Richard Flanagan

Question 7

Copyright © 2023, Richard Flanagan

All rights reserved

Перевод с английского Алякринского Олега

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Зимой 2012 года, вопреки всякому здравому смыслу и по причинам, которые не имели прямого отношения к писательству – сколько бы я ни утверждал обратного – и которые даже теперь остаются для меня неясными, я посетил место расположения лагеря Охама в Японии, где когда-то находился в плену мой отец. Это был очень холодный, ветреный день, и железное небо нависало зловещим полотнищем над Внутренним морем, под которым мой отец когда-то трудился в угольной шахте как бесправный раб.

От лагеря ничего не осталось.

Хотя у меня не было на то ни малейшего желания, меня отвели в местный музей, где весьма любезная женщина показала мне множество фотографий, в подробностях запечатлевших историю угольной шахты начала XX века – ее развитие, производственные процессы, японских рабочих.

Фотографий рабов в ее подборке не оказалось.

Женщина была сама доброта и, как говорится, кладезь знаний о местной истории. Она никогда не слыхала о рабском труде на угольной шахте Охамы. Такое впечатление, что подобного здесь никогда и не было, словно никого здесь не избивали, или не убивали, или не заставляли стоять нагишом под снегопадом, покуда люди умирали. Помню снисходительную улыбку той женщины: улыбку жалости ко мне, полагавшему, будто на угольной шахте Охамы когда-то использовался рабский труд.

Иногда я задаюсь вопросом: почему мы постоянно возвращаемся к началу – почему мы ищем единственную нить, с помощью которой, если потянуть, можно распустить весь гобелен, называемый нами жизнью, в надежде, что позади него мы обнаружим правдивые ответы на вопрос почему.

Но правды нет. Есть лишь почему. И если присмотреться повнимательнее, мы увидим, что это почему – лишь очередной гобелен.

А позади него – еще один, и еще, и так будет, покуда мы не достигнем забвения.

В 8:15 6 августа 1945 года пилот бомбардировщика майор Томас Фирби на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой с криком: «Сбрасываю бомбу!» – нажал на кнопку сброса бомбы, и спустя сорок три секунды 60 тысяч человек умерли, а в восьми милях к югу от города мой отец, полуголый раб на четвертый год пребывания в заключении в качестве военнопленного, продолжал свой скорбный труд, толкая тележки с камнями вверх по темным туннелям, протянувшимся под дном Внутреннего моря.

Сломленный, больной, чьи физические и моральные силы были уже на исходе, зная лишь, что, когда в считаные месяцы вернутся зимние холода, он уже не сможет выдержать всего этого и умрет, он понятия не имел, что ему суждено было выжить. Покуда мой отец брел по сумрачному туннелю шахты, кое-где скудно освещавшемуся тусклыми электрическими лампочками, его собрат-военнопленный тасманиец заметил, что все это напоминало ему родной городишко Пенгуин в пятницу вечером.

У главного входа в шахту, где мой отец и его собратья-военнопленные когда-то пробегали мимо охранников, которые избивали их на ходу, теперь располагался уютный отель для кратких свиданий. Здесь не было ни мемориала, ни какого-либо памятного знака и, другими словами, никаких вообще свидетельств того, что здесь когда-то происходило. Только сияла какая-то неоновая вывеска. Это было заведение бизнеса, предоставлявшего услуги поспешного случайного секса в крошечных комнатках – только сексуальный выплеск и намеренно ничего больше. После этого оставалось, или, вернее, существовало, лишь забвение удовольствия в чужих объятьях – то самое забвение, которое одновременно предвосхищает и отрицает смерть. Как будто потребность забывать столь же сильна, как и потребность помнить. Возможно, даже сильнее.

А что после забвения? Мы возвращаемся к историям, именуемым нашими воспоминаниями, спутанными и не связанными с нескончаемыми измышлениями, кои и являются нашей жизнью.

В тот холодный ветреный день рядом со мной стоял престарелый японец г-н Сато. Он был низенький и тщедушный, аккуратно одетый в спортивную куртку и чересчур длинные брюки с манжетами, которые с годами стали ему велики. На руках у него были тонкие белые хлопчатобумажные перчатки, и когда он указывал рукой на какую-то давно исчезнувшую примету лагеря и шахту под ним, я видел тонкую ниточку, свисавшую с окоема перчатки. В каких он был ботинках, я не помню. Голова г-на Сато припала к моей груди. Он жил заботами о дочери, которая, как рассказал мне переводчик, была инвалидом. Г-н Сато когда-то служил охранником в лагере Охама. Он показал мне, где стояли бараки, где была ферма на вершине холма и где располагался вход в шахту на склоне холма, ближе к морю.

Перед нами, к моему замешательству и немому гневу, толпились члены телевизионной съемочной группы и несколько фоторепортеров из местных газет. Мне пришлось задействовать некоторые мои связи, чтобы оказаться у входа в шахту, и каким-то образом об этом прознали местные власти. Не поставив меня в известность, они пригласили сюда представителей прессы. Команде телевизионщиков и фотокорреспондентам нужно было лишь одно: чтобы мы обнялись с г-ном Сато. А они получили бы образ всепрощения, взаимопонимания, времени, которое лечит. Но это, я знаю, была бы ложь. Я не имел намерения прощать.

Время лечит? Время не всегда лечит. Время калечит. Облаченная в белую перчатку указующая рука г-на Сато поднялась, и болтающаяся нитка рассекла холодный мир внизу.

Чуть раньше в тот день я встретился с местными жителями деревни – пожилыми людьми, которые во время войны были детьми. Я не хотел с ними встречаться. Я чувствовал – как бы это выразить? – стыд. Возможно, мой стыд заключался в том, что мое возвращение могло быть ошибочно истолковано как месть или гнев. Но я сам не знал, какова была цель моего возвращения. Они в те годы были детьми, а меня тогда еще не существовало. Короче говоря, я чувствовал себя неравноценным ни им, ни их судьбам. Возможно, мне было отчасти стыдно за то, что я сын своего отца, предполагавший, будто его и их история может быть и моей тоже. Я беспокоился, что меня могут принять за незваного призрака, за привидение, наблюдающее за местом нераскрытого преступления, в котором я был замешан. Но призрак кого? Убитого, убийцы, или свидетеля, или всех троих?

Поскольку это была договоренность, достигнутая не мной, я не знал, как ее отменить, никого не обидев. Пожилые жители деревни были дружелюбными, душевными людьми. Рассказывая свои истории о лишениях военного времени, которые они пережили, будучи детьми сельской бедноты, они вспоминали о несоответствии между тем, что говорили им взрослые, и тем, что они видели в детстве, и детская непочтительность звучала в их старческих голосах и угадывалась на их обветренных лицах. Они вспоминали, что когда военнопленные в конце 1944 года высадились в их родных местах, то эти дьяволы, которых их так долго учили бояться, оказались не более чем жалкими, полуголыми скелетами. Помимо жестокости японских охранников, мой отец рассказывал о доброте японских шахтеров, кое-кто из которых, возможно, приходился отцом этим пожилым деревенским жителям, охотно делившимся когда-то своей скудной пищей с голодающими военнопленными.

Окончив школу, я стал работать цепником – так называлась профессия помощника землемера, которой насчитывалось много веков и которая исчезла всего через несколько лет после появления цифровых технологий. В обязанности рабочего-цепника входило перетаскивать двадцатидвухярдовую[1] цепь с сотней звеньев, с помощью которой измерялось все в окружающем мире. В мое время измерительная цепь представляла собой тонкую стальную ленту длиной пятьдесят метров, но в остальном за прошедшие сто лет в этой профессии мало что изменилось. Цепник по-прежнему носил с собой секатор и топор, чтобы расчищать от кустов и деревьев линии замеров, а также точильный камень и напильник, следя за тем, чтобы и секатор, и топор оставались острыми. Я научился обращать внимание на следы старых замеров, проведенных много десятилетий назад, – разрушенные межевые пирамидки из камней, гниющие колышки или похожие на вульву выросты коры на старых эвкалиптах. С помощью топора я осторожно снимал кору, пока не обнаруживалась глубокая впадинка в форме призмы, искусно вырубленная в стволе дерева давным-давно, иногда более столетия назад. Вершина перевернутой призмы служила землемеру контрольной точкой для его измерений.

Я любовался чудом этой неизменившейся раны, оставшейся точно такой же, как в тот день, когда ее вырубил другой топор. Время не исцелило дерево, а лишь оставило на нем шрамы, скрывая то, что все еще происходило внутри. Ибо под шрамом осталась рана, портал в прошлое, истекающий свежими соками настоящего, в который, если я буду вглядываться слишком долго, я начну падать. В тот день, когда я стоял перед съемочной группой японского телевидения во главе с девушкой-репортером, вместе с местными фотографами и скучающими журналистами, полными решимости снять единственную историю, имевшую особый смысл, и потом поскорее убраться отсюда, у меня возникло ощущение резкого набора скорости. Мне совершенно не хотелось обнимать г-на Сато. Возможно, он испытывал то же чувство. Но, не желая смущать ни его, ни кого-либо еще, я обнял его, а он меня. Казалось, все остались довольны.

Когда фотосессия и видеосъемка были завершены, я опустил руку. Г-н Сато продолжал прижиматься ко мне. Когда же я отшатнулся, собираясь отойти, его голова, казалось, уткнулась мне в грудь. Так мы и стояли. Возможно, он тоже падал в какую-то бесконечную пустоту, а может, все дело было в холоде. Не знаю. Не могу сказать, что мне нравилось, как он меня обнимал, этот человек, который, возможно, когда-то избивал моего отца, но я не знал, как избавиться от него, как лишить его уютного тепла моего тела. Я подумал о г-не Сато, страдавшем из-за своей дочери-инвалида, и о том, как в конце своей жизни он был справедливо наказан. А потом мне стало стыдно за то, что я так о нем думаю, понимая, что за этой мыслью кроется другая, которую я не хотел признавать. Я повернул голову и стал глядеть на деревья, на эти голые, печальные коряги; земля вокруг них казалась неухоженной и холодной, буйные травы и сорняки выглядели жалкими и заброшенными. Вся тамошняя природа казалась истерзанной и хаотичной, и я каким-то образом стал ее частью. Было слышно, как внизу морские волны набегают и отступают вдоль каменистого берега, как это всегда было раньше и всегда будет, словно они соучаствовали в преступлениях, грехах, любовях и страстях тех, кто проходил через эту печальную страну. Вся моя поездка казалась мне такой же непостижимой, как тот звук, с которым камни скатываются в небытие.

Поступил бы я так же, как г-н Сато? Но когда я попытался выбросить из головы этот вопрос, тотчас возник другой. Если г-н Сато, который казался мне порядочным человеком, был способен охранять пленных, творить зло или просто стоять в стороне, когда совершалось зло, мог ли я вести себя по-другому? Стал бы и я тоже участвовать в избиении заключенных, даже если бы мне этого не хотелось, принудил бы я голого мужчину замерзнуть насмерть, стоя на коленях в нескончаемом снегопаде, потому что этого от меня ожидали, потому что было слишком трудно сказать «нет»? Или я бы отвернулся и решил не помогать ему? Тут я потерял нить своих мыслей. День тянулся. Я подумал о пленнике, которого заставили всю ночь стоять на коленях в снегу без одежды, – эта история всегда приводила моего отца в неописуемую печаль из-за своей полной бессмысленности. Поступил бы я так же?

Мне вдруг стали ненавистны объятия г-на Сато, я возненавидел его до глубины души, когда он продолжал стоять, приникнув ко мне. Подул холодный ветер и стих. Потом стало еще холоднее, море продолжало набегать на берег и отбегать, мы больше не замечали друг друга, и мне пришло в голову, что ни один из нас понятия не имел, о чем думал или что чувствовал другой, и что нас, стоявших там, можно было принять за братьев.

Мы стояли так очень долго, покуда журналисты и телевизионщики уезжали, а над нами быстро сгущались темные тучи, которые, казалось, содрогались в неведомом осуждении и быстро рассеивались в разочаровании, а Внутреннее море отражало лишь свою собственную тайну. Что произошло? По сей день я понятия не имею. Нет никакого почему.

Не потому ли это так, что мы видим наш мир в сумрачном свете и окружаем себя ложью, которую называем временем, историей, реальностью, памятью, деталями, фактами? Что, если бы время существовало во множественном числе и мы тоже? Что, если бы мы обнаружили, что начинаем жить завтра, а умерли вчера, что мы родились из смертей других и жизнь в нас вдохнули из придуманных историй, которые мы составляем из песен, нагромождения шуток, загадок и прочих фрагментов?

Мой отец обычно смеялся над одним из своих товарищей-военнопленных, который рассказывал, что видел, как взрыв атомной бомбы осветил ночное небо над их лагерем, словно был день. Атомная бомба над Хиросимой взорвалась в 8:16 утра. Прошлое всегда лучше всего видят те, кто его никогда не видел.

Когда Томас Фирби нажал кнопку сброса бомбы над Хиросимой, мой отец сумел прожить больше трех лет в японском плену. Он каким-то образом пережил ужасы Чанги[2] и «Железной дороги смерти»[3]. Он каким-то образом сумел выжить на так называемых «адских кораблях», которые осенью 1944 года доставили выживших на строительстве «Железной дороги смерти» в Японию, втиснутых в непригодные для мореплавания старые корабельные корпуса без палубных сооружений. Теснясь в проржавевших казематах, полуголые люди терпели лишения, связанные с тайфунами, торпедными атаками американских подводных лодок и обстрелами с американских самолетов. К тому времени, когда они высадились на острове Хонсю, мечта о японской империи превратилась в неминуемую перспективу вторжения в саму Японию и того, к чему теперь призывал японский военный режим, – массовому самоубийству 100 миллионов японцев в рамках заново провозглашенного национального культа смерти.

Когда вторжение произошло, гражданское население Японии должно было защищать родину ценой своей жизни. На Окинаве, единственном японском острове, подвергшемся вторжению, погибло около 150 тысяч мирных жителей. Массовые самоубийства гражданских лиц были обычным явлением, некоторые совершались добровольно, многие – по принуждению японских солдат под дулом пистолета. В некоторых случаях дети убивали собственных родителей, когда те не проявляли должного энтузиазма при мысли о смерти, а в других случаях родители убивали собственных детей (1)[4]. Когда жизни простых японцев так мало значили для их лидеров, неудивительно, что жизням их врагов вообще не придавалось никакого значения: когда началось вторжение, японцы были готовы уничтожить 32 тысячи военнопленных-рабов, находившихся на территории Японии.

Американцы планировали начать последнее наступление на Японию с вторжения на остров Кюсю 1 ноября 1945 года, за которым должно было последовать вторжение на Хонсю в марте 1946 года. Скорее всего, к тому времени мой отец был бы уже мертв, а если бы он был еще жив, его бы убили. А если бы он каким-то образом избежал этой участи – хотя трудно сказать, как такое было возможно, – он не сомневался, что не пережил бы еще одну суровую зиму.

Но американцы так и не вторглись в Японию. Вместо этого они сбросили атомную бомбу. 60 тысяч человек погибли в одно мгновение, многие потом умирали медленно и мучительно, в течение многих часов и дней, и продолжали умирать в последующие месяцы и годы. Три дня спустя американцы сбросили вторую атомную бомбу. 40 тысяч человек погибли в одно мгновение, еще больше умерло медленно и мучительно в течение нескольких часов и дней, и люди продолжали умирать в последующие месяцы и годы.

Спустя пятнадцать лет и одиннадцать месяцев суровым зимним утром родился пятый из шестерых детей моего отца. Его хотели назвать Дэниелом, но ирландские католические монахини из монастыря кармелиток в Лонгфорде сказали моей матери, что Дэниел – слишком католическое, слишком ирландское и слишком распространенное имя. Позорное клеймо, как они выразились. Но мы были слишком католиками, слишком ирландцами и слишком простыми людьми, чтобы беспокоиться о позорном клейме. И меня назвали Ричардом. Мой отец ненавидел свое имя, под которым, как он позже обнаружил, его полюбили, и я тоже ненавидел свое, но мы, мое имя и я сам, выросли и переплелись друг с другом, пока, как это бывает со старыми корнями, не стало трудно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. На каждый старый носок, как иногда говорил мой отец о странных парах, найдется старый сапог.

В ту ночь пошел дождь, такой сильный, что дождевые капли казались тяжелыми монетами, сквозь струи которых ты вынужден шагать, и в любом помещении, куда ты вбегаешь, чтобы укрыться, тебе дышится легко. В городе Саньо-Онода меня пригласил посидеть в баре Кэндзи И—, сотрудник отдела по международным связям и обеспечению равных возможностей Совета Саньо-Онода. Кэндзи И— был одет в слегка мешковатый офисный костюм, который выдавал в нем человека, выполняющего свои служебные обязанности в добром расположении духа и с некоторой оторопью, как человек, чьи мысли и душа пребывали где-то далеко – чему он был рад. Похоже, он был вполне удовлетворен тем, как он зарабатывал на жизнь, проводя часы, отведенные на работу, и смирялся с любой нелепостью, с которой, как, например, со мной, он сталкивался на своем пути. Кэндзи И— любил свою жену и ребенка, и ему нравилось катание на горном велосипеде. Вещи, которые не были прямолинейными, ставили его в тупик, но он чувствовал правду, даже когда не осознавал ее полностью. В нем ощущалась доброта души.

Кэндзи И— рассказал мне, как его дед сражался на войне в захолустье, которое называлось Новая Гвинея. По возвращении у него возникли большие трудности в отношениях с семьей. Он построил хижину в горах, где в течение все более продолжительных периодов времени жил в одиночестве. Он пил.

– Они знали, почему он был таким? – спросил я.

– Нет, – сказал Кэндзи И—, – он никогда не говорил об этом.

– Родные понимали, почему он стал таким? – спросил я.

– Нет, – ответил Кэндзи И—, – он никогда об этом не говорил.

– Он рассказывал о войне? – спросил я.

– Он никогда не рассказывал о войне, – ответил Кэндзи И—.

– Говорят, в Новой Гвинее был сущий ад, – сказал я.

– Он никогда об этом не говорил, – ответил Кэндзи И—.

Хостесс-бар[5] представлял собой уютное помещение с несколькими посетителями – офисными служащими – все они были наемными работниками, – которым подавали напитки официантки-хостесс, молодые, сильно накрашенные женщины с глазами как у персонажей аниме, в чьи обязанности входило проявлять смешливость и выказывать интерес к отдельным мужчинам, которые не казались ни интересными, ни смешливыми, по мере того как напивались в стельку местной картофельной водкой. Дождь продолжал лить, но как-то приглушенно, вдалеке, как бывает, когда ты засыпаешь и уносишься в другой мир.

Одна хостесс, невысокая девушка, говорила по-английски, и ей выпал жребий сесть рядом со мной. Она спросила меня, что я делаю в Саньо-Онода. Она была милой или, по крайней мере, профессионально умела выглядеть милой. В любом случае, мне казалось важным тоже быть с ней любезным, хотя я понимал, что в Саньо-Онода приезжало не так уж много туристов, и мне было трудно понять, что значит быть любезным в данной ситуации. Я ответил, что я писатель и провожу исследование для книги. Как я, кажется, уже говорил, это было одновременно и правдой, и неправдой. Я все чаще не понимал, зачем я вообще здесь находился, потому что ничего из здешних фактов и впечатлений никогда не появится в книге, которую я собрался написать. То, что я был писателем, ее заинтересовало, или казалось, что заинтересовало, поскольку она заявила, что любит книги. Она спросила, о чем моя книга.

А я и сам толком не знал, о чем моя книга. Возможно, я пробормотал что-то вроде «о любви», и мой ответ обладал тем достоинством, что не был лживым и был настолько неопределенным, что казался бессмысленным. Она поднесла руку ко рту и вежливо рассмеялась. Я почувствовал, что для нее город Саньо-Онода и любовь не были понятиями, между которыми существовала естественная взаимосвязь. Она снова улыбнулась и повторила свой первоначальный вопрос: так почему я оказался в Саньо-Онода?

В нескольких шагах от нас Кэндзи И—, теперь уже сильно опьяневший, орал в микрофон караоке любовную балладу. Никто его не слушал. Возможно, в этом и был смысл этого заведения, подумал я. Ты здесь пел от всей души, и никто этого не замечал, ты говорил с людьми от всего сердца, и никто тебя не слушал. Я перевел взгляд на хостесс и сказал, что приехал туда, где мой отец когда-то в плену занимался рабским трудом. Она посмотрела на меня мечтательными анимешными глазами и моргнула. И, все еще улыбаясь, спросила:

– А что такое рабский труд?

Она продолжала улыбаться, и ее рот словно застыл в гримасе недоумения. Да и если уж на то пошло, весь мир, казалось, застыл с гримасой недоумения – и я вместе с ним. Как будто в этот момент мы оба участвовали в спектакле театра кабуки – я улыбнулся в ответ и продолжал улыбаться, и она продолжала улыбаться, и я продолжал улыбаться, и было трудно во что-то поверить или о чем-то подумать, потому что в тот момент я почувствовал, как меня наполнила вся печаль мира: за г-на Сато, прижавшегося ко мне, за моего отца, за улыбчивую японскую хостесс с глазами персонажа аниме, за всех в этом слишком теплом баре и за весь мир в эту чудовищно холодную, сырую ночь.

Я подумал о дедушке Кэндзи И—, который жил один в убогой хижине в горах и не мог подобрать нужных слов, как и я сам теперь не мог подобрать нужных слов, которые смогли бы выразить все мои чувства. Дедушка Кэндзи И— ходил среди призраков. Возможно, он, как и я, сам стал таким призраком перед смертью, живя в мире, где никто не знал и не желал знать, что когда-то произошло. Где-то существовал реальный мир, где все, что прошло, продолжало существовать. Но этого не было здесь, и, как ни странно, это казалось одновременно облегчением и кошмаром. Никто ничего не слышал из того, что я говорил, и никто ничего не видел из того, что я видел, и мы вместе, дедушка Кэндзи И— и я, продолжали вглядываться в бездну времени, зная только одно: то, что произошло, происходило всегда и никогда не перестанет происходить.

Я посмотрел в глаза девушки-хостесс.

– Да так, ничего, – сказал я. Кто-то похлопал меня по плечу. Это был Кэндзи И—. Не хочу ли я спеть что-нибудь?

Можно было бы утверждать, что наука неумолимо приближалась к открытию процесса расщепления ядра атома, и, следовательно, к изобретению атомной бомбы, и, следовательно, к Хиросиме. Но ничто в нашем мире не является неизбежным, и меньше всего атомная бомба в середине XX века – проект, который, как отметил один из его ключевых теоретиков, датский физик Нильс Бор, мог бы осуществиться только в том случае, если бы кто-то смог превратить целую страну в единую мастерскую, занятую этой задачей. На конференции высокопоставленных нацистских функционеров 4 июня 1942 года бывший ученик Нильса Бора, блестящий немецкий физик Вернер Гейзенберг, рассуждал о бомбе размером не больше ананаса, способной уничтожить целый город. Но позже, когда Альберт Шпеер задал Гейзенбергу вопрос, ответы физика показались ему «отнюдь не обнадеживающими… На разработку технических предпосылок для производства потребовались бы годы, самое малое, два года, даже при условии максимальной поддержки программы».

Шпеер потом доложил Гитлеру о результатах конференции.

«Гитлер когда-то говорил о возможности создания атомной бомбы, но эта идея, очевидно, была слишком сложна для его интеллектуальных способностей. Он также не смог осознать революционный характер ядерной физики. В двухстах конспектах моих бесед с Гитлером, – продолжал Шпеер в своей доскональной и утомительной манере, – ядерное расщепление упоминается только один раз, да и то в предельно сжатой форме. Гитлер иногда высказывался по поводу его перспектив, но то, что я рассказал ему о конференциях с физиками, подтвердило его мнение о том, что в этом вопросе не было особой выгоды».

Когда же Гитлер услышал, что Гейзенберг так и не дал окончательного ответа на вопрос Шпеера о том, можно ли управлять процессом расщепления атомного ядра, он был «не в восторге от возможности того, что земля в его подчинении может превратиться в сияющую звезду».

К тому моменту, когда Гейзенберг описывал возможность создания атомной бомбы размером с ананас, война в России уже обернулась для нацистов катастрофой, и в таких условиях любой проект должен был обещать несомненную выгоду. Поскольку Гитлер по-прежнему был убежден, что к 1943 году он разгромит и Советский Союз, и Великобританию, оставалась незыблемой его установка, согласно которой нацистский режим поддерживал лишь производство такого вооружения, которое могло быть приведено в боевую готовность в течение восемнадцати месяцев.

После того как нацисты прекратили исследования по созданию бомбы, они выделили ограниченные ресурсы на разработку «уранового двигателя», который впоследствии получил известность в США как ядерный реактор. Но и в этом они потерпели неудачу. В конце войны ведущих немецких ученых-ядерщиков, тем не менее, арестовали и поместили в английский замок недалеко от Кембриджа с целью выяснить, что им было известно, а что нет. С ними обращались как с уважаемыми гостями, проявляя к ним учтивость, а они и не подозревали, что все спальни и гостиные прослушивались. 6 августа 1945 года, незадолго до ужина, им сообщили, что союзники создали атомную бомбу и взорвали ее над Хиросимой.

Поначалу немецкие ученые отказывались верить, что отсталые, неотесанные американцы сумели достичь того, чего не смогла достичь германская цивилизация. Но, по мере поступления все большего числа подтверждений, их презрение сменилось гневом, а в конце концов благородным ужасом – когда они, не без своекорыстного лицемерия, осознали, что будет создано такое оружие, использование которого они как люди цивилизованные считали омерзительным и гнусным.

Беседы с ними продолжались: смятение от нанесенной им профессиональной обиды смягчалось показушным морализаторством, покуда англичане пытались выяснить, создавали ли они бомбу ради родины или ради нацизма, или, если уж на то пошло, собирались ли они вообще когда-либо серьезно заниматься созданием бомбы.

Сомнения немецких ученых по поводу проекта, их собственных способностей и самих их намерений росли по мере того, как их опасения и нескрываемое недоумение множились. Могли ли они создать бомбу? Создали бы они бомбу? Собирались ли они когда-либо создать бомбу? Был ли их провал неудачей или это была уникальная форма их пассивного сопротивления? Был ли их провал их провалом или это был их негласный триумф – или, в конце концов, это была ошибка их руководителей?

Пауль Хартек (физический химик): «Мы могли бы добиться успеха, если бы высшие инстанции нам сказали: “Мы готовы пожертвовать всем”». Карл Фридрих фон Вайцзеккер (физик): «В нашем случае даже ученые утверждали, что это невозможно». Эрих Багге (физик): «Это неправда. Вы сами были на той конференции в Берлине. Я думаю, что это произошло 8 сентября, когда всех спросили – Гейгера, Боте и вас, Хартек, которые тоже были там, и все сказали, что это нужно сделать немедленно. Кто-то сказал: “Конечно, вопрос о том, следует ли делать нечто подобное, остается открытым”. После этого Боте встал и сказал: “Господа, это необходимо сделать”. Тогда слово взял Гейгер: “Если есть хоть малейший шанс, что это возможно, это должно быть сделано”». Этот разговор произошел 8 сентября 39-го года… (2)

Возможно, единственной страной, способной в середине XX века изобрести и произвести действующую бомбу, оказалась страна, которая смогла справиться с таким масштабным разворотом своей экономики, – Соединенные Штаты Америки. В ходе войны, в рамках сверхсекретного Манхэттенского проекта, эта страна задействовала большую часть своих ресурсов – равную объему средств, которые в то время инвестировались в автомобильную промышленность, – труд полумиллиона рабочих и интеллектуальные усилия тысяч ученых в одну рабочую группу, имевшую одну-единственную цель – создание атомной бомбы.

– Сбрасываю бомбу! – воскликнул Томас Фирби в 8:15 утра 6 августа 1945 года, нажав кнопку сброса бомбы на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой. Двери бомбоотсека бомбардировщика B-29 распахнулись, и из его чрева выпала атомная бомба под кодовым названием «Малыш», приведя в действие сложную цепочку последовательных растяжек, электрических вилок, таймеров, барометрических предохранителей и высотомеров. Сорок три секунды спустя на высоте 1900 футов над уровнем земли замкнулся последний контур, и четыре шелковых мешочка с порохом, каждый из которых содержал по два фунта кордита, были сдетонированы миниатюрным взрывом, который, в свою очередь, вызвал мощнейший рукотворный взрыв в истории человечества. И тогда четыре шелковых мешочка с порохом превратились в пар и энергию, вместе с 60 тысячами японских душ, вознесшихся вместе с ними на небеса.

Такова жизнь.

Я говорю 60 тысяч душ, потому что таким числом сразу же оценили количество первоначально погибших. Но никто точно не знает, сколько людей погибло в тот момент или впоследствии. Каждый, кто пытался подсчитать количество погибших людей в Хиросиме, потом уточнял свою оценку, признавая, что выяснить, сколько же людей погибло в Хиросиме, невозможно. Одни говорили о 60 тысячах погибших, но, по другой официальной оценке, число погибших составило 80 тысяч человек, а по другой официальной оценке – 140 тысяч, и все три оценки считаются авторитетными, и все они получили веские подтверждения, но, по правде говоря, никто на самом деле ничего не знает. Также никто не пришел к единому мнению о том, почему закончилась война. Как никто не пришел к единому мнению и о том, почему война началась. Никто не пришел к согласию, никто ничего не знает, и все, что можно сказать с абсолютной уверенностью, так это лишь то, что тем утром в виде чистой энергии и испарившихся фрагментов в небо взмыли, помимо животных, зданий, дорожных знаков, повозок, автомобилей, трамваев, бесчисленного множества людей и разнообразного бытового мусора, четыре шелковых мешочка с порохом.

То, что осталось от Хиросимы в тот день, – это одни только вопросы. Возможно, большее количество трупов завтра оправдает меньшее количество трупов сегодня? Мы выдумываем, будто у нас есть ответы на подобные вопросы. Мы выдумываем, будто знаем. Мы выдумываем, будто в войне есть моральный расчет. Мы выдумываем много чего. Однако на войне невозможна даже простая арифметика. В последнее время мы стали заложниками идеи, что все в жизни можно измерить, что все человеческие желания, страдания и смех, вся ненависть и вся любовь могут быть сведены к модному сегодня слову «измерение». Другими словами, на все вопросы имеется ответ, который можно найти в цифрах.

Но ускользающая природа бесчисленных неведомых душ, погибших в то голубое утро, не поддается вычислению и является насмешкой над любыми измерениями. Они существуют вне чисел. Чехов считал, что роль литературы заключается не в том, чтобы давать ответы, а лишь в том, чтобы задавать необходимые вопросы. Один из самых ранних рассказов Чехова был пародией на вопросы из области безумной арифметики, задаваемые школьникам, самым типичным из которых является чеховский седьмой вопрос: «В среду 17-го июня 1881 года в 3 часа ночи должен был выйти со станции А поезд железной дороги, с тем чтобы в 11 час. вечера прибыть на станцию В; но при самом отправлении поезда получено было приказание, чтобы поезд прибыл на станцию В в 7 часов вечера. Кто продолжительнее любит, мужчина или женщина?»[6]

Кто?

Вы, я, житель Хиросимы или военнопленный, занятый рабским трудом?

И почему мы делаем то, что делаем, друг с другом?

Таков седьмой вопрос.

Кто продолжительнее любит?

Несмотря на то что рассказ про седьмой вопрос был написан Чеховым ради заработка в самом начале его писательской карьеры, он во многом является характерным чеховским рассказом всего в двух предложениях. Как и многое из того, что писал Чехов, его седьмой вопрос – о том, что мир, из которого, как нам представляется, мы черпаем смысл и цель нашей жизни, не является истинным миром. Это поверхностный мир, наносный мир, застывший мир видимостей, под которым бушует совершенно другой мир, и этот другой мир, словно бурный поток реки, в любой момент может нас утопить. Женщина, которую игнорируют за обеденным столом, девушка из хора, которую предали, мужчина, который обманывает себя, будто ему счастливее живется в деревне, бабник, который доказывает самому себе, что он не влюблен, горюющий извозчик, который пытается рассказать своим пассажирам, что у него недавно умер сын, но никому нет дела до его горя, и в конце концов оказывается, что единственная живая душа, у кого есть время его выслушать, – это его лошаденка[7]; так много фальши, за которой только в последних абзацах, а иногда даже в последнем предложении мы находим правду об этих людях, а через них и о самой жизни.

Одежды добродетели и морали у Чехова срываются, обнажая жестокость и порочность души, в то время как жестокость и порочность, в свою очередь, срываются, обнажая доброту и душевную щедрость. Как и бывает в жизни, мы шокированы. Есть в Чехове нечто святотатственное, нечто шокирующее в его нежных, непритязательных рассказах, таких по видимости простых, что в конце концов они отказываются принимать логику этого мира и всегда удивляют нас, открывая нам другой мир, который мы и признаем реальным и в котором живем.

Кто продолжительнее любит? Гениальность Чехова заключалась в том, что он никогда не брал на себя смелость давать ответы. Об «Анне Карениной» Толстого Чехов просто сказал, что в романе писатель правильно поставил вопросы[8]. У каждого из нас есть общественная и личная жизнь. Но за пределами того и другого есть еще и тайная жизнь, которая нас озадачивает. Возможно, единственный ответ, который можно дать Хиросиме, – это задать чеховский седьмой вопрос. Даже если это вопрос, на который никогда нельзя найти ответа, мы все равно должны продолжать задавать его хотя бы с целью понять, что жизнь никогда не бывает бинарной, не сводится к клише или коду, а является тайной, которую мы в лучшем случае разгадываем. В рассказах Чехова глупцами оказываются лишь те, у кого есть ответы.

Соединенные Штаты сделали то, что сделали, создав атомную бомбу, только потому что человек по имени Лео Силард, мучимый различными вопросами, убедил своего президента в необходимости этого, а затем помог сделать невозможное возможным. А Лео Силард сделал то, что сделал, только потому что однажды прочитал роман. Роман был написан из страха перед любовью, и этот роман в равной степени ужасал и завораживал Лео Силарда, пока не стал его судьбой. Написал роман Герберт Уэллс.

Герберт Уэллс отвел взгляд от книги, которую читал, и посмотрел на женщину, которая только что вошла в комнату. Она оказалась даже моложе, чем он думал. Книга Фредерика Содди[9] была посвящена последним открытиям в области изучения радия. Содержавшиеся в ней идеи физически возбуждали Уэллса, как секс, который он тоже находил возбуждающим, и, когда думал о нем, эта тема действовала на него еще более возбуждающе. Правда, он так не думал, когда размышлял об этом объективно, то есть научно, то есть рационально, потому что в такие моменты он обнаруживал, что его мысли, обычно такие ясные, такие уверенные и самонадеянные, становились странным образом спутанными, и в той же мере недоуменными, сколь и вызывающими недоумение в подобных вопросах, как сгустки чувств, которые вместо того чтобы распутываться, будучи осмысленными, только стягивались еще сильнее.

В своей жизни он спал с кем хотел, не чувствуя, что изменяет жене, а скорее, как он ей объяснил, оставаясь верным своей философии. В конце концов, на дворе был 1912 год. В своих размышлениях Уэллс стремился соотнести сексуальную свободу с рациональностью и общественной пользой. Он разрабатывал теорию «любовника-тени», чтобы объяснить свои действия как необходимое социальное благо и, возможно, как первооснову общества, но, похоже, его теория так и не вышла за рамки ряда запутанных концепций. В своих мечтах он ходил по тонкому льду в туфлях на стеклянной подошве – с предсказуемым результатом. Тем не менее он с некоторой гордостью сознавал, что никогда не позволял сексу превалировать над его научными изысканиями, общественно-политическими устремлениями или чувством долга. И все же он не стал бы подавлять сексуальное чувство, поскольку подавление для него было запретным грехом. Он делал все, что ему нравилось, будучи, как ему казалось, освобожденным, благодаря его призванию, от запретов, которые налагались на юристов, врачей и школьных учителей. Он полагал, что у большинства других мужчин было столько же или даже больше позывов, но меньше возможностей для самовыражения. Он начал спрашивать себя: «А почему бы и нет?» И, не услышав отрицательного ответа, поступал так, как ему хотелось. Он так и не смог дать этому удовлетворительного объяснения, но кто вообще мог? Ему нравилось трахаться, и он мог, и делал это. Возможно, дело было не только в этом; он часами мучился, пытаясь понять, что бы это могло быть, и не понимал, в то время как правда заключалась в том, что женщины заставляли его трепыхаться, как рыбу, и та, что сейчас улыбалась ему, стоя в дверях гостиной – верхние зубы слегка выделялись на ее шаловливом лице, а ягодицы еще заметнее выпирали под синей шелковой юбкой, – действовала на него как электрический разряд. Она была знаком вопроса, на который он намеревался ответить.

Стоявшую перед ним молодую женщину звали Сисели Фэйрфилд, это была неудавшаяся актриса, которая недавно занялась журналистикой. Она решила выбрать для себя амплуа распущенной бесстыдницы. Она считала, что эта роль принесет ей пользу, но через несколько лет отказалась от нее, решив, что в пожилом возрасте эта роль стала бы считаться лишь предвестьем смерти. А молодая женщина намеревалась жить: долго, много и оставить после себя по-своему заметный след. Сисели Фэйрфилд наслаждалась моментом преображения. Она изображала усталость от мира, которая была ей не по годам присуща. Дабы усилить эффект, она выбрала для своего nom de plume[10] имя персонажа из модной пьесы Ибсена[11] – прототипа «новой женщины», искательницы приключений, с христианским именем, древним, как Библия, и фамилией, неколебимой, как магнит. Спустя год с тех пор, как она взяла себе этот псевдоним, юная девушка обрела самобытный голос, язвительность и очарование, подкрепленные даром использовать порой сюрреалистические метафоры, – талант, благодаря которому десятилетия спустя ее стали восхвалять как крупнейшую писательницу, писавшую на английском языке.

Она довольно рано поняла: ее главная сила как писательницы заключалась в том, что она писала о том, что сама чувствовала, в то время как большинство писателей писали только о том, что думали другие. Вместе со своим новым именем она позаимствовала у Ибсена совершенно неанглийское убеждение в том, что мир заставляют вращаться идеи, и уберегла себя от надменности этой фантазии благодаря тому, что обладала не собственными оригинальными идеями, а лишь даром к зоркому наблюдению за теми, кто ими обладал.

Как и следовало ожидать, она начала свою новую карьеру с рецензирования книг – этой идеальной площадки, откуда можно было подпрыгнуть повыше, взобравшись на плечи знаменитостей, на которых она сидела и поливала грязью. Ее рецензии были оживлены мимолетным знакомством с трудами новомодного философа по имени Фридрих Ницше, который больше восхищал ее силой своей немецкой прозы, нежели своими мыслями. В соответствии с новообретенным андрогинным образом феминистки-Ubermensch[12] она позаимствовала у Ницше литературный абсолютизм, который превратила в свой личный стиль. Если ее литературные суждения не всегда фигурировали на первом плане и она предпочитала восхвалять несущественное и ныне забытое, то напористая язвительность и бесшабашная смелость наиболее ярко проявлялись и были наиболее красноречивы и наиболее выигрышны, когда она отправлялась на охоту за самыми громкими именами с целью их опорочить. Ее скандальные инвективы приводили в восторг читателей и принесли ей славу.

Молодая женщина поняла, что подошла к одному из тех поворотных моментов, когда история скрипит и трескается, словно ледник, от которого откалывается айсберг. Она была голосом Нового, которое определяет свою природу, показывая, что Старое созрело для осмеяния и презрения. Если это и не была оригинальная игра, но она придала ей новое звучание благодаря своему полу и ловкости своих инвектив, направленных точно в цель, словно отравленный дротик. Ее время пришло, и когда она обратила свой взор на скитальца по времени, пророка будущего, м-ра Герберта Уэллса, она подвергла его унижению за то, что он всегда интересовался только прошлым.

Ребекке Уэст было девятнадцать.

Со своей же стороны, Берти Уэллс уже давно перестал быть Берти, и теперь у него осталось даже не имя, а просто два инициала – те самые инициалы Г. Дж., что красовались на обложках и корешках его книг перед фамилией – того самого Герберта Джорджа Уэллса, одного из самых известных писателей Британской империи, о котором всего за неделю до выхода его последнего романа Ребекка Уэст опубликовала язвительную рецензию в радикальном феминистском журнале «Фривумэн», где иногда публиковался и сам Уэллс.

«Манерность стиля м-ра Уэллса в “Браке” выводит из себя сильнее, чем где бы то ни было» – так начиналась ее рецензия, и эти слова, как потом поняла Ребекка Уэст, могли послужить как ее личным, так и литературным суждением. Дело в том, что Уэллс был столь же предан семейным узам со своей второй женой Джейн, как и своим любовным романам – самым скандальным из которых был роман с двадцатиоднолетней Эмбер Ривз, дочерью известных фабианцев[13], от кого у него родилась дочь; а совсем недавно – с Элизабет фон Арним, знаменитой писательницей австралийского происхождения и женой немецкого аристократа, которая прославилась романами о тяготах своей жизни в поместье в Померании и о своих устремлениях быть сопричастной судьбе юнкерской аристократии. Народный пророк перемен в личной жизни был мастером удивительного бездействия.

Герберту Дж. Уэллсу было сорок шесть.

В писательской карьере Уэллса наступил если не головокружительный спад, то во всяком случае благодушное затишье. После таких поздневикторианских сенсаций, как «Машина времени», «Война миров» и «Остров доктора Моро», он отошел от научных романов, как их называли, к более традиционному повествованию и написал серию книг, которые не всегда принимались читателями с восторгом. На каждую «Тоно-Бенге» и «Историю мистера Полли» – обе книги имели успех, хотя и не столь же масштабный, как его предыдущие книги, – приходилась «Анна-Вероника», признанная настолько скандальной, что Уэллсу пришлось даже искать нового издателя после того, как его собственный отказался от нее, и «Новый Макиавелли». Обе книги приобрели дурную славу как олитературенные версии любовного романа Уэллса с молодой фабианкой Эмбер Ривз.

