хрена произойти!

Но я чувствую, как внутри все дыбом встает.

Возможно… все-таки стоило ей рассказать?..

Бред! Ты себя вообще слышишь?! Если Алиса узнает…

Страх тут же сцепляет изнутри. Я снова тянусь к галстуку, а потом и вовсе психую, отбрасываю его в сторону. Заебало!

Может быть, стоило все ей самому рассказать. Сознаться в грехах, как на исповеди. Объяснить. Но…

Она поймет? Едва ли. Она женщина. Она молодая. Она очень эмоциональна. Это очень дерьмовое сочетание, когда дело доходит до реального положения дел. Я не ставлю в вину, и я все прекрасно понимаю. Сам подписался, сам этого хотел, и я примерно представлял, что просто нам не будет. С характером моей Лисы? Нет, просто нам не будет. Правильно говорят, полагаю. Муж и жена бла-бла-бла; мы действительно в чем-то похожи, поэтому… да, возможно, поэтому каждый раз, когда я хотел объясниться, язык прилипал к небу.

Это дико раздражает, сказать по правде. Я не привык жевать сопли, но тут… полный провал по всем статьям.

Да. Рассказать все честно было бы правильно, а как это сделать? Непонятно. Больше всего на свете я боюсь ее потерять. И я это точно знаю…

Надо было все-таки отпустить ее тогда еще… ты же знал, что все будет сложно. Ты знал. Это твоя вторая ошибка…

Только при одной мысли о том, что Алисы рядом больше не будет, у меня все внутри резко сжимается. Как? Ее не будет… я без нее сдохну. Я без нее в целом-то дохлый…

Я все предусмотрел. Ничего не должно выплыть. Расскажу. Потом. Когда-нибудь потом…

Машина тормозит у церкви, я бросаю на нее взгляд. Удручающий пейзаж. Серое здание, даже золотые купола не светятся. Как будто бы чувствуют, что сегодня тут нечем светиться в целом.

Наверно, я испытываю легкий стыд по отношению к ребенку. Он действительно не виноват, что так получилось. Он не просился сюда, и он не виноват, что я его никогда не хотел, и… как представлю себя на его месте, начинает подташнивать.

У него никогда не будет нормальной семьи. И отца у него тоже адекватного не будет. Я не стану с ним общаться, не буду учить его ездить там на велике или как клеить баб, потому что я не чувствую к нему ничего. Кроме стыда и легкой, отвратительной жалости. Он для меня не символ любви, а гадкий акт внедрения. Попытки получить статус, от которого волосы дыбом встали.

Надеюсь, он никогда не узнает правды… я бы не хотел ее знать. Будь я на его месте, я предпочел бы думать, что мой отец просто эмоциональный импотент, мудак или ублюдок, чем… вот так.

Ладно. Хватит мыслеблудить.

Я прикрываю глаза, потом резко их распахиваю и выхожу на улицу. Макеева уже плывет к нам. Мать старается скрыть неприязнь, поэтому сразу переключается на ребенка.

— Малыш, привет…

Он стесняется. Они общаются… можно сказать, часто. Но он все равно стесняется. Мне кажется, что чувствует все на уровне ДНК.

Ему здесь никто в действительности не рад, потому что появился он не в любви, даже не по договору. Ха! Да! Если бы я женился, как часто принято в наших кругах, по договору, это было бы куда проще, а так? Все вышло очень и очень дерьмово.

Макеева… сука…

Я смотрю на нее и в который раз поражаюсь, как в человеке может быть столько… наглости и… блядь, абсолютного отсутствия стыда! Она улыбается сначала матери, потом отцу, а потом чуть подкидывает ребенка и шепчет ему:

— Ну? Чего ты? Забыл? Это твои бабушка и дедушка, а это твой папа.

Резко дергаю головой, веду ей по кругу. Внутри начинает медленно подгорать. На меня эта сука не смотрит, знает, что лучше не стоит. Она делает вид, что увлечена сыном, а остальное ее не касается.

Блядь, какая же ты гнида…

Чувствую взгляд — резко перевожу его на брата. Марк без слов дает понять, что он тоже ловит нормальный такой ахуй. Мы с детства росли с золотыми ложками в задницах, но такого даже нам не доводилось видеть. Ни одна разводящая сука не смогла бы и близко подойти к уровню Макеевой. Ее продуманность и талант к построению многоходовок поражает воображение. И это, само собой, мягко сказано.

Брат вскидывает брови, даже усмехается, но тут же переводит глаза в сторону. Думаю, его окатывает стыдом — и хорошо.

Бля-я-я… нет. Нет-нет-нет. Порой, когда я слишком сильно психую, мне хочется обвинить во всем его. На самом деле, кое в чем он действительно виноват, но по сути, вся эта ситуация — моих рук дело. Точнее, члена. Если бы я не залез на Макееву, то все было бы классно. Однако эту правду я могу видеть не всегда, так что иногда меня действительно уносит. Со злости. Отношения с младшим братом из-за этого теперь шаткие. Я изо всех сил стараюсь его не винить, но у меня это не получается — точнее, получается не всегда.

Вздыхаю и смотрю на гребаную Нику. Интересно, а ей каково? Трясется, тварь. Единственная причина, по которой она и ее выблядок-муж, у которого явно не стоит член, еще могут позволить себе ездить на такой машине и пользоваться благами — Алиса. Меня греет мысль, что рано или поздно она все узнает, и тогда… ох, тогда я на всех оторвусь.

— Завязывай, твою мать, — рявкаю резко, когда Макеева в очередной раз произносит слово «папа».

Она вскидывает глаза и замирает.

Ха! Вы только на нее посмотрите. В ней нет того протеста и намека, нет претензии, какая частенько мигает при нашем контакте. Сейчас она очень классно изображает испуганную лань.

Перед отцом. Само собой.

— Я… Руслан, я…

Блеет.

Как хочется схватить ее за волосы и со всей силы приложить о корпус тачки. Твою мать! Как хочется!

— Тварь вонючая, завязывай, я сказал… — делаю на нее шаг, но тут же от отца летит предупреждение:

— Руслан. Прекращай.

Меня всего изнутри сцепливает. Я смотрю на ребенка, который тоже пугается, и это коробит сильнее. Да, у меня нет к нему чувств, но… твою мать, я не монстр какой-то! Не хочу пугать детей. Это мне не нужно, поэтому резко поворачиваюсь и чеканю шаг в сторону церкви.

Когда-нибудь Алиса все узнает. И тогда… сука, тебе пиздец. За все, что ты сделала. За твой талант к продумыванию ходов, а главное, за мысль, что наебать меня — это прекрасная идея.

Очень зря.

Очень-очень зря, моя дорогая.

Зря…

Подобие церемонии проходит быстро. Я держу ребенка крепко и не отпускаю до конца. Тупость, конечно, потому, что вокруг церкви мои люди, но если каким-то чудом кто-то проберется на этот балаган из прессы, сделает фото, я смогу отмазаться.

— Я стал крестным отцом, Алиса. По правилам он ведь должен держать ребенка сам, ты знала? Я вот нет. А теперь да. Как-то так.

Какое же убожество, конечно. Меня ломает и корежит от необходимости врать. Снова и снова. Громоздить одну ложь на другую, и, может быть, это отличный шанс во всем сознаться? Будет сложно. Алиса будет психовать, устроит истерику. Я сделаю ей больно… черт, это сильнее всего меня грузит. Я не хочу причинять боль своей малышке, и я столько сил приложил, чтобы оградить ее от собственных ошибок, но… кота в мешке не утаить, а ребенка… тем более.

Так чем не шанс?