В обеих книгах Уэллс соединил осуждение викторианской морали с активной защитой сексуальной свободы. И все же, ведя обычную буржуазную жизнь с женой и двумя сыновьями, он одновременно служил зримым воплощением старого порядка, чтобы стать мишенью для нападок Ребекки Уэст, и в то же время был ярким представителем нового порядка, предлагая ей скабрезный материал, которым она не преминула воспользоваться.

«Разумеется, – ядовито продолжала она, – он словно старая дева среди наших романистов; даже его сексуальная одержимость, которая, как холодный белый соус, уснащала «Анну-Веронику» и «Нового Макиавелли», была всего лишь манией старой девы, реакцией на плотские утехи разума, слишком долго очаровывавшегося аэростатами своих фантазий».

В тот день Ребекка Уэст решила надеть синюю шелковую юбку, которую она одолжила у подруги несколько месяцев назад и до сих пор не вернула. Возможно, думала мисс Уэст, она никогда и не вернет юбку. Ей нравился этот наряд, нравилось, как юбка туго обтягивала ее бедра, нравилось, какие ощущения она вызывала у нее и как привлекала внимание окружающих, и ей нравилось, как эта юбка одновременно привлекала и смущала мужчин, которые ожидали, что она появится в панталонах или еще какой-нибудь суфражистской ерунде. Она думала о своем наряде как о юбке Ребекки Уэст. Только сейчас, выходя из кэба, который был ей не по карману, но в котором она, как ей думалось, была просто обязана приехать, она заметала, что подол юбки немного пообтрепался. Возможно, она все же вернет ее владелице.

Она сунула руку в сумочку и не без усилий – уж больно тесный был крой у этой юбки – присела на корточки и маникюрными ножничками обрезала торчащие нитки, хотя бы временно придав подолу приличный вид. Обрезая нитки, она заметила грязь под ногтями. Она зажала кончики пальцев между зубами, выдавив грязь из-под ногтей, сплюнула на тротуар и толкнула ворота дома Герберта Уэллса.

Экономка, которая провела экзотически растрепанную и бойкую молодую женщину в поношенной одежде в дом, чтобы представить ее чете Уэллсов, позже рассказала дворецкому, что у нее в тот момент возникло такое ощущение, будто она подавала жареного ягненка волку, если не считать того, что ей не было вполне понятно, кто здесь ягненок, а кто волк. Ребекка Уэст проследовала за экономкой в гостиную, где ее встретила привлекательная женщина средних лет, оказавшаяся женой Уэллса, которая, в соответствии с современной неформальной манерой общения, представилась как Джейн[14]. Это вызвало у гостьи раздражение. В библиотеке, куда ее затем привели, находился сам Уэллс, и, когда он поднялся с кресла ей навстречу, Ребекка Уэст была вынуждена признать, что испытала нечто вроде шока. Выпотрошив произведения Уэллса в рецензиях с помощью своих язвительных слов, Ребекка Уэст оказалась совершенно не готова к тому, кто в тот день предстал перед ней во плоти.

Мужчина, о ком отзывались как о гиганте, оказался довольно маленького роста. Для человека, в отношении которого обычно употреблялись такие слова, как будущее и энергия, он казался сильно постаревшим и полноватым. Когда он заговаривал, от него исходил землистый запах. Его глаза, которые часто сравнивали с очами провидца, показались ей бесцветными, водянистыми под печально опущенными веками, придававшими ему сходство с домашней птицей какой-то редкой породы. Проще говоря, это был один из самых уродливых мужчин, с кем ей когда-либо доводилось встречаться.

На ее счастье, он заговорил. Он извергал нескончаемый поток слов – женский вопрос? Избирательное право? Анархо-синдикализм в Ронде[15]? Что конкретно она думает о миссис Хамфри Уорд[16]? О Панкхёрстах? О Доре Марсден[17]? О быстро меняющемся характере женской моды и гендерной путанице в некоторых новых стилях одежды как мужской, так и женской – и все это было обильно приправлено низкопробными сплетнями, научными терминами и вызывающими оторопь мнениями.

Джейн Уэллс, какой бы обаятельностью она ни отличалась, вскоре удалилась – Ребекке Уэст показалось, что та слегка стушевалась, и ощутила, что одержала маленькую победу, когда супруга Уэллса оставила двух писателей наедине для продолжения беседы. И большую часть следующих пяти часов они именно этим и занимались. Если и было что-то отталкивающее в его внешности, что-то нелепое в его голосе, комично тонком и пронзительном, чем он напоминал ей утонувшую в воде свистульку, Уэллс, похоже, все равно относился к ней вполне серьезно, куда серьезнее, чем к ней когда-либо относился кто-либо из мужчин. Слушая его неиссякаемый поток идей и вопросов, на которые у нее не находилось немедленных ответов, она чувствовала себя оператором телефонного коммутатора, принимающим шквал звонков и забывшим переключать соединительные провода. Но это ее не беспокоило. Ибо если Г. Дж. Уэллс любил объяснять, Ребекка Уэст любила спорить.

Она начала проникаться к нему теплотой.

Он ее очаровывал – и, как ей показалось, она все в большей степени очаровывала и его. Это была не вполне беседа, но обмен мнениями, что, с ее точки зрения, было даже лучше. Может, женщины и идиотки, подумала она, но мужчины – просто безумцы. Скрещивание монологов – вот в чем состояло искусство и удовольствие от общения с ним.

И стоило их монологам превратиться в дуэли, танцевальные дуэты, единоборства и игры, когда оба словно стали кувыркаться, как шкодливые котята, она начала получать удовольствие. Позже он назовет ее Ягуаром, а она его – Пантерой. Хотя она видела, что он лишь притворялся феминистом, но на самом деле не был им, она все равно была заворожена его интеллектом, его миром, блеском его жизни. Она падала, и он вместе с ней кувыркался и падал, и вальс, словно исполняемый на жестяной свистульке под водой, звучал в ее голове все быстрее и быстрее, по мере того как все начало бешено кружиться вокруг них.

Спустя час ей стало понятно, что во всей Англии, да что там в Англии – во всем мире! – не было мужчины, сравнимого с ним. Даже Аполлон Бельведерский не годился в подметки Г. Дж., подумала она и, глядя на него, рассмеялась, а его забавный маленький ротик исказился в ответной усмешке, обнажившей кривые зубы.

В свою очередь, Уэллс никогда не встречал никого, похожего на Ребекку Уэст, и очень сомневался, что кто-либо из знакомых ему прежде женщин походил на Ребекку Уэст. Много лет спустя он вспоминал, что она была смешанных кровей, а ее мать родилась в Вест-Индии. Это, как казалось, не имело ни к чему отношения, но придавало ей экзотический шарм, что он находил в ней столь привлекательным. Она поразила его своим мальчишеством и женственностью одновременно.

Язык у нее был подвешен, как ни у кого другого, и при разговоре она, словно андалузская танцовщица, медленно поглаживала ладонями с грязноватыми ногтями свои волосы и поношенную юбку. Она делала это, как и многое другое, в необычной манере, которую Уэллс находил бойкой и восхитительной одновременно, используя слова так, словно это были фрукты, которые она по ходу дела срывала прямо с дерева, надкусывала и швыряла через плечо.

Она плавно перешла с рабской морали христианства к своей семье, где, по ее словам, из нее все пили кровь, точно вампиры; ее отец был великолепен, сказала она, у нее вообще не было отца, рассмеялась она; Марка Твена она обожала, а о Толстом не могла говорить, его проза вызывала у нее зевоту, за исключением его антисексуальных выпадов, которых, правда, было недостаточно, чтобы оправдать риск удушья, возникавшего у нее при чтении «Анны Карениной». Она безмерно восхищалась суфражистками, но их разговоры о венерических заболеваниях, которые, как они предполагали, подстерегали женщин за каждым углом, казались ей немного глуповатыми, хотя она и не была в том положении, чтобы судить их слишком строго.

Но чем решительнее он отбивал ее подачи, тем чаще она возвращалась с очередным эйсом[18]. Язвительная и до безобразия умная, она обладала качествами, которых ему недоставало, которых он боялся и которыми мечтал обладать больше всего на свете. Эмбер Ривз обвиняла его, апостола свободной жизни, в том, что он якобы никогда и не жил. Но в этой оживленной женщине с всклоченными волосами он увидел саму сущность жизни.

Через несколько недель они снова встретились. Неужели юная Ребекка, недавно бросившая актерскую карьеру и устремленная к новой роли, теперь стала играть роль героини романа Уэллса «Анна-Вероника», на который она не так давно написала разгромный отзыв? Сказала ли она Уэллсу, по примеру самого Уэллса, заставившего Анну-Веронику сообщить пожилому женатому мужчине о своем желании, чтобы он стал ее любовником? Или это Уэллс ее умолял?

Известно лишь одно: стоя перед его книжным шкафом и обсуждая вопросы литературного стиля, они впервые поцеловались.

Этот поцелуй со временем породил смерть, которая, в свою очередь, породила меня и обстоятельства моей жизни, которые привели к книге, которую вы сейчас держите в руках; эта цепная реакция, начавшаяся более века назад, привела к появлению невероятной фигуры моего отца, невероятной в том смысле, что он должен появиться в сюжете, где, среди прочих, ему неизвестных персонажей, будут Герберт Уэллс и Ребекка Уэст. Теперь, оказавшись перед книжным шкафом, они останавливаются и на мгновение смотрят друг на друга, вдыхая аромат грецких орехов, а она – еще и лаванды, и оба эти аромата у нее ассоциируются с неумолимой тоской и невыразимым гневом. Их последующие рассказы об этом знаменательном событии сильно разнились, но в одном они были уверены: это было взаимно. Они оба получили то, что хотели. Возможно, это была она. Возможно, это был он. Возможно, это было то, что остается при столкновении памяти и забвения, – воображение. Возможно, это просто было необъяснимо для обоих. Возможно, это был седьмой вопрос.

Еще в детстве мне было ясно, что мой отец не такой как все, что он через что-то прошел, но через что именно, об этом мы никогда по-настоящему не говорили. Тихий и сдержанный человек, который меня не наказывал, не поощрял, не ругал и не хвалил, он по большей части пребывал как бы в летучем состоянии – как будто находился одновременно здесь и не здесь, присутствовал и отсутствовал.

Он взирал на мир искоса. Для него мир представлял собой великую трагикомедию, в которой комедия становилась невыносимой благодаря трагедии, а трагедия оказывалась сносной благодаря комедии. Когда речь заходила о грустном или серьезном предмете, он робко улыбался, и его лицо словно выворачивалось наизнанку, и гармошка морщин превращала его глаза в неровные высохшие ягоды смородины, и из него изливался поток разных историй.

Даже когда я был ребенком, он уже казался мне невероятно старым, намного старше, чем отцы других детей, и на его губах появлялась робкая улыбка, и он рассказывал забавный случай с кем-то из жителей Кливленда, крошечного поселка георгианской эпохи[19], расположенного в лесной глухомани центральной части Тасмании, где он родился в месяц, когда Германия вторглась в Бельгию в 1914 году, и его рассказы придавали этому событию, этой трагедии более широкий общечеловеческий смысл.

Одним из персонажей его рассказов был Дафи Боннер, который хвастался, что может обогнать поезд, и, раздевшись догола, бежал в длинных трусах через кустарник рядом с экспрессом на Хобарт, но всегда отставал, и его фигура постоянно мелькала между эвкалиптов с тонкими стволами и скудной листвой, как в немой комедии Мака Сеннетта[20] той эпохи. А еще была миссис Баркер, такая бедная, что ни разу в жизни не видела мороженого, и во время поездки в Лонсестон на последние гроши купила семь рожков мороженого, по одному для каждого из своих детей, и, прежде чем сесть на поезд обратно в Кливленд, положила их в сумочку, где мороженое растаяло, превратившись в липкую белую массу.

А вот для рассказа о Нормальке Бертоне, который провалился в очко сортира в Хинтоке и, будучи слишком тщедушным, чтобы спастись, утонул в дерьме, и о его дорогом друге Микки Халламе, которого японцы выволокли из лагерной больницы и без всякой причины забили до смерти, заставив остальных военнопленных стоять и смотреть на это, он не мог найти ни нужных слов, ни даже своей обычной робкой улыбки. Такова жизнь.

Перво-наперво, вернувшись домой после окончания войны, мой отец совершил путешествие на поезде, объехав всю Тасманию вдоль и поперек. Возможно, он хотел повидать людей и места, которые, как он думал, ему не было суждено увидеть никогда. Возможно, для него было безмерной радостью то, что ему позволяли сидеть в их домах, на их кухнях, в их гостиных, на их задних дворах и почти ничего не говорить, и его согревала душевная доброта чужих людей, удивляли обыденные мелочи вроде проявления доброты, которые так легко было не замечать в силу их обыденности. Он бродил по тропическим лесам, он бродил по пляжам. Он ходил один, снова прикасаясь к родной земле, как будто это был некий священный ритуал, необходимый для продолжения жизни. Ни одно из этих мест не имело никакой ценности для остальных людей, они считались бесполезными для торговли и не представляли интереса для европейского искусства. Но даже в захолустных уголках острова, затерянного на краю света, в его никем не признаваемом очаровании сломленные войной люди заново постигали для себя, как жить дальше.

Чтобы жить дальше, Клайд Мак—, его приятель-военнопленный, устроился шкипером на «Мэй Куин», старое двухмачтовое суденышко, построенное еще во времена английских каторжан[21], и направлял его в бескрайние небеса и щемящую безмятежность залива Сторм[22], мимо гигантских волн Шипстерн-Блафф[23] и высоченных скал мыса Рауль, доставляя и вывозя товары и провиант из маленьких городков, выросших на месте заброшенных исправительных колоний, что встречались им по пути в Премайдене, Таранне, Нубине и Карнарвоне, прислушиваясь к ударам волн о борта парусника, поднимающегося и опускающегося в равнодушном океане, к шумливым косякам дельфинов, плескавшихся в волнах, и хохоча над выпрыгивавшими из воды кинжалами плавников голубых тунцов, которые испещряли небо здесь, и там, всюду! – будто исступленно подпрыгивая на каком-то подводном батуте.

Чтобы жить дальше, Бой М— вернулся к охоте на диких зверей в заснеженных краях Тасмании, где его утешали привычные рулады карравонгов[24], эхом разносившиеся по рубиново-золотым вересковым пустошам и снежным сугробам, призрачные, древние, непокорные, словно тревожный сигнал, звавший его домой, до-мо-о-ой! Каждый по-своему, все они вернулись на сушу и море родного острова. В страну исцеления. Чтобы исцелиться. Чтобы жить дальше.

Есть сделанная еще до войны фотография моего отца, когда ему было двадцать четыре года, вместе с его отцом, матерью и братом Томом. На этой фотографии они такие, какими в реальности и были, – безнадежно бедные, его мать уже выглядит сильно истощенной от чахотки, которая вскоре сведет ее в могилу. Он же, непривычно высокий, печальный, красивый, выглядит щеголевато в оксфордских брюках и пиджаке. Он рядом с ними кажется явным чужаком, и, кажется, ему это известно. Уже в возрасте за девяносто, попав в больницу после сердечного приступа, он рассказал мне, как тогда стыдился своей семьи и их бедности. А теперь ему, в свою очередь, было стыдно за те свои мысли. Он любил их. В другой раз он признался мне, что его трагедия заключалась в том, что он покинул рабочий класс, но так и не влился в средний класс. Теперь я понимаю, что для него триумфом было просто выжить. Позор, словно корка запекшейся крови, покрывал остров: когда он после игры в футбол в Хобарте, столице Тасмании, вернулся в Лонсестон, второй по величине и гораздо более богатый город, через который текли деньги от овцеводства и который ассоциировался скорее со штатом Виктория, чем с Тасманией, он зашел в магазин одежды и попросил спортивную рубашку с особым видом лацкана, какой увидел в витрине магазина в Хобарте, но услышал в ответ, что такой рубашки не существует. Когда мой отец стал настаивать, что такая рубашка есть, потому как он своими глазами ее видел в Хобарте, продавец, перегнувшись через прилавок, снова твердо заявил, что такой рубашки никогда не существовало, добавив: «Послушай, сынок, мы не город каторжников, как Хобарт, мы часть штата Виктория, и я тебе точно говорю: такой рубашки не бывает». Опыт – это всего лишь мгновение. Осмысление же этого момента и есть жизнь.

Сколько я его помню, все мое детство он был больным и загадочным человеком. Одиноким. Он страдал от малопонятных проблем со здоровьем, которые в семье называли «папиной язвой». Папина язва привела к тому, что, в отличие от многих своих сослуживцев, он почти не употреблял алкоголь и, отправляясь в гости, брал с собой бутылку молока, а не пива. Он пил гидроксид магния от язвы – смесь, от которой на стеклах его очков оставались меловые разводы, которых я в детстве боялся, как возможных переносчиков странной болезни, из-за которой мой отец стал таким худым и отстраненным. Есть его фотография, сделанная, когда он навсегда покинул Лонгфорд, город, где родился я и где его очень любили. Эта фотография была напечатана на первой странице местной газеты. Высокий, эффектный мужчина, не молодой и не старый, не одинокий и не с друзьями, стоит в окружении толпы школьников. Это странная фотография. Здесь он больше похож на знаменитость или кинозвезду, чем на сельского школьного учителя. Он возвышается над детьми, как здание, не похожий на человека, и в то же время это человек. Теплый и отстраненный. Любимый и одинокий. На губах застыла его характерная улыбка. То есть насмешливая. Однажды он рассказал мне, что ему приснилось, как он умер и его везут в гробу по улицам Лонгфорда, а весь город смотрит на проезжающий мимо катафалк. И именно тогда, по его словам, он и понял, что надо уехать. Им восхищались. Глядя на эту фотографию, я иногда думаю, что он жил в осеннем одиночестве. В основе его мягкости лежало ощущение, что без доброты мы – ничто. Доброта и мужество – по его разумению, эти два понятия представлялись синонимами. Возможно, так было и с ним всю его жизнь.

Помню один из тех немногих случаев в детстве, когда я видел, как он злился – на летних каникулах по телевизору должны были показывать американский фильм «Крысиный король»[25], и мы захотели его посмотреть. А отец нам не разрешил. Позже я посмотрел его дома у приятеля. Снятый по мотивам довольно успешного американского романа, «Крысиный король» рассказывает о том, как американский военнопленный жировал в лагере для военнопленных Чанги, воруя у других военнопленных и проворачивая всякие сомнительные делишки, и в конце концов как преуспевающий преступник фактически стал руководителем лагеря. Мой отец говорил, что лагеря были совсем не такими, что это была американская версия жизни в плену, и любой, кто вел бы себя как Крысиный король, недолго бы там продержался. Что он имел в виду, говоря «недолго», отец не уточнил. Это был первый раз, когда я по-настоящему узнал что-либо о лагерях для военнопленных и о моем отце. Когда я спросил, был ли он в Чанги, он ответил, что не совсем, и это было правдой, поскольку он прошел через тот лагерь только по пути к «Железной дороге смерти». В те дни никто не слышал о «Железной дороге смерти». Даже тогда мир моего отца не имел ничего общего с реальным миром, который, как явствовало из рекламы голливудского фильма, был миром голливудских фильмов. Мой отец презирал «Крысиного короля». Это была американская история. А история моего отца не была такой.

Его история была другой: он нам рассказал, что на «Железной дороге смерти» располагался лагерь для военнопленных англичан – недалеко от лагеря австралийских военнопленных в Хинтоке, где находился мой отец, и там англичане делились по классовому признаку: офицеры не работали, сохраняя себе небольшое жалованье, которое японцы по непонятным причинам выплачивали пленным офицерам, благодаря чему те и умудрялись выживать, а простые солдаты трудились, голодали и, как следствие, дохли как мухи. Его слова. Австралийцы, по его словам, держались вместе, единой группой, офицеры были вынуждены скидываться, чтобы покупать на черном рынке лекарства и еду для больных, и работать в лагерной больнице и на кухне, чтобы помочь всем. Вместе они и выжили – или, по крайней мере, их было гораздо больше, чем англичан.

Такова была его история, и многое из нее мы узнавали, покуда взрослели. Вы шли ко дну в одиночку, но вместе могли выжить. Когда кто-то терпел бедствие, вы помогали – не из альтруизма, а из осознанного эгоизма: так у всех появляется шанс на успех. Единственным критерием, по которому можно судить о сильнейших, была их способность помогать слабейшим. Товарищество не было кодексом дружбы. Это был кодекс выживания. Он требовал, чтобы вы помогали тем, кто вам не друзья, но являются вашими товарищами. Это требовало от вас жертв ради всех. Это идея военнопленных? Это идея местного сообщества? Или то и другое взаимосвязано? Это не европейская и не американская идея. Это, безусловно, укорененная древняя, наиболее серьезная идея человечества.

В книге о «Железной дороге смерти», где собраны рассказы очевидцев, упоминается имя моего отца. Один из выживших вспоминал, как в разгар ненавистной кампании «поторопись»[26] – когда в тех местах не утихали муссоны и свирепствовала холера, истощение от голода было прелюдией к смерти, а японцы требовали от голодающих военнопленных работать ежедневно по шестнадцать часов в сутки – японские грузовики иногда ночью застревали на коварных дорогах в джунглях. Тюремные охранники требовали, чтобы из каждой палатки выходил мужчина – а мужчины были вконец измотаны своим неустанным трудом – и помогал толкать грузовики последние несколько километров до лагеря. В обязанности моего отца как сержанта входило выбирать, кто из людей в его палатке отправится на подмогу. Он всегда выбирал самого себя. «Крысиного короля», как я узнал много лет спустя, написал австралиец Джеймс Клавелл, который был военнопленным в лагере Чанги. Повесть Клавелла вышла, когда он после войны сделал неплохую карьеру в английском, а затем и американском кинематографе. Написанная во время забастовки голливудских писателей в 1960 году, она, похоже, сочинялась с учетом интересов американского рынка и сразу же стала бестселлером. Возможно, в ней отразился личный опыт Клавелла, а возможно, и нет, или, возможно, он взял из своего опыта те ситуации, которые, по его мнению, сочетались бы с идеей американского индивидуализма, и так добился большого коммерческого успеха.

Когда я спросил отца, как он отбирал людей из своей палатки, чтобы те ночью толкали застрявшие грузовики, и почему отец выбирал сам себя, он был сильно раздосадован. Он сказал, что автор все перепутал и что эта история не соответствует действительности. Правда, ранее он уверял меня, что это хорошая книга, которая вполне достоверна. Было такое ощущение, что в этой истории что-то – помимо ее правдивости или чего-то еще – глубоко его уязвило.

Однажды отец приехал ко мне повидаться и обратил внимание на мои книжные шкафы. «Тебе нужны все эти книги? – поинтересовался он. – Разве в библиотеке их нет?» Это был деликатный вопрос, словно эти книжные шкафы его озадачили, что, возможно, так и было. Но в то же время его вопрос прозвучал как своего рода предостережение. С тех пор мне всегда было немного стыдно за свои книги, потому что я чувствовал, что они – и я вместе с ними – чем-то его разочаровали. Впервые я взглянул на них его глазами: они казались мещанской демонстрацией собственнического духа. Когда отец умер, на его похоронах я встретил рослого африканца, недавно переехавшего в Австралию. Никто в нашей семье не знал, кто он такой. Он сказал, что пришел засвидетельствовать свое почтение к усопшему. Оказывается, мой отец в течение последних пяти лет оплачивал выставленные его семье счета за электричество. «Деньги, – говаривал мой отец, – как навоз. Копи их, и они начнут вонять. Разбрасывай их повсюду, и они дадут неплохой урожай». Когда в детстве я обратился к родителям с просьбой разрешить мне, подобно другим моим сверстникам, разносить газеты, они воспротивились. Я слышал, как они беседовали об этом – мама, бабушка и отец. Им не понравилось, как деньги пытались завладеть душой даже ребенка. Для них это граничило с оскорблением. То, что ребенок может работать, – это одно, но деньги, деньги, которые они считали силой, по своей природе неподвластной человеческому контролю, силой, стремившейся подчинить себе всех, кто им встречался на пути. К любым отношениям, которые превращались в основанную на деньгах сделку, по их мнению, следовало относиться с недоверием, как и к людям, которые делали что-то ради денег, действовали только ради денег и ставили свою потребность в деньгах выше всех прочих жизненных потребностей.

Мои родители были бережливы не только потому, что им приходилось расчетливо тратить деньги, но и потому, что они не видели смысла строить свою жизнь с целью обогащения. Представление о том, что любые отношения являются, так сказать, видом транзакции, как и идею монетизации различных аспектов жизни, они считали чем-то вроде эмоциональной или психической болезни. Честолюбие, как и деньги, для них были опасным искушением. Мама надеялась, что из меня выйдет хороший сантехник. Таков был наш мир. Не отличный сантехник и не успешный сантехник – оба этих прилагательных подразумевали, так сказать, избыточную гордыню или самонадеянность, способные в силу чванливости человека разорвать всепроникающие семейные узы и семейный долг или разрушить жизнь. Работа – это не более чем подручное средство, а об успешной карьере пусть пекутся американцы. Избавленный от всяческих амбиций и больших ожиданий, я был волен делать все, что хотел.

Я вовсе не хочу сказать, что они были глупы в отношении денег. Как говорилось в старой шутке, деньги хороши хотя бы из финансовых соображений. Это был аспект жизни, но не ее суть. Они были реалистами, а не идеалистами. «Вам не нужно имущество, сказал однажды отец, но вам нужны полезные вещи, которые работают». Они не путали деньги с жизнью и не хотели, чтобы их жизнь свелась к деньгам.

Под конец жизни отец, любивший держать под рукой немного наличности в конверте, спрятанном в ящике письменного стола, осознал, что деньги постоянно пропадали. Он заподозрил в воровстве девушку, которая приходила к нам убираться в доме. Полагая, что она нуждалась в деньгах больше него, он даже не делал попыток спрятать конверт и раз в неделю просил мою сестру восполнить его содержимое.

Возможно, такое его поведение было продиктовано страхом, порожденным некими более древними чувствами. На Тасмании было полно потомков разрушителей машин, бунтарей-свингистов[27], луддитов, чартистов, тред-юнионистов, лидеров восстания рабов и вождей маори, сосланных на Землю Ван-Димена[28], как называли когда-то остров, бывший, так сказать, ГУЛАГом Британской империи, – людей, объединенных безуспешными попытками найти общую идею для восстания против наступления капитализма, который перекраивал привычный им мир, а вместе с ним и их самих.

Моя бабушка по материнской линии, известная всем по прозвищу Подружка, однажды поведала мне, что в ее детстве старики рассказывали об Ирландии времен Великого голода[29] и как на их глазах наймиты английских землевладельцев, проживавших вне своих угодий, выселяли фермеров-арендаторов и их семьи и сжигали их дома. Эта история, казалось, не имела отношения к нашей семье; Подружку отличала гордыня до такой степени, что она настаивала, будто происходила от свободных поселенцев, а не от каторжан.

И тем не менее как-то раз она начала рассказывать мне о капканах на людей, которые расставлялись для беглых каторжников; ее дед видел их, когда работал констеблем. Она на удивление мало рассказывала о его работе в полиции, хотя ей были свойственны подробные рассказы обо всем на свете. Но нет, в ее памяти остался только коварный капкан на человека – вроде гигантского капкана для кроликов, похожего на акулью пасть с двумя челюстями и железными зубьями высотой до бедра, спрятанного в кустарнике вдоль троп, излюбленных беглыми каторжниками. Покрытый папоротником и древесным мусором, капкан для человека захлопывался, когда его натянутое железо пружинило, разрывая бедро или икру беглеца, как лапку бедного кролика, раздирая мясо и ломая кости. Жертва была обречена лежать в агонии, пока ее не находили, иногда мертвой, иногда живой, и попавшему в капкан суждено было остаться на всю жизнь калекой или помереть от инфекции.

Расчувствовавшись, Подружка рассказала, что ее дед однажды обнаружил человека, попавшего в ловушку на полуострове, и у нее на глазах выступили слезы. Проявление эмоций не было в характере Подружки: даже в детстве мне это казалось необычным. Ее деда звали Эдвард Грин. Она знала его с детства. Подружка стыдилась Безумца Неда, как она его называла. По ее словам, он сквернословил и отличался грубыми манерами. Ближе к концу жизни Подружка призналась мне, что, по ее мнению, Безумец, возможно, и сам был каторжником. При проверке архивных данных выяснилось, что он никогда не служил констеблем. Он был предан суду, признан виновным, вместе с тремя другими подельниками, в избиении палкой человека в Уэстмите, Ирландия, и приговорен к пожизненной ссылке на Земле Ван-Димена. Ирландские газеты того времени сообщали, что он и еще трое других были сосланы туда за то, что принадлежали к группе «Белых ребят».

«Белые ребята» были тайной сектой, члены которой по ночам красили лица белой краской, надевали белые рубахи и отправлялись защищать сельскую бедноту от политики огораживания, взимания десятины, низких зарплат и выселений, поджигая дома землевладельцев и иногда убивая их и полицейских. Их насилие имело свои последствия, ограничивая наихудшие проявления власти землевладельцев, не проживавших в Ирландии. Но оно также сопровождалось значительным насилием со стороны государства. Были приняты законы о запрете «Белых ребят», которые стали жертвой жестоких репрессий, а многие из них были отправлены на виселицу (4). Услышав эту информацию, Подружка напряглась. Она отрицала все, что знала, и стала уверять, что этого не может быть и что ее дед никогда таким не был. По ее словам, у нее просто наступило помутнение рассудка, когда она рассказывала мне такие вещи.

В насилии нет ничего, чем можно гордиться, оно дает метастазы и распространяется, как раковая опухоль. И в моей семье это передалось по наследству от бабушки, которая какое-то время сама была довольно жестокой, и от некоторых ее сестер, которые были известны тем, что без всякой причины лупили своих детей. И я вспомнил, как Подружка, рассказывая мне историю о ловушке для людей, начала плакать из-за жестокости этого способа охоты на беглых, и, возможно, озадаченная тем, какая странная эта жизнь, и какие длинные она отбрасывает тени, которые все еще формировали ее характер, и сколько еще в ее жизни осталось вопросов, на которые она не в силах ответить, покуда я, одиннадцатилетний ребенок, сбитый с толку и настороженный тем, чего я пока не мог понять, продолжал с удивлением глядеть на свою бабушку, которая, как я помнил, никогда не плакала.

Много лет спустя пожилая родственница семьи, тетушка Блоссом, рассказала, как семья Подружки въезжала в деревню Сорелл на своей повозке, а дети пекаря бежали позади, повторяя дразнилку: «Ползуны… ползуны». Ползун. Старое словечко из лексикона каторжников, обозначающее каторжника. Престарелые братья и сестры Подружки иногда приходили к нам домой, и разговор заходил о семьях землевладельцев, как будто мы были такой семьей, хотя на самом деле мы были никем. Двоюродный дедушка Малышок, который играл на пианино в «Голубом доме», знаменитом борделе Мамаши Дуайер в Саламанке[30], рассказывал о них, об истинных свободных поселенцах – В—, Б— и К—, идиотских потомках английской знати, живших на равнинных угодьях, отнятых у вырезанных ими аборигенов, которые издавна охотились там на кенгуру, и превративших их в огромные овцеводческие фермы, пригнав туда свору каторжников-рабов, которые работали на тех фермах и делали свободных поселенцев неприлично богатыми – как будто они были их закадычными друзьями, хотя, как заметил один из моих братьев, они бы не помочились на нас, даже если бы мы были объяты пламенем.

В этом плане Блоссом высказала интересную мысль. «Семье Подружки пришлось себя придумать», – сказала она мне. А что им еще оставалось? Я ими восхищалась», – призналась Блоссом.

Они были никем, и поэтому им приходилось притворяться кем-то, пока они не стали таковыми. Когда Подружка умирала, ей часто снились сны о том, как к ней через поля едет подвода, а в ней сидят пожилые люди и просят ее поехать с ними. Моя мама, которая преданно сидела около Подружки в ее последние долгие недели, уговаривала ее поехать с ними. Но Подружка отказывалась. И каждую ночь они возвращались к ней в снах, и теперь возницей у них был красивый молодой человек, в котором Подружка узнала Тома, сына моей старшей сестры, которому не исполнилось еще и восьми месяцев, но в том сне, сидя в подводе, он выглядел взрослым и красивым парнем. В конце концов Подружка и впрямь уехала вместе с Томом. Через две недели после кончины Подружки Том умер от синдрома внезапной младенческой смерти.

Подружка сидела в подводе, отводя глаза от пыли, поднимавшейся за подводой, и от бежавших рядом детей пекарей. Она сидела в подводе, она сидит в подводе, и даже сейчас, спустя много лет после смерти, она все еще там сидит, выпрямившись, глядя мимо них в будущее, придумывая себя, придумывая свое прошлое, не зная, что прошлое остается с нами и то, что было, то есть и то будет, а дети пекарей так же дразнятся: «Ползуны… ползуны», – и сквозь время и пространство преследуют ее, и Тома, и всех нас, и не могут остаться неуслышанными: «Ползуны… ползуны… ползуны».

Подружке было суждено умереть в 1956 году, когда у нее случился тяжелый инсульт. Поговаривали, что все в нашем большом клане молились о том, чтобы она выжила, когда она казалась очень старой, а на самом деле была всего лишь среднего возраста, моложе, чем я, пишущий сейчас эти строки, и то, что она выжила, казалось чудом, но, возможно, было бы лучше, как позже заметил отец, если бы мы не молились. Он не верил в Бога, но верил в силу молитвы, в силу коллективного упования. Да, сказал он, возможно, для нее было бы лучше, если бы она умерла еще тогда. Тогда пришел ее срок. Остальное же было просто ожиданием, сорок лет ожидания. Для нее было бы лучше умереть, но она этого не сделала или не захотела, как будто некая взаимная любовь, которая, возможно, была еще и коварной местью, некая темная сила, что была любовью и в то же время ею не была, удерживала ее душу в этом мире.

Она лгала о своем возрасте до самой смерти, утверждая, будто ей девяносто восемь, а не девяносто девять, чтобы не испытывать давно позабытое чувство стыда, чтобы скрыть грех внебрачного зачатия, спутав свой возраст; если бы она получила телеграмму от королевы с уточнением ее возраста, она бы заявила, что во дворце все переврали, но, возможно, она и умерла, дабы избежать этих споров, и спустя столько лет я все еще о ней думаю. Ближе к концу жизни она переехала в дом престарелых, где жила в одной комнате с миссис Би. Я так и не узнал ее имени. Миссис Би была еще миниатюрнее Подружки, с круглым лицом и всегда улыбающимися глазами навыкате, причем улыбка не сходила с ее губ, так что все ее лицо как бы обрамляло эту улыбку, словно заплесневелый тент, провисший на сломанных столбиках. Подружка быстро сдружилась с миссис Би, а потом миссис Би умерла, и другая женщина заняла ее кровать напротив моей бабушки, и Подружка с ней тоже сдружилась, но и она умерла, и на смену ей пришла другая женщина, и на этот раз Подружка не стала с ней дружить, потому что до нее все ее соседки умерли, и здесь над всем главенствовала смерть, а друзья нужны были для того, чтобы жить. Подружка была осенена проклятием выжившего.

Настал момент, когда ее сестры и братья тоже начали умирать; ее сестры и братья были единственными, кто понимал абсурдность ее жизни и своей жизни, и единственными, с кем она, как я видел, смеялась; и вот все они умерли, она была обречена пережить двух своих сыновей и большинство своих братьев и сестер, все они умерли или ждали смерти. Возможно, она задавалась вопросом, почему Бог ответил на их молитвы и даровал ей жизнь, когда в 1956 году у нее случился инсульт. Было ли это карой Господней? Ведь все ее родственники продолжали умирать, а она продолжала жить. Возможно, в глубине души именно так она и думала, потому что по мере своего приближения к смерти она, как мне иногда казалось, все больше боялась, что Бог знал про нее все и выбрал ее среди всех остальных, чтобы наказать жизнью, и даже эта спальня не могла служить для нее убежищем.

Вижу Подружку в красной клетчатой мохеровой шали, накинутой на костлявые плечи, день за днем, год за годом, десятилетиями раскладывающую пасьянс на прикроватном столике – битом обрезке древесностружечной плиты мускусного цвета с потертыми деревянными бортиками и потускневшими ножками из стальных трубок. От нее пахло смесью нашатырного спирта, дешевых духов, мыла, которым было натерто ее тело, и нафталина, которым была пропитана ее аккуратно хранившаяся одежда, – и этот запах вызывал у меня отвращение, как это бывало каждое утро, когда она на своих тонких, как палки, ногах направлялась в туалет, сгорбленная, как старая ржанка, неся в руках ночной горшок, который прятала под кроватью, прикрыв его полотенцем. Но больше всего меня возмущало то, как она командовала нашей бессловесной мамой, хотя я держал это возмущение при себе.

И все же я был любимчиком Подружки. Уж не знаю почему. Было ясно, что религия, которая в преклонном возрасте стала иметь для нее огромное значение, меня совсем не интересовала. Да и сам я был ничем не примечательным ребенком. Среди ее многочисленных внуков – у меня более пятидесяти двоюродных братьев и сестер – многие были гораздо более жизнерадостными, привлекательными, обаятельными, умными, спортивными и интересными. Но когда она мне что-то рассказывала, я внимательно слушал.

Каждое утро кому-то из нас приходилось относить завтрак в ее спальню – она была единственной в нашем доме, у кого была собственная спальня, – и ставить на прикроватный столик ее крошечный алюминиевый чайничек на одну чашку с искусно выточенным днищем и анодированной синей крышкой, и тарелку с тостами: два ломтика, белые, но не бледные, теплые, а не холодные, без следов пережарки. Таковы были жесткие параметры для достижения успеха в хлопотное утро. При малейшем проступке раздавался звон маленького ручного колокольчика, который стоял на комоде рядом с ее кроватью, и оставшиеся на кухне ее внуки отворачивались или убегали, надеясь, что мама не обратит на них внимания и не велит пойти узнать, чего хочет Подружка.

Подружка сидела в кровати, откинувшись на подушки и закутав худые плечи в шаль, и протягивала тарелку с двумя недоеденными или слегка надкусанными тостами, отрывисто приговаривая: «Скажи Хелен, что тост немного прогорклый». Или: «Скажи Хелен, что тост подгорелый». Наша мама была прислугой у своей матери. Мы уносили тосты обратно на кухню, идя по узкому темному коридору, и возвращали их маме. Подружка говорит, что это есть невозможно. После чего мама отдавала нам остывшие тосты, чтобы мы их съели, или съедала их сама и готовила новые. Я отказывался есть Подружкины тосты, не желая глотать вопиющее оскорбление, которого я не мог понять.

Вся нелепая громада авторитета Подружки и связанная с ней и зависящая от нее смехотворная власть и святость Церкви над каждым аспектом нашей повседневной жизни, в конечном счете, зиждились на том, что наш отец принимал и то и другое. Только став взрослыми, мы осознали, кем была Подружка: одинокой вдовой, беспомощной женщиной без гроша в кармане, которой было суждено почти на полвека пережить своего мужа и которая все еще получала письма, адресованные миссис Джек Л—, обреченной выживать за счет милосердия своих детей. В случае с моей мамой это милосердие, по обычаю тех времен, по необходимости базировалось на согласии единственного кормильца в семье, нашего отца, а в тогдашней иерархии – ее главы. И за те десятилетия, что она прожила с нами, я ни разу не слышал, чтобы он отзывался о ней иначе чем с всецелым уважением.

И все же, когда мы ходили в церковь, в это средоточие всего, что чтила в жизни Подружка, мы всегда садились в задних рядах, и по сей день я всегда ищу такое же место на любом мероприятии, место, где процветают непочтительность и усмешки, где сила и власть на сцене, называемой алтарем, высмеиваются с помощью ехидных шепотков, шуток и передразнивания; где человек всегда оказывается ближе всего к выходу и к реальному миру солнца, моря, самой жизни. Когда наставало время причастия, этого театрального катарсиса мессы, я ни разу не видел, чтобы мой отец участвовал в этом обряде.

В детстве этот его бунт казался мне сильным и излишне нонконформистским. Смысл мессы заключался во взаимном согласии – это было ясно даже мне, ребенку, – и любое проявление несогласия грозило разрушить всю постройку. И все же он неделю за неделей приходил в церковь, занимал место на скамье в последних рядах и в кульминационный момент религиозной церемонии отказывался выражать свое согласие. Он не возражал и не говорил «нет». Он сам был этим «нет», олицетворением «нет», самым могущественным «нет» из всех существующих: мирным, пассивным, уважительным и непреклонным «нет».

Только теперь я могу понять, как он говорил «нет» почти всему, что предлагала ему жизнь, не в гневе или ужасе, не с горячностью или негодованием, а с кривой усмешкой, сдабривая свое «нет» какой-нибудь смешной историей, забавляясь нелепостью мира. Его бунт был непоколебимым и самодостаточным. Уж не знаю, как ему это удавалось.

Мы оправдывали свой выбор задних скамеек тем, что рьяный пыл сидевших впереди казался нам недостойным, неподобающим и неосмотрительным, а их вера – чересчур всепоглощающей и безоговорочной. На передних рядах церкви всегда сидели новообращенные – по крайней мере, так гласила семейная мудрость, – а новообращенные, как считалось, были ярыми приверженцами веры.

Когда я вновь оказываюсь на другом конце жизни, сидя на задворках литературных и художественных событий сегодняшнего дня, которые так напоминают мне церкви дня вчерашнего, видя старые ритуалы в новом обличье, с их беспрекословным подчинением новой догматике и их презрением к различиям, которые многие считают утешительными, изобилующими свирепой выбраковкой и головокружительными соглашениями, которые многие мнят необходимыми, у меня голова идет кругом. Мир незыблемой догматики – это мир, в котором роману и романисту нет места. Писатель, если он правильно выполняет свою работу, всегда еретик. Покуда я молча сижу и мучаюсь от застарелой скуки, напыщенного лицемерия и унылых проповедей, мой разум вновь уносится к мечтам о море и солнце над головой.

Отец называл себя католиком из буша[31]. Раз или два в год в отдаленные места, такие как Кливленд, приезжал священник, чтобы обвенчать и окрестить всех, кто нуждался в соблюдении подобных формальностей. В остальном же католицизм в наших краях был не очень популярен. Вера моего отца, в которой он не видел противоречия со своим католицизмом, заключалась в том, что люди возвращаются в этот мир в виде кенгуру, валлаби, вомбатов и птиц. Для него все вокруг было исполнено таинственности, и это его успокаивало. Будучи по профессии школьным учителем, он не верил ни в какие окончательные ответы и не исповедовал их. Он ощущал свою глубокую связь с народом, из которого происходил, и все же почти ничего о нем не знал. Нас водили по местам, где они жили, на каком-то уроке, который был своего рода квестом, имевшим отношение к знаниям, представлявшим собой вопрос, на который он также не имел ответа. Мы стояли недалеко от железнодорожной линии, за старым постоялым двором в георгианском стиле, и смотрели на пустой квартал – там, в зарослях кустарника, где когда-то стояла дощатая хижина железнодорожного рабочего, в которой он родился.

Там он, будучи ребенком, заполнял рабочие листы за своего неграмотного отца при мерцающем свете керосиновой лампы, стоявшей у них на кухне, и, когда дул сквозняк, маслянистые тени внезапно пробегали по странице, а потом читал отцу вслух результаты футбольных матчей, напечатанные в «Спортинг глоб».

У нас дома было две коробки комиксов и грошовых вестернов, которые мы перечитывали каждые каникулы. Там были комиксы про Фантома, комиксы «Иглз»[32] и Диснея, несколько комиксов про Супермена и Бэтмена. Но самыми любимыми были комиксы про Фантома и военные комиксы. Мне исполнилось шесть или семь лет, когда один из моих братьев впервые упомянул, что наш папа был солдатом на войне – в те дни все знали только одну войну, – и я, взволнованный, спросил его, используя ломаный англо-французский язык военных комиксов, скольких япошек он укокошил. Отец, чье внимание было почти невозможно привлечь и кто всегда держался как-то отстраненно, словно находился в другом месте, внезапно повернулся и пристально взглянул на меня.

«Никогда, – произнес он так гневно, что спустя многие годы я все еще чувствую, как он тогда рассвирепел, – никогда больше не задавай такого вопроса».

И только. Но такой яростно вырвавшейся из него силы я никогда раньше и потом больше никогда не ощущал. Это было ошеломляюще. Я был одновременно раздавлен и обескуражен.

Он не стал искать повода что-то мне объяснить. Мне оставалось только постепенно осознать, что военный комикс – это не война и даже не жизнь; что существует реальный мир, к которому нужно относиться с величайшим почтением и серьезностью. Моему отцу нравилось дурачиться и чудить. Но чего он терпеть не мог, так это когда дурачества и всякую блажь смешивали с реальной жизнью. Всякий раз, когда я слышу бессмысленную болтовню политиков, приукрашивающих ужасы войны, я снова становлюсь семилетним ребенком, обескураженным, ошеломленным и испытывающим глубокий стыд. А несколько десятилетий спустя отец сказал мне, что война – это величайшая пакость.

Нельзя сказать, что наш отец был непрактичным, просто его не интересовали вещи практические. Он гордился своими ухоженными ногтями, у него был маленький кожаный чехол полуовальной формы, в котором лежали маникюрные ножнички, пилочки и разные маникюрные инструменты, которые он купил после войны и хранил до самой смерти. Выходец из рабочей семьи, в юности успешный спортсмен, бывший кем-то вроде местного чемпиона, едва выживший в плену, где занимался рабским трудом, он не чувствовал необходимости демонстрировать свои физические возможности, его не привлекал физический труд, и он не делал вид, будто это его интересовало. И его представление о мужественности не было связано с физической силой, если, конечно, у него было хоть какое-то представление о мужественности. Мужчины его забавляли, а женщины интересовали. Он говорил о женщинах серьезно, в то время как мужчины, по большей части, были для него не более чем объектом шуток. Казалось, ему наскучили представления о мужественности, или, возможно, он просто видел, к чему приводят игры мальчиков в мужчин, и эти игры, в его представлении, не стоили свеч.

Во всех своих поступках он делал упор на мягкость, доброту и сдержанность. Иногда, по настоянию нашей мамы, он перекидывал меня или мою сестру через колено, чтобы наказать нас, когда мы плохо себя вели, поднимал руку, чтобы шлепнуть нас по заднице, а затем содрогался. Даже сегодня я это ощущаю: как по телу отца пробегает дрожь и как в меня проникает вибрация огромной, неизвестной, но понятной истории его жизни с ее ясно переданным смыслом. Продолжая содрогаться всем телом, он ставил меня на ноги и не уходил, а мы, оставшись у него за спиной, передразнивали эти его содрогания и молча смеялись над ним.

А он позволял даже это – чтобы мы, его дети, высмеивали его силу как слабость.

К большому разочарованию мамы, отец редко ел с нами, в кругу своей семьи, утверждая, будто у него много работы, и предпочитал ждать, пока мы выйдем из-за стола, чтобы потом появиться и поесть в одиночестве. Поесть он любил, и ему нравилась простая на вкус еда. Во время войны мама какое-то время жила у мисс Джоан Ф—, которая обожала современные кулинарные тренды, и, выйдя замуж, мама, стремясь следовать примеру мисс Джоан Ф—, потчевала становившегося все более угрюмым отца блюдами из мяса и четырех видов овощей. Поговаривали, что, продержавшись несколько недель на ее стряпне, отец пробурчал: «Хелен, эта современная еда, конечно, хороша, но не могли бы мы вернуться к мясу и трем видам овощей?» И с тех пор такой ее кухня и оставалась, хотя мама любила кулинарные эксперименты и приключения, и доверять ее энтузиазму было никак нельзя, потому что в течение нескольких десятилетий она удачно добавляла в свои блюда грибы, выдавая их за обрезки требухи.

У нас в семье существовало четкое различие между блюдами для взрослых и блюдами для детей: такие продукты, как сливочное масло и настоящий сыр, предназначались исключительно для отца, как и бараньи отбивные на косточке, в то время как дети обходились маргарином и выжарками, американским плавленым сыром «Крафт» в серебряной обертке и жирными обрезками баранины. Маме доставались худшие порции недоеденных остатков: пригарки, самые жирные кусочки, объедки. Семейные трапезы имели иерархический порядок, в котором отец находился на вершине пирамиды, а мама – в основании. И все же такой порядок не был навязан ей отцом: он просто брал то, что ему давали. И это проистекало из какого-то гораздо более древнего уклада вещей, в который мы все были по-разному вовлечены, и, подчиняясь которому, мы все в какой-то момент платили определенную цену.

И тем не менее, когда мамин рассудок поразила сосудистая деменция, отец, кому уже было хорошо за восемьдесят, смиренно и даже с неким удовольствием взял на себя домашние обязанности: готовил, убирал и обслуживал растущие потребности мамы. Мама же, в свою очередь, страдая расстройством памяти, иногда съедала и свою, и его порцию еды или принимала его таблетки вместе со своими, а он переносил все эти ее заскоки с добродушным юмором. Его методы и стандарты жизни не всегда можно было назвать первоклассными, но они работали. Как-то я зашел к ним в гости и обнаружил, что перед раскрытой морозильной камерой их холодильника установлен работающий фен, который гнал внутрь горячий воздух, и я подумал, что отец тоже сошел с ума, но он просто объяснил мне, насколько проще размораживать морозилку таким вот способом.

Отец обычно говорил куда меньше, чем наша мама, но, когда он говорил, его речь звучала весьма оригинально. Долгое время меня озадачивала оригинальность его речи: ведь в основном он читал две местные газеты низкопробного качества – «Хобарт меркьюри» и «Лонсестон икземинер». С возрастом он стал читать и то и другое с большим усердием. Смешливость и сердобольность в нем были тесно взаимосвязаны, и его особенно трогало то, что люди писали в некрологах. Нелепый трагикомизм смерти никогда не переставал забавлять его и трогать до глубины души.

Он находил мудрость и глубокий смысл в посредственных репортажах о местных спортивных состязаниях. Короче говоря, он был благодарным читателем. Из множества необходимых иллюзий, которые позволяют писателю писать, две имеют первостепенное значение: во-первых, тщеславие, дающее ему убежденность в том, что он способен написать хорошую книгу, и, во-вторых, уверенность, что хорошую книгу прочтут хорошие читатели, люди, обладающие достаточной проницательностью, чтобы распознать в ней хорошее. Но, конечно, хорошие читатели встречаются так же редко, как и хорошие писатели, а быть может, даже еще реже, и, как следствие, большинство книг находят себе лишь плохих читателей. Писатели протестуют против непонимания, но бедняги-писатели преуспевают, оставаясь непонятыми, а некоторые из них даже случайно возводятся в пантеон великих, и в результате тусклая глина их творчества навсегда покрывается глазурью блестящих прочтений. Точно так же мой отец придавал каждому судебному отчету и некрологу весомость незаурядной жизни, находя неожиданную глубину и широту мысли в пошлейших журнальных статейках и китчевой сентиментальности; для него слова были ничто, а их пафос – все. На кухне у него ежедневно возникали озарения, отличавшиеся по своей значимости от прочитанного им в бульварных газетенках. Как-то он заявил одному из моих братьев, что одна-единственная колонка «Памяти такого-то…» может содержать куда более чистые чувства, чем сборник стихов. Ему не нужна была литература, чтобы постичь вселенную. Его разуму для этого требовалась лишь крошечная искорка.

Однажды он признался мне, что ни разу не плакал во время войны и ни разу не плакал в те несколько месяцев после того, как Томас Фирби нажал на кнопку бомбосброса над Хиросимой и погибло не то 60 тысяч, не то 80 тысяч или 140 тысяч человек, а он выжил и в конце концов вернулся домой, на Тасманию. Только сорок лет спустя, когда умер сын моей старшей сестры, Том, с ним произошла странная перемена. Увидев сетку на заднем стекле автомобиля, которая использовалась для защиты ребенка от прямых солнечных лучей, он начинал безудержно рыдать. Когда он видел пустую детскую коляску в парке, то начинал рыдать. Стоило ему по телевизору услышать сообщение о пропавшем ребенке или послушать сентиментальную песенку по радио, как он начинал рыдать. И чтобы скрыть свои эмоции, он не стал бы искать другую комнату или уединенное место, возможно, потому, что весь мир был полон той же печали, неотвратимой печали, к чему по сути свелась его жизнь, с позором его безжалостно обнищавшей семьи, которого он, единственный из всех его братьев и сестер, смог избежать, окончив среднюю школу и получив образование, со смертью его матери от туберкулеза, с его многими друзьями, погибшими у него на глазах в трудовых лагерях Таиланда и Японии; печали, которую можно было умерить лишь любовью близких тебе людей, любовью, какую они испытывали к тебе, а ты к ним. Но вот его внук умер, и он, семидесятилетний мужчина, плакал, не переставая. Его огород зарос сорняками, чтобы потом быть засеянным вновь. И единственное, что теперь занимало все его время, – это заготовка бесполезного ему компоста, обрезка веток и перевалка их вилами.

Под конец жизни отцу удалось по крупицам собрать историю о том, что случилось с женщиной, исчезнувшей из деревни его детства, когда он был еще мальчишкой. Но, разгадав эту тайну, он обнаружил, что это была всего лишь очередная история, что, кроме него самого, не осталось никого, кому бы она была интересна.

И это заставило отца прийти к выводу:

«Больше некому рассказать», – так он сказал.

Под этими словами он подразумевал, что не осталось никого, кому эта история могла бы помочь, никого, для кого она могла бы дать ответ на какой-то неумолимый и определяющий для их жизни вопрос. Ибо и для воспоминаний требуется свой момент. Есть время забывать и время вспоминать, но потом даже и это время становится воспоминанием, а еще через какое-то время – вообще ничем.

В тот момент, когда отец сказал, что любит меня, я уже знал, что он умирал. Он впервые сказал мне такое. Ему было девяносто восемь. По иронии судьбы, одним из моих самых ранних воспоминаний и вечных страхов было то, что он скоро умрет. Он слишком долго оставался больным, изо всех сил пытавшимся удержать многое: и свою работу сельского школьного учителя, и свою разраставшуюся семью, и свой брак, и при этом не утратить власти над своим разумом и своим телом. Первую неделю рождественских каникул в школе он в основном спал в маленькой спальне с вереницей выходящих на южную сторону окон с жалюзи, которые дребезжали на ночном ветру и наполнялись мягким светом раннего утра, когда восходящее солнце начинало свое медленное путешествие к закату. Мама предупреждала нас, детей, чтобы мы его не беспокоили. Он был вымотан, мало говорил и мало что делал.

В какой-то момент он мог вдруг вскочить и повести нас по тропинке, заменявшей дорогу, через почти пустую площадку для кемпинга – несколько мест для палаток, вырубленных в зарослях бубиаллы[33] и соединенных дорожками, – и потом через дюну на пляж. Он брал под мышку складной шезлонг, перетянутый желтой пластиковой трубкой, а на другое плечо клал зонтик от солнца, устраивался поудобнее на этом шезлонге, натягивал на глаза свою забавную кепочку и снова засыпал, но, как мне кажется, приглядывая за нами куда внимательнее, чем мы считали. Или, опять-таки, возможно, и нет. Солнце припекало все сильнее, океан то отбегал, то набегал, и мы купались и резвились на берегу, но отец редко к нам присоединялся. Он был семейным человеком, которому нравилось быть одному, и в то же время он был одиночкой, который, тем не менее, получал огромное удовольствие от компании.

Он так и лежал под палящим летним солнцем, становясь таким мрачным, что, когда мы всей семьей отправлялись в поход в глубь материковой части страны, его отказывались обслуживать в барах и винных лавках, усматривая в нем обычного полукровку, и каждый раз, когда это происходило, он никогда не вступал в пререкания, не жаловался и не говорил, что он не из тех бездельников, что просиживали целыми днями на берегу реки близ провинциальных городков, собравшись в тени эвкалиптов, под одним из которых сейчас лежит мой отец, как он и хотел: лицом на северо-запад, где солнце каждый вечер закатывается за гору, – в могиле рядом с мамой.

Такова жизнь.

Ребекка Уэст и Герберт Уэллс совершенно не подходили друг другу, и в этом они сходились; она понимала, что он не бросит жену ради нее, он понимал, что ей требуется некая жена для контраста; они раздражали друг друга с самого начала, и с самого начала между ними установилось непреодолимое физическое влечение друг к другу. Он думал, что любовь – это просто здравый смысл, она думала, что это способ его утратить, он был за секс без любви, она была и за секс, и за любовь, ибо какая любовь без секса, черт побери! Он верил, что заново изобретает литературу как форму миссионерской журналистики, а она писала спустя много лет после окончания их романа, словно все еще споря с ним, что искусство – «не игрушка, а необходимость, и его суть, форма – это не декоративное приспособление, а чаша, в которую вливается жизнь, так чтобы ее можно поднести к губам и попробовать на вкус», и книга, в которой она написала эти слова, «Черный ягненок и серый сокол», переосмыслила журналистику как вид литературы, предвосхитив многое из того, чем станет литература в будущем.

Они не должны были встретиться, они были созданы друг для друга; он создавал ее жизнь и разрушал ее жизнь, а она строила свою жизнь вопреки его жизни; он был бы для нее неиссякаемым источником любви и дружбы в следующие тридцать пять лет, он сводил ее с ума, он завоевывал ее, терял и вновь обретал; она была единственным человеком, которого ему хотелось видеть до своей последней минуты, и, к своему огромному удивлению, только после его смерти она обнаружила в себе то, чего никогда не ожидала, – трещину в чаше жизни, за которой таилось опустошение, полное и безутешное.

Возможно, именно потому, что она была неотразима, Уэллс поначалу ей сопротивлялся. Возможно, он почувствовал, что встретил кого-то, равного себе или даже более великого. В любом случае, что-то в ней поразило Уэллса, даже испугало, потому что он резко отступил, и после того, как они поцеловались перед его книжным шкафом, он больше не хотел иметь с ней ничего общего. Он собрал свои бумаги и бежал в Швейцарию, где надеялся избавиться от охватившего его смятения и обрести новую ясность и чистоту помыслов в призрачной белизне, окружавшей Шато Солей, альпийское убежище Элизабет фон Арним.

Ребекка Уэст, однако, не признавала поражений. Для нее любовь и победа были синонимами. И она была не из тех, кто смирялся с поражением. Она сочетала смелость и амбиции с идеей стабильности, которую впоследствии всегда принимала за предложение со стороны пожилых мужчин. Она придерживалась высоких стандартов. Всего за несколько месяцев до этого она написала, что безответная любовь – это трогательно и недостойно, добавив в качестве доказательства свое утверждение о том, что христианству недостает достоинства – и, следовательно, оно вызывает жалость – не потому, что Христос был распят, а потому, что его любовь к миру осталась безответной. «Страсть, которая не способна вызвать страсть, – писала она, – терпит поражение в главном объекте своего существования» (5). Отказавшись от Бога, она написала Уэллсу, что собирается покончить с собой после того, как он ее отверг, ибо все, на что она способна, – это любить. Она пыталась превратить всепоглощающую любовь, которую испытывала к нему, в ту малость, которая, казалось, и была ему нужна. Но даже этого, как она поняла, было для него слишком много.

Уэллс прибыл в великолепное швейцарское поместье своей любовницы с двумя сыновьями и с чемоданом, набитым научными публикациями, посвященными недавним открытиям в области изучения радия, – открытиям, которые, как он сказал Крошке Э. – так он называл миниатюрную Элизабет – завладели его мыслями так же властно, как некогда лауданум[34] увлек Сэмюэла Тейлора Кольриджа, и которые, по его словам, еще долго должны были приносить ему радость; они-то и легли в основу романа, который он собирался написать, – истории о человеке, покоряющем силу, эквивалентную силе солнца.

И это, ни много ни мало, по словам Крошки Э., должно быть создано в нашем великолепном доме солнца, Шато Солей!

Уэллс кашлянул. Местоимение «мы» сильно испортило ему настроение. Он предложил прогуляться. После часа блужданий по швейцарскому лесу Уэллс и Крошка Э. остановились передохнуть. Во время привала Уэллс располовинил между ними экземпляр «Таймс», который у него был с собой. Они начали читать вслух друг другу рекламные объявления и позабавившие их статьи. Крошка Э. наткнулась на опубликованное письмо миссис Хамфри Уорд. Она прочла мрачным, чуть дрожащим викторианским фальцетом, насмешившим их обоих, письмо миссис Хамфри Уорд, в котором эта величайшая писательница старшего поколения осуждала нравственный уклад молодого поколения, приведя в качестве вопиюще злостного примера пагубного поведения подающую надежды молодую писательницу Ребекку Уэст.

«Мы решили, что должны что-то с этим сделать», – вспоминал Уэллс много лет спустя. «Словом, мы разделись под деревьями, словно в целом мире не было никого, кроме нас самих, и занялись любовью прямо на статье миссис Хамфри Уорд». Снова одевшись, Уэллс чиркнул шведской спичкой о свой башмак и поджег донос миссис Хамфри Уорд на Ребекку Уэст, желая изгнать его, точно сатанинскую нечисть, в прохладный альпийский воздух.

«Мы ее спалили», – много лет спустя вспоминал Уэллс. «Таймс» негодующе вспыхнула, истлела, корчась в пламени, превратилась в хрупкий черный огарок и рассыпалась на пепельные обрывки, унесенные порывом ветра».

Он все еще вспоминал это сожжение, когда на следующее утро сидел в Шато Солей за выгнутым в стиле бидермейер письменным столом. В выемке в центре стола лежали начальные страницы его нового романа, а в дальнем левом углу – аккуратная стопка разных научных исследований и книг. Уэллса особенно заинтересовало описание свойств радия, данное Фредериком Содди, чья новаторская работа по ядерной физике «Интерпретация радия», написанная в соавторстве с Эрнестом Резерфордом, позже принесла ему Нобелевскую премию. Уэллс вернулся к странице, которая произвела на него сильное впечатление в тот момент, когда в его жизнь ворвалась юная шалунья в узкой шелковой юбке. Содди утверждал, что безграничная энергия, заключенная в радиоактивности, если ею овладеть, может привести к созданию нового мира, который будет «вечно обновляться». Самообновляющаяся форма энергии была противоположностью энтропии – идее неизбежного угасания всего живого по мере того, как иссякает энергия.

Энтропия была своего рода маховиком самого популярного произведения Уэллса; в конце концов, именно энтропия подарила его читателям завораживающую предпоследнюю главу «Машины времени», где Путешественник во времени оказывается на заброшенном пляже, пребывающем в постоянной полутьме конечного рубежа истории Земли, где единственными уцелевшими формами жизни являются покрытые слизью водорослей гигантские крабы.

В этом мире царит «ощущение страшного запустения», в котором угасает солнце, эта умирающая звезда. В воображении Уэллса теория дарвиновской эволюции была опровергнута современной физикой.

Но книга Содди ясно показала ему, что судьба, предначертанная Земле энтропией, может быть преодолена обещанием бесконечной энергии, скрытой в атоме. Новые удивительные открытия, утверждал Содди, означают, что «мы уже не просто умирающие обитатели медленно умирающего мира» (6) – и эти его слова Уэллс мог бы воспринять как конспект своего самого успешного художественного произведения.

Спустя несколько десятилетий, в предисловии к новому изданию своей старой доброй «Машины времени» Уэллс размышлял о том, как «геологи и астрономы того времени рассказывали нам ужасную ложь о неизбежном «замерзании» мира, а вместе с ним и жизни, и человечества. Казалось, выхода не было. Но новые научные открытия означали, что «человек способен творить все что угодно и отправиться куда угодно».

Именно провидческое представление Содди о вечной энергии открыло Уэллсу перспективу надежды, которая на всю оставшуюся жизнь станет для него предметом изучения. Вечная энергия больше подобала образу жизни всемирно успешного писателя в швейцарском шале его очаровательной любовницы, для кого мир с каждым днем становился чуть больше. Его жизнь теперь мало походила на жизнь молодого писателя, кому приходилось содержать жену и двоих маленьких детей и кто написал свои великие провидческие произведения об умирающем мире в темном съемном домишке рядом с шумной железной дорогой в Уокинге[35].

Ранние шедевры Уэллса были фантастическими кошмарами, которые производили на читателей потрясающее впечатление тем, что он отказывался писать их в фантастическом стиле. В его книгах хитро сочетался страх перед тем, к чему могли привести научные знания, с головокружительным ужасом перед классовой иерархией, перед хрупкостью человека, который по воле случая мог в одночасье лишиться опоры в жизни, а вместе с тем и благосостояния, как это произошло с семьей Уэллса, когда его отец, профессиональный игрок в крикет, сломал бедро. Семья лишилась основного источника дохода, и его мать была вынуждена работать домашней прислугой. Но к 1912 году, когда имя Уэллса уже обрело известность, и он добился прочного успеха, и его восхождение к славе завершилось, а падение казалось невозможным, он все больше стал предаваться мечтам о будущем, в котором мудрые люди – в основном самопровозглашенные ученые – благодушно правят лучшим из миров.

И вот теперь они с Крошкой Э. страстно ломали кровати в отдаленных альпийских гостиницах, которые частенько посещали во время своих прогулок, занимались любовью в альпийских лесах, совокупляясь, как дикие звери, на подстилках из сосновых иголок, а ночью, если она того желала, в его спальне в шале. Она смастерила потайную дверь из своей комнаты, которая вела в шкаф у него в комнате, открыв которую, она проникала к нему. Все те ограничения в жизни, что он испытывал в пору писательской юности в Уокинге, отпали, как и неумолимая угроза возвращения обратно к нищете детства, и оказалось, что идея энтропии и тот ужас, который она у него вызывала и который послужил толчком к созданию его величайших произведений, были лишь иллюзией.

Теперь он жил в мире вечной энергии. Он приподнял простыню над Крошкой Э. и обрадовался, что темнота скрывала его вымученную улыбку, когда черный дождь все еще далекого взрыва принялся убивать что-то в его сердце.

Между тем Ребекка Уэст писала, что не могла представить себе человека, который суетливо разжигал костры, но боялся пламени. Но это был все тот же Г. Дж. Ей казалось, он хотел видеть, как люди ссорились бы, а он бы играл с ними, чтобы люди впадали в ярость и плакали. Но он не хотел, чтобы кто-то был похож на нее, сгоревшую.

В то время как мир Уэллса был полон бесконечной жизни, Ребекка Уэст думала совсем о другом. Его отсутствие рядом стало для нее эмоциональным крахом, настолько полным, что даже смерть казалась ей менее значимой. «В течение следующих нескольких дней я либо пущу себе пулю в лоб, либо совершу нечто более пагубное для себя, нежели смерть», – написала она.

«…Я не понимаю, почему три месяца назад ты хотел меня, а теперь не хочешь… Ты буквально разрушил меня. Я сгорела дотла… Когда-то ты считал мою готовность любить тебя прекрасным и отважным поступком. Я по-прежнему считаю, что так оно и было. Из-за твоей старой девы тебе кажется, что женщина, отчаянно и безнадежно влюбленная в мужчину, – это зрелище неприличное и нарушение естественного порядка вещей. Но ты должен быть натурой слишком утонченной, чтобы так считать.

Я отдала бы свою жизнь, чтобы снова почувствовать твои объятия. Я бы хотела, чтобы ты любил меня. Я бы хотела, чтобы я тебе нравилась.

С уважением, Ребекка

P. S. Не оставляй меня совсем одну. Если я буду жива, пиши мне время от времени. Для этого я тебе достаточно нравлюсь. По крайней мере, я притворяюсь перед самой собой, что нравлюсь тебе».

Уэллс, открыв для себя мир безграничных возможностей, отверг ее с удвоенной силой, хотя и оставил дверь слегка приоткрытой. «Как я могу быть твоим другом под такой аккомпанемент? – ответил он. – Я не вижу, чем могу быть тебе полезен. Прими мои искренние соболезнования, но до тех пор, пока мы не сможем встретиться в спокойной обстановке, прощай!» (7)

Уэллс вернулся к своей новой книге, начав ее не с радия, а с огня, начав – и продолжив, надо сказать, на чересчур многочисленных страницах – как вдохновенную, хотя и немного неубедительную лекцию в Институте механики о постепенно растущем мастерстве человечества в освоении огня как источника энергии, из которого и выросла цивилизация. Книга, которую Уэллс сейчас писал в промежутках между «ломкой кроватей в захолустных гостиничках», «осквернением мыслей миссис Хамфри Уорд», «распугиванием альпийских оленей» и попытками забыть Ребекку Уэст, была, можно сказать, довольно сумбурной. Позже Уэллс обвинил Крошку Э. в том, что он в то время утратил способность сосредотачиваться на более высоких потребностях своего ремесла и на своем писательском творчестве. Возможно, сумятица в новом романе Уэллса отражала сумбур в личной жизни мужчины, у которого была жена и любовница, а еще он ощущал влечение к третьей женщине, которую отчаянно хотел изгнать из своей паниковавшей души, когда снова слышал тихий скрип открывающейся потайной дверцы в своем шкафу. Но Ребекку Уэст невозможно было изгнать как сатанинское наваждение.

И в такие минуты ему хотелось разрушить все, что у него было с Крошкой Э., если не учесть того, что в ней он находил все, чего так жаждал: секс, безопасность, осмотрительность забавной, небесталанной, интересной женщины. Но она была не Ребекка Уэст. Он считал Ребекку встревоженной – и вызывавшей тревогу. Но как бы он ни старался обратить ее в пепел, он желал именно ее дикого пламени.

Уэллс не был представителем американской писательской школы XXI века, которая велела прозаикам при написании рассказов только показывать и никогда не рассказывать. Его всемирный успех зиждился на том, что он и показывал, и рассказывал, и когда за письменным столом ему в голову приходила новая мысль, он рассказывал чуть подробнее. Замечание Борхеса о том, что Уэллса интересовало все, кроме рассказа, который он писал, было как нельзя более верным в отношении его романа «Освобожденный мир».

В его новой книге персонажи лишь изредка выходили из тени, и ни один из них не был достаточно серьезным героем, чтобы помешать Уэллсу в его многочисленных отступлениях от повествования. Никто из них не казался чем-то иным, кроме как шифром для высказывания авторских суждений и доводов. Его главное убеждение сводилось к тому, что люди, столкнувшись с экзистенциальными ужасами, которые неизбежно должны возникнуть в результате современных научных открытий, отреагируют на них разумно и сформируют рациональное мировое правительство, которое будет рационально работать над тем, чтобы рационально покончить с иррациональными проблемами мира.

Там, где его ранние кошмары были подобны натянутой струне, эти поздние грезы разбухали, словно на дрожжах, по мере того как его мысли уносились и блуждали за пределами рукописи, что лежала у него под рукой. Смущенный видом сосновых иголок, выпавших как-то вечером из его нижнего белья, ошеломленный призрачным видением голой Крошки Э., без предупреждения вынырнувшей из его шкафа, словно дерзкая ассистентка фокусника из мюзик-холла, возбужденный ее теплом и ароматом, чудесной рекой хлынувшими в его постель, Уэллс снова и снова оказывался во власти запретных мыслей о другом теле, которые приходили к нему всякий раз, когда Крошка Э. оказывалась в его объятиях, – о шалунье в узкой юбке.

Раздался далекий гудок поезда и растаял в ночи. Что-то в его жизни, подумал он, пошло наперекосяк, но в то же время было необходимостью, это было похоже на требование самому уничтожить то, в чем он нуждался. В его жизнь когда-то вошло нечто восхитительное, и эта мысль пришла ему в голову как раз в тот момент, когда две благоухающие руки обвились вокруг его шеи. Покуда его чувства нежились в лавандовом благоухании, мир вызывал у него самые приятные ощущения. То, что лежало перед ним, внезапно стало ясным и прямолинейным. Все дурное было необходимым, а то, что было необходимым, не имело счастливого или хорошего конца. Но ему было все равно.

Он хотел познать жизнь. Он не хотел от нее прятаться. Он задавался вопросом, была ли боль, которая неизбежно возникнет, столь же необходима, как и радость, которую она могла принести. А потом прозвучал еще один далекий гудок поезда и исчез в ночи, а он не смог вернуться ни к своим мыслям, ни к аромату лаванды, ни к пониманию того, что мгновение назад представлялось ему таким ясным и прямолинейным. Все опять обратилось в жуткий сумбур, когда Крошка Э. оторвала свои губы от его губ и тем самым голосом, который начинал его необъяснимым образом раздражать, тихо попросила сказать, о чем он сейчас думает.

В подобных напряженных обстоятельствах работа над новой книгой продвигалась отнюдь не гладко. То, что должно было привлечь внимание общественности к революционному потенциалу радия, вылилось в скучную историю о Марке Каренине, русском умнике, изрекающем банальные мудрости в гималайском санатории, куда он приехал умирать. Тамошний поэт спорит с Карениным о том, что сейчас в мире наблюдается великое пробуждение сексуальной любви, но славянский провидец и слышать об этом не хочет: в новый просвещенный век долголетие освободит всех нас от потребностей в сексе и позволит сосредоточиться на более возвышенных вещах. Если это было стремление принять желаемого за действительное, отражавшее скорее личную дилемму писателя, чем универсальную истину, то перо Уэллса, тем не менее, упорно тщилось проникнуть в еще более невообразимые сущности.

В конце концов, разве в ряде своих ранних книг он не прибегал к подобным повествовательным несуразицам и не одерживал победу? Но если раньше невероятные метафоры и странные повороты сюжета когда-то приносили ему успех, то теперь такие приемы больше не работали, и Уэллс это понимал. Он признался Крошке Э. в том, что его беспокоило: что Герберт Уэллс на самом деле был безумцем, возомнившим себя Гербертом Уэллсом.

Лишь однажды он прикоснулся к теме, которая привела его к созданию величайших сюжетов. Уэллс обладал печальной способностью распознавать разрушительные возможности зарождающихся в то время научных открытий и новых технологий. Танки, война в воздухе, массированные бомбардировки гражданского населения, усиливающееся нежелание отличать убийства военнослужащих от убийства невинных людей – в своих ранних романах он все это предвидел. И теперь, когда он метался между пожаром, мировой историей, мировым правительством и безнадежной надеждой на то, что, возможно, секс может быть побежден во имя всех заинтересованных сторон – Крошки Э., Ребекки Уэст, Джейн, его самого и всего человечества, – ему явился кошмар, своим ароматом напоминавший о его величайших произведениях, самый стойкий его кошмар, который ему было суждено завещать потомкам и который будет существовать вечно, нависая дамокловым мечом над миром.

Задолго до ученых-ядерщиков, куда раньше каких-то генералов или политиков Уэллс экстраполировал из работ Резерфорда и Содди выводы о возможности применения открытий физиков о свойствах радия в новом оружии невообразимой доселе мощности. Человечество, писал Уэллс, словно вторя письмам Ребекки Уэст о нем, – это «человек, который во сне берет в руки спички, а проснувшись, обнаруживает, что охвачен пламенем». Идея изобретения Уэллса была настолько порочной и чудовищной, что потрясла даже Крошку Э. «Все, что ты хочешь делать, – сказала она Уэллсу, – это уничтожать вещи».

Уэллс назвал свое изобретение атомной бомбой.

Уэллс представлял себе атомную бомбу как оружие, обладающее бесконечно более разрушительной силой, чем обычные взрывчатые вещества, как оружие настолько мощное, что человек «может носить в портфеле количество скрытой энергии, достаточное, чтобы снести полгорода». Эта идея тайком обсуждалась несколькими учеными, но именно Уэллс первым ясно и в подробностях предвидел чудовищную реальность такого оружия и последствия его применения.

Основываясь на своем научном понимании радикальных последствий высвобождения потенциальной энергии атомного ядра, он предсказал в «Освобожденном мире» открытие в 1933 году «искусственной радиоактивности», последующее изобретение атомных бомб и мировую ядерную войну в 1950-х годах. Летчики Уэллса сбрасывают атомные бомбы вручную из открытых кабин самолетов, что не менее разрушительно из-за чуть ли не комического способа их доставки.

В то время, когда Уэллс писал об опасностях ядерной войны, даже военные самолеты оставались довольно-таки экспериментальными изделиями, которые нелепо смотрелись, и их было в значительной степени непрактично использовать. В то лето победителем конкурса британских военных самолетов стал биплан Cody V, причудливое сооружение, которое Крошка Э. не без оснований описала как огромного воздушного змея, прикрепленного к трехколесному велосипеду. А Уэллс ей напомнил о сенсационной мировой новости двухлетней давности – первой в мире воздушной бомбардировке Ливии, когда итальянский летчик сбросил на османские войска четыре ручные гранаты, каждую размером с грейпфрут, со своего «Этриха Таубе»[36], формой крыльев напоминавшего трепыхающегося мотылька[37]. Однако мысль о том, будто подобные механические нелепости способны сыграть какую-то серьезную военную роль в эпоху могучих дредноутов, оставалась ничуть не более нелепой, чем предположение о том, будто конец цивилизации таится в невидимом атоме.

«Я был ошарашен», – вспоминал оператор радара бомбардировщика B-29 Джо Стиборик[38] о том, что произошло на его глазах с Хиросимой после того, как Томас Фирби нажал на кнопку. «Там был огромный город, черт побери, почти такой же большой, как Даллас, только что все там было в нормальном виде, а в следующую минуту все исчезло… Я почти не помню, чтобы мы разговаривали по дороге на базу. Наверное, ощущение было слишком сильное, чтобы выразить словами». И все же именно слова за тридцать два года до того использовал Герберт Уэллс не только для того, чтобы выразить то, чему свидетелем стал Джо Стиборик, и не только для того, чтобы предсказать то, что произойдет в Хиросиме, но и создать саму возможность Хиросимы. Вымысел может быть всего лишь фантазией, но реальность часто оказывается не более чем нашей восторженной реакцией на наши мечты и кошмары. Слова Уэллса привели в движение цепь событий – или, если использовать более подходящий образ, запустили цепную реакцию, которая вызвала немой шок у экипажа бомбардировщика, когда серебристый B-29 развернулся, уходя от грибовидного облака, и мгновенную гибель бесчисленного количества людей внизу, некоторые из которых испарились, оставив после себя лишь свои тени, запечатленные на бетонных тротуарах и стенах, – как свидетельства того, что они жили, а другие были обречены на жизнь, которая превратится в смерть, растянувшуюся на мучительные часы, дни, недели, а в некоторых случаях на годы и десятилетия. «Боже мой, – сказал по внутренней связи второй пилот капитан Роберт Льюис, – что мы натворили?» – вопрос, значение которого с тех пор вызывает массу споров.

Для атомных бомб Уэллса характерен парадокс – их небольшой размер («черная сфера диаметром два фута») и их огромная, доселе невообразимая разрушительная мощь. Когда взрывается атомная бомба, авиаторы Уэллса наблюдают, как далеко внизу вспыхивает «дрожащая звезда зловещего сияния» – описание, неосознанно данное три десятилетия спустя реальным летчиком, капитаном Джорджем Марквардтом, который пилотировал самолет наблюдения, сопровождавший В-29 Томаса Фирби, когда тот сбросил атомную бомбу на Хиросиму. «Такое было впечатление, – вспоминал он позже, – что солнце поднялось из земли и взорвалось». Уэллс четко предвидел, как эпицентр взрыва атомной бомбы «диаметром в десятки миль» превратится в «зоны смерти», в то время как «светящиеся радиоактивные пары», распространяющиеся «на десятки миль от эпицентра взрыва», будут убивать всех, кого настигнут. Боб Кэрон, хвостовой стрелок бомбардировщика, видел, как Хиросима «покрылась стелящейся пузырящейся массой. Это было похоже на пузырящуюся патоку, которая, скажем так, растекалась и поднималась к подножию холмов, покрывая собой весь город».

Уэллс описал, как бомба «превратилась в чудовищную пещеру огненной энергии у основания миниатюрного действующего вулкана… в кипящую смесь расплавленной почвы и раскаленного пара», – описание, пугающе близкое к тому, которое десятилетия спустя дал Томас Фирби. «Я видел, как все закипело на земле, и стебель [грибовидного облака] поднимался вверх, и можно было видеть здания, превращавшиеся в столбы поднимавшегося пара». Боб Кэрон вспоминал, что облако «было белым снаружи, а внутри как бы пурпурно-черным, и была видна его огненно-красная сердцевина, и она продолжала кипеть».

«В том облаке была только смерть – и ничего больше», – прокомментировал много лет спустя тогдашний двадцатичетырехлетний помощник бортинженера Роберт Шумард. «Все японские души вознеслись к небесам».

И все же, в сравнении с впечатляющими успехами предыдущих книг Уэллса, «Освобожденный мир» оказался провалом. Неспешный сюжет, скучные персонажи и бессвязные речи Каренина не смогли впечатлить большую читательскую аудиторию. Книга, напечатанная в 1914 году, имевшая плохие продажи и получившая еще более плохие отзывы критиков, была названа «кашей» в литературном приложении газеты «Таймс». К этому времени роман Уэллса с фон Арним закончился, и Уэллс и Уэст стали любовниками. 4 августа 1914 года, в тот же день, когда началась Первая мировая война, у пары родился сын Энтони Пантер Уэст. После «войны, которая положит конец всем войнам» – еще одно высказывание Уэллса, которое поначалу воспринималось как идеалистический слоган, а в конце концов превратилось в циничную банальность, – Уэллс и Уэст расстались. Он перестал писать великие романы, благодаря которым его никогда не забудут, и начал писать книги, о которых никто больше не вспоминает, но которые парадоксальным образом сделали его одним из самых известных писателей на земле. Ребекка Уэст стала той самой Ребеккой Уэст и, наконец, много десятилетий спустя превратилась в новую версию миссис Хамфри Уорд, кто защищал сенатора Джо Маккарти и клеймил «Таймс» и некоторые программы Би-би-си как рупоры коммунистической партии. Она стала той, кто не походил на себя прежнюю, а потом превратилась в лишний балласт, который намекал на нечто таинственное и слегка непонятное, странным образом недосягаемое, давным-давно затонувшее в морской пучине великих войн и уходящего времени.

«Освобожденный мир» был забыт.

И все же этот роман Уэллса справедливо претендует на то, чтобы стать одной из самых влиятельных книг XX века. Один его аспект поразил воображение кое-кого из читателей. «Будучи многоопытным ученым, – писал о романе журнал «Сайентифик америкэн», – он представляет свою атомную бомбу с такой определенностью и полнотой, что почти убеждает нас в ее существовании». Эта четкая и убедительная идея создания атомной бомбы вызвала резонанс. Постепенно она завоевала популярность у влиятельных людей. Одним из них был добрый друг Уэллса Уинстон Черчилль, который обычно перечитывал все романы Уэллса дважды. «Может ли бомба размером не больше апельсина обладать тайной мощью, способной разрушить целый квартал городской застройки? – вопрошал Черчилль в статье, опубликованной в «Пэлл-Мэлл газетт» в 1924 году и красноречиво озаглавленной «Должны ли мы все совершить самоубийство?». – Не говоря уж о том, чтобы сосредоточить в себе мощь тысячи тонн кордита и одним махом взорвать целый город?»

«Сбрасываю бомбу!» – выкрикнул Томас Фирби, и бомбардировщик В-29, который его капитан, полковник Пол Тиббетс, назвал «Энола Гэй» в честь своей матери, Энолы Гэй Тиббетс, резко накренился, чтобы увернуться от взрыва, а в это время в Хиросиме уже погибло 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч человек.

Говорят, умирающие люди, испытывавшие к своим родителям те же чувства, что и капитан «Энолы Гэй», блуждая, потерянные и слепые, по горящим руинам Хиросимы, в своей предсмертной агонии, снова и снова произносили одно и то же слово.

«Мама, – повторяли они, когда обугленная кожа длинными прядями, словно водоросли, спадала с их тел и голов. – Мама».