Я приду домой. Я с ней поговорю. Я все объясню! Предоставлю доказательства, которые для меня нашла Чехова. Объясню, почему все так получилось и зачем, а потом… буду просить ее о прощении. Если надо, на любые условия пойду! Черт возьми! Я готов абсолютно на любые компромиссы! Сейчас… она может гнуть меня в любую сторону, и я знаю, что сдамся. Лишь бы она простила…

Почему бы не…

— Руслан, у нас проблема.

Обычно холодный тон Вадима сейчас звучит просто ужасно. В нем страх и дикое напряжение.

Я резко замираю и медленно перевожу на него взгляд.

А лучше бы «не надо». В его глазах уже горит приговор, а то, о чем я так много думал в последнее время… вдруг становится правдой, которую я уже не могу контролировать.

— Что? — роняю еле слышно, хрипло.

Он поджимает губы.

— ЧТО, БЛЯДЬ?!

Вся семья смотрит на нас. Я ощущаю их взгляды. Плевать.

Нет-нет-нет. Только не это… скажи, что развалилась компания. Скажи, что мы проебали кучу бабок. Скажи! Что угодно! Но не это! Умоляю…

— Алиса была здесь.

Бах!

— Она все видела.

Бах-бах-бах!

Краем глаза улавливаю ухмылку на губах Макеевой, от которой меня натурально кроет. Наверно, сейчас я похож на вулкан, который вот-вот взорвется, потому что без слов моя семья меня прекрасно понимает.

Мать тут же забирает Мишу и разворачивается в сторону их машины, отец чуть выступает вперед, но я знаю, что он не будет меня останавливать. Банально не сможет. Поэтому дает еле заметный сигнал Марку, на который мне, если честно, положить с прибором.

Я резко дергаюсь вперед, хватаю суку за волосы и рву на себя. Она от неожиданности вскрикивает, упирается мне в пиджак своими руками, отчего потом, я точно знаю, его непременно сожгу. Но сейчас не про это:

— Твоих рук дело, сука?!

— Руслан, отпусти...

— ТВОИХ?! — не слушаю отца, стряхиваю ладонь брата со своего плеча, а сам смотрю только на Настю.

Ее личина лезет наружу. Ухмылка становится откровенной и широкой. Больше нет смысла притворяться, да? Или не хватает сил сдержаться?

— Нет, но я не стану врать, будто бы мне жаль. Это не так.

— Ты...

— Она сто процентов устроит истерику и уйдет от тебя. Тогда ты наконец-то поймешь, что я подхожу больше на роль твоей жены, Руслан. У нас есть ребенок...

Давлю в ее лоб своим лбом и рычу так, чтобы слышала только она:

— Напомнить, как именно он появился, Макеева?!

Она отстраняется и шепчет со смешком.

— Напомни, можешь даже повторить. Мне очень понравилось.

Тварь...

Отталкиваю ее от себя с такой силой, что если бы рядом не было машины, об которую она бьется боком, то сто процентов валялась бы на земле. И мне не жаль. Хотя отец не одобряет, я по выражению его лица читаю: так делать нельзя, тем более...если ты виноват сам.

Он не знает. Разумеется, я ему не сказал всей правды, поэтому глотаю не совсем заслуженное осуждение, а сам смотрю только на Макееву. Которая усмехается.

— Если я узнаю, что ты причастна...

— Найми хоть сто сучек, дорогой, но ты ничего не найдешь. Я не имею отношения к тому, что твоя жена была здесь. Ясно?

Не дышу. Перед глазами бьет черными вспышками. Ситуация...одновременно выводит из себя и доходит до абсурда. Какая-то дешевая сука держит меня на крючке! Меня! Твою мать...и как же это бесит...

Сжимаю челюсти так, что десны начинают ныть. А потом...

— Руслан, — звучит уже натурально испуганный голос Вадима, — Она стартанула так, что ее не успели перехватить.

— Что?! — резко поворачиваюсь на него.

— Алиса. Уехала. В...в истерике. Очень быстро...

Сердце пропускает удар, а смех Макеевой становится еще громче.

— А если она разобьется на припадке, то...

Я кидаю на нее такой взгляд, что даже тварь становится тихой. Она пугается. Замолкает на полуслове и сжимается.

Это не просто взгляд. Это обещание. Скорой расправы за все, что ты успела сделать, подлая, наглая, изощренная дрянь...

Haunted — Slowed — Slowed Audios, Andrew Slowly

Алиса, около пяти лет назад

Наверно, со стороны это выглядит жутко, потому что я знаю, что мой взгляд рассеянный… насколько это вообще возможно. В нем безошибочно читается только одно: всего мира для меня не существует. Ничего нет.

Кроме него…

Я прижимаюсь к его телу изо всех сил, жадно вжимаюсь пальцами в щеки и целую. Кажется, даже не дышу. Или дышу через раз? В любом случае кислорода я не чувствую вообще, и это похоже на голодание. У меня даже голова кружится… хотя едва ли дело в дыхании.

Руслан глухо стонет мне в губы, его пальцы жестко вжимаются в бедра, которые обтягивает совсем легкая ткань. Шелк. Черный. Он прислал мне это платье сегодня с утра и попросил его надеть вечером. В ресторан. На празднование нашей маленькой годовщины: два месяца отношений… я надела. Послушно и с азартом. Хотела увидеть, как его взгляд потяжелеет? А сам он пожалеет сто раз, что выбрал именно эту модель? Я увидела. Руслан тихо подтверждает, почти рыча мне в губы:

— Ебанное платье…

Мои губы растягивает улыбка. Я сильнее сжимаю его бедро, стискивая пальцами твердую ткань брюк, и тоже ловлю себя на мысли, что жалею. Что она на нем есть.

Черт возьми! Что на нем хоть что-то все еще надето…

— Алиса-а-а… — предупреждает меня еще тише, — Осади.

Он на пределе. Я это чувствую, и дело даже не во внушительном бугре в зоне его достоинства — я именно чувствую! Всем своим женским началом, которое так сильно тянется к нему, что для меня весь мир меркнет…

Отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза. Эти волшебные, почти мистические глаза! Вызывающие во мне не просто чувства — о нет. Там целая бушующая буря, которая из раза в раз выжигает на сердце всего три слова: Я. Тебе. Принадлежу.

Невозможный…

Мне всегда казалось, что такого в реальной жизни не существует. Правда. Я даже смеялась (да, бывало) над теми, кто так сильно проваливался в своего парня, а теперь… я сама провалилась, и что самое странное, даже не волнуюсь по этому поводу. Я не ищу выхода, не пытаюсь больше убежать. Мне хорошо здесь — в нем. Мне тепло и уютно. Спокойно…

Будто бы так должно было быть с самого начала! Будто он… мне по судьбе.

Шекспир был прав, да? Не во всем, конечно, кто бы спорил? А в чем-то оказался прав: «Над ранами смеется только тот, кто не бывал еще ни разу ранен». Вот так и с любовью. До него я считала себя циничной и хладнокровной. Мне нравилось смеяться над тем же Шекспиром и коверкать его одну из самых знаменитых цитат про «нету повести счастливее (!!!) на свете» ну и бла-бла-бла. А теперь вот так. Над ранами смеется только тот, кто не был сам еще ни разу ранен. Или влюблен. Так, чтобы с головой и никого вокруг…

Мой…

Я касаюсь его щеки кончиками пальцев и слабо улыбаюсь, когда в груди приятно отдает такое короткое, но емкое: мой. Это действительно так. Не знаю, надолго ли? Но сейчас — данность.

Мой…

Мы с Русланом еще не занимались сексом, хотя в последнее время даже я уже не могу отрицать: сдерживаться почти нереально. Как он вывозит? Я без понятия. Есть сомнения, что и не вывозит — мне сложно поверить, будто Вольт покорно ждет, пока я решусь, — однако… это, скорее всего, просто паранойя. По крайней мере, мне довольно-таки просто отпустить тяжелые мысли и… верить в него.