Прошлое тогда было другим, не таким, каким прошлое стало сейчас; оно было дальше, и его было труднее понять, оно быстрее исчезало, и о нем, по сравнению с сегодняшним днем, оставалось куда меньше сведений, оно существовало только в глубоко похороненных архивах, а иногда и вовсе отсутствовало. Люди умирали молодыми, и память с трудом могла заглянуть за грандиозные наслоения истории – Первую мировую войну, Великую депрессию, Вторую мировую войну. И все же прошлое было в большей степени настоящим. В День Анзак[39] те, кто сражался не за Австралию, а за Тасманию и Британскую империю во время англо-бурской войны, все еще участвовали в парадах. Перемены происходили медленно, и тогда можно было представить себе XIX век временем, мало чем отличавшимся от нынешнего. Потом еще недолго люди говорили о появлении электричества, о шоке, вызванном первым телефонным звонком, о песнях Эла Джолсона[40] и обсуждали чудной говор американцев.

Отец вспоминал, как появление электричества положило конец ужасным историям о привидениях.

Когда я умирал на Франклин-ривер[41] в возрасте двадцати одного года, все произошло именно так, как я всегда и предполагал. С тех пор все происходило как в диковинном сне. Я все острее представляю себе, как в последние мгновения своей жизни я проснусь в речном мраке, осознав, что никогда не покидал его и теперь иду ко дну и что единственный написанный мной роман – это моя жизнь. Возможно, это история о привидениях, а привидение – это я.

Я был потрясен смертью мамы и отца, потому что всего через несколько минут после кончины их лица перестали быть их лицами, и все же оставались их лицами. После пережитого мной в возрасте двадцати одного года я вернул себе лицо, выкрав его у смерти, но это было уже не мое лицо. Я видел тела и лица, которые были моими, но которыми мне не было позволено владеть, скорее это тело и это лицо принадлежали незнакомцу, как одежда с чужого плеча, одновременно слишком свободная и слишком тесная и к тому же воняющая. Но больше надеть мне было нечего, и мы продолжили свой путь – я и этот плохо сидящий на мне костюм, носящий мое имя.

Лишь много лет спустя после случившегося я начал понимать. То, что произошло, происходит до сих пор. Давным-давно я попытался описать эту историю в другом романе, моем первом. Хотя я и старался быть честным, это все равно продолжало происходить, а значит, я не был до конца честен. Тогда я не мог понять, а теперь понимаю: то, что произошло тогда, все еще происходит сейчас и никогда не прекратится, и писать об этом, да и вообще писать о чем угодно, не значит все свести к мнению о том, что произошло, как будто это уже произошло, а оно все еще происходит, все еще оставаясь неясным, загадочным, и то, о чем ты пишешь, увязает в глагольных временах, а жизнь – нет. Жизнь всегда происходит, происходила и будет происходить, и единственное произведение, которое может иметь хоть какую-то ценность, опровергает время, выпрыгивает из времени, плывет вместе с ним, летит вместе с ним и глубоко ныряет в него, ища ответ на один упрямый вопрос: кто продолжительнее любит?

Когда я писал свой первый роман, а писательство для меня было занятием, в котором я чувствовал себя весьма неуверенно, я как-то гулял по городу и столкнулась с М—, единственной знакомой мне писательницей, англичанкой средних лет. Хотя я называю ее «писательницей», М— была ученой дамой, у которой вышла лишь одна книжечка стихов размером не больше пачки сигарет.

Но мыслила она как писательница, верила в писательство и была очень добра к людям вроде меня, которые хотели стать писателями, но не имели за душой ничего столь же значительного, как сборник стихов размером не больше пачки сигарет.

М— была знатоком литературы: в 1950-х годах она училась в Кембридже, где познакомилась с Тедом Хьюзом и Сильвией Плат[42]. В Тасмании 1980-х годов это произвело на многих глубокое впечатление. Тед Хьюз и Сильвия Плат с таким же успехом могли быть графом Вронским и Анной Карениной. Мысль о том, что эта пара – реальные люди, заставляла трепетать всех, кто слушал рассказы М—. Она присутствовала на печально известной вечеринке, устроенной журналом «Сент-Ботолфс ревью», где Тед, как называла его М—, бросил свою тогдашнюю девушку ради Сильвии, как называла ее М—. Заплаканная девушка решила найти утешение у М—. Указав на новую пару, любовно ворковавшую в дальнем темном углу комнаты, она всхлипнула: «Тед сбежал с этой жуткой американкой».

«Не волнуйтесь», – ответила М—. – Это долго не продлится».

М— поинтересовалась у меня, чем я занимаюсь. Я сказал, что пишу роман. И на ее вопрос, о чем он, ответил. Ее взгляд, мечтательный и влажный, уткнулся в асфальт, словно в поисках потерянного кольца, и остался неподвижным. Наконец она со вздохом сказала: «Что ж, как говорят, в мире есть всего шесть сюжетов, и умирающий человек – один из них».

Она произнесла эти слова задумчиво, или, я бы сказал, как корова пережевывает свою жвачку, от которой ей бы лучше отказаться. Я поспешно добавил, что в романе есть и кое-что еще. Но я добавил это как-то неубедительно, возможно, потому что в тот момент и сам не был уверен в себе. Я не знал, что то, чем я жил раньше, живу и всегда буду жить, нечто настолько обыденное, что казалось скучным и недостойным литературы.

В первом сборничке М— есть несколько стихотворений, которые нравятся мне и по сей день. Нумерация страниц ее книжки, начинающаяся на странице 163 и заканчивающаяся на странице 192, остается загадкой, как будто это окончание какого-то крупного утраченного произведения. Или, может быть, это тоже стихотворение. Мы находим себя во фрагментах.

Ее книга стихов называется «Проделки памяти».

Мой первый роман не имел шумного приема. Но я все же отметился интервью в вечерней передаче о боксе на мельбурнском радио, потому что мой двоюродный брат, Артур Кемп по прозвищу Бешеный Пес, в конце 1960-х был известным в Мельбурне боксером. Бокс не фигурировал в моем первом романе, а романы, понятное дело, не фигурировали в вечерних передачах о боксе на мельбурнском радио. В том интервью я рассказал о встрече Артура с Мухаммедом Али, когда Али в 1972 году прилетел в Австралию и попросил о встрече с местными чернокожими. Его отвезли в парк Фицрой в Мельбурне, где Артур сидел под деревом и пил что-то с приятелями-аборигенами. Артур узнал великого боксера, который направился к ним в сопровождении целой толпы журналистов. Артур, пошатываясь, встал и пожал Али руку. «Ты не величайший, – сказал Артур. – Я величайший».

«Нет, – ответил Али, – ты просто уродливейший».

Через год, в канун Рождества, после вечерней попойки в компании друзей, я дал второе интервью о своем романе, на этот раз на местном радио Тасмании, и в итоге ощутил себя в шкуре кузена Артура. Интервьюер сказал, что слышал историю о том, как я однажды чуть не утонул, и спросил, правда ли, что в основе моего романа лежит это событие. Я ответил: «Угум».

И тогда он спросил, как именно я чуть не утонул. Я сказал: «Угум». То есть это было не совсем «Угум» – мой ответ состоял из множества гласных и согласных, которые должны были выстроиться, как в дженге[43], в высокую башню сложных предложений, но в конце концов все свелось к высокому «Угуумм», которое медленно рухнуло.

После этого я почувствовал себя жалким лжецом, самозванцем, жуликом.

После этого я решил, что никогда больше не буду об этом говорить, потому что говорить об этом – значило только лгать.

Слова казались частью проблемы, символами, ищущими чего-то, что можно было бы символизировать, которые слишком быстро устаревали, а некоторые слова, старые слова, потеряли всякий смысл. Вот несколько слов моего детства, сегодня уже неизвестные, но распространенные в те времена в Тасмании: flogger (вызывающий презрение), deadflog (слабый духом безнадежный глупец), rummy (странный, чудаковатый), rummun (симпатяга) – все это словечки из лексикона каторжников. Первоначально слово «флоггер» означало того, кого подвергали порке за какой-то проступок. Порку частенько сравнивали с изнасилованием из-за психологических и душевных страданий, вызванных страхом физической боли. Дедфлогом называли человека, сломленного поркой. Глагол to gammon (притворяться, выдумывать, фантазировать) – словцо, которое, как помнил отец, было распространено в его детстве, но которое я слышал только от аборигенов на крайнем севере Австралии, – означало «предаваться мечтам» и таким образом спасаться.

Все слова в лучшем случае имеют временное применение и довольно быстро становятся архаичными, вообще исчезают из языка и включаются в наборы данных, которые через некоторое время порождают лишь мертвые URL-ссылки, превращаясь в многочисленные «ошибки 404». В этом смысле все слова в лучшем случае являются долговыми расписками, которые, если их немедленно не погасить, перестают выполнять свои первоначальные обещания. И как скоро наборы данных, URL-ссылки, ошибки 404 и долговые расписки тоже перестанут быть общим достоянием?

И все же слова существуют для того, чтобы понять мир, и если с каждым новым днем мир ускользает от них, то завтра они обречены снова пуститься в свой безумный танец: слова стремятся закрепить статичное состояние, а мир стремится лететь дальше; слова говорят, что это так, мир же говорит, что это вовсе не так. И они вечно соединены в вихре своего танца, слова и мир, и писатели оказываются не более чем танцевальными туфлями, скользящими между ногами танцора и танцполом.

«Не будь ползуном, сынок», – увещевала меня в детстве мама. Этот страх, глубоко запрятанный в душе, продолжал всплывать на поверхность.

Она имела в виду: не сдавайся, держи голову высоко, будь самим собой. Отец рассказывал мне, как его отец, мой дед, железнодорожник, смотрел свысока на поденных работников больших овцеводческих ферм, граничивших с участком железной дороги, где он работал наладчиком, потому что сам он был гордым членом профсоюза, свободным человеком, а они были ползунами, все еще получавшими по старинке, как было принято до 1940-х годов, пайки каторжников, которые состояли из семи фунтов муки, семи фунтов баранины и нескольких унций чая и сахара в неделю, в дополнение к довольно скудному жалованью наличными.

Устроившись после школы на свою первую работу, я стал цепником у землемера, слушал Дэвида Боуи и «Секс пистолз», но сумел скопить денег и купить обязательную в то время одежду для рабочего – плотную шерстяную куртку черного цвета, известную как «блюи», такие куртки когда-то выдавали каторжникам. Некоторые рабочие в 1970-е годы все еще носили фланелевые рубашки, старые шерстяные свитера с длинными рукавами – крестьянскую одежду, одежду каторжников.

Об этом помнили все, при том что все старались об этом забыть в течение ста лет молчания, которое, если внимательно к нему прислушаться, истошно кричало. Никакое ваше общение с девушкой или общение девушки с вами не обходилось без упоминания о какой-нибудь прабабушке или дальней родственнице, жившей сто лет назад, а вот о каторжниках или аборигенах почти ничего не говорилось. О рабовладельческой системе и о геноциде – ни слова. Оставалось либо молчание, либо ложь. Например, что в годы время золотой лихорадки все каторжники и их дети бежали на материк. Например, что аборигены Тасмании давно вымерли, исчезли, и на острове не осталось ни одного из них. Например, что все мы произошли от свободных поселенцев, никто из нас не запятнан ни каплей негритянской крови, ни родством с каторжниками. И все же, когда в 1970-х годах я устроился простым рабочим, я начал откладывать свое мизерное жалованье, которое каждую неделю приходило мне в маленьком коричневом конверте, чтобы купить себе куртку каторжника и одеваться как каторжник, которым, как мне говорили, я никогда не был. Чтобы стать свободным, я должен был выдавливать из себя каторжника каплю за каплей, слово за словом, книгу за книгой.

Думая о маме и отце, я понимаю, как много я о них не знаю. Как много всего навсегда закрыто для моего любопытства, и насколько ограничено, в любом случае, мое любопытство. Их жизнь во многом остается для меня тайной, но тайны их жизни не то чтобы скрываются за закрытыми дверями – дело тут в моем детском нежелании открывать другие двери. Но кое-что мне ясно. Им никогда не приходило в голову, что они могли бы избежать судьбы, уготованной им жизнью, потому что считали свою судьба неотвратимой; для них было важно встретить свою судьбу лицом к лицу. Отец часто цитировал своего брата, моего дядю Тома, охотника на опоссумов, а позже железнодорожного рабочего на сортировочной станции: «Ты можешь сидеть на моей шее, но не надо на меня срать».

Дом детства отца, хибарка железнодорожного рабочего, стоял рядом с железной дорогой, проходившей через обширные землевладения полковника К—, первоначально дарованные Джону Бэтмену, человеку, чей эскадрон смерти истребил аборигенов по всему северо-востоку, захватывая их земли. Когда подчиненный полковника К— ворвался на кухню к моей бабушке и потребовал отдать ему собаку Тома, чтобы ее убить, утверждая, будто она загрызла овец полковника К—, Том, проведший всю ночь в засаде и проспавший потом целый день, вышел из своей спальни с охотничьим ружьем в руках и прицелился в подчиненного полковника К—. «Пристрелишь собаку, – сказал он, – и я пристрелю тебя».

Многое в моей жизни – возможно, самые важные ее моменты – кажется мне пустым местом. Что осталось? Маленькие прекрасные фрагменты. Я, семилетний (или восьмилетний, или девятилетний), лежу со своей старшей сестрой в высокой траве на заброшенном старом кладбище Форт-Ривер, среди покосившихся надгробий давно позабытой семьи, смотрю, как над головой проносятся облака, слушаю, как летний ветер шелестит в высоких речных эвкалиптах, и голова у меня слегка кружится, опьяненная каким-то непристойным ароматом упрямо пробивающейся зелени, и этот аромат куда более сильный, чем другие запахи, и гораздо более навязчивый, чем то, чего я никак не могу вспомнить. Куда-то исчезли целые годы моей прошлой жизни.

Как я, двенадцатилетний, отправился с братьями Уинг в поход на Норт-Моттон[44], и там мы разбили палатку у ручья и ловили черных окуней и лобстеров, как потом, поймав ничейную старушку-клайдсдейл[45], катались верхом на этой огромной кобыле без седла, обхватив ногами ее широкие бока и вцепившись в грубую черную гриву, шершавую, как старый сизаль[46], и все боялись грохнуться с нее на землю, чего так и не случилось, и как все вокруг хохотали, глядя на рисковых наездников. И все, что осталось в моей памяти от того времени, – это ни с чем не сравнимая радость, которую я испытал в тот момент, и удушливый запах, жар и мощь кобылы, а также раскаты неудержимого хохота, наперегонки гнавшиеся следом за мной. То было время чудес, и все происходившее тогда казалось чудом. Не осталось никаких свидетельств того, что это вообще произошло, – и это тоже чудо.

Когда я пытаюсь вспомнить свою семью, все они рассыпаются на осколки, за которые я не могу ухватиться, и мне лишь изредка удается сложить из них большие фрагменты сюжета. Сначала один дядя, потом другой были изгнаны со своих маленьких многопрофильных ферм, оба разорились и больше уже не могли надеяться на успех. Житель материка покупает себе ферму для забавы. В детстве эти две идеи казались мне несовместимыми. И все же этим двум идеям суждено определить наше будущее.

Мой старший брат, посмотрев «Выпускника»[47], заявил, что фильм изменил его жизнь. Один мой дядя, который во времена Великой депрессии жил в пещере и пробавлялся охотой на мелкое зверье в снежной стране за Бен-Ломондом[48], умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс»[49]. Моя старшая сестра в составе вокальной группы исполняла песенки «Америка» и «Чувствую себя красивой» из «Вестсайдской истории» и трясла бедрами. Она и ее лучшая подруга А— появились в нашей хибарке сразу после окончания педагогического колледжа в Лонсестоне, обе в штанах-бриджах – узких брючках ниже колен, которые в то давнишнее золотое лето считались последним писком моды. Должно быть, все в ее теперешней жизни казалось очень далеким от того, кем она была всего-то несколько лет назад, когда в монастырской школе в Делорейне, где никто понятия не имел о любви и которую она искренне ненавидела, ей продиктовали первую строчку эссе, которое ее класс должен был сочинить о битломании: «“Битлз” заставляют меня стыдиться того, что я женщина».

Иногда они снятся мне такими, какими были когда-то – юными, один из братьев с подростковой бородкой, чьи обе половинки могли соединиться никак не быстрее, чем за несколько десятилетий, и на что ушло, возможно, всего несколько месяцев: эта бородка была похожа на две тонкие бараньи отбивные, разделенные узеньким ручейком пушка на подбородке, который словно дожидался окончательного слияния обоих берегов. К тому времени, как две поросли волос на щеках брата соединились в полноценную «бороду», шестидесятые уже закончились. Он затевает спор с родителями о войне – речь шла о единственной войне, вьетнамской, – и, конечно же, о церкви, выражает свое несогласие и с тем, и с другим, и уходит. Наш старший брат, самый лояльный и послушный из нас, верно следуя принципам семье и церкви, а именно линии католического антикоммунизма матери и бабушки, поддерживает войну, но, тем не менее, противостоит родителям, утверждая, что нашему брату, с лицом, похожим на разрезанную баранью отбивную, позволительно иметь собственное мнение. Мама расценивает эту защиту младшего брата как проявление его неуважения к родителям.

В его пронзительных светло-голубых глазах, которые еще в детстве казались мне наполненными удивлением перед чудесами мира, блестят слезы, и мне становится не по себе от его ярости и печали, как и от его неспособности объяснить, что же его так расстроило.

Пока я ошарашенно наблюдаю издалека, мой младший брат с лицом, похожим на располовиненную баранью отбивную, говорит: «Вот он, – при этом указывая на нашего старшего брата, – не хочет идти на войну, которую поддерживает. Но он все равно пойдет!»

Война нависла над нами. Война тогда нависла над всеми. «А я не пойду»

«Я просто не пойду», – говорит он.

Я снова задаю тот же вопрос. И когда он рассказывает о призыве в армию, мне тоже становится страшно, потому что я понимаю, что наша семья теперь может распасться, что война может забрать всех моих братьев, оторвать их от нас. Что они могут умереть.

Позже у моего голубоглазого брата случилось то, что можно было бы назвать нервным срывом. Теперь я думаю, что это был кризис веры. Вот уже несколько лет он пытается вновь обрести себя.

Тогда-то он и взял меня с собой в поход. Он рассказывал мне о мире, который открывал для себя каждый день. Он мечтал смастерить каяк, да так ничего и не сделал. А я сделал. Не знаю почему. Возможно, потому что в его устах эта мечта звучала как магия или потому что мне хотелось подражать его духу авантюризма. Возможно, я с раннего детства увлекался реками, и мне просто нужна была лодка. Возможно, потому что, когда мне было одиннадцать, утонул Олегас Труханас[50], знаменитый тасманийский фотограф, и наш остров словно содрогнулся от пережитого шока. Труханас после уничтожения красивейшего горного озера Педдер из-за возведенной дамбы для новой гидроэлектростанции приехал туда с целью переплыть на каяке реку Гордон и сфотографировать ее чудесные виды. Он утонул в реке, надеясь, что его снимки спасут водоем от уничтожения в результате строительства другой ГЭС. А потом и Гордон перегородили дамбой и уничтожили.

Так я впервые узнал, что за веру можно умереть, и эта вера была рекой, озером, идеей, ставшей местом на карте, а сегодня места, в свою очередь, превратились в новые идеи – о жизни, свободе, надежде. Оставалась еще одна неукрощенная река, которую предстояло перекрыть плотиной, – приток Гордона под названием Франклин-ривер, и она, в свою очередь, приобрела символическое значение. В тринадцать лет я смастерил свой каяк, тем самым сделав первые шаги навстречу моей смерти в двадцать один год, и обнаружил, что не столько плаваю в каяке по рекам, сколько все глубже тону в удивлении, которое я впервые увидел в глазах моего брата.

Я звоню ему спросить, почему он хотел построить каяк. Он уже старик. Он ничего не помнит о каяке своей мечты. Пока мы разговариваем, он вспоминает, как шестьдесят лет назад его подвезли на каникулы домой, в Роузбери, из католической школы-интерната, которая позже получила дурную славу из-за поименного разоблачения священников-педофилов, той самой школы, что причинила страдания многим, а ехал он с другом, отец которого был старый поляк. На въезде в ущелье Хельер[51] начинает падать снег, сначала редкий, затем обильный, окутывая белой пеленой одинокую машину и ее пассажиров словно в потустороннем времени и месте. Он ощущает эту пелену как объятия, зная, что скоро снова окажется в тепле и будет окружен любовью. Покуда за рулем сидит старый поляк, человек, многое повидавший в жизни, он знает, что, каким бы сильным ни был снегопад, ему гарантирована безопасность. Даже сейчас сам будучи стариком, он все еще помнит ощущение свободы и безопасности той поездки по глуши сквозь снегопад, то путешествие сквозь белое чудо, его возвращение домой. Он был успокоенным. Изумленным. Он рассказал мне, что его старый школьный друг, чья жизнь была сломана в результате сексуального насилия, которому он подвергся в школе, приедет навестить его в эти выходные впервые со времен их детства. Его друг умирает от рака.

И затем он говорит о древнем заснеженном мире, каким тот был много десятилетий назад, о клонящихся к земле белых папоротниках, о сияющих листьях мирта, о красоте, которую он, будучи стариком, понимает как доброту этого мира, гостеприимно приветствующего его во время безопасного возвращения домой.

Вода для Лео Силарда[52] была и ужасом, и благословением. Его пугали даже ленивые воды оксфордской реки Айсис[53]. Когда его пригласили покататься на лодке с девушкой, он отказался. Не в силах преодолеть свой детский ужас перед мощным потоком воды, который извергался в чугунные унитазы XIX века в Будапеште, он с тех пор навсегда отказался дергать за цепочку слива или опорожнять ванну. Эти малосимпатичные привычки привели к тому, что в 1945 году его выселили из номера в клубе Квадрангл Чикагского университета, но позже спасли ему жизнь, когда онколог, воспользовавшийся после него туалетом, заметил кровь в несмытой воде и диагностировал ему рак мочевого пузыря. Он сам назначил бы себе лучевую терапию и вылечился, но из-за странного конфликта сильных эмоций в отношении воды найти лечение оказалось невозможно. Потому что Лео Силард испытывал чуть ли не извращенную любовь к ваннам.

И вот однажды утром в отеле «Империал» на Рассел-сквер, который славился разнообразными банными и водолечебными заведениями – от русских парных до турецких бань и гидромассажных душей «Экс» и «Виши», считавшимися самыми лучшими и доступными в Лондоне, обнаженный Силард стоял и смотрел, как текла горячая вода и поднимался пар, и ванна наполнялась под его похожим на луковицу чеснока торсом, являвшим собой даже в молодости беспорядочный каскад пухлых складок. Дело происходило 12 сентября 1933 года. Очередной лондонский день был пасмурный, серый и дождливый, и это не предвещало ничего дурного. Венгерско-еврейский беженец, недавно покинувший нацистскую Германию, продолжал задумчиво смотреть вниз, раздувая ноздри, чтобы легче было вдыхать успокаивающий пар.

Его бросила девушка и отправилась помогать беднякам в Индии. Он оставался безработным. Он был так измучен простудой, что за день до этого отказался от намерения поехать в Лестер, тем самым перечеркнув свою надежду услышать там выступление человека, который, работая совместно с Фредериком Содди, прославился тем, что первым проник в тайны атома, – нобелевского лауреата и самого известного в стране ученого лорда Эрнеста Резерфорда.

Лео Силард тоже был в некотором роде ученым, но человеком независимым по натуре. Он чувствовал, что его талантам не всегда потворствует тишина и энтузиазм, царящие в лаборатории. Наивысшим проявлением его излюбленного метода научных исследований была привычка к долгим прогулкам и еще более долгим приемам горячих ванн – ванн, непременно сопровождавшихся грезами наяву, настолько продолжительными, что гостиничная горничная однажды сочла, будто он утонул. Говорили, что идеи изливались из него, словно вода из фонтана. Разумеется, лучшие идеи Лео Силарда возникали, когда он был погружен в воду. Много лет спустя он напишет рассказ, в котором дельфины, обладавшие таким же разумом, как у него, и такой же иррациональной верой в силу рациональности, как у него, переделали земной мир, сделав его спокойным местом. Он опустил свое пухлое тело в ванну. Когда он погрузился в горячую воду, ему, как обычно, показалось, что вода была его подлинной, естественной средой обитания.

На фантазии Лео Силарда огромное влияние оказал его любимый романист Герберт Уэллс, который не преклонялся перед темными иррациональными силами, а надеялся, что наука и свет разума освободят мир. Джордж Оруэлл полагал, что вплоть до 1914 года Уэллс был «истинным пророком»[54]. «Интеллигенты, родившиеся примерно в начале века, – в каком-то смысле уэллсовское творение», – написал он в 1941 году в эссе о наследии Уэллса, которое с таким же успехом могло быть написано о судьбе Лео Силарда. «Все мы думали бы совсем иначе, если бы его не существовало, а значит, иным был бы и мир вокруг нас».

Если Уэллс был пророком, то Лео Силард в течение нескольких лет, до того как он принял ванну в отеле «Империал», оставался его учеником, которого привлекали как научные пророчества Уэллса, так и его видение «нового мирового порядка» (типично всеохватное и устойчивое уэллсовское иносказание, которое столь же типично означало прямо противоположное тому смыслу, какой он хотел в него вложить), основанного на рациональном мышлении и управляемого учеными и интеллектуалами. Силард познакомился с Уэллсом на званом ужине во время визита в Лондон в 1929 году. Юный Силард, так же очарованный Уэллсом, как когда-то юная Ребекка Уэст, вернулся в Берлин, где с головой ушел в воплощение идеи Уэллса об интеллектуальной и научной элите, которая спустя несколько поколений помогла бы значительно улучшить немецкое общество. Какое-то время даже существовал кружок увлеченных этой идеей его последователей, который он называл «Бунд»[55].

Когда Альберта Эйнштейна попросили поделиться мнением о Силарде и его «Бунде», тот ответил, что Силард был «по-настоящему интеллигентным человеком, обычно не склонным предаваться иллюзиям. Возможно, как и многие подобные ему люди, он склонен переоценивать роль рационального мышления в человеческой жизни». Эйнштейн и Силард были друзьями и совместно изобрели абсорбционный холодильник без движущихся частей, доступный бедным. Впервые они встретились в 1920 году, когда Силард переехал в Германию после того, как антисемиты сбросили его со ступенек лестницы Будапештского университета, и он понял, что пришло время покинуть Венгрию. Будучи талантливым студентом, Силард получил образование инженера, но, оказавшись в Берлине, эпицентре современной физики, он занялся новой наукой.

Как потом говорили, в Берлине он ходил рядом с богами. У него, разумеется, не было проблем с тем, чтобы спорить с бессмертными, которых он встречал на своем пути. Встретившись с Максом Планком, величайшим немецким физиком и лауреатом Нобелевской премии, Силард, тогда неизвестный двадцатидвухлетний студент, заявил: «Я хочу знать только факты из области физики. А теории я и сам придумаю». На первом же занятии с Эйнштейном Силард имел неосторожность возразить великому ученому по какому-то вопросу физики, что заставило Эйнштейна пересмотреть свое мнение и в конце концов согласиться с молодым коллегой. Через два года после поступления он получил докторскую степень в Берлинском университете. Эйнштейн поначалу с недоверием слушал, как его молодой студент представлял свою диссертацию о втором законе термодинамики, а потом подхватил идеи, которые Силард сформировал, лежа в ваннах и во время долгих прогулок. Вторая работа по термодинамике, написанная через шесть месяцев после получения им докторской степени, спустя десятилетия оказала ключевое влияние на развитие теории информации. Эрвин Шрёдингер, изобретатель волновой динамики, не церемонившийся, когда речь шла о глубине и оригинальности научных мыслей, писал, что Силард «всегда поражал глубиной и оригинальностью».

А еще он был лентяй каких мало, он многих очаровывал, но нередко еще больше раздражал. Уже тогда он был загадочным, неугомонным, его невозможно было привязать ко времени или месту, он словно одновременно оказывался то в одной стране, то в другой, он получал патенты на, казалось бы, странные изобретения, такие как линейные ускорители и циклотроны – устройства, которые могли бы позволить физикам продолжать изучение атомного ядра, – и выдвигал идеи обо всем на свете, от электронных микроскопов до уэллсовского нового мирового порядка, причем делал это походя, за чашечкой кофе с пирожными в «Романском кафе»[56], обсуждая квантовую механику Гейзенберга или охвативший Веймарскую республику политический хаос.

Лео Силард полагал, что в науке самые великие мысли отличаются предельной простотой. И все же его способности иногда казались скорее мистическими, чем рациональными. Он улавливал неочевидные связи и парадоксы, сочетая противоречивые инстинкты с почти сверхъестественным пророческим даром, предсказав в самом начале Первой мировой войны крах Германской, Российской и Австро-Венгерской империй. Тогда ему было всего шестнадцать лет.

И когда в январе 1933 года Гитлер стал канцлером Германии, Лео Силард еще раз предрек судьбу Европы в тот момент, когда многие другие не могли этого сделать. Его отчаянные мольбы к друзьям и семье уехать, пока не стало слишком поздно, были, в общем, проигнорированы. Он бежал из Германии в марте 1933 года и несколько месяцев спустя уже сидел в ресторане отеля «Империал» за чашкой безвкусного английского кофе, запивая апельсиновый мармелад – весь свой завтрак – и читая «Таймс», где его мечтательный взгляд приковало то, что заинтересовало его куда больше, чем несколько депрессивных статей о текущей ситуации в мире, – репортаж о состоявшейся накануне в Лестере научной дискуссии, которую он пропустил.

С бесстрастным совиным лицом он рассеянно отхлебывал кофе вперемешку с ложечками липкого апельсинового мармелада и читал, как лорд Резерфорд, обсуждая недавний успех двух британских ученых в расщеплении атома путем бомбардировки альфа-частицами, отвергал любые пустопорожние разговоры о том, будто подобные открытия приведут к «высвобождению атомной энергии в промышленных масштабах», считая это «несбыточной фантазией». Силард понимал правоту Резерфорда, сделавшего такой вывод. И Нильс Бор, и Эйнштейн считали бомбардировку альфа-частицами важным с научной точки зрения, но практически бесполезным процессом. Это был чрезвычайно неэффективный процесс, ведь для расщепления атома требовалось гораздо больше энергии, чем в результате высвобождалось. Разве сам Эйнштейн не сравнивал бомбардировку элементарными частицами с «отстрелом в темноте птиц в стране, где их можно пересчитать по пальцам»? Эта аналогия согласовалась с известными фактами, подумал Лео Силард. Но как насчет всего того, что еще оставалось неизвестным?

Покуда пар клубился над водой в ванне, а его тяжелая голова была переполнена противоречивыми мыслями, от которых хотелось избавиться, Лео Силард находил удовольствие, выпуская свои идеи на волю. Так он провел несколько часов, словно дельфин в очках, плывущий в волнах следом за другими. Резерфорд, несомненно, был экспертом. Но кто такой эксперт? Тот, кто сосредоточился на немногом известном, а не на куда более обильном множестве того, что оставалось неизвестным? Эксперт знал лишь то, что нельзя сделать, но не то, что могло бы стать возможным? Но затем эти идеи улетучились вместе с клубами пара, поднимавшимися над его волосатой талией, пока не зацепились за одно воспоминание – роман Уэллса, который он читал в прошлом году. Название вылетело из головы. Уэллс издал так много книг и брошюр, что трудно было вспомнить хотя бы малую толику из того, что он прочитал. Книга была малоизвестна. Как же она называлась? Он припомнил, как испытал странное волнение читателя, случайно наткнувшегося на то, что показалось ему глубинными, сокровенными тайниками сознания любимого автора, и от волнения все его тело вмиг покрылось мурашками.

И вдруг он вспомнил.

«Освобожденный мир».

Внезапно в его памяти возникли видения массовой атомной войны во всем ее ужасе: мир в огне, кипящие города, миллионы погибших. Видения Уэллса, возникшие в момент его бегства от любви. Мысли Силарда метались туда-сюда, на лбу выступил долгожданный пот. «Освобожденный мир» – книга о том, что оставалось неизвестным, но тем не менее раскрывавшая, что может значить высвобождение атомной энергии в огромных масштабах. А что, если Резерфорд ошибался?

Лежа в ванне тем осенним лондонским утром, Лео Силард размышлял о том, почему прогнозы писателей иногда оказываются более точными, нежели прогнозы ученых. По общему признанию, он мало занимался атомной физикой. Это казалось ему преимуществом. Его не тяготило бремя знания. А теории он и сам мог придумать. Он говорил себе, что наука – это, главным образом, плод подсознания. Он чувствовал, что творчески настроенного ученого многое роднит с художником и поэтом.

Вместе с клубами пара над ванной его мысли унеслись прочь, переключившись на другие вещи – на работу, которой он занимался, помогая другим ученым-беженцам спасаться от нацизма, на несбыточные фантазии, на бросившую его девушку, на мастурбацию, на бомбардировку альфа-частицами и на пилотов, смотревших вниз на города, кипящие после атомного взрыва и кружащиеся там электроны и нейтроны, – как все вдруг рассеялось из-за стука в дверь и голоса, спросившего, когда можно будет воспользоваться ванной комнатой, учитывая, что он уже сидит там два чертовых часа? Задрав ноги над краем ванны, Лео Силард соскользнул на спину и опустил лицо под воду. И только когда он вынырнул в мир белого тумана, понял, что забыл снять очки для плавания.

Протирая запотевшие очки мокрым пальцем, Лео Силард решил еще раз обдумать свои сбивчивые мысли, прогулявшись по лондонским улицам. Но не успел он выйти из отеля и окунуться в унылый промозглый день, как по дороге к Рассел-сквер и к Британскому музею ему помешал перейти дорогу красный сигнал светофора на Саутгемптон-роу.

«Один свет гаснет, а другой загорается», – подумал Силард. А что потом?

Покуда он смотрел на три цветных кружка светофора, один из которых горел, а два других оставались темными, все остальное – уличное движение, пешеходы, смог, здания, моросящий дождь – вдруг кануло в Лету.

В течение нескольких секунд, имевших решающее значение, в мире больше ничего не существовало, – а когда мир вновь возник перед его глазами, он изменился навсегда.

Один свет гаснет, и загорается другой, а потом еще один – и еще! И еще, и еще.

Эти банальности поразили Лео Силарда, словно мистическое откровение. Но в первое мгновение он не понял, что это было за откровение. Силард не утратил способности видеть и знать, но не мог в точности сказать, что именно он увидел и узнал.

Что, если бы и впрямь существовала страна, где обитало бесчисленное множество птиц? Где каждая подстреленная птица волшебным образом производила бы по две пули, каждая из которых убивала бы еще двух птиц, а эти две мертвые птицы производили бы еще четыре пули, убивавшие других четырех птиц, которые при этом производили бы еще восемь пуль? А что, если бы эти восемь превратились в шестнадцать, а шестнадцать – в тридцать две? Что тогда?

Лео Силард внезапно почувствовал неодолимое головокружение. Светофоры закружились перед ним, стремительно множась числом, и три света превратились в девять, а девять – в восемьдесят один. Знание столкнулось с воображением, породив вихрь идей, которые, в свою очередь, высвободили больше энергии для внезапно обрушившейся на Силарда круговерти мыслей.

На светофоре загорелся другой свет. Переходя улицу, он продолжал смотреть на световые кружки. Если бы существовал элемент, который при расщеплении одним нейтроном испускал бы два нейтрона, то потребовалось бы только собрать достаточное количество этих элементов, чтобы поддерживать прирост их количества, поскольку большее число атомов расщеплялось бы большим числом нейтронов, производя новую, безграничную энергию по мере того, как нейтроны продолжали бы множиться.

Идея ядерной цепной реакции прежде никому не приходила в голову.

Идея ядерной цепной реакции стала лишь отправной точкой открытий, сделанных Лео Силардом, когда на светофоре сменился свет. Если ядерная цепная реакция возможна, то стало бы возможным и получение атомной энергии в промышленных масштабах. И если возможна атомная энергия, то и атомная бомба тоже возможна. Но этим его озарение не ограничивалось, поскольку оно было одновременно теоретическим и политическим, одновременно восторженным и мучительным.

В его сознании и во вселенной возникла трещина, которая сразу же начала расширяться. То, что увидел молодой человек с совиным лицом, обнаружив, как проваливается в эту трещину, его ужаснуло. Художественный вымысел перед светофором на Саутгемптон-роу превратился в физику, а физика – в будущее, и он вглядывался в это будущее, которое представлялось ему бездной, существующей до рождения и после смерти, забвением в начале и конце человеческого сознания. Если было возможно создать атомную бомбу, то вполне возможно, что и Гитлер смог бы ее создать и, учитывая превосходство Германии в физике, стал бы первым, кто ее создал и использовал для порабощения человечества.

В то хмурое серое утро, когда красный кружок на светофоре сменился зеленым, Лео Силард увидел то, чего до него никто другой не видел и еще долго не увидит – призрак, огромный и пугающий, которому было суждено преследовать его всю оставшуюся жизнь. И в тот миг экзистенциального ужаса он понял то, что другие, став свидетелями чудовищного взрыва в Лос-Аламосе двенадцать лет спустя[57], осознают слишком поздно: они стали смертью, разрушителями мира.

Через несколько месяцев после того, как Силарда посетило это видение на Рассел-сквер, он запатентовал цепную ядерную реакцию. «Зная, что это будет означать, – писал он, – а я знал, потому что читал Г. Дж. Уэллса, я не хотел, чтобы этот патент стал достоянием общественности». Он передал патент британскому Адмиралтейству, чтобы там его сохранили в тайне.

Стремясь скрыть свои ужасающие открытия, он попытался убедить выдающихся коллег-физиков, таких как Нильс Бор и итальянец Энрико Ферми, в том, что атомное оружие реально и поэтому их ядерные исследования следовало держать в секрете, чтобы нацистская Германия не получила бомбу первой. Но те проигнорировали просьбу Силарда. Его предупреждения были в равной степени восприняты как фантастическая чепуха и как оскорбление самого понятия открытого международного сотрудничества ученых умов.

Распахнув ящик Пандоры и осознавая всю степень ужасных последствий этого шага, Силард ничего не мог с собой поделать. Он все больше углублялся в исследования, пытаясь разгадать тайну атома, но никогда до конца так и не признаваясь ни себе, ни другим, что значат его исследования и куда они с неизбежностью могут привести. Работая за скудное жалованье в разных учреждениях вроде лондонской больницы Святого Варфоломея и Кембриджского университета и став, так сказать, интеллектуалом-бродягой и философом-трубадуром, принимая хвалы, когда их ему предлагали, и финансовую поддержку, когда это было возможно, но отказываясь быть связанным какими-либо обязательствами, Силард следующие пять лет пытался доказать свою гипотезу.

Однако его стремление не привлекать внимания нацистских ученых вылилось в то, что он обратился к ведущим промышленникам с просьбой финансировать его изыскания. В качестве финансовой отдачи он рекламировал коммерческое применение ядерной энергии, но отказывался предоставлять потенциальным инвесторам научные доказательства, подтверждавшие его утверждения, при этом сохраняя в секрете необходимую информацию. Когда на него пытались оказывать давление, он иногда приводил цитаты из «Освобожденного мира», говоря, что предсказания Уэллса, вероятно, окажутся более точными, чем высказывания ученых, отвергавших возможность атомной энергии. Бизнесмены, которые не горели желанием тратиться на завиральную выдумку времен эдвардианской Англии, казавшуюся им не более правдоподобной, чем машина времени, так и не собрали нужных Силарду денег.

В течение пяти лет он работал над поиском элемента, который мог бы обеспечивать цепную ядерную реакцию. Сосредоточившись поначалу на бериллии, а затем на индии, он потерпел неудачу. Его считали в лучшем случае заблуждающимся фантазером, а в худшем – ученым-мошенником. Перспективы его изысканий были, мягко говоря, неясными, поскольку, как написал ему друг и коллега-физик Фрэнсис Саймон, «есть немало людей, которые мечтают пообщаться с вами несколько дней напролет, но ни один из них не готов предложить вам работу». Не склонный прислушиваться к советам других, но очень готовый их давать, Силард к зиме 1938 года замкнулся в себе, впал в депрессию и все больше времени проводил, лежа в ванне у себя в номере нью-йоркского отеля «Кингз-краун»; он переехал в США, осознав, что мюнхенское соглашение не принесло долгосрочного мира, а превратило Европу в заложницу нацизма. В конце концов, он признал свое поражение. Он обратился в британское Адмиралтейство с просьбой снять с его патента гриф секретности.

Он не знал, что в тот же самый день немецкие ученые во главе с Отто Ганом[58] продемонстрировали в Берлине успешную цепную ядерную реакцию с применением урана. При этом высвободилось неожиданно огромное количество энергии, а сам процесс они назвали расщеплением.

Лео Силард услышал эту ошеломляющую новость через месяц, в январе 1939 года, когда навещал своего друга, венгерского физика, а впоследствии нобелевского лауреата Юджина Вигнера, который лежал с желтухой в Принстонской больнице. Силард понял, что с самого начала его интуитивная догадка была верна и что цепная реакция все же возможна. Вот только его выбор элемента, доказывающий это явление, оказался неверным. «Все, что предсказывал Герберт Уэллс, – вспоминал он позже, – внезапно показалось мне реальным».

Посетившее его откровение на Рассел-сквер в 1933 году могло бы стать еще одной его удивительной догадкой, сделанной слишком рано, и из-за стремления Силарда сохранить ее в тайне, возможно, оказалось бы просто очередным тупиковым решением, если бы Силард не посвятил более половины десятилетия глубокому осмыслению технологических, военных и иных аспектов своего открытия, как и политических последствий техногенной ядерной цепной реакции. И когда Вигнер сообщил Силарду о прорыве в работе с ураном, Силард, единственный в мире, сразу осознал ужасающие последствия этого прорыва.

«Ты знаешь, что означает расщепление атома? – спросил он другого своего приятеля, физика Эдварда Теллера. – Это означает создание бомб».

Силард с удвоенной силой стал убеждать коллег-ученых в необходимости соблюдения секретности. Однако еще в 1939 году почти все физики, как и Резерфорд, продолжали считать, что атомная энергия и атомные бомбы – это несбыточные фантазии и что в любом случае науке лучше всего помогает открытость границ, которые, к сожалению, начали закрываться по всей Европе. Худшие опасения Силарда быстро оправдались. 29 апреля 1939 года на секретной конференции в Берлине было принято решение о начале нацистской программы атомных исследований, запрете на экспорт немецкого урана и обеспечении поставок радия с чехословацких рудников в Третий рейх с целью создания атомной бомбы. Нацистская Германия стала первой в мире страной, которая начала активно работать над созданием ядерного оружия.

Стоял жаркий летний день в начале июля 1939 года, когда Альберт Эйнштейн, который провел все утро, плавая на деревянной лодчонке у берегов бухты Пеконик на Лонг-Айленде, пошел открывать дверь загородного коттеджа, одетый в подвязанные бечевкой шорты и в женские босоножки сорок третьего размера, купленные в местной лавке за отсутствием мужских сандалий нужного размера. К его удивлению, на пороге стоял не кто иной, как Лео Силард и его старый коллега по берлинским денькам Юджин Вигнер.

Оба визитера провели утомительные и чересчур долгие утренние часы, отправившись из Нью-Йорка на Лонг-Айленд на поиски своего бывшего учителя, который, как им сказали, проводил там летние каникулы, но они не располагали никакими подробностями о его местопребывании, кроме того, что он остановился в коттедже, принадлежавшем некоему д-ру Муру. Два величайших физика XX века перепутали географические названия и в итоге заплутали на южном побережье Лонг-Айленда, вместо того чтобы отправиться на север, и потратили два часа на лишний крюк, а затем убили впустую еще больше времени, покуда Силард, к тому времени ставший толстолицым мужчиной с говором почти как у Белы Лугоши[59], то и дело высовывался из окна крохотного «доджа» 1936 года выпуска, за рулем которого сидел Вигнер, и расспрашивал местных отдыхающих, где им найти коттедж д-ра Мура.

Никто понятия не имел.

Наконец, сочтя, что любой ребенок знал, кто такой Эйнштейн, Силард спросил мальчугана с удочкой, не знает ли он, где обитает великий физик.

Мальчуган знал.

И вот трое мужчин сидели на крыльце коттеджа д-ра Мура, потягивая чай со льдом и обсуждая последние открытия немцев в области изучения атома, собственные эксперименты и расчеты, а также с тревогой говорили о том, что эти открытия могут лечь в основу создания атомной бомбы. Эйнштейн, который уже несколько лет не следил за атомными исследованиями, был потрясен. Будучи убежденным пацифистом, он усматривал чрезвычайную опасность, которая могла исходить от нацистской Германии, ставшей обладательницей ядерного оружия.

Они договорились, что Эйнштейн подпишет письмо, которое будет лично вручено через посредника президенту Рузвельту; в этом письме он предупредит американского президента о грозящей миру опасности и попросит его поддержать исследования по созданию атомной бомбы. Это письмо в основном было написано Силардом, и, как позже сказал Эйнштейн, сам он «на самом деле был всего лишь почтовым ящиком» для своего бывшего студента. В письме указывалось, что нацистская Германия уже добилась поставок урана из Чехословакии, а немецкие исследователи повторяли американские работы по урану. В письме содержалось предупреждение о «чрезвычайно мощных бомбах нового типа», одна из которых, «доставленная на борту корабля и взорванная в порту, вполне способна уничтожить весь порт вместе с прилегающей к нему территорией». В письме содержался призыв к американскому правительству предпринять «срочные меры».

Рузвельта удалось убедить. В октябре 1939 года правительство США санкционировало исследования с целью разработки атомной бомбы, что позднее произошло в рамках исторического Манхэттенского проекта.

На протяжении всей войны Силард имел авторитетный, а порой и решающий голос в ходе работ над атомной бомбой. Хотя всю свою энергию он направлял на то, чтобы победить нацистов и не дать им стать первыми создателями атомной бомбы, его усилия наталкивались на помехи, создаваемые официальными лицами. Независимость его мышления и научного подхода приводили в ярость генерала Лесли Гроувза[60], дородного мужчину с бычьей внешностью, назначенного ответственным за Манхэттенский проект и названного одним из его коллег-офицеров «самым отъявленным сукиным сыном, кого я когда-либо встречал в своей жизни, но и одного из самых способных». Гроувз терпеть не мог Лео Силарда. «У меня нет предубеждений, – говорил Гроувз в свое оправдание. – Мне не нравятся некоторые евреи, и мне не нравятся некоторые их известные черты, но у меня нет предубеждений». Он заметил, что, если бы США были «такой страной, как Германия», «мы бы сразу нашли дюжину ученых, кого надо было бы расстрелять. И еще дюжину мы могли бы расстрелять по причине их подозрительного поведения или беспечности». Если бы Гроувзу позволили составить список кандидатов на казнь, Лео Силард почти наверняка оказался бы в нем первым. Гроувз безуспешно добивался интернирования Силарда на время войны, поручил ФБР вести за Силардом слежку и расследовать его деятельность. Агенты, со своей стороны, описывали Силарда как мужчину, «склонного к некоторой рассеянности и эксцентричности… [он] выходит на улицу без пальто или шляпы и часто озирается по сторонам, как будто высматривает кого-то или не знает в точности, куда ему нужно идти».

Бывали моменты, когда за тем, как Силард завтракал в закусочной, наблюдало сразу до шести агентов. Силард сравнивал методы Гроувза с нацистскими, но относился к докучливым неудобствам вполне добродушно, то предлагая несчастным «топтунам» кофе, то приглашая их в свое такси, то даже протягивая им зонтик, когда на улице шел дождь.

Несмотря на преследования Гроувза, Силард продолжал свою работу. Важнейшим шагом в разработке атомной бомбы было создание ядерного реактора. Для достижения успеха требовалось вещество, известное как замедлитель, которое убавляло бы скорость нейтронов, чтобы они ударялись о достаточное количество близлежащих атомов урана и вызывали цепную ядерную реакцию. Силард обнаружил – по своему обыкновению, не в лаборатории, а за обедом в беседе с какими-то подрядчиками, – что графит промышленного качества содержит бор. Силард знал, что бор имел способность поглощать нейтроны, тем самым блокируя цепную реакцию.

2 декабря 1942 года в ядерном реакторе, построенном Силардом и Ферми, который к тому моменту уже стал лауреатом Нобелевской премии, на площадке для игры в сквош под трибунами футбольного поля Стэгг-Филд Чикагского университета, состоялась первая в истории ядерная цепная реакция – при этом был использован, по проницательной наводке Силарда, высокоочищенный графит. «Там собралось много народу, и когда люди разошлись, мы с Ферми остались одни, – писал позже Силард. – Я пожал Ферми руку и сказал, что, по моему мнению, этот день войдет в историю человечества как черный день. Я прекрасно осознавал грозящую опасность. Не потому, что я такой мудрый, а потому, что я прочитал книгу Герберта Уэллса “Освобожденный мир”».

Неутомимая склонность Силарда к самоцензуре в области атомных исследований тоже наконец принесла свои плоды. Ученые нарушали давнюю традицию и больше не публиковали в открытых источниках статьи на эту тему, тем самым лишая нацистских ученых информации о важнейших достижениях, которая в существенной мере помогла бы им создать свою атомную бомбу.

Не обладая этими знаниями, не имея своего Силарда и потому не зная о проблеме загрязнения бором, немецкие ученые в январе 1940 года сделали ошибочный вывод о том, что графит не может действовать в качестве замедлителя. Вместо этого немцы перешли к использованию тяжелой воды – гораздо более редкого вещества, которое требовало тщательного электролиза, чтобы выделить его из обычной воды. Основным источником тяжелой воды в Европе была норвежская гидроэлектростанция Веморк[61], которую союзникам удалось вывести из строя с помощью партизанских диверсий и авиаударов. В результате немцам так и не удалось создать действующий ядерный реактор. Еще до безоговорочной капитуляции Германии в мае 1945 года стало ясно, что нацисты не располагали ядерным оружием. Целью для атомной бомбы теперь должна была стать Япония, которая, как знали в Соединенных Штатах, не имела технической возможности создать свою атомную бомбу.

И тогда исчез сам смысл поддержки Силардом идеи создания бомбы. Позже Эйнштейн признался, что никогда бы не подписал свое знаменитое письмо Рузвельту, если бы знал, что у немцев не было атомной бомбы. Столкнувшись с неизбежным наступлением ядерной эры, за что он нес огромную ответственность – этой несбыточной фантазии, которую он помог превратить в реальность, – Силард опасался, что, если не предпринять немедленных шагов, впереди маячил приход новой эры варварства.

В последней части «Освобожденного мира» во время глобальной ядерной войны мир спасает неподходящий для этой роли персонаж – посол Франции в США Леблан, который в отчаянье созывает последнюю конференцию, чтобы «спасти человечество». Леблан, маленький, лысый человек в очках, «со свойственной ему нескрываемой детской наивностью, одержимый одним четким убеждением, что войне должен быть положен конец», обращается непосредственно к президенту, «поскольку американцы также находились среди простых людей, спасших мир». Парадокс Лео Силарда заключается в том, что по мере взросления этот блестящий ученый, обладавший почти мистической способностью видеть будущее, тем не менее, кажется, настолько подпал под чары посредственного романа, что поначалу создается впечатление, будто эта книга предсказывает его жизнь, а затем ее высмеивает.

И вот, словно неудачно копируя Леблана, Силард добился встречи с Элеонорой Рузвельт, влиятельной женой президента, чтобы настоять на необходимости отсрочки любого применения атомной бомбы и разработки системы международного контроля. Встреча была назначена на 8 мая 1945 года. Но 12 апреля его надежды на встречу умерли вместе со смертью Рузвельта[62]. Однако муки Силарда только начинались. В конце мая, за несколько недель до того, как 16 июля в Нью-Мексико была испытана первая атомная бомба, он передал Джеймсу Бирнсу, который вскоре станет государственным секретарем при новом президенте Гарри Трумэне, меморандум для Трумэна. Силард просил президента воздержаться от согласия на использование бомбы против Японии, настаивая, что Японию следовало бы заранее предупредить, и утверждая, что японские официальные лица должны увидеть сначала демонстрационный взрыв бомбы, чтобы воочию убедиться в ужасающей мощи, которую США теперь могут обрушить на врага. Но Бирнс так и не передал президенту этот меморандум.

На следующий день после первого испытания атомной бомбы Силард, напуганный тем, что сыграл в ее создании ключевую роль, направил Трумэну подписанную 155 участниками Манхэттенского проекта петицию, в которой ученые приводили моральные возражения в связи с использованием бомбы против Японии, предупреждая, что любая последующая глобальная ядерная конфронтация может привести к катастрофе. Подписавших было бы больше, но Дж. Роберт Оппенгеймер, директор научной лаборатории в Лос-Аламосе, запретил распространение этой петиции среди своих сотрудников. А генерал Гроувз воспрепятствовал подаче петиции президенту. А чтобы свести на нет ее воздействие, он приказал провести опрос среди ученых-участников атомного проекта, и обнаружил, что 83 % из них поддержали идею демонстрации бомбы японским чиновникам перед ее военным применением. Однако он скрыл результаты опроса. Когда же Силард попытался через месяц опубликовать эту петицию, Гроувз ее тотчас засекретил. Она была рассекречена только в 1961 году. Нет никаких данных о том, что Трумэн вообще когда-либо ее читал. 25 июля 1945 года он отдал приказ о сбросе атомной бомбы на Японию после 3 августа в день, когда это позволят погодные условия. Было выбрано четыре возможных объекта бомбардировки. Среди них – Хиросима.

Перед вылетом в Хиросиму с базы на острове Тиниан[63] капитану Полу Тиббетсу выдали двенадцать капсул с цианидом. В случае, если «Энола Гэй» будет сбита, каждый член экипажа должен был проглотить по капсуле, чтобы не попасть в плен и не выдать какую-либо секретную информацию. Тиббетсу было приказано застрелить любого, кто откажется. Во время полета он рассказал об этом своему второму пилоту Роберту Льюису. Льюис в ответ показал ему упаковку презервативов, которую носил в кармане, приготовив ее для послевоенной вечеринки.

«Сбрасываю бомбу!» – воскликнул Томас Фирби, после чего огромный серебристый B-29 заложил вираж и улетел прочь, а 60 тысяч, или 80 тысяч, или 140 тысяч японских душ просочились через серебристую алюминиевую обшивку и надстройку самолета, а также сквозь летные комбинезоны членов экипажа, проникнув им в кожу, кости и внутренние органы, так что все они стали светиться, словно заглотили свет более яркий, чем солнечный. Это обеспокоило Томаса Фирби. По внутренней связи он спросил капитана Пола Тиббетса, сможет ли он после этого иметь детей.

В тот же вечер в Лос-Аламосе Оппенгеймер, возглавлявший атомный проект, поднялся на сцену перед собравшимися в зале сотрудниками, кто работал над созданием бомбы. «Я никогда не забуду его походку, – вспоминал позже физик Исидор Раби. – Он шел гордо, как герой “Ровно в полдень”[64]… всем своим видом словно говоря: “Я сделал все, что надо”». Оппенгеймер поднял обе руки над головой и сцепил их, как победитель боксерского поединка. Толпа разразилась аплодисментами.

«Применение атомных бомб против Японии – одна из величайших ошибок в истории, – написал Силард на следующий день своей близкой подруге, впоследствии ставшей его женой, Гертруде Вайс. – Я изо всех сил старался (и даже очень старался) предотвратить это, но, как стало ясно из сегодняшних газет, безуспешно».

«Это было одно из самых важных писем, которые он когда-либо мне написал, – позже заметила Вайс и добавила: – Я всегда считала, что таким образом он хотел извиниться за содеянное».

Томас Фирби умер в 2000 году, оставив после себя четверых сыновей и пятерых внуков. Время невозможно остановить или повернуть вспять, как невозможно предотвратить или обратить вспять невообразимые страдания и бесчисленные смерти. Утверждать обратное – это своего рода китч. Утверждать обратное значило бы сделать вид, будто мы знаем, что произошло в Хиросиме. Но никто не знает, что произошло в Хиросиме. Все, кто знал, просочились сквозь тело Томаса Фирби в виде чистой энергии, отчего его тело засветилось подобно неоновой трубке. Что, если и месть, и искупление – это просто ложь о том, что время можно повернуть вспять и тем самым восстановить некое равенство, некое равновесие, некую справедливость? Может быть, правильнее было бы сказать, что Хиросима произошла, Хиросима все еще происходит и Хиросима всегда будет происходить?

Много лет спустя к моему отцу приехали в гости три японки. Они приехали с подарками. Они попросили его рассказать им свою историю и внимательно его выслушали. Они выразили ему сожаление.

Возникло ощущение странной церемонии, то чувство неловкости, когда приходится следить за тем, чтобы вдруг не уронить что-то чрезвычайно хрупкое перед тем, как его вручить или получить. И отец, и женщины-японки держались сдержанно, что, вероятно, можно было объяснить тем, как все нервничали, опасаясь обидеть кого-то в ситуации, где подобное не предполагалось.

Они входили в группу японских женщин, посвятивших себя разоблачению японских военных преступлений. Две из них были среднего возраста, а одна – пожилая. Они были храбрыми и исполненными собственного достоинства. Пожилая была их лидером. Она пережила бомбардировку Токио[65]. Мой отец выразил сожаление.

Все его дети и внуки присутствовали при этом. Мы все наблюдали за этой встречей, исполненной странным чувством человеческого достоинства и доброты. Я никогда бы не поверил, что слова сожаления могут так много значить. Никто там не представлял ничье правительство. Никто не нес ни перед кем ответственности. Никто не говорил ни за кого, кроме как за себя. Ничто из сказанного или сделанного там не имело общенациональных последствий. И все же это странное общение ознаменовало освобождение. Какой еще ответ может дать любой из нас на страшный вопрос истории?

Тело Томаса Фирби засветилось, как неоновая трубка, его тело и сейчас светится, как неоновая трубка, его тело всегда будет светиться, как неоновая трубка, потому что до скончания времен страдания мертвых освещают своим светом живых.

Такова жизнь.

Мне, должно быть, два года, когда мы стоим в рассеивающемся тумане на какой-то набережной или возвышенности, глядя вниз на разлившийся Саут-Эск[66], чье русло извивается вокруг нашей деревни Лонгфорд, где мы теперь отрезаны наводнением, и теплая мамина рука сжимает мою. Бескрайняя водная гладь движется неуловимо и неумолимо, то есть, как ни странно, внешне совершенно незаметно, сметая постройки, плоды трудов, непрочные приметы человеческой деятельности. Перед нами все превращается в тайну воды, непостижимую, как плавучее зеркало.

Я и не знал, что это река. Я думал, что это мир и что мир движется. Я думал, мама хотела, чтобы я понял: если мы хотим остаться в живых, нам нужно будет как-то его обуздать и двигаться вместе с ним. Если бы она сказала, что мы должны переправить наш дом по воде в другой мир, я бы спросил, можно ли мне сесть на весла и помочь грести.

С самого детства реки преследовали меня, словно призраки. Первое, что я запомнил, так это волнение мамы – от того, что наша жизнь вдруг перевернулась вверх тормашками, возможно, от утраты контроля над ней, или от наших приключений, или от того, что весь мир стал текучим и перевернулся с ног на голову; от возможности обрести свободу в мире, существующем за пределами человеческой жизни, когда тебе в иной свободе отказано. На какой-то восхитительный миг мне показалось, что любая потеря того стоила.

Через какое-то время из тумана появляется автомобиль «форд-зефир», просевший под тяжестью детей, чемоданов и сумок, который в 1963 году мчится по новой дороге – грязной колее, как бы прорезавшей узкую щель в тропическом лесу. В этом мире, где мера вещей установлена не человеком, дорога сначала кажется простой царапиной, несерьезной раной, которая быстро затянется, а не тем, чем она является на самом деле – началом смертельного гангренозного гниения. И мы все сидим в «форде-зефире», растянувшись на полке для посылок, высунувшись в окно и вопя сквозь дождь и тропический лес или распластавшись на коробке передач, один брат нацепил маску для ныряния, чтобы не ощущать зловонное пуканье другого брата, и мы все толкаемся и пихаемся, пока не отстаем друг от друга, когда раздосадованный отец отводит руку от переднего сиденья назад, чтобы утихомирить нас и призвать к порядку, и чужим голосом раздраженно кричит: «Мне все равно, кто это начал! Немедленно прекратите!» – и затем из-за резкого рывка автомобиля опять образуется куча-мала, и визг и толкотня начинаются снова.

А потом пар еще долго будет подниматься от травяного покрова в лучах солнечного света, проникавших сквозь караван-сарай древней Гондваны[67], окутывая набитый пассажирами и скарбом одинокий автомобиль, который направлялся к нашему новому дому в Роузбери, горняцкой деревушке на тогда все еще отдаленном западе Тасмании, минуя заросли тропического леса: филокладусы, панданы, тасманийские лавры, перечные и кожевенные деревья, гигантские папоротники, древние сассафрасы и ветвистые мирты – этот тропический лес, о чем тогда еще никто не знал, является вторым в мире по площади, а его древние растения и деревья – ровесники динозавров.

Если бы мы смогли подняться над ним, над горами и над островом на краю земли, где они находятся, то увидели бы, как с другой стороны напористо надвигается Западное время – с его ненасытной жадностью и чудовищным аппетитом, Западное время с его новыми машинами, Западное время, которое скоро перекроет реки плотинами и вырубит тропические леса – увидим ли мы все это, а вместе с этим грядущую власть тех, кто поощряет нескончаемое разграбление конечного мира?

Нет, потому что этот мир и его чудеса все еще выглядят безграничными.

Но уже тогда тропический лес изничтожался на корню. Скоро здешняя земля покроется меланомами многочисленных пастбищ для скота, а сосновые и эвкалиптовые заросли будут местами пожраны пожарами, не говоря уже о буйстве прочих дурацких инициатив – прокладке дорог в никуда, туристических курортах, заброшенных шахтах и популярных сайтах в Инстаграме[68], испещренных геотегами. Но все это будет казаться лишь мелкими неудобствами по сравнению с тем, что нас ждет.

В течение последующих десятилетий количество дождей начнет уменьшаться, сначала незаметно, а затем скачкообразно, и остатки тропических лесов станут медленно высыхать и вымирать. Пройдет еще мгновение – и мирты, плакучие папоротники и грибы будут выситься и раскачиваться, словно престарелые актеры, вышедшие на сцену с прощальным поклоном, и их вид окажется тем более впечатляющим на фоне все еще поросших лесами крутых склонов ущелий и горных хребтов.

Затем и они начнут гореть. Запутанные, многочисленные, поразительные взаимосвязи, совокупность которых и образует тропический лес Тасмании – выверенное сочетание деревьев, папоротников, мхов, грибов и микробов, животных, птиц и насекомых, рыб и беспозвоночных, которые удачнее всего можно было бы назвать «неведомой цивилизацией», вместе с этим определением станет в конце концов не более чем балластом времени. Тихая революция сметет все это с лица земли, с ее Робеспьерами, Лениными и Хомейни, с всем этим сонмом безликих гендиректоров, инвесторов, экономистов и политиков, уничтожая все, в чем любая душа – или, во всяком случае, моя собственная – когда-то могла найти смысл и отклик. Для великого преступления требуется один великий преступник, а вовсе не множество мелких, незапоминающихся.

В любом случае то, что потом останется, будет представлять собой мокрую пустыню мелкого гравия, где обнаружатся огромные лужи застойной воды, кучи золы и горы отвального грунта, обугленные пни и зияющие ямы, ржавеющие буровые вышки, подъемные краны и вспомогательные сооружения, кирпичи и гофрированные стальные листы, с помощью которых женщины под непрекращающимся ливнем и на пронизывающем холоде когда-то стирали белье и одежду; множество обломков отражается в темных токсичных лужах, из которых сочатся пары тяжелых металлов, кислоты и ядов. Но от той уничтоженной цивилизации ничего не осталось.

Сова в маске, последняя в своем роде, с загадочным ликом, очерченным сердечком и рассеченным пополам клювом убийцы, расправит крылья в горностаевую крапинку и улетит с последнего дерева в поисках дома, который теперь утрачен навсегда, своими криками возвещая о неминуемом забвении. Мы вернулись на заброшенный пляж уэллсовского Путешественника во времени, где в сгущающихся сумерках пребываем в полном одиночестве. Будь я скульптором, это было бы моим творением: бесполезные ржавеющие механизмы, вздымающиеся из маслянистой пены. Люди могли бы узреть в этом красоту или смысл. Но они были бы неправы. Это лишь то, что осталось.

Ничего.

Глядя из маленькой гостиной государственного дощатого бунгало, где мы поселились, переехав в Роузбери, расположенного на краю покрытой тропическими лесами глубокой долины и оснащенного таким невиданным для нас чудом, как домашний туалет, я был поражен открывшимся далеко внизу видом змеевидной линии, извивавшейся в клубах тумана сквозь бесконечный мир зелени. Эта новая река пленила меня. Впервые ее увидев – сколько мне было? четыре? пять? – я уже знал, что тропический лес, что расстилался между мной и рекой, был слишком густым, чтобы его заросли мог преодолеть маленький ребенок. И я опять отворачивался от окна и возвращался к черно-белому телевизору с очень маленьким выпуклым экраном голубоватого цвета, установленному в глубокой нише деревянного комода. Я пытался разобраться в событиях на экране, сквозь полосы помех, рассекавших размытые кадры «Малыша Сиско»[69], ковбойского шоу начала пятидесятых, которое было частью нескольких часов телепрограмм на единственном государственном телеканале, транслировавшихся в почти необитаемой глуши, и через необъятные просторы немых травянистых равнин добиравшихся до нашего далекого шахтерского городка. В плохую погоду – а погода в основном была плохой – мы видели лишь шквалы помех, которые обрушивались на телеэкран градом точек. Малыш Сиско и его верный подручный Панчо время от времени выбирались из бушевавшей внутри электронно-лучевой трубки бури только для того, чтобы быть смытыми синоптическими волнами, а затем и вовсе исчезнуть, в то время как мы с младшей сестрой по очереди вставали, держа в руках антенну, горизонтальную проволочную спираль, и сражались с помехами, не желая быть покинутыми нашими героями и пытаясь их вернуть.

Покуда шквал телевизионных помех продолжал свирепствовать, мы придумывали собственные сценарии и добавляли других персонажей – себя или кого-то вроде Чэд Морган[70], чье примечательное лицо с торчащими зубами иногда, в промежутках между очередными всплесками помех, мелькало на телеэкране в шоу Рэга Линдси[71] «Час музыки кантри», которое мы вместе с отцом пытались смотреть поздними субботними вечерами, когда наш обычно самоустранившийся отец иногда пускался с нами танцевать. Он подхватывал нас под руки, и мы медленно кружились в вальсе, причем отец танцевал в каком-то своем ритме. Не помню, чтобы он когда-нибудь меня обнимал, если не считать тех редких танцев.

Роузбери в 1964-м, или 1965 году был самым влажным городом Австралии, куда более влажным, чем тропический Талли, традиционный рекордсмен Австралии по количеству муссонных дождей, обрушивающихся на плато Атертон. Это был водный мир. Когда не шел дождь, был туман, а когда не было тумана, шел дождь. Мы жили в ураганном мире дождя, принимая его как должное, хотя порой удивлялись, порой раздражались, и периодически поражались тому, что дожди здесь лили не переставая. Я мог бы проверить, какой год был самым дождливым или верны ли данные метеорологической статистики, но я излагаю по памяти, а не опираясь на факты, ведь мы познаем самих себя не по фактам, а вот память – ее уловки, ее увертки, ее умолчания, ее выдумки, ее неизбежные вопросы – помогает понять, кем мы становимся, покуда ходим кругами в маленькой гостиной, покуда непрекращающийся дождь продолжает барабанить по нашей ничем не защищенной от протечек жестяной крыше и дождевые потоки метут по окнам, и телевизор снова не фурычит, а отец уже целиком поглощен другим танцем и другими, далекими воспоминаниями, а мы вместе с ним медленно кружим по его прошлому.

Иногда к нам заглядывал кто-то из приятелей отца. Джо Д—, еще один военнопленный и чемпион по боксу, владелец паба в Уильямсфорде, кто в 1939 году одержал в Мельбурне историческую победу над Арчи Кемпом, австралийцем китайского происхождения из Тасмании, который позже погиб на ринге[72]. Его брат женился на моей тетке Мюриэл, а затем бросил ее и их детей, оставив Мюриэл в Фицрое, где она в одиночку растила малышей в ужасающей бедности. В конце концов, детей у нее забрали. Еще был Банни Д—, неприкаянный абориген, который прошел лагеря вместе с папой и славился своими навыками выживания в буше. Банни любил подраться. Однажды он повел папу в один из шахтерских пабов выпить, где изо всех сил старался затеять драку, сказав отцу, пытавшемуся его сдержать и сохранить спокойствие: «Если вспыхнет драка, я знаю, ты меня поддержишь». И когда никто из завсегдатаев не стал связываться со старым пьяницей, Банни печально посмотрел на отца и заметил: «От мышей крысы не родятся». В другой раз Банни появился у нас в доме совсем никакой. «Он славный малый», – отозвался он об одном из моих братьев и дал ему фунтовую банкноту. Обрадовавшись, мой брат ушел на кухню, а когда вернулся, Банни выпалил: «И этот тоже славный малыш», – и дал моему брату еще одну фунтовую банкноту. Брат, уловив закономерность, вернулся в третий раз, и тогда мама наградила его затрещиной, заставив вывернуть карманы и вернуть м-ру Д— его деньги.

Банни жил с какой-то женщиной в уединенной хижине в Паррау[73]. Больше в Паррау ничего не было, насколько я помню. Их хижина стояла на обочине дороги, выходившей на поросшую пуговичной травой равнину, которая, как казалось мне, ребенку, уходила в бесконечность. В каком-то смысле это был один из множества коридоров в тропических лесах, созданных аборигенами за многие тысячелетия выжигания лесов. Несмотря на все ухищрения, это была глухомань, казавшаяся входом в некий портал, на некую тропу, что вела вниз, туда, куда мне совсем не хотелось спускаться и где, как представляется, я сейчас и нахожусь.

В 1966 году, прислонив затылок к маминым коленям, в то время как ее рука была прижата к моей голове, я лежал поперек переднего сиденья семейного автомобиля – теперь это был «холден»[74]-универсал. В кои-то веки за рулем сидел отец. Была ночь, мне было пять лет, я страдал от очередной ушной инфекции, из-за которой я все глубже погружался в свой внутренний мир, а мы ехали по извилистой грязной дороге, ведущей из Роузбери через древние леса Таркина[75], по направлению к городку Тернерс-Бич на северо-западном побережье, ставшему другим большим полюсом нашей жизни, к нашей новой хибарке – бунгало, обшитым вертикальными планками, с камином и водяным баком с одним краном, а больше там ничего и не было, в том единственном доме, которым владели мои родители, пока не перебрались в столицу острова, когда мне исполнилось девять.

Я смотрел, как за окном автомобиля мелькали огромные миртовые деревья и гигантские папоротники, нависая над нами и отбрасывая мрачные тени, прежде чем вновь погрузиться во тьму, словно мы ехали по проспекту неведомого древнего мира. Мы медленно спускались по петляющей дороге в ущелье Хельер, и, если бы мы тогда наткнулись на руины Ангкор-Вата, это не произвело бы на мое детское сознание большего впечатления. Когда машина резко затормозила, я проснулся, качнувшись вперед. Через мгновение мои родители уже выскочили наружу и в тусклом свете автомобильных фар стали высматривать на пустынной дороге тасманийского тигра – даже тогда он считался мифическим существом, – который только что перебежал дорогу перед нашим автомобилем. Я последовал за ними, совершенно сбитый с толку, ощущая на своем лице влагу тумана и видя лишь лужи на слабо освещенном грязном гравии.

В результате очередной программы истребления диких животных, спонсируемой правительством Тасмании, последний известный тигр – замечательное волкоподобное сумчатое животное с тигриными полосками, его самец имел двуглавый пенис, а самка – сумку, в которой носила своих детенышей, – умер в зоопарке Хобарта в 1936 году. Местные жители несколько раз вживую встречали его, как это случилось с моими родителями в том глухом уголке острова, на протяжении еще нескольких десятилетий, но к 1960-м годам этот зверь уже стал мифическим. В 1982 году вид Thylacinus cynocephalus[76] был официально объявлен вымершим. Так много из мира моего детства ушло вместе с ним. Я родился в осеннюю пору этого мира.

Одно из моих самых ярких и незабываемых воспоминаний о том времени связано с событиями, которые могли бы не произойти никогда: это я, совсем маленький ребенок, в Уильямсфорде, тогда еще небольшом шахтерском городке в нескольких милях к югу от Роузбери, недалеко от водопада Монтесума, с мощной системой транспортировки добытого угля, всегда поражавшей меня в детстве своим головокружительным великолепием. Мы идем в гости к маминой знакомой, взяв с собой к чаю только что вынутое из духовки и еще теплое печенье. Мы опасливо топаем по мокрым скользким доскам, из которых выложена неровная дорожка в грязи, растекшейся за улицей, застроенной ветхими самодельными домишками, облицованными деревянными и жестяными панелями. Женщины трудятся в поте лица на задних дворах, укрывшись от непрекращающегося дождя под кое-как сделанными навесами, стоя в грязи, посреди всего этого убожества, кипятят одежду в дровяных котлах, помешивая кипяток деревянными лопатками, посеревшими и растрескавшимися от времени и горячей воды. С задней стороны прижавшиеся друг к другу вплотную домишки кажутся жалкими лачугами. Зрелище такой нищеты потрясло меня еще в детстве. Теперь я задаюсь вопросом, видел ли я это вообще когда-нибудь.

Потому что эти воспоминания относятся скорее к 1930-м, нежели к 1960-м. Я видел это в кинохронике, или у меня в голове произошло какое-то смешение, или это какие-то проделки памяти? Женщины и дети вокруг них теперь мне кажутся призраками, но темные глаза одной из женщин пристально смотрят на меня. Я не знаю, почему она выделила из всех меня, кто помнит ее столько лет спустя. Я помню ее отчетливо, но даже не могу сказать, существовала ли она на самом деле. Городок, в котором она жила, исчез, от него не осталось ни одного дома, и все, что осталось, – это очередной призрачный пейзаж западного побережья Тасмании с битым кирпичом, замшелыми разрушающимися бетонными опорами, ржавеющими гофрированными листами железа и редкими непонятно откуда взявшимися здесь холмиками гравия, заросшими тропическим лесом и вереском.

И чем дольше я на нее смотрю, тем больше она напоминает мне мать моего отца, которая умерла задолго до моего рождения: она такая же тощая, чахоточная, изможденная, с ввалившимися щеками, изнуренная жизнью. Эти воспоминания окутаны некой аурой, которая лишь усиливает мои подозрения, но я помню тепло домашнего печенья, которое мне хотелось съесть, и проложенные в грязи мостки, по которым мы шли, и маму, тянущую меня за руку, чтобы поскорее увести оттуда и чтобы я не смотрел по сторонам.

И все же, размышляя сейчас об этом, я уже не уверен, настоящие ли это воспоминания или обман моего воображения, когда грязь под ногами превращается в то, чем она вовсе не является, – тропинку, с которой мы с мамой смотрим сквозь тропический лес на водопад Монтесума. Это было в тот же самый день или в другой? И все же, с моим и без того слабым зрением, меня завораживает не буйное величие водопада, а уютный зеленый мир у его подножия, замшелые рощицы крошечных миртов с верхушками в форме персиков и светящиеся грибы, растущие на стволах поваленных деревьев. Целые и по видимости крепкие, но на самом деле полностью сгнившие, стволы деревьев рассыпаются в торфяные комочки, стоит мне к ним прикоснуться, точно так же как сейчас мои воспоминания рассыпаются в вопросы.

Когда-то здесь жили другие люди, они появлялись и исчезали на протяжении тысячелетий, ледниковые периоды наступали и отступали, потом здесь возникли тропические леса и вересковые пустоши, сменяя ледники по мере того, как Земля нагревалась, охлаждалась и, наконец, начала перегреваться. Новые жители этих мест помечали свое присутствие на этой земле разными способами, некоторые из них до сих пор видны в проложенных сквозь тропические леса коридорах пуговичной травы, в их петроглифах, изображающих круги внутри кругов, и в трогающих за душу останках их деревень, в огромных кучах ракушек, которые в наши дни размываются при подъеме уровня моря, в скоплениях больших круглых углублений в земле, из которых когда-то вырастали их дома-ульи. Если бы эта книга рассказывала о событиях тех сорока тысяч лет, которые местные жители прожили на этом острове, европейцы стали бы персонажами этого повествования только на последних полутора страницах. Но потом началось вторжение. Это была, как писал генеральный атторней Земли Ван-Димена[77] 1830-х годов, «война на истребление», война, которую аборигены Тасмании в конце концов проиграли.

До сих пор ведутся дебаты о том, была ли эта война геноцидом. Рафаэль Лемкин, замечательный еврейский юрист, который после Второй мировой войны ввел в обиход слово, концепцию и юридическое определение геноцида, не питал на этот счет никаких иллюзий. Посвятив всю свою жизнь изучению и размышлениям об этом феномене, Лемкин пришел к выводу, что преступление геноцида имеет глубокие исторические корни. В его неопубликованной «Истории геноцида» была глава, посвященная судьбе аборигенов Тасмании.

Изгнанных в трущобы, в островную глушь, обреченных на немоту, лишенных своего исконного названия и презрительно называемых островитянами, або, бунгами[78], полукровками и смутьянами, их могли именовать любым унизительным словечком, какое только можно себе вообразить, но не тем, кем они были на самом деле – коренными жителями острова. Всякий раз, когда они протестовали и громко высказывали эту истину, им говорили, что это похабщина и самое что ни на есть оскорбительное вранье, и рассказывали популярную тасманийскую шутку: последний представитель их племени вымер столетие назад. И их больше не существует.

Иногда вечерами мама читала вслух мне и моей младшей сестре. Книги в нашем доме занимали странное место – они одновременно почитались и отсутствовали. У нас в книжном шкафу, маленьком и простом, как кухонный буфет, для книг была выделена одна полка. Мать и отец моего отца – мои бабушка и дедушка, – как я уже упоминал, были неграмотными. Подозреваю, что именно вследствие этого отцу было свойственно ощущение магии слов, которое никогда его не покидало, осознание того, что двадцать шесть абстрактных символов английского алфавита могут освобождать, если вы их понимаете, и порабощать, если не понимаете. Он признался мне, что написанное слово было в его жизни первой красивой вещью, которую он оценил, и эти его слова я потом украл и использовал в одном из своих произведений. Кто такой писатель, как не вор, и что такое история литературы, как не галактика воровства? Он часто читал наизусть стихи – английских поэтов XIX века, Шекспира, австралийцев начала XX века, Лоусона, К. Дж. Денниса и барда австралийско-ирландского крестьянства Джона О’Брайена[79]. Он делал паузу, чтобы повторить какой-нибудь непонятный ему оборот речи или удивившую его фразу, восхищаясь ее звучанием, а потом они с мамой разбирали эту фразу, анализируя смысл выбранных слов.

В детстве моими любимыми были две книги о реке: «Ветер в ивах»[80] и книжка с картинками «Пират Питер», которую Подружка подарила мне на день рождения. Каждое такое чтение перед сном сопровождалось вечерними молитвами, в которых мама всегда использовала одну и ту же формулировку: «Боже, благослови», после чего следовал поименный список членов семьи, который то удлинялся, то укорачивался в зависимости от того, насколько маме хватало терпения.

Перечисления имен моих пятерых братьев и сестер, мамы, отца и Подружки было более чем достаточно, но иногда состав нашей семьи расширялся, когда мы с сестрой соревновались за то, чтобы включить в нее кого-то из пятидесяти одного двоюродного брата, кого мы могли вспомнить, а также дядей, тетушек, двоюродных бабушек и двоюродных дедушек, а под конец совсем отдаленных родичей, неведомо, каким боком с нами связанных. Что ни говори, а мы привыкли жить одним большим кланом: однажды заболела наша тетя, и ее семеро детей переехали жить к нам в дом, пока ей не стало лучше, но потом все тринадцать детей слегли с ветрянкой.

Нам было интересно узнать, в какой момент молитвы наша мама может дать слабину, чтобы мы смогли впервые почувствовать вкус прорастания откровенного благочестия из греховности. И с неизбежностью такая приверженность марафонскому благословению Господа рухнула бы под количественным бременем, ведь такова горькая судьба любых списков – в которые люди вносятся лишь для того, чтобы напомнить о тех, кто не был внесен в список, и тем самым затронуть этические вопросы, по сей день остающиеся для меня загадкой: почему она, а не он, почему он, а не она? Если не внести в список всех, то стоит ли вообще беспокоиться о ком-либо? Эти вопросы, которые, как мне кажется, на самом деле не волнуют никого, кроме философов и организаторов свадеб, являются фундаментальными, поскольку они представляют собой загадки о том, кого мы любим и почему мы любим, и ни один из таких вопросов не волновал нашу маму, когда она заявляла нам, что с нее хватит этих игр.

В детстве от таких мыслей у меня иногда голова начинала кружиться, пока мама своим мягким голосом, с северо-западным тасманийским акцентом, в котором слышалось как бы легкое шуршание гравия, не говорила нам, что на сегодня хватит перечислять членов нашей семьи и что Бог сам позаботится об остальных, и с этими словами ее грубые натруженные руки с крупными пальцами убирали мои светлые волосы со лба, разглаживая их на прямой пробор, и прикосновение ее пахнущих мылом рук успокаивало меня, а после ее ухода я лежал, вслушиваясь в оглушительную какофонию дождя, барабанившего по жестяной крыше, непрекращающегося дождя, который шел ночь за ночью, неделя за неделей, месяц за месяцем, и наблюдал, как свет автомобильных фар то и дело отбрасывал на дальнюю стену комнаты длинные трепещущие тени.

Я разволновался оттого, что внезапно остался один, когда мама вышла и свет в комнате погас. Еще через некоторое время я очутился в черных бурлящих волнах и обнаружил, что плыву на всех парусах в маленьком кораблике, набитом моими приятелями, и, освободившись от большой семьи, покидаю свой мир, мечтая о залитом солнцем речном береге, где катались на лодке Крыс и Крот[81] и играл пират Питер, и я продолжал плыть вниз по реке навстречу приключениям. То тут, то там я видел манящие пристани, и тропинка вела к покосившейся ферме дяди Б— с ее сараем, пропитанным сладким, пьянящим запахом сухого сена, и живущими там моими замечательными старшими кузинами, и я ощутил охватившую меня робость и растущую неспособность понимать, о чем говорят, и правильно произносить слова, так чтобы меня поняли, и я продолжал плыть вниз по реке навстречу судьбе, когда в шахте вдруг завыла сирена, земля вздрогнула от мощного подземного взрыва, а дождь продолжал барабанить по жестяной крыше.

Именно в Роузбери в возрасте четырех лет я принял решение – нелепое, бессмысленное, а по какой причине, я и по сей день не могу понять, учитывая, что тогда не умел написать ни слова, – стать писателем. Моими первыми опытами были книжечки, которые я сочинял для своей старшей сестры, учившейся в педагогическом колледже в далеком Лонсестоне – маленьком провинциальном городке, который в детстве поражал меня, точно столичный Манхэттен. Я писал свои книжки на розовых листках, вырванных из блокнота, а мама, по моей просьбе, скрепляла эти листки вместе, стягивала корешок черной изоляционной лентой на манер обложки и отправляла по почте моей сестре. Хотя в этих книжках были предложения, абзацы и картинки, единственной более или менее понятной их частью оставались картинки, потому что я был не в состоянии написать больше нескольких букв, а предложения заменяли иллюстрации к предложениям и абзацам – другими словами, в них заключалась идея и структура, если не точный смысл, книжки.