Руслан не дает поводов сомневаться.

И чего тогда я жду?

Думать надо логически, пока есть просветы. Мне все еще страшно, отрицать глупо. Я боюсь. Дико боюсь боли и разбитого сердца, чтобы как мама… не стать ей, короче. Я не хочу! Это страшно.

А с другой стороны… разве будет иначе? Чтобы сберечь себя и дать гарантию сильнее, чем самый твердый металл, необходимо расстаться с Русланом. Забыть его имя, запах, как звучит его голос или парфюм. Какими нежными могут быть его руки, и как дерзко они могут довести тебя до самого края, где остро и горячо, и не спихнуть с него! А, блин, возвысить над миром.

Вот единственный выход сберечь свое сердце: отрубить, забыть, стереть. А как это сделать? И разве возможно действительно притворить это в жизнь?

Едва ли…

Я без него уже не хочу. И как раньше ничего не будет…

Так что изменится, тяни я дальше? Только его сильнее взвинчу. Да и себя тоже.

Улыбаюсь слабо, проведя большим пальцем по его нижней губе.

— Что такое… «осадить»?

Хватка на моем бедре и талии становится жестче. Его взгляд обжигает сильнее. Я это ощущаю всем своим существом, но не смотрю в глаза. Только на свои руки и на его губы — это все, что я могу. Больше… не получается.

Щеки горят…

Черт… от волнения сердце в груди наотмашь бьет. Руслан бережно берет мое запястье, отводит его чуть в сторону и буквально заставляет меня все-таки посмотреть на него. Когда это происходит — все. Я ощущаю себя на перепутье.

Влево пойдешь, у тебя все еще будет шанс сбежать и устроить обычную, спокойную жизнь. Да, скорее всего, никогда больше таких чувств ты испытать не сможешь, потому что такие чувства бывают лишь раз в жизни. И это печально. Горько, можно сказать. Отдает пеплом и отчаянием. Но с другой стороны, где нет бушующего торнадо, не будет и разрушения… да, ведь?

Вот «вправо» выглядит куда менее безопасно. Дорога туда ведет через его квартиру, куда, я уверена, он повезет меня дальше. А потом к его постели. Каждый шаг туда будет высечен неровным дыханием, рваными шагами, глухими ударами сердца и абсолютным, опьяняющим желанием, которое закончится… невероятной близостью и единением. Если и не взаимно, то для меня точно. Я стану его частью, а он — моей. И все. И уже ничего нельзя будет изменить, потому что, поддавшись самой большой страсти, раз, ты уже не сможешь жить по-другому…

— Алиса, ты…

— Отвези меня…

Домой?

Я на мгновение замираю, глядя на Руслана. Знаю, что ты можешь разбить мое сердце. Знаю, что ты это непременно сделаешь — я чувствую! Потому что циник во мне все еще жив. Он будет жить внутри моей души вечно, рожденный в тот злополучный вечер, когда я подслушала разговор мамы и отца, он никогда из меня не уйдет. Говорят, для мальчиков мать — путь к любви. Она учит их нежности и бережности, романтике. Она — пример женщины. Тогда кто для девочки ее отец? Похоже, то же самое…

Мой отец дал мне чертовски тернистый путь к любви, на котором слишком много острых скал и слишком много разочарования. Он научил меня цинизму. Наверно, не желая того, но железобетонно.

Может быть, правильно было бы действительно разорвать отношения, сбежать от него. Это мой последний шанс, я это чувствую. Перепутье…

— Домой, — выдыхаю я, а потом… усмехаюсь и добавляю, — К себе.

Похоже, каким бы тернистым и пугающим ни была дорога, слабоумия и отваги во мне все-таки больше.

Руслан хмурится. Пристально смотрит мне в глаза, потом двигается чуть ближе, отчего кожаный диванчик под ним тихо скрипит.

— Ты… уверена?

Кого мы обманываем, да? Это лишь иллюзия выбора. Я не смогу от тебя отказаться. Только если словить амнезию, но и с ней… едва ли получится на самом деле.

На мне уже стоит клеймо твоего заклятия. Я уже… по уши в тебе завязла. Не двинуться.

Я влюблена… так чертовски сильно в тебя влюблена…

— Да. Поехали.

Дорога до его квартиры проходит в тишине. Напряжение в салоне машины буквально физически ощутимо. Думаю, я его даже чувствую, так как кончики пальцев мелко показывает, пока, сжав себя руками, взглядом я провожаю дома, машины, прохожих считаю. Взгляд ни на чем не фиксируется, волнение мешает.

Я в нем захлебываюсь.

Не замечаю, как мы подъезжаем к дому. Просыпаюсь, только когда машина плавно заезжает на внутреннюю парковку. Смотрю в боковое зеркало, за нами закрываются тяжелые, темные двери, на которых горят только две красные лампочки. Как насмешка. Словно подчеркивая невозможность вернуться назад.

Руслан бросает на меня взгляд, а потом выходит. Его дверь мягко закрывается, через мгновение уже открывается моя. Он помогает мне выбраться, ведет по коридору, по которому эхом разлетается тонкий стук моих шпилек.

А возможно, еще и мое сердцебиение. Оно становится еще отчаяние, сильнее. Гуще. Мне хочется как-то спрятаться, успокоиться, и я прячусь. И я успокаиваюсь. Посильнее сжимаю его пиджак на моих плечах, утыкаюсь в ткань носом и вдыхаю запах. Сладковатый, пряный. Вишневый. Так пахнет его парфюм: что-то таинственное, сильное. Что-то мощное. Под соусом вишни и табака — это Вольт.

Слабо улыбаюсь, пока мы в тишине поднимаемся на его этаж. Последний, пентхаус. Здесь больше нет квартир — только его. На мгновение думаю, что если бы Рус был маньяком, а я его жертвой, меня никто бы даже не услышал. Скорее всего, данный факт меня вряд ли спасет, но…

Издаю смешок. Вольт сразу поворачивает на меня голову и слишком быстро выпаливаю:

— Ты чего?

Я поднимаю глаза. Приятно осознавать, что я не одна здесь на иголках. Он тоже нервничает.

Это действительно успокаивает, и я жму плечами.

— Подумала о том, что если бы ты оказался маньяком, меня бы даже не спас никто. У тебя нет соседей…

— Ммм… мило.

В кабине раздается звонкий «пим», мы попадаем в небольшой коридор. Он бежевый, нейтральный. Но один этот коридор — почти рай недвижимости.

Я уже почти привыкла к таким размахам… даже его дом выглядит так, что его можно смело фоткать и отправлять на обложку лучших журналов с советами дизайнеров интерьера.

Облизываю губы и бросаю взгляд на Руслана. Он в этом во всем, как рыба в воде, и я теперь… больше «да», чем «нет». Из-за него я не чувствую себя чужой. Он делает что-то такое, и мне кажется, словно весь мир встает передо мной на колени.

Возможно, потому что… он встает?

От этой мысли по телу пробегает дрожь. Руслан открывает свою квартиру, приложив к электронному замку черную карточку. Да, здесь нет никаких ключей. Это не тот уровень, где они нужны.

Он запускает меня первой. Галантно. Я захожу и снова ловлю себя на мысли, что чувствую себя в его доме слишком свободно и даже не помню, как было, когда я впервые сюда пришла. Вот так бывает… порой ты можешь общаться и дружить с кем-то хоть всю жизнь, а дома у него все еще чувствуешь себя дискомфортно. А бывает… вот так. Чтобы будто к себе вернулась, будто никогда и не уходила вовсе…

Наверно, это зависит от человека и его отношения? Слабо улыбаюсь, стянув с плеч его пиджак и аккуратно сложив его на небольшом диванчике. Потом присаживаюсь рядом, чтобы развязать длинные шнурочки на своих босоножках.

Я не прошу помощи, но через мгновение Рус присаживается следом. Прямо передо мной на корточки и помогает. Я наблюдаю. Сердце замирает, хотя он делает так постоянно. Это не ново. Он всегда рядом и помогает, даже если я не прошу… а я только теперь это осознаю. Оглядываюсь на прихожую, от которой сразу веет очень большими деньгами, сосредотачиваюсь на нем.

Это Руслан Вольтов. Вольт. Мужчина с лучшим образованием. Тот, кто держит в своих руках огромную власть. И его бояться. Очень. А он… сидит передо мной почти на коленях и развязывает тупые бантики на моих икрах.

Окатывает жаром. Я прикусываю губу, наблюдая за тем, как он сосредоточенно хмурится.

Раньше я об этом не думала вообще…

Вздрагиваю, когда он резко поднимает глаза. Краснею, улыбаюсь и прячусь. Руслан усмехается, а потом тянет меня за руку.

Мы идем в гостиную. Тихо. Без слов. Останавливаюсь рядом с кухонным островком, Рус открывает небольшой, специальный холодильник и достает оттуда бутылку вина.

Замираю.

Наблюдая за ним с таким… бешеным остервенением, что даже моргнуть боюсь. Пока он открывает бутылку, его руки напрягаются. Вены выделяются сильнее. Эти татуировки… черт… плечи… твою мать! Я знаю, какая на ощупь его кожа под этой проклятой рубашкой. Я знаю ее запах. Знаю… какой он твердый…

И горю сейчас.

Моя земля идет сильной трещиной, а из-под нее валит густая, раскаленная лава. Мир наклоняется, встряхивается.

Тук!

Одним выверенным движением Руслан вытаскивает пробку, откидывает ее в сторону и достает два бокала. На дно выплескивается темно-красное вино.

Как кровь.

Или порок… как желание и секс. В одном глотке — это чистый секс. Я уже знаю. Мы пили вино вместе, и не раз, и я знаю, что даже от этого глотка меня унесет на хрен… так далеко от страхов, как это только возможно.

Будто уже не унесло…

Я моргаю, чтобы хоть как-то вернуть себе немного контроля, а Руслан поворачивается. Он подходит, предлагает мне один бокал, который я принимаю больше неосознанно. И не отвожу от него глаз — снова боюсь моргнуть…

— Пей, — тихо командует он.

Слушаюсь.

Вино терпкое, чуть прохладное. Я вообще не разбираюсь во всех этих «там слива, запах старой, дубовой бочки, гребаный пепел и волос единорога в придачу», но я чувствую, как вино взрывает во мне какие-то остатки преград. И все становится ясно… как вдруг Руслан выдает то, чего я не ожидала услышать вообще. Потому что, если честно, готовилась к прыжку:

1. Отставить бокал аккуратно. Он, наверно, дико дорогой.

2. Кинуться ему на шею и просто начать целовать.

3. Молиться, что он, так как, он — это он, сразу возьмет на себя руководящую роль и все-таки не заставит меня умолять очень жалостливо. Как обещал.

Нехитрый план, согласитесь? Он рушится сразу же:

— Сегодня ничего не будет.

Припечатал. Бам!

Я стою, не понимаю. Глупости вроде «он меня не хочет» в голову даже не лезут. Не собираюсь притворяться ложной скромницей, которой я не являюсь ни на йоту. Он хочет. Даже сейчас смотрит так, будто уже раздел меня и поимел. Прямо на этом уголке.

От Руслана идет такая волна мощного желания, что я непременно не устояла бы и рухнула к ногам его. Меня единственное спасает мое собственное желание. Оно похоже на костыль. Я на него опираюсь.

Какого черта?!

— В… смысле?! — выдаю чуть визгливо.

Неприятно. Морщусь, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, а потом снова смотрю на него.

— Ты же шутишь, да?

Но он не шутит. Его взгляд тяжелеет, появляется раздражение. Руслан допивает свое вино, со звоном опускает бокал на стойку. Сильнее, чем того требуют обстоятельства, конечно.

Я отмечаю, что дорогого хрусталя ему явно не жаль… какое расточительство.

— Первое: ты ехала сюда, как на плаху, — выгибает указательный палец, за ним следует средний, — Второе: шутки про маньяка очень подчеркивают твое истинное отношение к ситуации.

— Это не…

— Я не насильник, Алиса, — цедит он, — И я не хочу на тебя давить. Ты не готова. Когда будешь, с радостью возьму все, что ты мне предложишь, но не раньше.

— Это…

— Спим в раздельных спальнях. Сегодня, — вновь перебивает меня, — Я слишком завелся. Все.

Все.

Сказал он гордо, твою мать! Решительно! И сильно! Тем самым своим Вольто-тоном, которого так боятся окружающие. Не конкуренты — у него их просто не может быть! Но другие. Даже на Олимпе…

Руслан резко разворачивается и хочет сделать шаг в сторону спальни, только меня это все вообще не устраивает. Я чувствую в себе силу, а еще на подсознании знаю, что мое мнение будет услышано. Несмотря на то что он не привык никого слушать вовсе.

Хватаю его за руку и дергаю на себя:

— Куда ты собрался?!

— Алиса…

Рус стоит вполоборота. Смотрит в пол. Пыхтит, раздулся. Кажется, ему моя близость дается очень непросто…

Ха! Сам виноват! Это платье… откровеннее, чем тебе бы хотелось, да? Точнее, тебе бы хотелось даже больше, но когда взять не можешь — это больно.

Улыбаюсь слабо. Делаю к нему шаг и шепчу.

— По поводу первого: я ехала не на плаху, а к тебе. Да, волновалась. Но разве это предосудительно бояться… в первый раз?

Руслан вскидывает глаза и явно хочет что-то ляпнуть, только теперь я слушать его не собираюсь.

Сжимаю его руку и делаю плавный шаг, чтобы быть ближе.

Вплотную.

Жар его тела проходится мурашками по моему телу. Я крепко держу его пальцы, ласково, как только могу, но и твердо, как только я умею. Разглядываю их. Молчу достаточно долго, но и не слишком — просто собираюсь, пытаюсь — внутри такой раздрай… меня буквально потряхивает.

Голос становится низким и хриплым.

— Второе. Забыл, что я первая тебя сталкерила?

Вольт издает тихий смешок.

— Не забыл.

Поднимаю глаза и сталкиваюсь с его тяжелым взглядом. Тишина снова буквально трещит от напряжения вокруг. Как если бы мы оказались в эпицентре салюта — в самой его сути…

Я облизываю нижнюю губу, он резко реагирует: смотрит пару мгновений, за которые его желваки, кажется, сжались так, что я почти услышала, как трещат его зубы.

И снова в глаза. А там густая похоть и абсолютное желание…

Такие мысли заставляют тебя чувствовать себя королевой. Когда мужчина так сильно тебя хочет — это похоже на безумие… самооценка расцветает короной на твоей макушке, а кожа обрастает броней. Если тебя хочет кто-то вроде Руслана Вольтова? В этот момент весь мир действительно словно встает перед тобой на колени…

Улыбаюсь, а потом делаю то, на что Алиса из моего прошлого ни за что не пошла бы. Банально постеснялась. Поднимаю его руку и подношу указательный палец к губам. Слегка касаюсь его. Сначала совсем нежно, но потом добавляю зубы. Слегка. Совсем чуть-чуть прикусываю подушечку, а Руслан… боже, его буквально подрывает. Он вздрагивает, медленно моргает, как завороженный смотрит. И тает… плавится в моих руках, как та самая лава, что бурлит внизу моего живота.

Боже…

По телу волнами расходится пульсация. На мгновение она меня ослепляет, а коленки подкашиваются, но я стою. Смотрю на него. В глаза. И если уже от этого, от тишины такая реакция… что будет дальше?