На обороте этих самодельных книжек мама кратко описывала содержание, и это были, вероятно, первые истолкования моих произведений. Но смысл книжек был не в этом: я очень скучал по своей старшей сестре, и замысел этих моих книг состоял в том, чтобы тайком, контрабандой передать ей слова любви, и каждая книжка, каждая имитация предложения и каждая накарябанная мной картинка, изображающая буквы, снова и снова повторяла одно и то же слово. Итак, с самого начала я усвоил следующее: слова в книге никогда не являются самой книгой, главное в ней – ее душа.

Много лет спустя я поступил в Оксфорд, где стал изучать историю, идею времени, которая сформировалась за 3 тысячи лет существования человечества в Европе и, как я обнаружил, которая полностью соответствовала европейскому времени, с остановками на всех этапах европейского прогресса и европейской мысли. Эта линия времени была как прямая железнодорожная ветка, которая идеально отражала опыт, ставший идеей, и идею, ставшую опытом, и опыт, ставший европейской мыслью, а затем и европейским романом.

Но все это не имело ровным счетом никакого отношения к Тасмании.

В Тасмании история не имела смысла, а вот реальность была иной: история постоянно сбоила, история постоянно повторялась не в виде ответов или утешения, не как история прогресса, а как место кровавой бойни, как опустошенные лесные массивы, выжженные напалмом, как слова каторжников, говоривших о том, о чем говорить было нельзя, в виде мифических существ, давно вымерших, но продолжавших жить, возвращающихся, преследующих меня, точно призраки, спрашивающих меня о чем-то, на что я потратил всю жизнь, тщась ответить и не в состоянии найти ответ. Я был порождением геноцида и рабовладельческого общества, и ничто никогда не двигалось вперед, и в конце концов все вернулось на круги своя, как и я сам. История длилась не по прямой линии. А только по кругу. В конце концов, все было так, как изображено на древних петроглифах: круг, внутри которого были другие круги, – великая островная идея времени, сформулированная за 40 тысяч лет человеческого опыта.

Когда, став взрослым, я впервые попробовал писать романы, я писал рассказы о городах и толпах, об этих великих метафорах европейского модернизма. Каждое написанное слово было чепухой. Я никогда не видел города и не знал толпы. Впервые я столкнулся с толпой в Лондоне в возрасте двадцати четырех лет. Я был перепуган увиденным. Это было непостижимо: здесь находилось так много людей, и ни один из них не знал тебя, а ты – их. И там, среди бесчисленных миллионов других людей, я ощущал ужасающее одиночество, которое было еще и неутешным страхом. Не было ни якоря, ни корней, ни реки, по которой я мог бы вернуться. Я лишь знал то, что впервые испытал в детстве, не выразимое словами и неписаное ощущение: мир, в котором мера вещей – отнюдь не человек и в котором ты существовал как крошечный фрагмент. Поиск слов для выражения этого ощущения стал, в каком-то смысле, делом всей моей жизни и – неудачей всей моей жизни.

Теперь этот мир, который мы странным образом презираем как нечеловеческий – как будто мы каким-то образом отгорожены от него, – исчезает. А вместе с этим, незаметно для нас, появляется иной, более развернутый способ быть человеком, чем тот, что предлагался западным искусством и западной мыслью. Может быть, то, что теряется вместе с этим миром, – это мы сами?

В какой-то момент я вдруг понял, что писал из окопов войны, о которой большинство людей не имеют понятия. Долгое время я не мог уразуметь, что можно быть одновременно на стороне, которая обладает всей полнотой власти и которая учинила разрушения, столь же необъятные, сколь и неописуемые, и в то же время оставаться на стороне, которая понесла невосполнимые потери. Чтобы это понять, вам надо вернуться к ребенку, который прищуривается под дождем, вглядываясь во тьму в поисках какого-то существа, кого его родители видели всего мгновение назад и кто исчез навсегда и никогда больше не вернется.

Такова жизнь.

Если учесть, что в Роузбери телевидение, по большому счету, сводилось к нашим с моей младшей сестрой многосерийным творческим экзерсисам, ирония в том, что много лет спустя я вернулся туда со съемочной группой документалистов Би-би-си. Мы приземлились на гидросамолете на то, что когда-то было местной рекой: на одно из трех водохранилищ, возникших за дамбой. За нами заехал на своем стареньком пикапе местный владелец бара, который втихаря промышлял левой работой. Когда мы спускались с горного перевала в городок, любезный англичанин – ведущий шоу сидел, развалясь, на покрытом собачьей шерстью заднем сиденье потрепанной «тойоты-хилукс». По-отечески обняв ударопрочные кофры с телевизионной аппаратурой, он спросил, видел ли я уже новую пьесу Стоппарда.

Когда «Розенкранц и Гильденстерн»[82] впервые покорили лондонскую публику в 1967 году, я бродил по главной улице Роузбери, навсегда запечатлевшейся в моей памяти, с детским изумлением глазея на драки и вдыхая крепкие запахи табачного дыма и дрожжевой аромат затхлого пива, иногда осмеливался заходить в вызывавшие мое любопытство пабы и букмекерские конторы, где меня приветливо и дружелюбно встречали люди в отсырелых штанах и с характерным для послевоенной европейской диаспоры говорком, а мама потом выговаривала мне за то, что я обзывал их «бегунками» или «чернявыми», уж не вспомню, как именно, но явно одним из тех словечек, какие все тогда употребляли, и строго сообщала мне, когда они приходили в церковь, как и многие поляки, немцы, итальянцы, чехи и югославы, что перед Богом все равны и мы ничем не лучше, чем они. И, очень может быть, среди них был чех, ставший свидетелем того, как его семью схватили и отправили в нацистский лагерь смерти. Или, что не менее вероятно, кто-то, кто помог их схватить или убить.

Мне было неловко, когда я привез съемочную группу Би-би-си в Роузбери, поскольку главным героем их фильма был я и, больше того, идея литературы, частью которой мне предстояло стать. Чем бы ни был Роузбери, этот городок не был литературой. Роузбери, а вместе с ним и Тасмания были миром, которого на самом деле в романах никогда не существовало. И, отвергая освобождающую ложь романа, Тасмания стремилась облечь в романную форму свой собственный опыт. Остров мог бы раскрыться перед нами не через призму идеологии, религии, эстетики или политики, как это происходит везде, а через призму сюжетов, бесчисленных и бесконечно разветвляющихся, открытых для всех, кто мог расширять и убавлять их, умножать, отвергать и придумывать заново. Спорт был единственным разрешенным видом искусства, и его события и звезды в тех местах были наиболее любимы, когда они склонялись к драматизму. Мелкие шутки наполнялись глубоким смыслом: когда однажды губернатор приехал в Роузбери, какие-то шахтеры угнали официальный лимузин с регалиями вице-короля и разъезжали на нем по городу, а в губернаторском кресле восседал абориген по кличке Черный Следопыт, приветственно махавший местным жителям, – язвительная шутка, которая всех задела за живое, и эта ситуация была тем более трагичной, что она казалась комичной как для темнокожих, так и для белых, причем настолько комичной, что имела язвительный смысл для всех. Таким был наш театр.

Как мог я сказать любезному английскому телеведущему, что это место есть средоточие древности и что в нем ощущается доисторическая старина, надо только остановиться и подождать, что неизбежно и, возможно, недостижимо в литературе, а возможно, даже невыразимо в литературе? Что, когда стоишь рядом с 13-тысячелетней сосной юон на горе Рид, возникает ощущение, будто вся европейская литература смахивает на подростковые кривляния – настолько она по-юношески проста. В Роузбери не было ни Стоппарда, ни литературных аллюзий. В этом разрушенном, разрушающемся мире не было ничего чарующего. И все же люди прожили здесь вдвое дольше, чем в Европе, и среди немногих уцелевших после очередного апокалипсиса были и те, кто пережил более ранний холокост.

Нет, ответил я ведущему, я не видел нового Стоппарда.

«Отзывы неоднозначные», – заметил ведущий.

Когда мы въезжали в разоренный городок, я все еще мог видеть людей, когда-то там живших, – веселый карнавал, которым казалась главная улица Роузбери, этот изумительный рот с выбитыми зубами и прогорклыми ароматами, пабами с их пьяницами, оживленным галдежом и ощущением всеобщего братства, запахом сигарет и мокрых тлеющих поленьев, так пахло тогда во многих домах – приветливой влажной терпкостью горящих стволов эвкалипта и мирта, с еле ощущавшейся аммиачной вонью выстиранного белья, сохнущего на деревянных вешалках, подвязанных веревками к кухонному потолку.

Мне семь лет, я на дне рождения у приятеля, и все мы, дети, с удовольствием уминаем сэндвичи и пирожные в бумажных обертках, и там я впервые увидел маленькие розовые пирожные-бабочки с кремом, уложенные в коробки с откидной крышкой, которая поднималась, словно ставень вентиляционного окошка, и украшенные бахромой из кокосовых стружек. Взрослые от выпитого пива и хереса настроены на смешливый лад, шумно беседуют и пребывают в расслаблении. Отец моего школьного приятеля, шахтер, игравший в уличном шахтерском оркестре, сидит, ссутулившись, в старом кресле. У кресла большие подлокотники, обтянутые потертой тканью, но я не могу вспомнить, какого они цвета. В одной руке он держит маленький стаканчик на шесть унций[83], из каких в те времена на острове пили пиво, а пальцами другой руки рассеянно теребит кокосовое волокно, торчащее из продранного подлокотника кресла, накручивая на пальцы жесткие вьющиеся нити то так, то эдак.

Я наблюдаю за ним: у него немного осоловелый вид, видимо, от усталости на работе, а может, отчего-то еще, он явно прилично выпил, и какая-то женщина – его жена? – приносит ему черный футляр, из которого он достает медную трубу с замысловатым орнаментом. Прежде чем взять в руки трубу, он несколько раз протирает ее куском старой тряпицы, затем начинает выстукивать пальцем какие-то мелодии. Он останавливается и улыбается, и его усталость уступает место ленивой, экзальтированной энергии. С тех пор вся моя жизнь, проведенная за прослушиванием музыки, была для меня не более чем бесконечно повторяющейся попыткой вернуть те моменты, когда опьяневший шахтер очаровал меня своей игрой на трубе, то ясное, радостное чудо, которое пронзило и возвысило израненный мир.

Музыка смолкает, наступает утро, и главная улица Роузбери предстает такой, какой я ее никогда не видел: многолюдной и в то же время безмолвной. Сквозь толпу движется длинная колонна людей, следующих за автомобилем. Мы с мамой наблюдаем. Она крепко сжимает мою руку, когда я собираюсь уйти. Я спрашиваю маму, что происходит, и она отвечает, что это похороны шахтера, который погиб в шахте. И я не могу понять, как можно такое допустить, чтобы человек погиб, выполняя свою работу. Наблюдая за людьми на улице, я чувствую, как изливается их скорбь, я ощущаю громадное тяготение жизни после смерти.

Такова жизнь.

Когда я рос, мне потребовалось время понять, что имели в виду люди, говоря о красоте женских рук, в то время как руки, о которых они говорили, казались мне не оформившимися, слишком тонкими и неприметными, словно их и не было. Руки моей мамы были не такими. Они наслаждались жизнью. Если ее речь была живой, то руки – красноречивыми.

С большими сильными пальцами, испещренными порезами и царапинами от домашней работы, с серповидными ногтями, часто покрытыми белой каемкой муки, эти руки все мое детство дарили мне любовь и еду. Они были живыми, беспокойными и эмоциональными.

Иногда, когда мы проезжали вдоль ее любимого северо-западного побережья по новому шоссе – и в основном за рулем сидела она, а не отец, – которое прокладывалось через богатые шоколадно-красные базальтовые пустоши, она сокрушалась о том, что такая прекрасная земля погребена под дорогой. На больших вырубках она резко останавливалась – она всегда с удовольствием водила семейный автомобиль и с восхищением отзывалась о Гелигните Джеке[84], знаменитом автогонщике 1950-х годов, прославившемся тем, что во время гонок он выбрасывал из своей машины горсти гелигнита, чтобы отпугнуть конкурентов, – и просила нас наполнить красной почвой мешки из-под суперфосфата, доставшихся нам от одного из ее братьев.

Кажется, я до сих пор держу в руках тот целлофановый пакет, а мама на обочине шоссе собирает лопатой тяжелую красную почву, и я с ужасом смотрю на проносящиеся мимо машины и, стыдясь чего-то, перевожу взгляд на грязь, жирную и липкую, как тесто, когда она медленно отслаивается от лопаты, похожая на чувственную и полную жизни женскую плоть, а взволнованная мама словно находится не со мной и не с нами, а где-то далеко во времени и пространстве: вижу, как она стоит на санях, запряженных любимым клайдсдейлом ее отца Принцем, которые везут по ипподрому судочки с отцовским обедом, а потом мы с ней оба начинаем таять и сливаться в лучах заходящего солнца с удлиняющейся тенью, что отбрасывает насыпь вдоль дорожной обочины, и оба испаряемся из нашей обманчивой памяти. Когда мы вернулись домой, в Хобарт на юге острова, где почва представляла собой жалкое зрелище – сплошную серую глину, мама опорожнила мешки на участке заднего двора, которая с тех пор была объявлена картофельной грядкой, собирая руками и измельчая жирные комочки земли.

«Почва!» – торжествующе восклицала она, и мне казалось, что со мной говорит не она, а ее любимый, давно умерший отец-фермер, который всегда называл ее своим маленьким сорванцом. И когда я поднял глаза, то увидел, как сочные красноватые земляные комочки просыпались сквозь его грубые пальцы.

«Вот это – почва, сынок!»

По натуре мама была импульсивной, предприимчивой, шумной, веселой. Все эти черты ее натуры из нее старательно вышибались Подружкой и монастырской школой, в которую ее отдали. Но не были полностью уничтожены. «О, она была жестокой!» – вспоминал о Подружке мой дядя Пэт, а затем поведал мне, что он, старший, был, как он выразился, «дитя любви», и Подружка так и не простила ему позора и чувства вины, которые она из-за этого пронесла через всю свою жизнь, и с нещадной жестокостью била его и следующего своего ребенка, мою маму.

Моя мама нуждалась в приключениях и радужных перспективах, в движении и разнообразии. Ей бы участвовать в гонках «Формулы-1» или смастерить автомобиль, чтобы побить рекорд скорости на суше. Но в середине XX века ей пришлось удовольствоваться тишиной, огородом в загородной глуши, стареньким «холденом» да шестью детьми. По своему душевному складу и жизненной силе она походила на женский персонаж Д. Г. Лоуренса[85], но в ней не было ничего трагического. Для этого в ней таилось чересчур много жизненной энергии, чересчур много великодушия, чтобы их можно было сдержать или исковеркать, и ее огромным достижением в жизни, чего она невесть каким образом сумела достичь и что я только теперь начинаю ценить, стало то, что она никогда не поддавалась мещанским обидам, которые разочарованные родители порой вымещают на детях.

Однажды – но только однажды – я увидел ее другую сторону. Когда ей было уже за семьдесят, она приехала навестить меня – можно не сомневаться, она привезла мне какой-то еды, потому что никогда не приходила с пустыми руками, – и когда уходила, мы почему-то – сейчас уж не помню почему – оказались в ее машине, и она призналась, каким тяжелым человеком был наш отец, как после выхода на пенсию он постоянно рылся у нее в шкафах и ящиках, выражая свое недовольство тем, какой там беспорядок. Ее шкафы и ящики всегда оставались ее крошечными владениями, тем немногим, где ей позволялось делать все, что ее душе было угодно. Рассказывая мне об этом, мама заплакала, там, на улице, сидя в своей машине, моя суровая старая мама плакала, и ее большие руки все время сжимали руль, словно впереди был поворот и ей нужно было в него вписаться – точно так же когда-то давно руки ее отца сжимали рукоятки плуга, когда Принц напрягался, кожаные постромки натягивались, и плуг трогался с места, а она, маленькая девчушка, шла за ним вдоль борозды, наблюдая, как сочные пласты красной вулканической почвы переворачиваются под отцовскими неизменно радушными руками.

Сколько я помню маму, ее руки всегда были морщинистыми. Возможно, у нее, как у любой светлокожей женщины, морщины появились рано, и в любом случае я был поздним ребенком в семье, пятым из шести детей. Ей было тогда уже сорок два, и я не застал ее природных огненно-каштановых волос, которые Подружка обычно называла красивыми. Моя младшая сестра, появившаяся на свет двумя годами позже меня, однажды дерзко спросила маму, что такое менопауза, и мама ответила, что понятия не имеет, так как всегда была слишком занята уходом за ней, своей младшенькой.

В последние дни ее жизни я сидел с ней, растирал ее больные артритом руки, восхищался их упругостью, разминал их, как она учила меня ежедневно разминать тесто для домашнего хлеба, потому что она частенько рассказывала мне о том, как пекли хлеб на маленькой ферме, где она выросла, о том, как, когда начинала набухать дрожжевая рассада (так она называла первоначальный этап хлебопечения, то, что сегодня назвали бы хлебной закваской), ты – она использовала это местоимение, и я думаю, оно относилось к ней, и рассказывала о выпечке хлеба, словно это было приключение, – ты должна была ходить от фермы к ферме, чтобы узнать, нельзя ли у кого-нибудь раздобыть хоть немного дрожжевой рассады для выпекания твоего хлеба.

Выпечка хлеба была для мамы способом вернуться в прошлое. Она, по сути дела, так и не покинула ферму своего детства на северо-западном побережье Тасмании, и до самой своей смерти одевалась как разорившийся фермер, кем и был ее отец, покуда ее одежда буквально не разваливалась на части, и по-прежнему каждый день пекла свежий хлеб, по-прежнему собирала в баночки оставшийся после жарки мяса жир и потом с удовольствием намазывала его на тосты, по-прежнему доедала объедки с чужих тарелок после ужина и, как и прежде, ужасно страшилась того, что называла растратами. Какой бы сильной, волевой и гордой она ни была, оказываясь вне дома, она теряла уверенность в себе. Привычка подъедать за другими была предметом ее гордости в стенах дома. Она старалась этой покорностью показать свою готовность, свою силу и свою гордость. Но в этом было что-то унизительное, что я ненавидел. В этом угадывалась капитуляция, смирение с глубокой несправедливостью, слишком огромной, чтобы иметь название.

До сих пор я терпеть не могу еду с чужой тарелки. Я воспринимаю ее как объедки. Мама так не считала. Но по сей день я помню маму такой, какой она была, – безудержно следующей своим принципам любви и верности в мире, тогда и там, где ей дозволялось так мало – ей, сильной, замечательной женщине, которая не могла позволить себе быть той, кем она была на самом деле. И все же, как бы мне хотелось, чтобы она так не поступала!

На нее производили впечатление руки. У некоторых людей были толковые руки, а у других одни только пальцы. Ее обожаемый отец умел обращаться с руками. Она использовала слово «толковый» в его устаревшем смысле, означавшем умение рук обращаться с вещами, обладание практическими навыками. Слишком глубокое погружение в мир идей было сопряжено с проблемами и даже опасностями. Хорошие руки созданы для хорошей жизни, а обилие идей приносит одни неприятности. Ее руки были способны и на другие вещи – они могли, когда мама злилась, что случалось нередко, потому что она была вспыльчивой, со взрывным характером, и могла нанести так называемый удар с оттяжкой – звонкую оплеуху ладонью, или со всей силы шваркнуть лезвием кухонного ножа по тыльной стороне ладони, или, когда она свирепо размахивала руками, лупила то одного, то другого из нас деревянной ложкой для варенья (пугающе большой или суповой, поменьше), которая иногда ломалась от удара. В моей памяти остался случай, когда она погналась за одним из моих братьев по гостиной с каминной кочергой, норовя его короновать – говоря по-простому, огреть по макушке. Ни у кого из нас тогда не возникло и тени сомнения в том, что, если бы ей удалось, она бы саданула его изо всей силы, потому что мы сошлись во мнении, что он сам был во всем виноват и заслужил это. Когда мы слишком сильно ее доставали, она выпаливала одно слово: «Брысь!»

И если ты был достаточно глуп, чтобы немедленно не выполнить ее приказ, или просто не обращал на нее внимания, то считалось, что ты сам напросился…

Как-то раз, проводя палкой по прутьям кованой ограды на Маккуори-стрит – после визита к специалисту по ушным болезням, – я едва не грохнулся на тротуар, когда мама влепила мне сзади затрещину. «Не показушничай!» – только и брякнула она, когда я, с трудом сдерживая слезы, еле устоял на ногах. Я решил, что она меня просто не поняла. Я сказал, что не показушничал. Но не смог объяснить ей, что ритм и вибрация, передаваемая от палки к чугунной решетке, создание синкопированного перестука были для меня интересными и приятными звуками.

«Так ты называешь это баловство с палкой? – спросила она. – Не показушничай!» И тогда я понял одну фундаментальную истину: никогда не привлекай к себе внимания. Это был урок, который она усвоила и по которому жила. Но это был не закон, а просто формула выживания, когда ты принадлежишь к лагерю слабых. И она, сильнейшая из женщин, подчинила себя этой угнетающей лжи, которая только способствовала тому, что она оставалась в стане слабых.

Однажды, когда мама была уже пожилой, во время разговора со мной на своей кухне она разрыдалась.

«Мне так жаль!» – повторила она несколько раз, но я так и не понял, что она имела в виду. Я взял ее за руку, когда-то такую сильную, а иногда такую пугающую, а теперь измученную артритом и нежную.

«Я ведь била тебя», – наконец всхлипнула она.

Маму охватили угрызения совести. Слезы у стариков не катятся, они застревают в морщинках и бороздках на лице, как бы сглаживая раны, нанесенные долголетием. Она не могла понять, зачем вообще так поступала. Она также не поверила и моим словам: будто меня это никогда не обижало, что я никогда не воспринимал ее действия как насилие над собой. По тем временам, когда моих приятелей дома дубасили кожаными оплетками для кувшинов и ремнями, ее побои казались не стоящими упоминания. Нас в доме было много, и мы жили вместе, а она вела хозяйство, обслуживая всех нас: и своих шестерых детей, и свою требовательную мать, и своего больного мужа. Она нас беззаветно любила. Вот что я запомнил, когда мы сидели вместе в то утро, – ее любовь, ее руку в моей.

Когда я со съемочной группой Би-би-си нашел дом своего детства в Роузбери, наше маленькое деревянное бунгало уже заросло тропическим лесом и начало, как и все в этом мире, сдаваться на милость дикой природы. За ветвями папоротника я обнаружил окно бывшей детской спальни, и слева от этого окна моя голова когда-то лежала на подушке, когда мама читала нам вслух. Иногда ей приходилось останавливаться, потому что из-за шума дождя ее голоса не было слышно. Мы ждали, пока стихнет налетевший шквал, гадая, что же случилось дальше с Кротом, который открыл для себя новые радости, покинув свой подземный дом и поселившись на берегу реки, или с пиратом Питером, который на своей игрушечной лодке спустился по реке в открытое море. Теперь-то я понимаю, что и то и другое – детские версии плутовского романа-путешествия, наполненного радостями приключений и мимолетных встреч, сюжет которого основан на освобождающей необходимости покинуть родные места. Путешествие Питера – это настоящая «Одиссея» в картинках, его Итака – это бескрайнее море, а Крот узнает, что вернуться невозможно.

Но все же иногда мы возвращаемся.

И теперь это не Крыс, не Питер, не Сиско и не Панчо, а я, моя сестра и, самое главное, мама и отец, которые ненадолго возникают из частокола телевизионных помех и потоков дождя лишь для того, чтобы опять исчезнуть, испарившись в воспоминаниях, когда я протягиваю к ним руку. Мне остается придумать, что же произошло, чтобы еще ненадолго удержать их рядом. Но все почти сразу же начинает превращаться в месиво, где сладкое перемешано с недоеденными солеными кусочками жареной баранины на тостах с маслом, которые мы ели по воскресеньям на завтрак, заедая ложкой противного на вкус лекарства от глистов цвета гренадина – с этой ложкой мама гонялась за нами по всему дому, пытаясь заставить нас проглотить эту гадость; радости детства вкупе со все нарастающей болью и недоумением тех лет, когда моя глухота усиливалась, и мне становилось все труднее понимать людей, а я изо всех сил старался, чтобы люди понимали мой все более бедный язык. Только после нашего переезда в Хобарт моему недугу был поставлен верный диагноз, и мой слух восстановился благодаря нескольким несложным операциям. Без Роузбери, без местного врача-алкоголика, который не смог поставить мне верный диагноз, что и привело к серьезным осложнениям слуха, я бы никогда не познал этого странного существования как бы в подземелье, в мире изоляции и боли, в котором я пребывал в годы своей глухоты, когда постепенно осознал, что окружающие считали меня недоразвитым.

Лишь осознав, что вы – написанный текст, вы научитесь читать людей. Мои проблемы со слухом отдалили меня от произносимых слов, так что я по сей день о них спотыкаюсь, неправильно выговариваю, прячусь, паникую и, как следствие, страдаю от приступов робости, и привели меня в мир письменного слова, где я обрел легкость и радость. Я обрел себя на странице текста, но не как один человек, а как множество других.

Я научился полагаться на самого себя и изобретать другие миры, в которых я все чаще жил, создавая друзей, места, истории, в которых можно было жить полноценной жизнью в образе многих людей и вещей, которыми я мог быть, а вовсе не ребенком с невразумительной речью, от которого окружающие чаще отмахивались.

И я не научился бы обращать пристальное внимание на мелочи, такие незначительные и кажущиеся самоочевидными, как запах дождя, как способность света заставлять предметы парить над землей, как ощущение комфорта при прикосновении ко мху и при созерцании расходящихся кругов на поверхности воды. А еще я бы не понял, что мир существует даже тогда, когда мы не можем ничего о нем рассказать; что в нем таится своя значимость и истина, которые не обесцениваются оттого, что их не замечают, что неспособность выразить нечто словами не делает это нечто чем-то особенным, гораздо менее реальным, не говоря уже о необычайной силе мелких проявлений доброты. Освобожденный от мнений и догм, навязываемых чуждым мне языком, мир предстал предо мной как неотвратимое откровение, которое с тех пор остается со мной всегда.

В последние дни ее жизни, сидя в ее маленькой комнатке в доме престарелых, я часто брал маму за руку, поглаживая жесткие, засохшие складки кожи. Позже я изобразил в одном своем романе героиню, которая, точно так же сидя рядом со своей умирающей матерью, находит крем для рук и втирает его в тыльную сторону материнской ладони. Но я этого никогда не делал. Я это придумал. Я придумал это, сожалея о том, что так много времени потратил на сочинение романа о любящих меня людях и так мало писал о своей любви к людям вокруг меня. Может быть, в этом суть прошлого. Мы придумываем его, чтобы мы смогли продолжать жить дальше. Возможно, прошлое – это место, куда мы идем, но где мы никогда не были.

Мама как-то спросила меня, могут ли они с отцом приехать пожить со мной. Она умоляла. Это случилось, когда ей уже было за девяносто, и она поняла, что скоро им придется переехать в дом престарелых, если не удастся что-то придумать. И я, который всегда думал, что соглашусь, сказал ей «нет». У меня на то были свои резоны. Я не смог бы работать и одновременно быть постоянной сиделкой у родителей. Я мог бы стать их сиделкой, если бы бросил работу. Но было ли это возможно? Возможно, да, а возможно, и нет. Не бывает воспоминаний без стыда.

Мама умирала три дня. В ее спальне в доме престарелых и в коридоре за дверью толпились родственники и друзья. Ей было девяносто пять, она перенесла несколько инсультов, была очень слаба, и ее мысли иногда путались. Ее тело сморщилось, лицо утратило привычные мягкие черты и превратилось в подобие наскоро нарисованного портрета, причем не сразу узнаваемого. И все же смерть была ей к лицу.

Каждый посетитель склонялся к ее голове, которую она уже не могла приподнять, люди наклонялись к ее губам, к ее рту, который больше не мог издавать ничего, кроме короткого шепота. В затемненной комнате, полной людей, была какая-то странная энергетика, и это создавало ощущение, что она оказалась вне времени, как это иногда происходит с комнатами, где на свет появляются дети. Ей понадобился священник, и священника нашли. Он провел последний обряд. Обряд был ее способом сказать всем нам, кого она любила больше жизни, что она уходит, и она смогла сообщить эту страшную новость, сказав и себе, и нам, что все хорошо, что пришло ее время, и это ее выбор.

Она становилась все слабее, но каждый новый гость доставлял ей радость. Она всегда любила то, что называла «посиделками», – сборища членов семьи и друзей, и ее смерть должна была стать для нее последними, самыми многолюдными «посиделками». Приходило все больше людей, они протискивались мимо тех, кто сидел на полу, прижавшись друг к другу, и мимо тех, кто стоял спиной к стене, шептали извинения, обменивались улыбками, приветствиями, даже шутками, пока не оказывались рядом с ее сморщенным, осунувшимся лицом, утопавшим, как казалось, в чересчур большой подушке. Ее лицо преобразилось, став меньше, но суровее, оно выглядело почти хищным в своем достоинстве и свирепой гордости. Только руки остались прежними. Теперь, однако, они казались чересчур большими и сильными по сравнению с ее хрупким, истощенным умирающим телом.

Она делала жест указательным пальцем правой руки, очень медленно поводя им взад-вперед, знаком приглашая очередного посетителя подойти к ней. К этому моменту она была вконец измучена и не могла даже повернуть голову, но, когда новоприбывший склонялся над ней, ее лицо расплывалось в улыбке, на которую было невыносимо смотреть – столько в этой улыбке было любви и благодарности.

От нескольких инсультов ее мысли путались и мутился рассудок. И все же в последние дни жизни она обрела неожиданную ясность сознания, а вместе с ней и благодать. Каждый вновь прибывший представлялся и ждал ее еле слышного благословения. Через минуту-другую она каким-то образом находила в себе силы произнести какие-то значимые слова каждому, кто приходил с ней проститься. Ее слова всегда звучали уместно, это было странное и неожиданное благословение, и после него каждый уходил утешенный, умиротворенный и немало удивленный. Со времени происшествия на Франклин-ривер я панически боялся смерти, но вот смерть преподнесла нам подарок: смерть, которая порой не только пугает, но и может, если тебе повезет и ты познаешь Божью благодать, даровать покой. Это может прозвучать банально, но в данном случае это правда: мамина смерть за те три дня стала одной из самых прекрасных вещей, которые мне когда-либо доводилось видеть.

Наконец, после долгого приступа кашля, она попыталась прочистить глотку. Было ясно, что она хочет что-то сказать присутствующим. В комнате воцарилась тишина. Она улыбнулась.

«Спасибо вам всем, что пришли, – произнесла она. – Я прекрасно провела время».

Ее руки, которые почему-то запомнились мне больше всего, похолодели. Больше она не произнесла ни слова. В тот же вечер она умерла.

Мама и отец…

Мама и отец, какими же разными они были: он со своей сдержанностью, она со своей импульсивностью; он всегда такой отстраненный, она всегда такая участливая. Мои мама и отец, сами родившиеся в бедности и с удивлением ощущавшие благодарность за то, что все их дети выжили, не испытывали недостатка в еде и лишь изредка испытывали боль, полностью приняли условия неравенства, которые предложил им окружающий мир. Потому что они выжили и жили. Лишь в одном они остались непреклонны – в неприкосновенности своих душ, которые они каким-то образом уберегли от порчи. Мой неграмотный дед понял одну фундаментальную истину. «Если у тебя нет принципов, – сказал он однажды моему отцу, – можешь просто спрыгнуть с причала». Надо написать эти слова над входом в любом парламент и зал заседаний. «Без труда не вытащишь рыбку из пруда», – как-то изрек Том, брат моего отца, всю жизнь трудившийся чернорабочим. Вытатуируйте это на лбу у любого политика и журналиста.

Том умер, играя в дартс в отеле «Сент-Леонардс». Двоюродный дедушка Малышок играл на пианино в отеле «Сент-Леонардс», а также в заведении у мамаши Дуайер. Однажды ночью там произошла потасовка, и в драке его сборник нот разодрали и разбросали страницы по полу. Малышок – его прозвали Малышком, потому что он был тринадцатым из тринадцати детей, – сам изрядно выпивший, подобрал с пола отдельные страницы и продолжил играть, плавно переходя от «Домика в степи»[86] на вырванной левой странице к «Прекрасной мечтательнице»[87] на вырванной правой, не пропустив при этом ни одной ноты.

Мои мама и отец обладали похожим даром – соединять разрозненные фрагменты в некую гармонию в суматохе повседневности. Мои мама и отец своими рассказами и шуточками, своей щедростью и добротой к другим отстаивали необходимую иллюзию, будто их жизни имеют некую значимость в нескончаемой сумятице бессмысленной Вселенной. Чтобы они могли жить, должна была существовать любовь – любовь, которую они ценили превыше всего; они жили этой любовью, боролись за нее и оберегали ее. С течением времени эта иллюзия стала для них с трудом завоеванной правдой. Это было своего рода волшебство, а они – волшебниками.

В своем тщеславии я всегда считал их наивными. Только сейчас, когда я пишу эти строки, я наконец понимаю, что это мне была свойственна наивность.

И вот я, взрослый, стоял перед окном своей детской спальни, раздвинув рукой миртовые ветки, словно мог заглянуть внутрь и как будто снова слушал маму, которая учила меня проговаривать слово «больница», которое, как и многие другие слова, я не мог выговорить, заставляя меня произносить слог за слогом, терпеливо и доброжелательно повторяя эти слоги изо дня в день, покуда мой язык не смог ими овладеть. Боль-ни-ца, боль-ни-ца, и я, шестилетний мальчуган, изо всех сил пытаюсь повторить первый слог и не в силах его произнести, но зная, что каким-то образом мы вместе с ней дойдем до следующего слога. И всю эту любовь, и всю непреходящую силу этой любви я в тот момент, спустя столько лет, был не в состоянии выразить, и у меня снова не нашлось слов, когда ветки папоротника расправились и заново продолжили свое вечное колыхание, что и является приметой их особой мудрости. Я вернулся туда, где съемочная группа установила камеру, и притворился, будто отвечаю на вопросы, которые не имели для меня никакого значения, издавая бессмысленные звуки, как это было, есть и всегда будет со мной, заблудившимся вновь в реке времени.

«Теперь вы видите, – сказал Эйнштейн за чашкой чая со льдом своему бывшему студенту и старому другу, когда Лео Силард посетил его после Хиросимы, – что древние китайцы были правы. Невозможно предвидеть результаты того, что вы делаете. Единственный разумный выбор – это не предпринимать никаких действий, абсолютно никаких».

Но Силард, при всей его тучности и ненависти к физическому труду, не мог сидеть сложа руки. Сыграв ключевую роль в создании нового мира, основанного на ужасе, он теперь стремился его разрушить, и примером для него, как казалось, снова стал «Освобожденный мир» – книга, где Силард прочитал о том, как Леблан пытался собрать и объединить «всех правителей мира». Он писал бесчисленные письма, он посылал всевозможные обращения, он отправлялся в рискованные путешествия, он заручался любой поддержкой, какую только мог найти… в течение ужасной осени последних [ядерных] войн этот неугомонный коротышка-визионер в очках, должно быть, напоминал исполненную надежды канарейку, своим щебетом предупреждающую о страшной буре.

Будучи по натуре скорее беспокойной совой, нежели исполненной надежды канарейкой, Силард тем не менее обрел теперь новую судьбу, копировавшую судьбу Леблана. Веря, что ядерную войну можно предотвратить, если ученые всего мира объединятся и перехватят контроль над бомбой у государств, политиков и генералов, он стал популярной фигурой послевоенной эпохи, выступая в разных ипостасях: агитатора, писателя, биолога, изобретателя и лоббиста высокого уровня. Самоотверженный и неутомимый, Силард основывал движения, советы и общества, многим из которых суждено было сыграть важную роль в предупреждении мира об опасностях ядерной войны, добиваясь сокращения вооружений и гражданского контроля над ядерным оружием.

Его активная деятельность принесла ему славу, и, хотя он так и не получил Нобелевскую премию по физике, многие выдающиеся ученые и нобелевские лауреаты считали, что он ее заслужил, в то время как другие утверждали, что за свои попытки остановить ядерную войну он достоин Нобелевской премии мира. В свою очередь, Силард шутил, что заслужил Нобелевскую премию мира уже хотя бы за то, что в 1930-х годах он не смог открыть процесс расщепления атома, что, по его мнению, неизбежно привело бы к появлению ядерного оружия в нацистской Германии. И все же, превозмогая муки, достойные древнегреческих героев, он стал свидетелем того, как его слава и влияние парадоксальным образом ослабевали, его идеи и авторитет теряли популярность, а его надежда на мировое правительство Уэллса угасала. Там, где Леблан преуспел, Силард потерпел неудачу.

Он продолжал коротать свои дни в гостиничных номерах, используя фойе и вестибюли в качестве рабочих офисов для ведения своей все более приобретавшей донкихотские черты кампании, которая казалась чуть менее завиральной, чем реальность, в которой мир неуклонно приближался к ядерному уничтожению. Попав в жестокий водоворот собственного творения, Силард, в отличие от Леблана, не смог сбавить ужасающую скорость послевоенного распространения ядерного оружия и застопорить опасное балансирование на грани войны. Шли годы, бомб становилось все больше, а вместе с ними и стран, обладавших ими, покуда Лео Силард становился все толще, а бомбы все мощнее.

К концу жизни он вернулся к той форме, которая впервые и привела его к бомбе, – к художественной литературе. Он написал рассказ в духе великих произведений Уэллса. В нем, представленном в виде краткой истории, написанной в будущем, рассказывалось о стае дельфинов, содержавшихся в аквариуме Венского исследовательского института. Выяснилось, что дельфины умнее людей, и ученые института проводят над ними эксперименты, за которые их руководители-люди получают Нобелевские премии. Затем дельфины изменяют ход мировых событий, используя свое растущее влияние на ученых, чтобы покончить с риском ядерной войны и установить мир во всем мире.

Этот рассказ кажется противоречащей фактам автобиографией автора, а дельфины – преображенным в дельфинов «Бундом Силарда» тридцатилетней давности, переосмыслением уэллсовской элиты ученых. Силард, который видел, что его рациональные идеи постоянно терпят поражение от иррационального мира, переделал этот иррациональный мир так, чтобы в нем восторжествовали разумные дельфины. Благодаря такой алхимии наизнанку, фантастическая идея Уэллса, которая не смогла стать реальностью, совершила обратное преображение в вымысел. Этот рассказ был опубликован в апреле 1961 года в сборнике «Голос дельфинов», куда вошли несколько других рассказов Лео Силарда. Через полгода, 30 октября 1961 года, словно в насмешку над ним и всеми теми, кто считал, будто ядерное оружие можно поставить под разумный контроль, СССР взорвал «Царь-бомбу» в российской Арктике[88]. Это был крупнейший ядерный взрыв в истории.

Яркая световая вспышка была видна на расстоянии более 2500 километров, а ударная волна выбила стекла даже в Норвегии и Финляндии. Все в радиусе ста километров было серьезно повреждено, а в радиусе шестидесяти километров полностью разрушено. Мощность «Царь-бомбы», эквивалентная пятидесяти семи миллионам тонн в тротиловом эквиваленте, была в 3300 раз мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму, и в десять раз мощнее всех боеприпасов, израсходованных во время Второй мировой войны. Причем, что характерно – и это самое ужасающее, – при взрыве «Царь-бомбы» была задействована лишь половина взрывной мощности, на которую она была способна.

К этому времени наивный идеал Силарда об уэллсовской элите ученых скукожился до пустой амбициозности, поскольку Силард продолжал верить, будто «помимо того, что они умнее конгрессменов, ученым <…> свойственна честность и неиспорченность». И все же из-за их причастности к созданию бомбы ученые в глазах общества считались безнадежно коррумпированными, вызывающими куда меньше доверия, чем обезумевшие генералы, и куда более опасными, чем беспринципные политики. И такое отношение к физикам-ядерщикам тоже было, в немалой степени, непредвиденным наследием Лео Силарда.

За тридцать лет до этого лауреат Нобелевской премии по химии Ирвинг Ленгмюр лично провел Герберта Уэллса по знаменитым научным лабораториям компании «Дженерал электрик» в Скенектади, штат Нью-Йорк, где Эдисон усовершенствовал электрическую лампочку. Ленгмюр предложил Уэллсу идею рассказа о разновидности льда, мельчайший кусочек которого может заморозить целые океаны. Уэллс эту идею отверг. Но тогдашний ассистент Ленгмюра Бернард Воннегут, ученый, проводивший совместно с ним опыты по управлению погодой, не забыл об этой задумке. После войны Бернард устроил своего брата Курта, недавнего военнопленного, выжившего во время бомбежки Дрездена, в рекламный отдел компании «Дженерал электрик». Однажды Бернард поделился с ним идеей Ленгмюра. В 1962 году, после испытания «Царь-бомбы», когда мир в разгар карибского кризиса оказался на грани глобальной ядерной войны, Курт Воннегут использовал отвергнутую идею Ленгмюра в одном из своих самых знаменитых романов «Колыбель для кошки», в котором новое представление об ученых не как о моральных лидерах, а как об «аморальных монстрах» получило мощное литературное воплощение. Рассказав о мире, разрушенном человеческой глупостью, которую воплотил в жизнь ученый, он также использовал фигуру самого Ленгмюра в качестве прототипа для вымышленного доктора Феликса Хониккера, ученого, который, по словам Воннегута, «людьми не интересовался»[89]. Вымышленный Хониккер – первооткрыватель льда-девять, типе льда, способного в результате цепной реакции мгновенно замораживать все, с чем он соприкасается, от людей до океанов. Хониккер ранее был одним из «отцов» атомной бомбы.