— Ты сказал, чтобы я умоляла очень жалостливо, — хрипло шепчу я, Руслан резко поднимает глаза и буквально вколачивается ими в меня.

Я ощущаю этот толчок. Его бедер о мои. Который, кажется, лишь на теории существует в моей голове, а на практике… боже, словно происходит взаправду.

— …Но тебе придется научить меня это делать, — заканчиваю так тихо, как будто и вовсе не произношу.

Одними губами только.

— Пиздец… — срывается с его губ.

Из груди рвется смешок. Я не уверена, кому именно он принадлежит, да и какая разница? Через мгновение все перестает иметь значения.

Руслан резко дергает меня на себя и впивается в мои губы страстным поцелуем на грани с болью и каким-то… абсолютным безумием.

Мы не целуемся. Мы жрем друг друга. Губы, язык, зубы. Все сливается, смешивается между собой, и я уже не знаю, где я, а где он.

Глушит.

Меня буквально оглушает! Волны жара накатывают одна за другой, не давая продыха. И воздуха тоже нет!

Платье рвется.

Я понимаю это, когда оно уже падает к моим ногам, а его ладони ложатся на ягодицы и сжимают их до острой боли. Шиплю, но Руслан дергает меня на себя. Мщу, разрывая его рубашку. Оставляю царапины на широкой груди, спускаюсь губами по ней. Прикусываю.

Его глухой стон доводит пульсацию между моих ног до агонии. Я выгибаю спину, отодвигаю таз, стискиваю бедра и издаю свой стон. Кажется, слезы накатывают. Не понимаю. Руслан не дает осознать, подхватывает меня на руки и несет в спальню.

Дверь — с ноги. Меня на кровать грубо. Я подпрыгиваю на матрасе, но он сразу припечатывает меня своим телом. Оно не давит. Это правильно.

Черт возьми… ничего более правильного я никогда в жизни не испытывала!

Глаза закатываются от наслаждения, когда он проводит языком по шее, а потом невероятно бережно стягивает бюстгальтер и опускается к груди.

Рычит. Тело напряжено. Я впиваюсь в его спину ногтями, а потом снова издаю стон. Протяжнее. Больше похожий на вой, он меня саму пугает, но лишь на мгновение. Снова становится больно. Руслан обводит языком вокруг соска, и меня дергает, как от удара током.

Вольт…

Глупая ассоциация заставляет тихо засмеяться, но смех снова переходит в стон почти сразу, когда он чуть кусает мою грудь, а вторую сжимает и оттягивает чуть в сторону.

— Господи… — шепчу будто бы не своим голосом.

Руслан бросает на меня один взгляд. Пьяный. Темный. Густой.

И резко спускается на пол.

Становится так холодно… я хмурюсь, но не успеваю ничего даже сказать. Даже подумать! Очередной треск ткани сбивает мысли в кучу.

Мои трусики летят в сторону. Точнее то, что от них осталось.

Не могу сосредоточиться. Не понимаю… а Руслан кусает внутреннюю часть бедра и тут же… промежность обдает его горячим дыханием.

Резкая вспышка стыда… тонет. От одного осознания, что он делает — я выгибаюсь в спине. От первого же прикосновения его языка к клитору — кончаю.

Оргазм такой силы я никогда не испытывала. Он похож на тотальный разъеб, где нет ничего, кроме… ничего. Словно весь мир действительно схлопнулся, а я лечу. Парю над землей, купаясь в его запахе и наслаждении…

Меня словно отключило. На самом деле. И я прихожу в себя от ласкового касания его губ к щеке и шепота:

* (Stay — Rihanna, Mikky Ekko)

— Алиса? Ты...нормально?

Медленно открываю глаза и сталкиваюсь с его взглядом. Обеспокоенным, но… таким, сука, довольным.

— Охренеть… — выдыхаю.

Он усмехается.

— И не говори.

Повисает тишина, но в ней нет напряжения. Руслан лежит сверху, гладит меня по щекам, улыбается.

Страсть отступила. На ее место пришла другая краска в нашей палитре — нежность…

— Остановимся на сегодня? — тихо спрашивает он.

Я усмехаюсь. По глазам видно, что Руслан совсем не хочет останавливаться. Его член упирается мне в бедро. Гладкий. Уже в резинке? Охренеть! Меня на самом деле отключило, потому что я вообще не помню, как он ее надевал…

А теперь… сдать назад?

Слегка мотаю головой.

— Нет. Не хочу назад.

— Уверена?

— Ты сам готов остановиться? — чуть выгибаю брови.

Рус издает смешок, упираясь мне в плечо лбом. Когда снова смотрит — такой легкий, забавный. Озорной… как мальчишка.

— Это будет пиздец, конечно.

— Тогда…

— Но я остановлюсь, — перебивает меня уже серьезно. И сам становится серьезным.

Пододвинувшись ближе, Руслан касается моих щек, а потом задевает кончиком носа мой и шепчет.

— Ради тебя. Если ты скажешь, я остановлюсь. И снова буду ждать, Лис. Сколько тебе нужно…

— Нет.

Он замирает. Я провожу кончиками пальцев по его спине. Пунктиром. Нежно. Каждое прикосновение мое отдается его дрожью. Член пару раз дергается.

— Можно только попросить?

— О чем угодно.

— Не… не обижай меня… так. Ты знаешь.

Медленно отстранившись, он заглядывает в глаза, но я в них посмотреть не могу. Чувствую слезы, и мне страшно. Цепляюсь за его грудь, на которой болтается крестик. Считаю, сколько раз он успеет качнуться. И продолжаю, когда получается немного взять себя в руки.

— Я понимаю, что никто не дает гарантий на любовь. Глупо этого ждать. Нам может не понравиться… да банально секс! Может не зайти. Такое бывает: несовместимость…

— Алис…

— Я просто хочу… попросить, — перебиваю его, чуть повысив голос, — Если что-то пойдет не так… Рус, сбереги меня, ладно? Я дико боюсь и… просто сбереги меня в этом плане. Не...поступай, как мой отец. Пожалуйста. Я…

— Алиса, — Руслан берет мое лицо в свои ладони и заставляет посмотреть себе в глаза.

Они у него сейчас — твердые и решительные.

— Я уже обещал тебе, но если это нужно, буду обещать каждый день. По крайней мере, пока ты не расслабишься и не поверишь: у меня никого не будет, кроме тебя. Потому что я никого, кроме тебя… больше не вижу. Хорошо?

Киваю слабо. Рус хмурится, словно сомневается, но… это же правда. Когда он смотрит на меня, я верю. А еще верю, когда он обещает. По крайней мере, сейчас — на сто процентов.

Тянусь к нему за поцелуем. Руслан отвечает мне. Нежно. Держит так, словно я его сокровище.

Нет, я верю ему совершенно точно. Даже если слова не имеют значения, то прикосновение, дыхание, взгляды — это невозможно сыграть. Мое тело чувствует правду…

— Я влюблен в тебя, — она отзывается тихим шепотом на ухо, хриплым, но таким родным, — Я в тебя безумно влюблен, и со мной… Лис, со мной такого не было никогда. Моя…

— Я чувствую то же самое, Руслан. Не могу дышать, когда тебя нет рядом…

Признания перебиваются поцелуями. Тело ноет. И даже не от вожделения, а от… желания стать наконец-то одним целым.

Господи, как я этого хочу…

— Сделай это. Я хочу тебя почувствовать, — выдыхаю.

Руслан сразу же приподнимает мою ногу, укладывает ее себе на бедро и кивает.

Один взгляд — разряд.

— Готова?

Я киваю.

Один толчок — еще один разряд. Совсем слабый отголосок боли, который я почти не чувствую, хотя и подозреваю, что она просто утонула в чем-то другом. Более глубинном, чем простая физика…

Это радость и облегчение. Мы соединяемся, и я словно наконец-то могу дышать.

— Все… нормально? — шепчет он, я киваю, обнимая его теснее.

Слезы стекают и падают на его постель. Слезы… счастья.

— Не останавливайся. Я хочу еще… еще тебя, Руслан…

Not 4 U — JMSN

Руслан, пару лет назад; ночь после примирения

Алиса спит на подушке рядом со мной. Ее светлые волосы разбросаны вокруг так красиво, что у меня дыхание захватывает. Но потом приходит осознание, которое ослепляет.

Последняя неделя моей жизни проносится перед глазами.

Особенно та ебучая ночь, которая, как мне казалось, сможет что-то исправить в надломанной системе координат. Сможет оборвать…

Тошнота встает поперек горла. Я прикрываю глаза в надежде стереть образы, которые не хочу помнить. Стоны, которые не хотел слышать. Кожу, от которой моя собственная идет пузырями.

А ничего не получается…

Стойкое ощущение, что я не имею права лежать в этой постели сейчас… накрывает с головой, а все то, что я так отчаянно хочу забыть… возвращается. Ударяет под дых. Накрывает.

Я жалею.

Никогда не жалел о своих решениях, никогда не страдал от болезней совести. Наверно, дело не в том, что у меня ее нет — все-таки, судя по всему, это не так. Дело в том, что перед тем как что-то делать, я всегда взвешиваю риски и последствия. Идти для меня вслепую — непостижимая роскошь, которую я себе позволить не могу. А тут — разъебало.

Зачем я это сделал? Зачем-зачем-ЗАЧЕМ?

Тру лицо руками — в голове Макеева. Я не испытываю отчаянного желания увидеть ее или почувствовать тепло тела, узнать ее душу. Даже не хочу повторить. О нет! Ни за что на свете. Но… я вижу ее, и это будто проклятие.

Хочется вонзить себе вилку прямо в башку, чтобы выкорчевать оттуда уродство собственной тупости. Даже не в ней дело. Я не испытываю ненависти к этой девчонке, она, по сути, не виновата в том, что оказалась не в том месте, не в то время. Ну да. Хотела прыгнуть на мой член? Естественно. Ее никто не тянул за волосы и не заставлял самозабвенно облизывать мои яйца. Все сама, все по обоюдному, как говорится. Но это я затащил ее в койку. Если бы и дальше "не замечал" взглядов и охов-вздохов, просто дожидаясь момента, когда она перейдет черту, чтобы на вполне логичных основаниях пнуть под зад, все было бы ок.

А я ненавижу ее образ. Теперь он для меня плотно сросся с… предательством. Так что ни хрена не ок. Все плохо.

Алиса тихо вздыхает и доверчиво жмется ко мне. Кладет ручку на живот, утыкается носом мне вбок, поджимает ножки. Клубочком сворачивается! Как котенок. Который думает, будто ему здесь безопасно…

Блядь, какая же я, сука, мразь…

Аккуратно освобождаюсь от ее прикосновений, сажусь и тру глаза. Внутри разрыв по всем фронтам: я больше всего на свете хочу сбежать и скрыться, но больше всего хочу остаться рядом с ней.

Пиздец.

Телефон коротко вибрирует, спасая из патоки, в которой я тону. Бороться с собой — самое страшное наказание, потому что нет противника хуже, чем ты сам. Он может ровно как и измотать, ударяя по всем болевым точкам, которые лучше всего именно ему и известны! Само собой. Так и окрылить сдаваясь. Свешивая голову.

Страшное состояние. Бороться с самим собой — страшно.

Блядь…

Пару раз моргаю, чтобы привыкнуть к яркому свету своего экрана, а потом хмурюсь. В первое мгновение мне кажется, будто действительно показалось. Словно я попал в аварию, впал в кому. Или отравился всем тем бухлом, что беззастенчиво, бесконтрольно в себя влил.

Но нет.

Мозг ошпаривает вспышка, и я так сильно сжимаю корпус телефона, что становится физически ясно: мне не снится, и я не в коме. Все происходит на самом деле.

Около трех лет назад

— …из-за чего на этот раз посрались?

Марк издает смешок, но сам напряженно зыркает на старшего брата. Он хорошо знает его характер: он может быть довольно хладнокровным, если того требует ситуация. Марку приходилось видеть его таким, и если когда-то в детстве возникали вопросы, а почему он? Почему не я займу в будущем место главы компании, и, возможно, даже была какая-то детская досада по поводу того, что именно Руслана готовили, как наследника, то… со временем это прошло. Марк понимает, почему это Руслан. И он даже рад, что это именно он. Старший брат дал ему многое, и он его очень любит, но самое важное, что он ему подарил — это свобода. Та, которой сам Руслан никогда не обладал в действительности.

Он за него переживает. Специфика работы Руса сделала свое дело, и да, порой он бывает довольно таки жестким человеком, а с Алисой так точно нельзя. Марк бросает взгляд на нее. Свою жену Руслан безумно любит и очень многое позволяет ей. Порой даже слишком много. Но что если однажды он не выдержит ее давления? Иногда оно действительно запредельно. Алиса умеет жестить. Она почему-то не задумывается над тем, что в один прекрасный момент Рус не выдержит, сорвется, и что тогда? Марку не хотелось бы знать ответа на этот вопрос. Срыв принесет боль его брату, и по итогу ударит не только по этой маленькой девчонке, но и по нему. Руслан себя не простит, если обидит ее, и почему он — младший брат, — это понимает, а она продолжает закручивать гайки? Вопрос, конечно, на миллион.

Сегодня резиденция Вольтовых почти пустует. Родители уехали к морю, и они остались втроем. У Марка были свои планы, конечно, однако… в последнее время из-за этих «планов» он почти не видится с братом. Да и у «планов» тоже появились свои планы. Полчаса назад Алиса и Руслан снова поругались. Кто в этом виноват? А хрен его знает. Сути он уловить не успел — отошел. Но даже если бы был рядом, смог бы? Не уверен. Они могут сидеть спокойно, а потом вспыхнуть за секунду, и если Рус действительно пытается как-то сдерживаться, Алису здорово несет. Это объективно. В случае вины Руслана, Марк на это не закрывает глаза, а говорит ему. Ну… если его спрашивают.

С досадой поджимает губы и нащупывает в кармане корпус своего телефона. Молчит.

Снова на Алису — они все такие, да? Мозг выносят пиздец. Зачем нужно все усложнять? И почему нельзя все… просто? Непонятно. Марк плохо разбирается в женщинах, так как раньше у него их не было. Мимолетные связи не считаются. Это не то. В действительности ты начинаешь учиться читать их, только когда влюбляешься, а до этого? Кому какое дело вообще?

Вот Руслан. Он раньше не парился от слова «совсем». Даже с Ирэн — она была понятливой. Нет, Алиса Марку тоже нравится. Даже больше Ирэн. Та была холодной какой-то, «выстроенной» и заточенной. Алиса другая. Она прикольная девчонка. С ней весело и спокойно, а еще она очень заботливая, да и теплая. Сама по себе. Но бывают и такие дни, как сегодня. Вообще, в последнее время их бывает все больше. Алиса выносит мозг Руслану, и это с каждым разом становится все хуже и хуже. Марк видел, как она закручивает гайки; ей бы притормозить. Но это не про Алису. Она никого не слушает…

— Рус?

Брат пару раз моргает, отводит от нее глаза и смотрит на Марка с легкой улыбкой, потом цыкает.

— Из-за подружки ее ебанутой.

Марк вскидывает брови, потом резко их опускает.

— А что с ней не так?