«Когда эта штука взорвалась, когда стало ясно, что Америка может смести целый город одной-единственной бомбой, некий ученый, обратившись к отцу, сказал: «Теперь наука познала грех». И знаете, что сказал отец? Он сказал: «Что такое грех?» Воннегут начинает с того, что его рассказчик планирует написать книгу под названием «День, когда наступил конец света» – о том, что сделали «важные американцы» в тот день, когда Томас Фирби нажал на кнопку и бомба упала на Хиросиму, и заканчивает через шесть месяцев после того, как мир перестал существовать для всех живых существ, за исключением нескольких муравьев и горстки людей. Возможно, когда кто-то сталкивается с апокалипсисом, на ум неизбежно приходит пример аборигенов Тасмании. В романе Воннегута «Колыбель кошки» говорится, что на них «охотились для забавы» первые колонисты, «бывшие английские каторжники». Тасманийский пример – это прарассказ о конце света, который многие имитируют, но никогда не могут превзойти.

«Нью-Йорк таймс» опубликовала восторженную рецензию на «Колыбель для кошки» Терри Сазерна, в тот момент работавшего над сценарием фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав»[90], в котором заглавный герой Питера Селлерса является апофеозом безумного ученого. Доктор Стрейнджлав вобрал черты близких друзей Силарда и его земляков-венгров – Эдварда Теллера и Джона фон Неймана, а также бывшего нациста, ставшего американским ученым-ракетостроителем Вернера фон Брауна. В фильме доктор Стрейнджлав отвечает за создание Машины Судного дня, которая была вдохновлена другой идеей Лео Силарда. В качестве иллюстрации того, к чему может привести гонка вооружений, Силард в радиопередаче 1950 года выдвинул идею ужасающей – и технически возможной – Бомбы Судного дня, кобальтовой бомбы, которая может уничтожить все живое на планете.

Во время съемок Селлерс предложил вдохновенную импровизацию, позаимствовав у Кубрика перчатку, которую тот надевал, когда работал с горячим студийным освещением. Селлерс изобразил Стрейнджлава так, словно тот страдает от своей руки в перчатке, вскидывающейся в нацистском приветствии и постоянно пытающейся обхватить его за шею и задушить. Стрейнджлаву приходится бороться со своей неуправляемой рукой, поскольку человеческое и иррациональное в нем комично и неизменно берет верх над контролируемым и рациональным. «Доктор Стрейнджлав» был выпущен на экраны в январе 1964 года. Четыре месяца спустя Силард умер, зная, что мир спасают не дельфины, а безумец, пытающийся задушить себя собственной рукой в перчатке. Последним примером его парадоксального наследия стало то, что он, образец уэллсовского идеала ученых как благородных спасителей, непреднамеренно помог создать прямо противоположный образ ученых – дегуманизированных существ с больным сознанием, лишенных совести, оказавшихся во власти мрачной иррациональности.

Исполненные юмора висельника и фатального отчаяния, «Колыбель для кошки» и «Доктор Стрейнджлав» так же далеки от оптимизма Уэллса, как Земля от Марса, а Хониккер Воннегута и Стрейнджлав Селлерса так же далеки от просвещенных ученых Уэллса, как «Царь-бомба» от фейерверка.

Таковы и любовные истории, которые начинаются с поцелуя перед книжным шкафом и продолжаются в парных банях и на светофорах: взрыв «Царь-бомбы» обращается в грибовидное облако высотой в шестьдесят семь километров, которое, по словам одного очевидца, выглядит так, «как будто земля погибла».

Вскоре после грандиозного триумфа Андрея Сахарова, когда Хрущев обнял его на глазах у членов Политбюро ЦК КПСС, главный российский физик, создатель «Царь-бомбы», которого часто называют отцом русской водородной бомбы, прочитал один из рассказов Силарда, опубликованных в сборнике «Голос дельфинов». Рассказ назывался «Суд надо мной как над военным преступником». Силард написал его в 1947 году. В этом рассказе Россия завоевала США. Силарда арестовывают и судят как военного преступника по обвинению в том, что он побудил США разработать ядерное оружие в 1939 году и «внес свой вклад в военное преступление – атомную бомбардировку Хиросимы». Предъявленные доказательства неопровержимы, доводы его защиты – о том, что он пытался предотвратить использование бомбы, – отвергнуты.

Рассказ Силарда оказался созвучным растущим сомнениям самого Сахарова. Глубоко потрясенный, Сахаров показал этот рассказ коллеге-физику Виктору Адамскому[91]. «Многие из нас это обсуждали, – писал позже Адамский. – Хотя Силард и его коллеги-физики, которым предъявлены аналогичные обвинения, были невиновны, ни они, ни их адвокаты не смогли представить убедительных доказательств его невиновности, – продолжил Адамский. – Мы были поражены этим парадоксом. Нельзя уйти от того факта, что мы разрабатывали оружие массового уничтожения. Мы считали, что это было необходимо… Но все же моральный аспект этого не позволил бы Андрею Дмитриевичу [Сахарову] и некоторым из нас жить в мире с самими собой».

В самом начале атомная бомба была скорее продолжением гротеска современной войны, чем отступлением от него. Когда Трумэна, бывшего офицера-артиллериста, однажды спросили о его решении применить атомную бомбу, он ответил: «Это было все равно что получить более крупную пушку, чем была у противника, чтобы выиграть войну, и именно для этого она и использовалась. Это было не что иное, как артиллерийское орудие». Сахаров, вслед за Силардом, понимал, что никакое оружие, каким бы мощным оно ни было, не угрожает будущему человечества. А ядерное оружие угрожало. И, создавая его и понимая, что оно значит, он нес моральную ответственность, чем и было продиктовано его решение выступить против него. Попутно он стал самым известным диссидентом в СССР. «Его послание было недвусмысленным: есть лишь один способ избежать жизни, основанной на лжи, – писал о Сахарове его друг и коллега-диссидент Натан Щаранский. – Чтобы стать по-настоящему свободным, ты должен высказывать свое мнение». И вот разочаровывающая реальность была в очередной раз переосмыслена как вымысел, который превратился в неожиданную новую реальность.

Дельфины Силарда, умнейшие существа, начинают полностью понимать математику и естественные науки, и им становится скучно. Только политика США вызывает у них интерес, потому что она не поддается пониманию. А что такое политика США или любая другая политика, если на то пошло, как не иррациональное, выраженное в виде системы? Возможно, только дельфины Силарда могли бы наконец ответить на вопрос, который поднимает вся жизнь Лео Силарда: если отчаяние рационально, то почему надежда лежала в основе метаний Лео Силарда? Умирая, Силард просто сказал, что делал все, что было в его силах. Он никогда не прекращал попыток. Он никогда не переставал искать то, что он называл призрачной надеждой, вне зависимости от того, сколь часто она оказывалась призрачной. То, что он потерпел неудачу, делает его борьбу не менее мучительной. Вся его жизнь дает пример человека, который всегда считал, что наука существует в рамках морали. Достижения науки должны постоянно проверяться на соответствие реальности человеческой жизни и соответствовать тому, кто мы есть, иначе научные достижения нас бы поглотили, а возможно, даже уничтожили.

Томас Фирби считал оправданным свое участие в уничтожении Хиросимы и ее жителей: в конце концов, сколько бы еще людей погибло, не сбрось он бомбу? В июле 1945 года военному министру США Генри Л. Стимсону было поручено провести исследование о человеческих потерях в результате вторжения в Японию. По оценкам, потери союзников составили от 1,7 до 4 миллионов человек, в том числе от 400 тысяч до 800 тысяч погибших и от пяти до десяти миллионов погибших японцев. В ходе подготовки к вторжению и ожидаемым смертельным подвигам было изготовлено так много «Пурпурных сердец» (этой медалью награждались американские солдаты, получившие ранения или погибшие в бою) – около полумиллиона, – так что их запасы, несмотря на многочисленные войны, не истощились и сейчас, спустя почти восемьдесят лет. Японские оценки были выше, и заместитель главнокомандующего Императорским военно-морским флотом Японии вице-адмирал Такиджиро Ониси предсказал гибель до двадцати миллионов японцев. К грандиозной бойне готовились со всех сторон: также активно рассматривалось применение биологического оружия, и генерал Дуглас Макартур подготовил запасы фосгена, горчичного газа и хлористого циана вблизи линии фронта на Марианских островах и обеспечил подготовку подразделений химической службы США для их использования. Когда дело дошло до выбора оружия массового уничтожения, атомная бомба была просто последним выбором.

Если нет точной статистики, позволяющей количественно измерить гибель людей в Хиросиме, то нельзя также утверждать, что существует какой-то моральный расчет смерти. Нет никакого уравнения ужасов. Все знают о жертвах первой атомной бомбы; мало кто знает о «Железной дороге смерти», число погибших на которой (что, как правило, не всегда точно известно) составляет от 100 тысяч до 250 тысяч человек. В то время как мир все еще скорбит по погибшим в Хиросиме, кто за пределами Японии скорбит о бомбардировке Токио зажигательной смесью, в результате которой от обычных авиабомб, возможно, погибло даже больше людей, чем от первой атомной бомбы – около 100 тысяч? Какое военное преступление является более тяжким? Кого мы помним, а кого забываем? Томаса Фирби или Лео Силарда? Неудавшуюся актрису, ставшую писательницей под чужим сценическим псевдонимом, или успешного киноактера с рукой в перчатке, чей псевдоним стал синонимом безумного зла, в то время как его собственное имя стерлось из памяти? Если Томас Фирби нажмет кнопку в 8:15 утра, крикнув: «Сбрасываю бомбу!», и бомба пролетит шесть миль до того, как взорваться, сколько людей должно погибнуть, чтобы вы смогли прочитать эту книгу?

Потом Томаса Фирби спросили, что он чувствовал по поводу бомбардировки Хиросимы. Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал по поводу участия в первом дневном налете ВВС США на оккупированную немцами Европу тремя годами ранее. В ходе операции по уничтожению железнодорожной станции в Руане половина бомб, сброшенных в ходе налета, не попали в цель, в результате чего пятьдесят два мирных жителя погибли и еще сто двадцать получили ранения. Один француз, вернувшись домой, увидел, что его дом разрушен. В морге он обнаружил среди множества других трупов своих родителей и сына, обнаженных, все еще истекавших кровью, на которых из одежды остались одни носки. От его дочери ничего не осталось (8).

Этот налет был признан успешным, и «по точности он намного превзошел все предыдущие бомбардировки с большой высоты». Хотя это утверждение и было очевидным нонсенсом, оно было использовано, чтобы оправдать усиление бомбардировок. «Точные воздушные бомбардировки» всегда были неправильным термином, используемым для оправдания этих бомбежек. Последующие бомбардировки Франции союзниками унесли жизни, по словам одного историка, 57 тысяч мирных французов. Оценки числа гражданских лиц в Германии, погибших в результате бомбардировок союзников, варьируются от 300 тысяч до 600 тысяч человек.

Никто никогда не спрашивал Томаса Фирби, что он чувствовал двадцать лет спустя, принимая участие в ковровых бомбардировках Вьетнама, которые он проводил в качестве наблюдателя ВВС США. Во время той войны американцы и их союзники сбросили на Вьетнам, Лаос и Камбоджу в два раза больше бомб, чем во время Второй мировой войны, – около 7,5 миллиона тонн боеприпасов. Это остается крупнейшей в истории бомбардировкой с воздуха. За пределами пострадавших стран эта бомбардировка в значительной степени забыта. Общепризнано, что мощность взрыва «Малыша» была эквивалентна 15 тысячам тонн тротила. Однако в крупном послевоенном докладе правительства США «Обзор стратегических бомбардировок», в котором анализировался эффект воздушных бомбардировок во время Второй мировой войны, было подсчитано, что такой же взрывной и пожарный эффект, как при взрыве «Малыша», мог быть достигнут при использовании обычных бомб общим весом в 2100 тонн. Другими словами, бомбардировки Вьетнама могут быть рассчитаны как эквивалент либо 500 бомб, сброшенных на Хиросиму (весом 15 тысяч тонн), либо, используя данные «Обзора стратегических бомбардировок», как эквивалент 3571 бомбы, сброшенной на Хиросиму (весом 2100 тонн). В войне, в которой погибло более трех миллионов человек, из которых два миллиона были гражданскими лицами, невозможно точно подсчитать, сколько погибло от воздушных бомбардировок. Мы помним Хиросиму. А кто, кроме вьетнамцев, помнит о погибших вьетнамцах? А кто помнит погибших камбоджийцев, кроме камбоджийцев? Погибших лаосцев, кроме лаосцев?

Но тогда кто помнит об исчезнувшей дочери того француза?

После поездки в Саньо-Онода и вечере в хостесс-баре я вернулся в Токио. Там я встретил человека, который был санитаром японской армии в Хинтоке, лагере для военнопленных на «Железной дороге смерти», где также находился мой отец. Он рассказал, как приехал туда ночью и прошел мимо погребальных костров, на которых сжигали умерших от холеры. Вокруг костров из мяса и бамбука в грязи ползали жалкие голые скелеты. Это, по его словам, были австралийские военнопленные. Мы встретились в чайной, небольшом помещении на лестничной клетке безымянного офисного здания. В одном конце узкой комнаты было большое окно. Это место было лишено очарования, оно имело лишь функциональное назначение и ничего более. По его словам, лагерь был похож на буддистский ад. Я спросил, помогал ли он заключенным. Он ответил, что нет. Я спросил, не считает ли он, как врач, своим долгом помогать больным и страждущим.

«Вы должны понять, – сказал он, и произнес это так, словно комментировал качество своего зеленого чая, – мы не воспринимали их как людей». Зеленый чай нам подали в маленьких чашечках. Эту жидкость было трудно глотать. Он сказал мне, что австралийцы плохо следят за гигиеной. Японцы принимают горячие ванны. Австралийцы – нет. Казалось бы, этим все и объясняется. Я ничего не ответил. «Ты понимаешь?» – спросил он. Я сказал, что понимаю. Я заплатил за его чай и за такси, довезшее его до дома. Ничто не могло подготовить меня к тому, что произошло потом.

Позже в тот же день я договорился встретиться с другим бывшим охранником. Я ничего о нем не знал. Он не имел никакого отношения к моему отцу. Он был просто одним из тысяч охранников, работавших на циклопическом проекте, которым являлась «Железная дорога смерти» с сотнями тысяч рабов. Во время поездки на поезде в пригород Токио, где я должен был встретиться с ним в офисе таксомоторной компании, принадлежащей его сыну, я погуглил его и обнаружил, что он только недавно вернулся к своему исконному корейскому имени. Его прежнее японское имя, Какурай Хиромура, имя, которое он носил во время войны, было мне знакомо. В лагере, где сидел мой отец, его считали тамошним Иваном Грозным, человеком, которого австралийцы прозвали Ящерицей. Это единственный известный мне мужчина, о котором мой отец – мягкий, миролюбивый человек – всегда говорил с ожесточением и гневом. Отец рассказывал мне, что ему приснился сон, которого он стыдился – и я не могу передать, насколько это было на него непохоже, – и в этом сне они поймали Ящерицу, истыкали его штыками и, вырвав кишки, ими его связали. После войны Ли Хак Рэ был приговорен к смертной казни за военные преступления. Позже его смертный приговор заменили на пожизненное заключение, а в 1956 году он был освобожден по всеобщей амнистии.

Ли Хак Рэ был достойным, любезным и великодушным стариком. Он изо всех сил старался отвечать на все мои вопросы учтиво и рассудительно. Он не припомнил случаев насилия в лагере. Возможно, такое и бывало, сказал он. Но сам он никогда ничего подобного не видел. Он производил впечатление искреннего человека. Я подумал, что, возможно, он забыл, или решил забыть, или это вылетело у него из головы, или, возможно, когда он стал стариком, многое выветрилось из памяти. Однако, когда я спросил его о других аспектах того периода его жизни – о его жизни в Корее до того, как он стал тюремным охранником, о его обучении у японцев, – он, удивительное дело, вспомнил множество подробностей. Жестокие удары по лицу, известные как бинта, были непосредственной формой наказания в лагерях, применявшейся часто и жестоко. Зачастую для насилия не было видимых причин. Заключенных могли бить до потери сознания. Иногда военнопленных выстраивали в два ряда и заставляли бить по лицу человека в шеренге напротив. Пощечины продолжались до тех пор, пока один из них не падал. Охранники избивали любого, кто, как им казалось, притворялся, будто наносил удары со всей силы.

Ну, конечно, сказал он мне, он знал о бинте. Но это применялось просто для поддержания дисциплины. Я попросил его дать мне пощечину. Я попросил его дать мне пощечину так сильно, как он только мог. Моя просьба была странной, даже извращенной. Я до сих пор не понимаю, почему я его об этом попросил. Я старался встречаться с каждым очевидцем без эмоций, чтобы быть открытым для всего, что они говорили, и не обвинять, и не осуждать. Но, возможно, мне хотелось дать ему понять, что я знаю. Возможно, вопреки себе, я не был лишен эмоций. Возможно, я хотел, чтобы он знал, что прошлое вернулось, что, в конце концов, оно всегда возвращается. Или я думал: пусть он знает, что он не причинит мне такой боли, как моему отцу. Возможно, я думал, что мне нужно знать, каково это – ожидать удара и как это может заставить тебя отвернуть голову, чтобы попытаться выдержать удар, одновременно принимая его. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему я спросил. Старика пришлось немного уговаривать. Наконец мы встали лицом друг к другу. Он наклонился так, чтобы нанести удар от торса, слегка согнул руку, чтобы смягчить удар, и сложил ладонь горстью, чтобы усилить удар. Было очевидно, что даже если он и забыл о своей жестокости, то его изможденные мышцы и иссохшее тело – нет. Он ударил меня три раза.

От этих ударов у меня в памяти осталось лишь то, какой чистой и сухой была кожа его старческой руки, когда он меня бил. От него совершенно ничем не пахло. После третьего удара офис таксомоторной компании вдруг сильно затрясся и стал ходить ходуном, словно шлюпка в бушующем море. Все здание закачалось. Папки посыпались с полок, а шкафы задрожали. Длинный ряд бешено раскачивающихся ключей от машин издал неземное бренчанье. Я решил, что обезумел, что вся эта поездка в Японию, и роман, который я писал уже больше десяти лет и все никак не мог дописать, окончательно свели меня с ума.

Но это было одно из тех редких совпадений, когда реальность восхищает, а вымысел – из-за опасения, что он может оказаться неправдой, – даже не допускается: в Токио произошло землетрясение силой 7,3 балла по шкале Рихтера.

Я никогда не переживал землетрясений и был слишком невежествен, чтобы испугаться. Но Ли Хак Рэ знал, что это такое. За те полминуты, что комната колыхалась из стороны в сторону, я увидел, что он очень испугался. Я также увидел, что, где бы ни находилось зло, его явно не было в той комнате рядом со мной и этим перепуганным стариком, который словно тонул, вцепившийся в край стола, как в обломок корабля.

Когда я уходил, он театральным жестом вручил мне конверт с деньгами для передачи моему отцу. Там лежала пачка иен, эквивалентная двадцати долларам. Словно во сне, я уставился на конверт, не в силах пошевелиться. Я в тот миг испытал массу разных чувств, но больше всего я чувствовал себя беспомощным. Ибо что хорошего было сделано, что плохого исправлено, какой мертвец воскрес, если я нанес ему оскорбление? И я вежливо принял подарок, зная, что никогда не отдам его отцу и не расскажу ему об этом, чувствуя, что каким-то образом продал нечто бесценное и не имеющее цены. Я ненавидел сам вид этого конверта, глубокое чувство сопричастности и стыда, которое он во мне вызвал. Я выбросил его в мусорное ведро, как только ушел, опасаясь, что он получит надо мной какую-то власть, какое-то магическое влияние, но от этих чувств было не так-то легко избавиться. Неприятное чувство общей вины. Я чувствовал себя так, словно меня изваляли в грязи.

К августу 1945 года Япония стояла на коленях, ее население было на грани голодной смерти. Жители деревень, расположенных вокруг лагеря моего отца, были вынуждены питаться одними кореньями. У рабов-военнопленных пропитания было еще меньше. Зима выдалась исключительно холодной. Мой отец потерял веру в то, что выживет. Его состояние стало настолько плачевным, что даже среди самых жалких пленников он выделялся, и его на время отстранили от работы в угольной шахте. Ему поручили относительно легкое задание – выносить человеческие экскременты из вырытой в огороде на холме туалетной канавы, которая по-японски называлась яма; тяжелые ведра с нечистотами подвешивались на бамбуковый шест, который несли двое мужчин. Эта работа называлась «таскать из яма дерьмо». Однажды английский военнопленный отказался нести свой конец бамбукового шеста, мотивируя свой отказ тем, что он не опустится до работы с полукровкой вроде моего отца. Здесь, на краю света, бессмысленное различие между рабами все еще имело значение для англичанина. До конца своих дней воспоминание об англичанине, отказавшемся таскать с ним дерьмо из яма, вызывало у отца улыбку.

В числе тех, кому выпала участь погибнуть при военном вторжении, были 32 тысячи военнопленных союзников, доставленных в Японию в качестве рабочей силы. Многие ожидали, что во время вторжения военнопленные станут жертвой массовых убийств или, в лучшем случае, будут использованы в качестве живого щита. Ничто из этого нельзя считать разумным обоснованием бомбардировки Хиросимы. Все это является лишь аргументом против войны, аргументом, который нельзя обосновать, но который нельзя перестать выдвигать. Иногда трагедию понимают как столкновение одного блага с другим. Более изощренная форма этой идеи состоит в том, что трагедия – это конфликт между тем, что воспринимается как меньшее зло, и тем, что воспринимается как большее зло. Трагедия воздействует на наше воображение, потому что напоминает нам о том, что справедливость – это иллюзия. Хиросима – величайшая трагедия нашего времени, которую мы все еще тщимся понять, но никак не можем этого сделать.

«Сбрасываю бомбу!» – Томас Фирби рассказал, как его серебристый B-29 набрал высоту и улетел, и вскоре после этого он заснул и проспал остаток двенадцатичасового полета обратно на их авиабазу на острове Тиниан. Выйдя на пенсию, он любил выращивать розы. «Сбрасываю бомбу!» – произнес Томас Фирби, и Томас Фирби собирается произнести, и Томас Фирби всегда будет это произносить, и его тело вечно будет светиться от энергии бесчисленных невинных существ, вечно проникающей сквозь него.

Отец, от которого нельзя было ожидать такого, позвонил буквально через несколько часов после моего возвращения домой из Японии. Он хотел знать, как все прошло. Ему было девяносто семь лет, он был слаб телом, но его разум все еще пребывал в полном здравии. Я рассказал ему, что японцы были неизменно добры ко мне и щедры и как, к моему удивлению, я познакомился с несколькими охранниками, которые служили в его лагерях, включая Ящерицу. «И что они рассказали?» – спросил он.

Я подумал о землетрясении. О мистере Сато, приникшем к моей груди. О почти пустом баре. О Ли Хак Рэ, вцепившемся в стол, в то время как мир завертелся вокруг него.

Я сказал, что они подробно поведали мне о своей жизни, рассказав обо всем, за исключением их службы в лагерях, где мелкие подробности, казалось, ускользали от них, но тем не менее я чувствовал, что им было стыдно, и как каждый из них выражал свою печаль и чувство вины за случившееся и просил меня передать отцу извинения. Это было правдой. Возможно, это также было и неправдой. И все же это было то, о чем я мог честно рассказать.

О том, какие австралийцы были грязнули, я умолчал. О конверте с иенами на сумму двадцать долларов, переданных мне Ли Хак Рэ, я тоже умолчал. Мой отец молча меня выслушал. Помолчав, он сказал, что ему пора идти, и повесил трубку.

Позже, в тот же день, отец полностью забыл о своем пребывании в лагерях для военнопленных. Перед моим отъездом в Японию он забыл о насилии. Затем он забыл о грязи, которая так мучила их всех, когда они страдали в адских условиях кампании «поторопись». Теперь, однако, все прошло. Он принимал как данность – так вам известно, что вы когда-то находились в утробе матери, – что прошел лагеря для военнопленных, но никаких воспоминаний о тех годах у него не осталось. И все же его воспоминания о событиях до и после лагерей оставались яркими. Словно он наконец-то обрел свободу.

В конце концов, все, что у него осталось, – это идея любви. Он потратил целую жизнь на размышления о том коротком, ужасном периоде своей жизни и постепенно свел их к одной идее, к одной эмоции, к одной истине: любви.

И, когда я это пишу, я осознаю, что память – такой же акт творения, как и свидетельство очевидца, и что одно без другого – как дерево без ствола, крылья без птицы, книга без повествования.

Я написал роман, пытаясь понять эти вещи. Чтобы разрешить их. Все то время, что я его писал, я чувствовал, что это был способ постичь непостижимое. Только закончив его, я понял, что ничего не понял.

Кто продолжительнее любит?

Мой отец болел, и я сидел с ним в то раннее утро. «Как продвигается работа над книгой?» – спросил он. Я сказал ему, что наконец-то закончил. В ту же ночь он умер.

После оглушительного успеха «Машины времени», опубликованной в 1895 году, молодой Герберт Уэллс с поразительной быстротой, за три года, один из другим написал пять «научных романов» – как тогда называли научную фантастику, – достигнув кульминации в 1898 году, когда появилась, пожалуй, его бессмертная книга «Война миров», в которой древняя цивилизация группа осьминогообразных существ с Марса осуществляет жестокое вторжение на Землю. «Война миров» – великая книга в жанре научной фантастики.

Роман Уэллса соединил моду на истории о «вторжениях» с потрясающими по оригинальности изобретениями, чем заложил прочную основу популярной культуры XX века. Его рассказ о внеземной армии, чьи мотивы столь же непостижимы, сколь смертельно опасны ее технологии, популяризировал идею о высших нечеловеческих цивилизациях с других планет, назвав их термином, ставшим общепринятым для обозначения такой инопланетной формы жизни, – марсиане.

«Ну и где же они?» – спросил Энрико Ферми у коллег-физиков через полвека, беседуя о широко обсуждавшейся в то время возможности существования разумной жизни на других планетах. Ферми, один из создателей атомной бомбы, потом задал вопрос, который получил известность как парадокс Ферми: если вероятность существования инопланетян, с учетом бесконечного количества планет, настолько велика, то почему во Вселенной еще не нашли убедительных доказательств существования какой-либо формы высшей жизни?

У Лео Силарда ответ нашелся.

«Они среди нас, – сказал он, – но их называют венграми».

Шутка Силарда спровоцировала возникновение названия для этого феномена: его и четверых других еврейско-венгерских ученых, прославившихся своей поразительной гениальностью, которая казалась чуть ли не сверхъестественной, и говоривших на непонятном родном языке и английском со странным акцентом, стали называть марсианами.

Эту шутку подхватил пятый – Эдвард Теллер, отец водородной бомбы, указав, что его инициалы также означают «внеземной»[92]. Довольно скоро у них даже появилась основополагающая легенда: мол, через три года после публикации шедевра Уэллса, по слухам, марсиане прибыли на Землю, но не вторгнувшись в Уокинг, графство Суррей, как в романе Уэллса, а незаметно проникнув в Будапешт, столицу Венгрии, в качестве передового разведывательного отряда. Когда выяснилось, что Земля непригодна для колонизации, они улетели, оставив после себя пятерых детей, зачатых от них местными женщинами. Дети марсиан выросли и стали блестящими учеными, которые, помимо всего прочего, в значительной мере поучаствовали в изобретении атомной бомбы, а один из них – Лео Силард – сыграл ключевую роль в ее создании.

Замысел «Войны миров» вырос из несостоявшегося геноцида аборигенов Тасмании. В интервью журналу «Стрэнд мэгэзин» в 1920 году Герберт Уэллс объяснил идею книги замечанием своего брата Фрэнка, которому он посвятил роман. Они беседовали «об открытии европейцами Тасмании, ставшим ужасным бедствием для коренных тасманийцев»: «Мы вместе прогуливались по чудесному мирному уголку Суррея. И он вдруг сказал: “А предположим, что какие-нибудь существа с другой планеты внезапно свалятся с неба и начнут наводить здесь свои порядки?”».

В первой главе «Войны миров» Уэллс прямо указывает на это допущение:

«Прежде чем судить их слишком строго, мы должны припомнить, как беспощадно уничтожали сами люди не только животных, таких как вымершие бизон и птица додо, но и себе подобных представителей низших рас. Жители Тасмании, например, были уничтожены до последнего за пятьдесят лет истребительной войны, затеянной иммигрантами из Европы. Разве мы сами уж такие поборники милосердия, что можем возмущаться марсианами, действовавшими в том же духе?»[93]

Первое время бледнолицые пришельцы, должно быть, казались аборигенам Тасмании такими же эфемерными, как им казалось на первый взгляд, призраками, посещающими некогда им принадлежавший мир, такими же надоедливыми, тривиальными и мимолетными, как дальние родственники, приехавшие их навестить. Но они не ушли. Они продолжали прибывать. Их становилось все больше и больше. Когда аборигены обнаружили, что их уничтожают простые мушкетные пули и неведомые болезни, массовое кровопролитие и предательство, они, возможно, тем не менее чувствовали, что их истина, их космос, их понимание этого мира и их место в нем выдержат эту убийственную бессмыслицу и восторжествуют, как это было сорок тысячелетий назад. Но на самом деле все оказалось иначе.

Горстка аборигенов Тасмании, переживших Черную войну[94] – максимум несколько сотен человек, – обнаружила, что живет в мире, который не только нетерпим, но и, должно быть, быстро стал для них нечитаемым и, следовательно, абсурдным. Тысячелетиями их предания создавали страну, а земля создавала их самих. Какие бы идеи, какие бы знания ни были у первых тасманийцев о том, как смысл связан с материальным миром камней, рек, морей, рыб, деревьев, трав, птиц и животных, они ничего не значили для завоевателей. Где бы ни поселились выжившие аборигены, там когда-то были слова, названия, обычаи, идеи, духи, законы, песни, танцы и предания, но теперь они считались неуместными. Но если истребление не было полным, то и катаклизм не был тотальным. Многое было утрачено, но кое-что сохранилось.

Их остров был захвачен англичанами, но при этом англичане также похитили и уничтожили то, что было для них священным. С этой точки зрения, остров был храмом, а англичане – грабители храмов. Слово «святотатство» происходит от того же латинского слова, которое означает «похищать священные предметы». Вторжение было святотатственным актом. Возможно, зияющее отсутствие, которое ощущается в современной Тасмании, является потерей этого священного мира. Потому что мы не можем себе этого представить. Если бы такое было возможно, мы не были бы Австралией сегодня. Последующее соблюдение великого молчания, несмотря на боль; неистовая ярость, которая заставляет жителей Тасмании снова и снова разрушать то, что уникально и прекрасно, невзирая на потери; все это исходит из чего-то запрятанного глубоко внутри нас, для обозначения чего слово «вина» неадекватно и, возможно, даже неправильно. Может быть, это невыносимое осознание того, что священный мир был осквернен? И что его останки должны быть стерты с лица земли, чтобы от него не осталось вообще никаких воспоминаний?

Английские завоеватели часто говорили об огромной любви коренных тасманийцев к своей стране, не понимая ее глубоких корней. Они усматривали в этой любви мотивацию, которая делала их партизанскую войну против превосходящих сил противника такой жестокой, эффективной и продолжительной. Они не понимали, что эту любовь нелегко победить и непросто погасить.

Марсианин Джон фон Нейман, один из величайших математиков своего времени, объяснял марсианский феномен австро-венгерской смесью либерализма и феодализма, которая давала евреям некоторые возможности для достижения успеха, но в то же время не допускала их до власти. По словам фон Неймана, это вызвало «чувство крайней незащищенности», заставив его самого и его коллег-марсиан поверить, что им необходимо «создавать необычное или столкнуться с вымиранием». Возможно, по той же причине у Силарда никогда не было собственного дома, и он всегда держал при себе две собранные сумки, всегда готовый сбежать в другую страну. Марсиане-евреи на самом деле вовсе не были марсианами: они были просто еще одним народом, которого истребили настоящие марсиане.

Уничтожение аборигенов Тасмании было апокалиптическим по размаху, но отнюдь не тотальным: немногие выжили в той войне на уничтожение (как правильно назвал ее Уэллс и как называли ее колонисты того времени), и сегодня 30 тысяч тасманийцев утверждают, что произошли от горстки выживших.

Но геноцид – это не совсем то, что биологический вид творил сам с собой, как это описывал Уэллс в свойственной ему социал-дарвинистской манере. Скорее это была политика британского правительства, проводимая с твердым намерением обеспечить плодородные пастбища для растущего овцеводческого бизнеса, где шерсть была основным товаром, давшим толчок британской промышленной революции. Как и в утопии Томаса Мора, овцы опять поедали людей – правда, с помощью мушкетов, пистолетов, солдат, бродячих расстрельных команд, болезней и систематической военизированной организации жизни, нацеленной на их уничтожение. С этой точки зрения, конечный эффект мало чем отличался от ядерного взрыва, потому что цель была та же: уничтожение. Дистанция между «Войной миров» и «Освобожденным миром» оказалась не так уж велика.

Вторжение было одновременно и войной-геноцидом, и созданием тоталитарного рабовладельческого общества на недавно опустошенных землях. И именно бесправным рабом на такой овцеводческой ферме начал свою трудовую жизнь мой прапрадед Томас Флэнаган на Земле Ван-Димена – на плантации Брикендон на окраине деревушки Лонгфорд, бывших охотничьих угодьях, где племя паннихеров охотилось на кенгуру. Менее чем в миле от того места, куда Томас Флэнаган прибыл в качестве раба-каторжника, и через 110 лет, в краткий промежуток времени между публикацией «Голоса дельфинов» и взрывом «Царь-бомбы», туманным зимним утром родился я. Моя мама, у которой на шее уже сидели четверо детей, требовательная старая мать и больной муж, заплакала, узнав, что беременна мной, в то время как отец видел сны, в которых наблюдал из своего гроба за улицами Лонгфорда и прохожими, провожавшими его внимательными взглядами.

История Тасмании началась не с вторжения монолитной группы марсиан и не с того, что европейцы тоже извлекли свою выгоду из завоевания острова. Марсиане были властителями, а все остальные – подвластными. Термин «переселенческо-колониальное общество»[95] отражает леность мышления, скрывающего неравенство, на базе которого был выстроен новый марсианский мир, и вытекавшие из него социальные патологии, глубоко укоренившиеся до сегодняшнего дня. Современные наблюдатели часто отмечали, что каторжничество было просто другим названием рабства. Аборигены Тасмании понимали социальные различия, пожалуй, лучше, чем сами рабы: им нравилось подчеркивать, что, даже потерпев поражение в войне, они оставались свободными людьми и имели статус выше, чем у каторжников, на которых они всегда смотрели свысока, как на несвободных. То, что выход на свободу был вероятным, но необязательным завершением тюремного срока ван-дименского каторжника, вовсе не означало, что здесь установилась менее жесткая рабовладельческая система, чем в Риме. И то, что освобожденный раб мог восстать, не означало, что общество было менее несвободным. Общий кошмар участи каторжников и аборигенов не обязательно приводил к их сплочению: когда в 1832 году группу аборигенов временно разместили этажом ниже заключенных в исправительном учреждении на острове Маккуори, каторжане стали мочиться на них свозь половицы.

После выхода на волю освобожденным каторжникам не разрешалось возвращаться на родину, они должны были оставаться в колониях. Существовало широко распространенное мнение, будто они избегали городов, где размещались центральные органы власти, предпочитая начать новую жизнь в буше, где их образ жизни часто напоминал образ жизни аборигенов, с которыми они иногда имели общих детей, и их тоже скрывали от властей, а их происхождение утаивали и держали в секрете от широкой общественности. Некоторые стали питаться, жить и даже одеваться как аборигены Тасмании. Культура, насчитывающая 40 тысяч лет, доказала, что ее не так-то легко уничтожить, и ее продолжающееся влияние не ограничивалось одними лишь аборигенами. Она преобразовывалась и видоизменялась, и со временем, в ходе процесса колонизации, другая река, гораздо более древняя, продолжала свое течение, и затем начался обратный процесс, который можно было бы назвать индигенизацией[96], когда освобожденные каторжники, их семьи и их потомки перенимали некоторые ценности и жизненные привычки коренных тасманийцев.

Они становились другими, хотя что это было такое, никто не знал, потому что никто не давал этому названия. Они объясняли свое перерождение лукавыми шуточками и длинными рассказами, они чувствовали, что стали другими, когда пробирались сквозь буш, они слышали это в неповторимом шуме ветра, пролетавшего над дубравами, они ощущали это во вкусе кенгуру, раков, морских ушек и гребешков, которые они привыкли есть, они чувствовали это в радостях и горестях своих больших семей, и эти ощущения отражались в их представлениях о времени, земле и доме. Но никто не давал этому ощущению названия, и никто не мог произнести его вслух, и все просто уверяли себя и остальных, что они марсиане, хотя почти никто ими не был.

Казалось, все наконец свелось к седьмому вопросу: кто продолжительнее любит, потому что белые люди начали в каком-то смысле думать так же, как черные. Вопреки их воле, они стали жить в цикле времени, в который аборигены Тасмании когда-то поместили себя и свой остров. Они не были аборигенами. Со временем многие из них стали расистами. Но и европейцами они больше не были.

К моменту смерти отца в возрасте девяноста восьми лет у него почти не осталось никакого имущества, кроме кресла и письменного стола, на котором он на протяжении многих лет собирал различные ценные для него бумаги: стихи, изречения, цитаты, несколько написанных им произведений и кое-какую переписку. Среди этих бумаг моя старшая сестра нашла написанное много лет назад письмо от ныне покойного двоюродного брата по материнской линии о том, как в детстве их постоянно предупреждали, чтобы они никогда не упоминали никому, с кем общались вне дома, что в членах их семьи текла черная кровь. При этом подразумевалось, что наша бабушка была по происхождению аборигенкой.

Отец любил обсуждать с семьей интересные письма. Но это письмо он никогда не обсуждал. Случаи сокрытия своих туземных предков были распространенным явлением в Тасмании, где для кое-кого подобная скрытность была способом выживания. Нет никаких документов, подтверждающих правдивость рассказа двоюродного брата моего отца, но это не делает его неправдивым. Над моей семьей дамокловым мечом висит этот вопрос, на который нет ответа.

У нас, как и у многих других тасманийских семей, есть родственники-аборигены. Но даже если история нашего двоюродного брата и была правдивой, она не делает нас аборигенами. Мы не были воспитаны в культуре аборигенов, мы не росли среди аборигенов и тем более не знали, с каким расизмом сталкивались аборигены. Но кто же тогда мы такие? Почему мы такие? Ведь мы, как и многие другие семьи Тасмании, живем в тени старых преданий, которые остаются с нами вместе с накапливающимися новыми историями. Почему наш отец, которого в детстве прозвали Самородком в честь марки крема для обуви[97] из-за того, что он был смуглым, не имел ничего против тех, кто, когда он повзрослел, обзывал его «полукровкой»? Откуда взялись его религиозные верования, весьма необычные для человека, родившегося в 1914 году? Опыт – это всего лишь мгновение. Осмысление этого мгновения и есть жизнь.

Редко кто обращает внимание на то, что Франц Кафка остается непризнанным в качестве ведущего писателя Тасмании. В его рассказе «В исправительной колонии» путешественник прибывает в безымянную колонию. Там осужденных объявляют виновными, не объясняя, в чем заключается их преступление, и не дают возможности защититься. В наказание за преступление их обматывают цепью, засовывают в рот кляп, и помещают в «борону» – хитроумный аппарат, установленный под стеклом таким образом, чтобы большая аудитория зрителей могла сверху наблюдать за экзекуцией внизу. Связанное тело обвиненного вращается, а зубья «бороны» медленно выписывают на его коже необъявленное наименование его преступления, все глубже вгрызаясь в его плоть, пока в последний миг агонии осужденный не осознает свое преступление и не умирает. Прочитав этот рассказ, я был потрясен ужасом узнавания.

«Белые австралийцы все еще пытаются примириться со своим колониальным прошлым», – заявила в 2009 году английская «Индепендент» – марсианская газета, и ее зубья-бороны начали свою работу, неотвратимую, как капкан для человека, как будто геноцид был нашим изобретением, а не их, как будто тоталитарная рабовладельческая система была нашим выбором и не порождением их ГУЛАГа. Как чудесно иметь империю, пожинать ее награбленные богатства и в то же время возлагать вину за ее колониальные дефекты на колонизируемых, писать на своих телах, будто мы были вульгарными пришельцами, варварами, дикарями, что их осуждение было нашим преступлением.

Печальная правда заключается в том, что истребление было марсианским проектом. Печальная правда заключается в том, что тоталитарная рабовладельческая система была марсианским проектом. Это как если бы «Тысячелетний рейх» восторжествовал и через 150 лет возложил бы вину за Холокост на выживших евреев. Как высказался в 1998 году Уильям Рис-Могг, бывший редактор «Таймс» и отец ведущего английского политика-консерватора Джейкоба Рис-Могга, «геноцид аборигенов Тасмании… также был частью исторического процесса, который принес блага цивилизации четверти мирового населения».

Если я утомлен беспредельной марсианской снисходительностью, безграничной марсианской способностью вести себя покровительственно, неоспоримым марсианским превосходством, нескончаемым марсианским высокомерием, которое всегда основано на такой же марсианской глупости и непревзойденном марсианском невежестве, то это не потому, что я считаю их единственными виновными.

А все потому, что они не в состоянии понять – как понял Кафка, – что виновны мы все.