Точнее сказать, что и с ней не так? Руслан тоже хорош, конечно. Он свою Лису ревнует к каждому столбу, как бешеный. Недавно устроил ей цыганочку с выходом за то, что она обняла своего начальника — старого приятеля еще с универа. Тут она, конечно, за дело его вздрючила: ну не бред, а? Даже если забыть, что у того есть жена, и насколько Марк мог судить, исходя из своего скудного опыта, любимая, то где этот дебильный Игорь, а где Рус? Бред же. Дуристика чистой воды.

Руслан морщится, молчит. Марк издает смешок, посильнее стискивая телефон, который в следующий миг выпускает и присаживается на край стола. Брат на него не смотрит — только на Алису. А она бастует. Сидит в беседке по-турецки и что-то быстро печатает. Так сказать, тоже цыганочка с выходом. Дебильная, конечно, но… похоже, Руслану это нравится?

Диссонанс.

Марк опять хмурится. Нет, чтобы разобраться во всей этой хуйне, нужно быть доктором психологических наук, как минимум. Как максимум — находиться внутри этих странных отношений.

— Тебя это прикалывает? — не выдерживает он, Рус рассеянно моргает и мажет по нему взглядом.

— Что?

— Ваши эти игрища брачные. Ссоритесь, орете, потом трахаетесь, как животные…

— Полегче.

Строго.

Марк цыкает.

— Да ладно, ты же знаешь. Я ничего такого…

— И все равно. Не забывай, что ты о моей жене говоришь.

— Ой, бля…

С губ срывается смешок, но в груди что-то дергает. Нет, наверно, он понимает, так что спорить не будет. Да, понимает. Ему бы тоже не понравилось, если бы его «планы»…

Ай, нет. Стоп. Вот этого не нужно.

Мозг ошпаривает вспышка какого-то густого ужаса. Руслан, кажется, счастлив, но Алиса пьет его кровь литрами. Хочет ли он так же? Не уверен. Да и вообще… сука. Марк откашливается и тихо переводит тему. Точнее, внедряется в нее, чтобы понять:

— Так что с подружкой?

— Не знаю, — Рус снова морщится и вздыхает, опустив глаза в гриль, чтобы перевернуть колбаски, — Она мне не нравится.

— Это объективно или…?

Марк разводит руками, давая додумать Руслану самостоятельно. Не хочется произносить этого вслух. Как бы. Брат усмехается.

— Или?

— Ты понял.

Рус складывает руки на груди и недолго молчит, глядя перед собой, потом откидывает голову назад и тяжело вздыхает. На небе собираются густые тучи. Наверно, будет дождь.

— Она ничего не сделала такого, если тебя это интересует. Просто… блядь, не знаю, как объяснить. У меня чуйка прямо сигналит! — брат переводит на него взгляд и понижает голос.

Хотя зачем? Алиса его явно не услышит. Бред.

— Алиса с ней слишком близка, и я знаю, что выгляжу, как больной психопат, но мне это не нравится. Она рассказывает ей слишком много. Даже не так, сука! Она рассказывает ей все! А я прекрасно знаю, чем чревата такая откровенность. В нашем мире.

— Серьезно считаешь, что она пойдет против тебя в игры играть? — с губ Марка срывается смешок, — Серьезно?! Ее муж — обсос.

— Кто бы спорил? Но…

— Что «но», Рус? Кто в здравом уме станет сливать твои тайны? Кому, кстати? Прессе? Или… конкурентам? Ха! Так и вижу, как они воспользуются тем фактом, что ты предпочитаешь на завтрак хороший минет и…

— Ты охуел?

Рус усмехается. Он толкает младшего брата в плечо кулаком, и это, конечно, выглядит прикольно, но ощущается… не очень. В смысле, за весельем кроется уже довольно-таки плотное предупреждение: Марк зашел слишком далеко, и несмотря на близкие отношения, даже ему не позволено это делать.

Марк примирительно выставляет ладони.

— Я просто пошутил. Прости, реально перебор.

Руслан благодарно кивает и снова смотрит на сосиски. Повар из него — дерьмо, конечно. Сгорели нахуй.

Марк улыбается и хочет пошутить по этому поводу, но Рус вдруг тихо спрашивает:

— Думаешь, я борщу? Паранойю?

В груди у Марка становится тепло. У них с братом… сложные отношения. Точнее, они, конечно, простые, но и сложные одновременно. Когда-то Руслан его ненавидел и по вполне серьезным причинам, и пусть сейчас он за него убьет любого, и в любую дерьмину влезет, а Марку все равно приятно, когда старший брат спрашивает его совета. Это что-то вроде подтверждения близости. Или гарантии прощения…

Марк подбоченивается. Даже плечи расправляет, непроизвольно. И улыбается — иначе просто не может.

— Я думаю… да. Конечно, я пока не очень понимаю, что вообще происходит между вами, но я знаю, что ты хочешь ее защитить. Только, Рус, посадив ее в клетку — не получится защитить. Ты ее только задушишь.

— Да я понимаю…

— А что касается Ники? — Марк чуть прикусывает губу, подбирая слова, — Она — нормальная девчонка. И разве у девчонок в целом не принято кости нам перемывать? Я думал, что да.

— Наверно… — слабая улыбка появляется на его губах, Рус вскидывает глаза, — Паранойю, значит. Работа сказывается. Я привык везде видеть подляну. Может, зря я думаю на эту дебилку, что она крыса? Ты прав. Ника ничего не делает. Просто…

— М?

— Мне в какой-то момент стало казаться, что она Лису тупо накручивает. Наверно, это не так все же. Я просто спятил из-за нее…

— Ну… она тебе не помогает, надо сказать.

Руслан ничего не отвечает. Он кидает лопатку в сторону, бросая это, очевидно, изначально провальное дело. Ужина не будет.

Но Марк не в претензии. Из него вдруг рвется другой вопрос:

— Ты не боишься?

— М?

— Что отец был прав насчет Алисы?

Бросив на младшего брата взгляд, Руслан опять приклеивается к своей маленькой супруге и слегка мотает головой с улыбкой на губах.

— Не боюсь.

— Она спокойней не становится…

— Она станет, я в нее верю, Марк. Алиса просто… боится.

— Боится чего?

— Это неважно, малой. Просто… я знаю, что… она станет. Рано или поздно, Алиса… просто станет. Она повзрослеет и будет потрясающей женщиной. Она уже потрясающая…

— Дак я разве спорю? Алиса просто зая, но ее скандалы… Рус, ты уверен, что все это вывезешь? С твоей работой…

— Вывезу, Марк. Не переживай за меня, — он усмехается и толкает брата в плечо, — Я — счастливый человек. Ее истерики — маленькая цена за все то, что она для меня делает. Вывезу…

Марк не говорит и не скажет этого вслух, но такая уверенность старшего брата, которая обычно всегда срабатывала, по внутренним ощущениям на этот раз может дать сбой. Есть такое предчувствие. Руслан слишком любит Алису, которая порой совершенно не чувствует берегов. Именно из-за этого появляется очень неприятное ощущение, что именно с ней… все может пойти по одному месту. Как там говорят? Только тот, кого ты любишь, имеет реальные шансы тебя сломать. Интересно, Алиса вообще понимает, сколько в ее руках власти?..

Отец предупреждал Руслана. Еще перед свадьбой он говорил, что она слишком молодая. Марк тогда этого не понял, но сейчас понимает. С работой брата ему нужно спокойствие хотя бы дома, иначе у него член к тридцати пяти просто стоять не будет. Как и сердце ровно биться. Какой-нибудь гребаный инфаркт точно обеспечен…

— Я…

Он хочет сказать что-то еще, но тут же замолкает. Что тут скажешь? Руслана не переубедить. Отец не смог, и он не сможет. Если его брат что-то решил, это железобетонно.

В следующий миг Алиса вдруг вскидывает глаза. Смотрит пару мгновений на них, потом как будто бы принюхивается, а потом резко щурится.

Марк издает смешок.

— Ля! Ты глянь. Учуяла наш спаленный ужин…

Руслан усмехается и кивает.

— Ага.

— На таком-то расстоянии… слушай, а она у тебя не беременна?

Это должно было прозвучать, как шутка, само собой. Марк не подумал о подводных камнях. Слишком сильно расслабился, поэтому дальше словил мощнейший откат из горького сожаления, что ляпнул это, а еще легкого страха. Это был хороший день, и ему не хотелось бы заканчивать его в негативе.

Выражение лица Руслана потяжелело. Он сжал руки на груди сильнее, нахмурился. Твою мать…

— Я не…

— Она не беременна. Этого не будет, — отрезает он.

Голос — арктический холод. Марк ловит ощущение будто он просто тотальный дебил, но это не «будто». Он — тотальный дебил и есть. Остается только проклинать свой длинный язык.

— Рус, я… не хотел. Прости меня.

Блядь, пожалуйста. Только не скандал.

Руслан пару мгновений молчит, но потом натягивает улыбку на лицо и смотрит на младшего брата.

— Не парься, малой. Просто ты знаешь мое отношение к детям и всей этой хуете. Алиса не… беременна. Нет.

Он почти слышит «и никогда не будет», но не реагирует. Или реагирует слишком бурно? Потому что брат еще через миг кладет руку ему на плечо и притягивает ближе. Пара ударов по спине — знак поддержки и попытка успокоить.

— Все, правда, ок. Не парься…

— Прости меня.

— Марк…

— Из-за меня у тебя такое отношение. Я…

— Марк, остановись, — строго перебивает его он, — Все это дерьмо осталось в детстве, хорошо? Я вел себя, как мудила тогда, и многого не понимал. Ты ни в чем не виноват, а мне стыдно, что я заставил тебя думать иначе. Давай не будем снова вытаскивать это на свет? Ты знаешь. Я не люблю, когда мне стыдно.

Они никогда не говорят на эту тему, потому что, несмотря ни на что, эта тема всегда была и будет слишком острой. Слишком в глубину. Туда, куда даже самым близким хода нет.

Поэтому он не скажет, что ему жаль снова, хотя ему действительно жаль. Что Руслан будет делать, когда Алиса захочет ребенка? Непонятно. Он только надеется, что они что-нибудь придумает. Или он… сможет перебороть свои заебы. Алиса заставит его перебороть. Что предпочтительнее? Второе, наверно. Оно выглядит более-менее правильным и логичным.

Отойдя от брата на шаг, чтобы заполнить неприятную тишину, Марк в миллионный раз достает телефон и проверяет сообщения. Его все еще прочитанное, но оставлено без ответа. Досадно.

— А ты? — вдруг звучит голос Руса, Марк резко оборачивается и прячет смартфон за спину.

Глупо и по-детски. Руслан усмехается.

— Ясно. Ждешь от кого-то… сообщения?

— С чего ты взял?

— Проверяешь трубу бесконечно. Кто она?

Твою… мать.

Щеки предательски краснеют. Марк морщится, пытается выглядеть ровным, но знает — от Руслана хер, что утаишь. Это не прокатит. Он людей читает, как открытую книгу.

— Да я… это неважно.

— Ой, правда? Твои бегающие глазки говорят об обратном.

— Это… слушай, — с губ Марка срывается смешок, — Бред.

— Ты нервничаешь.

— Хватит! Не практикуй на мне свои вуду-приемники.

— Вуду… приемчики, прости?

— Я пока не знаю, ясно? — выпаливает он, на что Рус поднимает брови в ожидании объяснения.

Марк не хочет объяснять. Он действительно ждет ответа, но отношения эти пока афишировать не готов. Там все сложно. И вряд ли отец это все одобрит… как, собственно, и Рус. Очевидно…

— Короче… там все сложно, Рус. И я пока не уверен, что есть какой-то смысл… бороться, типа? Не знаю.

— Ясно.

— Ясно?! И это все, что ты скажешь?

— А ты хочешь об этом говорить?

— Нет.

— Тогда чего психуешь? — усмехается Рус, а потом отрывается от своего места и делает шаг в сторону Алисы, но тормозит. Пару мгновений молчит, — Я не буду давить на тебя, но если ты захочешь поговорить… ты знаешь, что я всегда рядом.

— Эээ… что?

— Я… блядь. Ты меня слышал. Ни за что эту хрень не повторю снова!

— Хах! Нет, погоди…

Рус бросает на брата предостерегающий взгляд, но это бессмысленно. Он уже начал ржать, сначала прикрыв рукой рот, но почти сразу не выдержав и прыснув в голос.

— Ты… только что сказал…

— Молчи.

— Нет, постой!

— Просто. Сука. Заткнись!

— Алиса и правда гребаный гений! Вон как на тебя повлияла! Ты посмотри! Нежничает…

Рус прикрывает глаза, коротко выдыхает и шепчет.

— Пиздец тебе.

Поляну перед огромным особняком Вольтовых разрезает истошный крик Марка. Он коротко думает о том, что на него может сбежаться вся охрана, но быстро забывает свою мысль. Руслан хватает его за шею и тянет вниз. Огромный кулак начинает тереть черепушку.

— Ай, бля! Сука! Пусти! Ты же старпер! Какого черта ты такой быстрый и сильный?! Ай! А-а-ай! АЛИ-И…

— Что здесь происходит?! — Алиса появляется настолько внезапно, что оба мужчины вздрагивают.

И замирают.

Наверно, в комичной позе, потому что уголки ее губ дергаются. Она не улыбается лишь на чистой силе воли и дурном упрямстве. А то ж как? Поссорились, а она тут смеется — не. по. ря.док.

Руслан резко отпускает брата и делает шаг навстречу своей маленькой жене. Но она его тормозит взглядом. Резко.

Марк выдыхает.

И с облегчением, потирая шею, и с отвращением — началось. Брачный танец двух безумных фазанов.

Фазан-мальчик прищуривается. Фазан-девочка слегка ведет головой, как будто говоря: не смей приближаться. Марк, конечно, не уверен. Этот язык понимают только они. Безмолвный. На чистой физике.

Блядь, какая гадость, конечно.

— Как хорошо, что родители свалили, да? — нарочито громко говорит он, — И не увидят, как вы снова обесчестите наш особняк…

Руслан на него не поворачивается, а Алиса даже не смотрит. Он парирует тихо. Воздух вокруг них начинает искриться, отчего тошнота к горлу Марка подкатывает сильнее.

Боже… озабоченные идиоты.

— Ты за собой следи, мелкий. Надеюсь, не нужно повторять, что никакого «все сложно» в нашем доме быть не должно?

Марк громко цыкает.

— Я знаю правила!

— Вот и чудно. Пока не решишь сложности и не будешь уверен, не теряй голову. Не забывай, кто ты. И кто мы.

— О боже! Ты говоришь словами папы!

— Потому что папа прав.

— Хватит меня учить! Я не…

— Ага.

Руслан больше не слушает. Он срывается с места в сторону Алисы, а та дыбом встает, как дикая кошка. Начинается потасовка. Фазан-девочка пытается отбиться, но фазан-мальчик не чувствует ее слабых ударов по его плечам. Притом они явно театральные и реально слабые.

Какой абсурд, конечно…

Марк вздыхает, присаживаясь на край стола. Он смотрит, как его брат хватает свою маленькую жену и уносит ее в дом. Она еще немного возится на его руках, но даже ему понятно — для вида. Зачем? Ее тело говорит об обратном, и что это за протестная натура тогда? В чем смысл? И неужели классики были правы? Когда женщина говорит «нет» — это да?

Сердце неприятно возится в груди.

Он снова достает телефон и смотрит на прочитанное сообщение, оставленное без ответа. А потом его прошибает…