Вся правда, жуткая правда, заключается в том, что марсиане создали Систему (такой, какой она и была известна – наводящей ужас системой с большой буквы), в которой мы, заключенные, были созданы для того, чтобы стать самим себе охранниками, истязателями, стукачами и палачами: все эти должности занимают осужденные. Мы действовали как собственные тюремные клерки и как собственные тюремные архивариусы Системы, фиксируя собственные страдания в аккуратно составленных томах писем, меморандумов и отчетов, написанных нашим красивым почерком, в ходе составления первого исчерпывающего бюрократического отчета о тоталитарном государстве, каким и была Земля Ван-Димена. Мы были жившими в глуши каторжниками-скотоводами и каторжниками-пастухами, которые убивали аборигенов и которых убивали аборигены, кто тоже был нами. Мы забирали своих детей-каторжан и отправляли своих матерей-каторжанок обратно, чтобы те кормили грудью детей свободных поселенцев, когда эти свободные поселенцы их не насиловали. Мы ими были, есть и будем, и никто не освобожден от ответственности: ведь мы, сами аборигены, охотились на Мускито[98], который, в свою очередь, охотился на нас. Была, есть и будет черная Мэри Кокерилл, которая – одному Богу известно, какие страдания претерпела она в 1818 году, когда ее, чернокожую женщину на последнем сроке беременности, допрашивали белые солдаты, – предала своего возлюбленного Майкла Хоу, последнего из наводивших ужас ван-дименских бандитов, сбежавшего с пастбища, к которому его приставили в качестве охранника, заявив, что, «послужив королю, не захотел быть ничьим рабом», и мы – это Майкл Хоу, бушрейнджер, который застрелил Черную Мэри, когда «красные мундиры»[99] пустились за ним в погоню, использовав ее в качестве своего проводника, по крайней мере так сказали «красные мундиры», и мы – это отрубленная голова чернобородого Майкла Хоу, трясущаяся в джутовом мешке, когда ее повезли обратно в Хобарт, чтобы насадить на кол на Хантер-стрит, где ее исклевали птицы, а толпа плевала в нее, и это наша слюна стекает в его пустые глазницы.

И с тех пор именно мы несли на себе неизгладимое пятно позора за то, в чем мы не виноваты, но эта вина всегда будет нашей.

А легендарная потерянная книга Майкла Хоу «Мечты и садовые планы», которую он написал кенгуриной кровью и аккуратно перевязал страницы кенгуриными кишками? Мы – тоже эта книга. Он писал, пишет и будет писать, ожидая, что мы станем новой, лучшей историей.

Мой первый научный руководитель в Оксфорде, известный историк левацкого толка, узнав, что я опубликовал книгу по истории Австралии, поинтересовался у меня, какая же у Австралии история, какая культура. Он улыбался. Это было утверждение, а не вопрос, подтекст мне был ясен. Менее чем в квартале от учебного корпуса стоял длинный дом – музей Питт-Риверса[100], где находилась одна из крупнейших в мире коллекций украденных голов, среди которых были и головы тасманийцев.

«От женщин воняет илом, тебе не кажется?» – сказал мне один студент, и это тоже был не вопрос. Женщинам впервые было позволено поступить в мой колледж всего лишь за год до моего приезда. В индийском ресторане на Брод-стрит посетители считали себя вправе так подзывать официанток: «Эй, Паки-ой! Ты, грязная черная сука, иди-ка сюда!» «Возвращайся к себе домой в колонию, каторжник», – написал в конце одного из моих эссе другой мой оксфордский научный руководитель. «Это доведенный до безумия феминизм!»

Я беспокоился, что все дело во мне, в моем недостатке, который я не мог назвать, что у меня отсутствовало какое-то важное качество, каким обладали окружавшие меня самоуверенные люди. Возможно, так оно и было, думал я. Возможно, я был даже хуже.

Я пытался отыскать то, что могло бы послужить мне моральной поддержкой. Как выяснилось, это не был Лондон, который казался мне заманчивым обещанием, которое часто давали, но редко выполняли. Я искал какую-нибудь дикую страну, которая могла бы помочь мне избавиться от клаустрофобии, какой-нибудь большой мир.

Но ничего подобного там не было. Реки превратились в канализационные стоки, что никому не казалось необычным, небо было затянуто дымкой смога, скрывавшего все вокруг, чего никто уже не замечал. Это была издавна отравленная земля, прирученная и омертвевшая, заполненная смрадом дизельных моторов и запахами химикатов, и эту землю, тем не менее, люди считали буколическим или райским уголком. Агробизнес, шоссе, вывески, промышленный шум, ноющая городская рана, разраставшаяся метастазами, которые вызывали одно только стремление убежать.

Там не было ни света, ни простора.

Никто ничего не замечал, потому что никто уже и не знал, что все безвозвратно утрачено. Никто не замечал, что Тернер в своих картинах использовал совсем другую палитру, стремясь передать истинный солнечный свет в лимонно-желтых тонах и нежных оттенках розового и кораллового, характерных для той поры, когда солнечный свет еще не был утрачен и, как сейчас, не преломлялся сильно загрязненной окружающей средой в апокалиптические багровые тона. Там царило всеобщее оцепенение. Мир там был сплошь серым, мир, казалось, окаменел под бременем собственного краха, став одновременно мрачным и безжизненным, где громоздились прямоугольники, складские здания, поликарбонатные трубы, и его рукотворная и насильно поддерживаемая симметрия была бесконечной.

В моем оксфордском колледже, где посредственность считалась добродетелью, именовавшейся традицией, был один профессор права, которого считали необычайно талантливым. Судя по его неправдоподобному акценту представителя высшего общества, любви к междометиям на немецкий манер и говору с дергаными ритмами, мешковатым брюкам и твидовым костюмам, а также старомодным манерам, я предположил, что он тоже марсианин. Но все знали, кем он был на самом деле. Они всегда это знали. Они говорили, как есть, о его происхождении – это и причиняло ему страдания, потому что он был, как все беззлобно говорили у него за спиной, грязным маленьким еврейчиком из Ист-Энда. Для него было бы лучше не иметь здесь дома и всегда держать наготове сумки с вещами для отъезда в другую страну.

Это и славилось здесь как чувство юмора, как остроумие, и так оно всегда было и всегда будет, и имя этому было Оксфорд, и это было разрушителем миров, так всегда было и всегда будет. Чем больше этот профессор права подражал таким остроумцам, тем шире становилась пропасть между их статусом и его происхождением, и чем больше он их обучал, тем больше они его презирали.

Тем временем по улицам Оксфорда бродили буллеры-задиры, одеваясь нелепо, как им и пристало, или вызывающе, как нацики, а после ужина зазывали к себе шлюх. Один из таких буллеров Б—, которому бы в будущем избраться премьер-министром, хотел, чтобы я, когда он во второй раз решил баллотироваться на пост президента Оксфордского профсоюза, стал его правой рукой – еще одной шлюхой! Я сказал ему, что терпеть не могу профсоюз, что я даже не являюсь его членом, и вообще, с какой стати мне суетиться? Тогда он сказал, что, когда я сам буду баллотироваться, он мне тоже поможет, а я повторил первоначальный отказ, и Б— воскликнул нечто невразумительное вроде «фу-ты ну-ты!», потому что у него и впрямь не нашлось слов, и ни у кого бы не нашлось; он изобразил из себя само обаяние, но при этом нельзя было поверить ни единому его слову: это же здорово, лучше и быть не может, тебе так просто не отвертеться… А я мог бы сыграть австралийского безумца или притвориться марсианином – но, конечно, марсиане всегда знали, кто ты на самом деле. Таков был их метод. Это была их исправительная колония. Теперь я понимаю, что они и были настоящими марсианами в своей непостижимой, пугающей уверенности, которая была настолько чистой, что казалась невинностью истинных марсиан.

И этот момент всегда возвращался, капкан для мужчин всегда ждал свою жертву, и «борона» захлопывалась, и были готовы желобки для льющейся крови, и все, что я мог сделать, так это только написать еще одно предложение, еще один абзац. Писать и надеяться, и писать еще, чтобы выплеснуть ненависть, которая слишком долго меня снедала. Я бы написал миллион слов, чтобы забыть, убежать, стать свободным. Чтобы понять, что я был не хуже их. Но чувство унижения осталось надолго.

Я бы молчал годами и десятилетиями и удивлялся, почему я так долго молчал, и если бы меня спросили об Оксфорде, я бы произнес что-нибудь, используя так называемый оксфордский язык, какую-нибудь тонкую остроту, что-то эпиграмматичное, сбалансированное, и тотчас же пожалел бы об этом. Потому что это был не оксфордский язык. Маленький грязный еврейчик из Ист-Энда. Возвращайся к себе домой в колонию, каторжник. От женщин воняет илом, тебе не кажется? Эй, Паки-ой! Фу-ты, ну-ты!

Вот истинный язык Оксфорда, его необходимый язык ненависти.

Много лет спустя после рассказа, в котором фигурирует седьмой вопрос, Чехов написал другой, под названием «Случай из практики». К взрослой дочери владелицы фабрики вызывают врача. Фабрика – гнетущее, грязное место. Дочь владелицы фабрики, живущая в достатке, больна, и доктор считает, что это результат не менее ужасного угнетения, чем угнетение фабричных рабочих. Он усматривает источник ее несчастья в ее богатстве. Он понимает, что сильный неизбежно угнетает слабого – это закон природы, истина, о которой, как известно доктору, пишут в газетах и учебниках. Но теперь он задается вопросом, закон ли это или логическая несообразность, «когда и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений, невольно покоряясь какой-то направляющей силе, неизвестной, стоящей вне жизни, посторонней человеку».

На мгновение доктор осознает трагедию, в которой участвуют все и из которой никто не может выпутаться. Но он не может найти нужных слов, чтобы передать дочери владелицы фабрики, насколько он ее понимает.

Под пером менее талантливого писателя история закончилась бы на этом моменте прозрения. Но не у Чехова. Потому что доктор замечает эту истину лишь для того, чтобы затем она от него ускользнула. Уходя, он слышит звон церковных колоколов и трели жаворонков и тут же забывает о фабрике, о ее несчастных работниках и о больной дочери владелицы фабрики, а вместо этого думает о том, «как это приятно в такое утро, весной, ехать на тройке, в хорошей коляске и греться на солнышке».

Фраза Чехова о том, что «и сильный, и слабый одинаково падают жертвой своих взаимных отношений», звучит как запретная истина. Кто бы осмелился написать такую фразу сегодня? Кто бы осмелился даже подумать об этом?

Пугающая жалость Чехова – это тоже истина о том, кто мы такие. Его доктор – это вопрос почему, лежащий в основе «бороны» Кафки, а вместе с тем и истины о зрителях и жертвах, о дочери владелицы фабрики и ее рабочих, о трагедии марсиан и всех тех, кого они уничтожают. И когда рассказ заканчивается, у нас за этим почему остается еще одно почему – неожиданное забвение, которое является одновременно прощением и местью, поражением и освобождением. Когда я представляю себе Чехова, я вижу его в последние дни жизни, умирающим от туберкулеза, с козлиной бородкой и в пенсне, стоящим на вершине скалы в Крыму. Затем он спотыкается и летит в пропасть, и мы вместе с ним, одновременно свободные и невесомые, и на миг все понимаем.

Мы не можем быть теми, о ком не мечтаем. И иногда мы обнаруживаем, что живем в чужих мечтах и кошмарах, и снова начинаем мечтать. Я пишу книгу, которую вы сейчас читаете, как всего лишь любовное послание моим родителям и моему дому на острове, миру, который исчез, потому что более века назад другой писатель написал другую книгу, которая десятилетия спустя захватила умы других людей с такой силой, что стала реальностью, изменившей мир. Это была история его ужаса, в которой он описал свой страх любви, абсолютной любви, безмерной и безграничной, и вместо нее придумал идею безграничного разрушения. Таким образом, мир породил книгу, которая, в свою очередь, породила иной мир.

Без поцелуя Ребекки Уэст Герберт Уэллс не сбежал бы в Швейцарию, чтобы написать книгу, в которой все сгорает в атомном пожаре, и Лео Силард без книги Уэллса никогда бы и не подумал о цепной ядерной реакции, а не представив себе цепную ядерную реакцию, он никогда бы не ощутил растущий ужас – и, не испытав растущего ужаса, Лео Силард никогда бы не уговорил Эйнштейна убедить Рузвельта, а если бы Эйнштейн не убедил Рузвельта, не было бы Манхэттенского проекта, а без Манхэттенского проекта не стало бы кнопки, которую в 8:15 утра 6 августа 1945 года нажал Томас Фирби, чтобы сбросить бомбу с высоты 31 тысячи футов над Хиросимой, и на Хиросиму не была бы сброшена бомба, и на Нагасаки не была бы сброшена бомба, и 100 тысяч, или 160 тысяч, или 200 тысяч человек остались бы живы, а мой отец умер бы в лагере. Возможно, поэзия не в силах ничего изменить[101], но один роман уничтожил Хиросиму, а без Хиросимы нет меня, и эти слова стирают себя, а вместе с ними и меня самого.

Сначала я решил, что сумею с легкостью спастись. Мне был двадцать один год, я плыл на каяке во главе группы туристов, сплавлявшихся по Франклин-ривер. За ночь вода в реке поднялась. После нескольких неудач выше по течению, когда у кое-кого из туристов перевернулись лодки, я был полон решимости увести группу подальше от опасных порогов на середине реки в спокойное место, к дальнему правому краю водопада, где виднелась чистая, глубокая протока.

Вот тогда-то я и допустил первый промах.

Я позволил слабому течению подхватить свой каяк над водопадом. Предупреждая других держаться от него подальше, я сам подплыл чуть ближе к краю порога. Только оказавшись почти у самой кромки, я попытался преодолеть течение и направиться к открытой протоке справа. Но было уже слишком поздно. Уверенный в своей способности найти проход в этом уродливом нагромождении валунов, о которые река разбивалась и падала вниз, я развернул каяк, выровняв его так, чтобы он встал параллельно течению реки и перевалился через край водопада. Это была моя вторая оплошность. Острый нос каяка врезался в каменный выступ у основания порога, и меня швырнуло вперед, когда каяк намертво застрял на середине водопада. Зажатый в бурлящей стремнине, думая, что вода вот-вот столкнет каяк с места или, на худой конец, что мне удастся поднять нос лодки, оставаясь в ней, я совершил третью ошибку. Я остался сидеть в каяке вместо того, чтобы выбраться из него к чертовой матери.

Я раскачивался из стороны в сторону, чтобы высвободить нос каяка. Но это только еще больше загоняло его в углубление между камней. Мое раскачивание становилось все более отчаянным, пока не лопнул спрейдек – неопреновое покрытие каяка, защищающее его внутреннюю часть от затопления. Речная вода хлынула в каяк, за считаные секунды обрушив в него тонны воды. Я почувствовал, как треснул стеклопластик за моим сиденьем и каяк начал проседать подо мной. Его корпус начал складываться пополам. Когда передняя часть лодки опустилась на дно реки, увлекая меня за собой, я почувствовал, что вот-вот исчезну в стремнине. За моей спиной сломанная корма приподнялась кверху, удерживаемая выступом обрыва, и каяк еще прочнее застрял в камнях. Закругленная передняя часть каяка сковала мне ноги под сильным напором течения, и мои колени оказались зажаты литыми захватами для бедер. Неодолимая мощь воды, бьющей мне в спину, оторвала мое туловище от сиденья каяка, так что я не сидел, а словно парил над ним, удерживаемый зажатыми, раздавленными ногами. Река теперь перекатывалась через меня, черный водяной шлейф над моей головой превращался в пенящийся каскад бурлящей воды, перед моим лицом образовался небольшой воздушный карман – и лишь это могло сохранить мне жизнь в течение считаных часов.

Я быстро обнаружил, что если позволю речному потоку, толкающему меня в спину и голову, сильно отбросить меня вперед, то река швырнет меня лицом на корпус моего сплющенного каяка, спасительный воздушный карман исчезнет, и если я не смогу выпрямить тело, то утону. Но если бы я отклонился слишком далеко назад, река точно так же кинула бы меня лицом вверх в свой мощный поток, и я бы все равно захлебнулся. Упираясь торсом в водяной поток за спиной, не в силах наклониться ни назад, ни вперед, не имея возможности передохнуть, я сконцентрировал все внимание и силы на том, чтобы удерживать равновесие и как можно лучше противостоять упрямой мощи реки, держа свое напряженное тело под таким углом, чтобы наилучшим образом уравновесить свои силы с силой реки и стараясь зря не растрачивать энергию на ненужные движения, а еще я старался не думать о боли, начинавшей пронзать мои зажатые ноги там, где обшивка корпуса каяка врезалась в бедра. Сохранять такую вымученную позу перед водной стеной быстро стало для меня слишком утомительно. Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы сопротивляться мощному течению реки всем телом, как будто я был валуном, заставляющим речной поток течь вокруг себя. Но я не был валуном. Я был похож на одну из тех изгибающихся, хрупких палочек, которые вы иногда видите воткнутыми прямо под поверхностью текущей воды, яростно вибрирующую до тех пор, пока она внезапно не сломается и не исчезнет в маленьком водовороте. Я пытался оценить все варианты спасения, которые с каждой секундой убывали. Но я не мог придумать ничего путного. Каким бы молодым и глупым я ни был, я знал, что мои силы иссякали. А мощь реки – нет.

Мне пришлось выбраться из каяка. Я отчаянно пытался приподнять провалившийся корпус, чтобы высвободить колени и голени и таким образом спастись. Это было невозможно. Я почувствовал, что мои движения ускорились – мои мысли, мое дыхание, мои мышцы, мои чувства, когда мой разум и тело напряглись, изготовившись к какому-то выплеску энергии, но у меня не было никакой возможности этот выплеск произвести. Мне больше не было понятно, как я смогу спастись. Только после того, как я перепробовал все физические упражнения, а затем попробовал еще раз и понял, что они безнадежны, до меня дошло. Я оказался в ловушке. Моей единственной надеждой теперь могли быть другие люди, но и этой надежды я был лишен.

Я был единственным, кто умел ориентироваться на реке. Сплавщики были моими друзьями, но никто из них не имел опыта плавания в бурлящей воде, и они не знали, как организовать спасательную операцию посреди бушующего потока. Только у одного из них, П—, опытного скалолаза, имелся какой-никакой опыт активного отдыха на природе. Но П— не любил реки. Я оказался в одиночестве. Отсутствие выхода означало – и осознание этого факта приходило ко мне медленно, потому что оно было настолько необычным, что какое-то время я не мог его постигнуть, – что я мог умереть. И мысль о смерти была для меня удивительной. Она казалась какой-то бессмыслицей.

И все же смысл был. Я знал, что попал в ловушку именно по той же причине, по какой гибли каякеры той эпохи – один из них погиб буквально на прошлой неделе на Франклин-ривер, на порогах, которые в нескольких днях пути ниже по течению называются «Свиная лохань». При преодолении крутых спусков заостренные носы длинных каяков из стеклопластика 1970-х и 1980-х годов втискивались под подводные камни, каяк обрушивался на каякера, и его ноги оказывались прижатыми к плоской передней части крошечной кабины. И оказавшийся в ловушке каякер, застряв посреди стремнины или водопада, где никто не мог прийти к нему на помощь, быстро или медленно тонул.

Мне показалось, прошло очень много времени, час или даже больше, но на самом деле это были минуты, а может, и часы, когда из реки вдруг чудесным образом вынырнуло лицо и возникло рядом со мной. Это был П—! Я был вне себя от радости. Он все это время каким-то образом болтался на веревке в воде, подвешенный в бурном потоке реки другими людьми, которые, как он теперь рассказал мне, находились на маленьком островке выше по течению и закрепили веревку. Он организовал их и придумал этот способ добраться до меня. Я объяснил, что нужно высвободить лодку. Но после того, как он нащупал под водой не слишком надежную опору, ему не удалось сдвинуть ее ни на сантиметр. Не смог он и освободить мое тело. То, что казалось простым, больше не было таковым. Как П— теперь будет меня спасать, не было ясно ни ему, ни мне. Водный поток давил на нас обоих, ему было трудно удержаться на ногах – река не позволяла ему осуществить мое спасение. В те дни у лодочников не было ни спасательных инструментов, ни оборудования, ни опыта. В нашем наборе походного снаряжения не было ничего, чем П— мог бы воспользоваться, чтобы выпилить меня из стеклопластикового каяка. И, как он ни старался, ему не удалось вручную сломать корпус каяка.

Он пытался освободить каяк, в котором я был взаперти. Проявив недюжинную силу и яростную решимость, П— старался вырвать каяк из-под каменного выступа, в котором он застрял. Он попытался вытолкнуть каяк обратно. Он пытался вытащить меня из каяка. Снова и снова он исчезал под водой, стараясь поднять каяк снизу, чтобы я каким-то образом смог высвободить свои зажатые ноги, но это, если бы было возможно, потребовало бы от меня сверхчеловеческих сил. Но он отказывался прекращать попытки. Когда один метод в очередной раз оказывался неудачным, П— возвращался к другому, иногда с расчетливым изменением, иногда в отчаянной ярости. Я действительно не помню, сколько способов он перепробовал. Помню только, что ни один не сработал. Он был сильным парнем, но мощь реки, стремительно несущейся на нас, сделала его задачу невыполнимой, если не сказать нелепой. Меня нельзя было освободить.

В промежутках между этими попытками он иногда покидал воздушную яму и куда-то уплывал вверх по течению реки. Я не знаю, как ему это удавалось, то ли он сам подтягивался на закрепленной на нем веревке, то ли его вытаскивали обратно собравшиеся на берегу люди. Но каждый раз, когда он возвращался, мне было ясно, что он теряет силы. За долгие часы его все более отчаянных усилий холод подорвал даже его непоколебимую храбрость. На нем был только тонкий гидрокостюм, который казался неуместным из-за того, что при быстром подъеме воды на шее и плечах образовывались прорехи, и холодная вода заливалась внутрь, сводя на нет изолирующий эффект неопрена и выхолаживая его тело. И так продолжалось несколько часов.

Я сказал «несколько часов», но я понятия не имел, сколько прошло времени на самом деле. Силы мои убывали. Я начал бороться с течением реки, пытаясь удержаться на ногах. В какой-то момент П— вернулся с веревками, которыми он обвязал меня вокруг груди и плеч. Мне запомнилось, что это были дешевые тонкие веревки, но, возможно, П— принес с собой альпинистский канат и использовал его тоже, но я уже не помню. В любом случае, он обвязал мой торс и поднял над водой, точно тушку цыпленка, предназначенного для жарки на костре, а его помощники, находившиеся выше по течению, крепко держали веревки, чтобы я не свалился лицом вниз и не разбился насмерть. Но они были бессильны предотвратить мое падение навзничь. П— снова пропал. Через какое-то время он вернулся с другой веревкой и с другой идеей. Сплавщики, оставшиеся на каменной скале выше по течению реки, должны были выволочь меня с помощью веревки – подтянуть мой каяк к водопаду и потом вытащить из него.

П— обвязал меня веревкой. Потом он исчез, веревка резко натянулась, когда те, кто находился выше по течению, попытались, применив силу, выдернуть меня из каяка. Но меня удерживали застрявшие ноги.

Я испытал жуткую боль. Стоило им начать тянуть изо всех сил, веревки лопнули на моих неподвижных плечах и груди. Когда несколько человек сильно растянули мое тело, мой торс и голова оказались запрокинуты назад и скрылись под водяным каскадом. Мне пришлось крепко сжать рот, иначе вода хлынула бы внутрь и утопила бы меня. Я задержал дыхание в надежде, что они не будут тянуть меня слишком долго, и я не выдохнусь. Но вместо того, чтобы вытащить меня наружу, мои спасатели только еще больше зажали мне ноги, сильнее притиснув мои бедра и колени к смятому корпусу каяка. Казалось, что этот безжалостно натягиваемый канат разорвет мне ноги. Я мог лишь вытягивать тело, но не сдвинуться с места. Мучительная боль пронзала меня, мои руки, плечи, бедра и колени. Когда веревки ослабли, мне пришлось отчаянно бороться, чтобы вытащить туловище и голову из потока воды и вернуть себе вертикальное положение в воздушном кармане.

Они предприняли еще несколько попыток. После каждой неудачной попытки П— снова пытался зафиксировать мое тело с помощью другой системы крепления, стараясь сгладить угол наклона моего тела, найти более надежную опору, облегчить мне боль, каким-то образом сделать невозможное возможным. Теперь я представляю себе его узлы, какими, наверное, красивыми они были, эти фирменные красивые узлы скалолаза, мастерски завязанные, элегантные и прочные. Но я их совершенно не помню. Я помню только, что приступы агонии повторялись снова и снова. Даже с такими красивыми узлами, как у П—, мои ноги были слишком туго зажаты, ничего не помогало, боль усиливалась, я все больше окоченевал и выбивался из сил.

Я понял, что меня покидает нечто существенное. Это было очень конкретное ощущение, такое же реальное, как эта книга. Это нечто покидало меня, и это был я сам, который уходил, поднимался, покидал реку, поднимался в ущелье, высоко в небо. Там, в выси, было необычайно спокойно. Там не было боли. Не было страха. Посмотрев вниз, я заметил спасателей, беспомощно сидевших на скале посреди реки, выше по течению от водопада, на котором под бурлящей речной водой виднелся цветной шлем. Я, конечно, знал, что это был я. Но это был и не я, потому что я парил в небе.

И с этими словами я внезапно осознал, что покидаю свое тело. Люди внизу теперь натягивали веревки, которые удерживали меня в воздухе, все еще живую марионетку, не давая мне упасть ничком и утонуть, но только до тех пор, пока мои силы не иссякли, моя голова не откинулась назад, и я не смог ее поднять, мой рот наполнился речной водой, и горло наполнилось водой, и мои легкие наполнились водой, и я утонул. Что-то уходило из меня, оставшегося далеко внизу, что больше уже не было мной. Происходило что-то, что уже произошло и будет происходить вечно.

И затем я резко погрузился в боль, в мучительную борьбу за то, чтобы держать голову под правильным углом. Я изо всех сил старался держать ее именно так. Я боролся за то, чтобы удержать себя. Так началась борьба между мной и моим телом. Но что-то внутри меня ломалось, я словно покидал свое тело, и с каждым разом возвращаться мне становилось все труднее.

Я воспользовался бременем существования, чтобы вернуться. Сокрушительное, карающее бремя жизни, невыносимая тяжесть реальности – я воспользовался всепоглощающей болью, которую каким-то образом оставил, чтобы она вернулась и прижала меня к мокрым черным камням, к ревущей стремнине, к острому, живому запаху насыщенного кислородом воздуха, чтобы попытаться не позволить тому, что не было мной и было мной, подняться и уйти. В этом была какая-то неизбежная легкость, а моя тяжесть, тяжесть всего мира и тяжесть моей боли казались уродливыми и глупыми по сравнению с ней. Оно все поднималось и поднималось, и почему бы этому, а вместе с ним и мне, не подняться? Легкость смерти казалась неопровержимым упреком этой тяжести.

Я старался не думать о маме и об отце. Я ощущал стыд, невыразимый стыд, как будто самим фактом своей смерти я совершил бы в отношении них акт некоего фундаментального, неизбежного предательства. Я поймал себя на том, что вызываю в памяти образ лица Дж—, чтобы оно стояло вместо воды перед моими глазами, хотя у нас с Дж— все было уже кончено, хотя на самом деле между нами было не так уж много чего, это милое лицо Дж— теперь стояло у меня перед глазами, словно вода, заливавшая мне лицо. Увидеть их, моих родителей, позвать маму было бы концом, и поэтому вместо этого я звал Дж— по имени, видел, как ее лицо заполняет небо, весь мир, и снова и снова звал Дж—, чтобы не позвать маму и не умереть. Позвать маму было бы так похоже на конец, что это был бы и впрямь конец, я не сомневался в этом тогда и уверен сейчас, спустя десятилетия, но я не мог признать, что это был конец, и я не мог позвать маму, и эта река, эти скалы… эта стремнина и узкие скалы вокруг нее должны были стать моей могилой.

И все же я знал, что это произойдет – и очень скоро.

От глухого рева вверху вода содрогнулась, и по мне пробежала волна дрожи. Я понял, что, должно быть, прямо над стремниной завис вертолет. Я знал, сам того не подозревая, что меня снимают для вечерних новостей. Или, возможно, П— сказал мне об этом. Глухой рев двигателя приблизился и удалился, а потом вернулся. Я и без того знал, что за историю они создают. Я уже видел такое слишком много раз. Очередная сенсация с печальным концом для вечерних новостей. Я не уверен, тогда ли именно я начал кричать, или это было невозможно, покуда я барахтался в воде. Думаю, я закричал или должен был закричать. Я был жутко испуган. Я боялся, что люди узнают об этом происшествии и станут думать обо мне хуже. Я был не тем, за которого мне хотелось, чтобы меня принимали, и даже не тем, за кого я сам себя выдавал. Я чувствовал, что на меня устремлены глаза всего мира, и в глазах этого мира я был перепуганным червяком, никем больше. Учитывая, что никто, кроме П—, не мог быть свидетелем моего унижения, странно, что меня это тогда волновало. Но я переживал. Возможно, мы никогда не перестаем переживать.

Когда река захлестнула мое тело, меня охватила паника. С детства я вылепил из себя, ребенка, абсурдный образ, который носил мое имя, но река все это смыла. Я был пустой ложью. То, что от меня осталось, было просто плотью. Я не был человеком. Я был испуганным животным, одиноко ожидающим смерти в капкане на человека. Я не мог себе представить, что могу умереть. Я не хотел умирать. Мне был двадцать один год. В двадцать один год ты что-то выбираешь для себя. Ты этим управляешь. Но я не контролировал ситуацию. Это смерть. Смерть выбрала меня. Меня мучило осознание того, что я умру таким образом, я прекрасно осознавал, что никогда больше не увижу людей, которых люблю, и что они никогда не увидят меня. Неправильность этой ситуации мучила меня, как будто я был за это в ответе. Теперь, после всех отчаянных усилий П—, я понял, что любая попытка освободиться была тщетной. Я не был храбрым или стойким человеком. Я поддался боли, которую пытался превозмочь. Река смыла с меня всякое достоинство. Страх поглотил меня. Это был страх, какого я никогда не испытывал, страх одновременно физический и духовный, опустошение, огромное, как вселенная, в которой я теперь исчезал. Река уносила меня прочь.

Силы П— были на исходе. Я чувствовал, что он слабеет, в его усилиях уже не ощущалось той грубой животной силы, как в его первых попытках меня спасти. Он, должно быть, находился на ранней стадии переохлаждения. Его первоначальный оптимизм по поводу того, что он сумеет меня освободить, сменился упрямым отказом сдаваться. Я почувствовал, как холодеет влажный воздух и темнеет вода. Свет покидал ущелье, и день сменялся вечерними сумерками. Я мог думать только о том, что скоро наступит ночь. Я хотел, чтобы это закончилось.

Я продолжал взмывать в небо, где ощущал себя в безопасности, не чувствуя боли и страха, и с каждым разом мне было все труднее вернуться обратно в свое измученное тело. Я предложил П—, чтобы его подтянули вверх по течению реки и чтобы потом он смог поплыть обратно и, нырнув под водопад, схватить меня за туловище и поволочь вперед с такой силой, чтобы сломать мне обе ноги. И когда у меня будут сломаны ноги, он, возможно, сумеет высвободить мое застрявшее в ловушке тело. Сначала он не понял, что я имел в виду. Он подумал, что я начал бредить. Возможно, моя придумка бы не сработала. Я даже не знаю, возможно ли это физически. Скорее всего, это была нелепая идея. Я лишь знаю, что это была единственная идея, единственная надежда, которая у меня оставалась. Времени в обрез. Мы были близки к концу, и нашей последней надеждой стала попытка вытащить мои ноги из ловушки. В конце концов, он признался, что не в силах ничего сделать. Вот тогда я ему это и сказал.

И только услышав свои слова, я понял, что это правда.

«Я умираю», – сказал я. Это были мои слова. Я не понимал, что происходит, пока не услышал, как я их произношу.

Я умирал.

Но, похоже, П— не воспринял всерьез того, что я сказал. Это очень странное чувство, когда ты начинаешь умирать, когда обнаруживаешь, что существуешь между двумя мирами, подвешенный между жизнью и смертью, и смерть бесконечно привлекательна, нежна, легка, и ты осознаешь, что что-то из тебя уходит.

«Я умираю», – повторил я еще раз.

И это было правдой. Во мне росла сила смерти, а сила жизни быстро убывала. То, что было мной, продолжало подниматься, и я больше не мог бороться ни с тяжестью реки, ни с этой тяжестью реальности, ни с этой растущей легкостью, которая уносила меня туда, где я не страдал. Каким-то образом до П— наконец-то дошло. И он снова исчез из воздушного кармана. Я понял, что он ушел, что он ничем не мог уже мне помочь – и, как бы он ни старался, это было выше его сил.

Я все еще видел Дж— и пытался удержать ее после того, как П— исчез, но потом и она тоже исчезла, и я очень долго оставался один, а дальше за стремниной, я знал, текла речка, которая довольно быстро расширялась и превращалась в большую реку, а затем в гавань, а затем в море. Я увидел реку во всей ее полноте и море во всей его бесконечности. Я хотел погрузиться в речной поток и слиться с морем. Это казалось необходимым, это казалось желанным. Это казалось надеждой, даже если на самом деле это было отчаянием. Я хотел, так или иначе, вернуться к реке и впасть в море. Я знал, что не могу оставаться там, где находился. Это было невыносимо. Еще одна секунда – это станет выше моих человеческих сил. Я ломался. Я разваливался на куски. Еще немного, и моего тела не станет. Я был готов вернуться в небо и в море.

Я услышал, как П— где-то рядом со мной сказал, что он сейчас еще раз попытается; значит, он не ушел, он все еще находился со мной, он вовсе и не исчезал. Но он очень ослаб. Он сделал все, что мог, и даже больше. Возможно, не так легко сломать чьи-то ноги. Возможно, так оно и есть. По сей день я понятия не имею. Что-то покидало меня, и я почувствовал, как что-то начало подниматься из меня, как отвязавшийся воздушный шарик. Как я ни старался, я не мог ухватиться за ниточку, я знал, что не смогу подтянуть эту странную штуку обратно. Все, что можно было сделать, чтобы спасти меня, было сделано. Я умирал и знал, что умираю. Я хотел, чтобы П— сдался и оставил меня. Я не хотел ни его суровой решимости, ни его нелепой надежды. Я не хотел больше боли. Я хотел умолять его оставить меня в покое, дать мне умереть. Но он и так уже много для меня сделал. Мне казалось неправильным говорить П—, что он не может попробовать, учитывая, что я очень скоро умру.

П— просунул руку под смятый стеклопластик застрявшего каяка. Он еще раз попытался сдвинуть его с места, как тщетно пытался это сделать в самом начале. Только теперь его силы иссякли. Огромное давление воды, наклон каяка, то, как он был зажат между камней, отсутствие хорошего упора для ног – все это делало задачу невыполнимой с того момента, как тяжелый корпус лодки зажал мне ноги. Я зашел слишком далеко, чтобы сказать ему, что все это бессмысленно. Но он не сдавался. И каяк чуть-чуть сдвинулся с места. Каяк, который несколько часов назад был не по силам ни ему, ни кому-либо другому, теперь, спустя несколько часов, когда он совсем выбился из сил, каким-то образом сдвинулся с места. А затем соскользнул обратно. Мои ноги оставались зажатыми, как в капкане. Я не был разочарован. Мои чувства притупились, замедлились, и у меня появилась другая цель, меня больше не беспокоило, что это невозможно. Это просто было так. Лодка сдвинулась с места, но недостаточно. И тогда П— предпринял новую попытку.

Лодка во второй раз чуть приподнялась. Но на этот раз П— сумел ее удержать и не дать ей соскользнуть назад, а затем невероятным усилием приподнял ее еще выше. По сей день я могу думать только об этом: в этом было что-то чудесное. В самый последний момент П— обрел какую-то сверхчеловеческую силу. С каждым его усилием лодка хоть на миллиметр, но продолжала подниматься. Возможно, он боялся, что если позволит лодке соскользнуть назад, то не сможет снова повторить то, что ему удалось сейчас. Он снова удерживал каяк, снова поднимал и с силой, которой у него не было, продолжал. Мне показалось, что лодка внезапно свободно поплыла, но я знал, что это иллюзия. П— всего лишь удерживал ее на месте, и у нас было в лучшем случае несколько мгновений, прежде чем он больше не сможет ее удерживать. Веревки на моих плечах снова впились мне в тело, и когда я закричал, мою голову втянуло обратно в бурлящую реку, и мой рот наполнился водой, и я стал тонуть, но П— все равно продолжал толкать лодку вверх, и лодка продолжала подниматься. Мои колени внезапно освободились, а вместе с ними и голени, и веревки вмиг ослабли. Я до сих пор отчетливо помню, как мое тело изогнулось и я выскочил из каяка, словно пробка из бутылки шампанского. Сбитый с ног мощью стремительного течения, когда мне уже не за что было зацепиться, я был с силой отброшен вперед.

Я ощутил, что врезался в воду, перекатываясь и кувыркаясь, перепрыгивая через валуны, влекомый яростью стремительного потока, швыряющего мое безвольное тело туда-сюда, колотящего его о камни, поднимающего и роняющего меня, глубоко затягивающего в бурлящий водоворот, несущего его далеко вниз, в темноту. Когда я вынырнул посреди реки, ошеломленный, сбитый с толку, не веря своим глазам, я услышал крики.

Но когда я с облегчением закрыл глаза, то к своему ужасу, увидел, что я все еще зажат в каяке на стремнине, а вместе с ним ощутил и воду, холод, боль, ужас, какофонию стремнины, в которой я был погребен. Когда же я открыл глаза, я оказался свободен и плыл по реке. Я был сбит с толку. Я мог понять только то, что видел. Я подумал, что это была последняя шутка моего разума. Я не смел закрыть глаза, боясь, что опять увижу то, что, как я боялся, было реальностью. Я думал, что умер, и это было какое-то последнее видение, последний жестокий трюк моего раскрошившегося разума.

Ко мне по камням карабкались люди и что-то кричали. Я чувствовал только оцепенение. Я был не в состоянии ни плыть, ни обращать на них внимание, когда они бросились ко мне. Каким-то образом с меня сорвали все снаряжение. Я был голый. Мое тело, подхваченное большим водоворотом, вынесло из волн и прибило к берегу. Я помню, как смотрел на медленно движущуюся белую речную пену, спиралью окутывающую мое тело, и на то, как мое тело разворачивается в еще одну спираль. Должно быть, я барахтался или плыл, но я так не думаю. Кто-то волок меня к берегу. Я обнаружил, что не могу стоять. Мои ноги не слушались. Рука не слушалась. Казалось, что повсюду были люди, вокруг меня царила суматоха, я быстро обменивался взволнованными словами, принимал важные решения, и в то же время все казалось тихим и безмятежным, как будто мир и все, что в нем есть, остановилось. Чьи-то руки подхватили меня, прижали к себе, но я лишь смутно осознавал эти руки и свой стыд. Я вдруг отчетливо понял, что я голый, что у меня сморщенный, крошечный член, и понял, что ничего не могу с этим поделать, что блестящие бронзовые камни и валуны, торчавшие из реки, неподвижны, а вода нет, и я не был уверен, жив ли я, или это сон, и я… я был уже мертв, это был обман разума, в котором я поднимался по крутому склону через густой тропический лес, а затем оказался на вершине скалы, а рядом с ней парил вертолет, в который меня наполовину забросили, наполовину сбросили через пропасть в руки, которые хотели обнять меня. Все это ничего не значило. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я опять оказывался в стремнине и знал, что все это – мои спасатели, вертолет, моя нагота – было всего лишь галлюцинацией, самым горьким из сладких снов.

Потом я так и не поговорил по-настоящему с П—. П— спас мне жизнь, но мне нечего было ему сказать. Между нами не было ни вражды, ни малейшего намека на ссору. Мы просто перестали общаться. Я видел его несколько лет назад на острове Бруни и сказал, что жалею об этом. Он, кажется, меня понял. Любая форма благодарности за то, что тебе спасли жизнь, кажется неадекватной и фальшивой. П— не из тех, кто поддается эмоциям. Возможно, это было неправильно с моей стороны. Однако некоторые вещи велики, слишком велики для любого из нас. Однажды вечером я увидел Дж— в переполненном пабе. Я был пьян и попытался ей рассказать, как она помогла спасти мою жизнь. Возможно, я слишком много выпил, а может, и Дж— тоже. Возможно, это было невозможно объяснить. Я рассказал ей, но не смог ничего объяснить. Я хотел ее поблагодарить. Дж— была добра, и, возможно, она поняла, а может, и нет, или, возможно, никто не сможет. Возможно, никто никогда не сможет понять, что ты здесь и в то же время не здесь, что есть момент, который делит твою жизнь пополам – точнее, раскалывает ее пополам, – когда ты уходишь и знаешь, что если уйдешь, то никогда не вернешься. Я вернулся. Вот и все. Это было уединенное, непередаваемое знание. Наконец, мы улыбнулись друг другу и расстались, закончив все так же, как и начали много лет назад, – взаимным непониманием.

Я стал воспринимать всех и всё так, как будто видел их с огромного расстояния, как будто они были неведомыми насекомыми, которые совершали непостижимые, необъяснимые действия, не подозревая, что в следующий момент их могут смахнуть или раздавить. Я перестал воспринимать людей как людей. Долгое время я все еще жил, как будто на реке ничего не случилось. Мне нравились люди, которые не хотели говорить об этом. Потому что говорить было не о чем. Не было слов. В том-то и дело, что слова – это не то же самое, что жизнь. Мы просто притворяемся. А я не мог.

Я посещал места, которые, как мне казалось, я больше не увижу. Я повидался с людьми, которых, как я думал, никогда не увижу. Было так приятно, что мне разрешили побывать у них дома, я сидел на их маленьких кухнях, в их блеклых гостиных, на их запущенных задних дворах и почти ничего не говорил, согретый их безмерным добросердечием. Я был поражен тем, что маленькие повседневные проявления доброты слишком легко воспринимались как обыденные. Я был поражен и умиротворен, и впервые я услышал их истории о любви, которые существовали за пределами их замечаний, житейских историй и мнений, которые проявлялись в их еде и питье, в потертых стульях и поцарапанных столах, в их прикосновениях, украдкой брошенных взглядах, в том, как они отводили глаза. Это утешение, это благословение, как сказала бы моя мама. Без запятой. Неописуемая теплота смеха, непередаваемый человеческий комфорт общения с другими людьми. Благословение всего, что живет, все, что живет, свято. Никаких запятых, никаких запятых никогда не будет, мир без знаков препинания, заборов, ворот, табличек «вход воспрещен», какое-то время я жил там, в мире без границ, с ошеломленной благодарностью.

Через некоторое время эти чувства угасли. Я упал с неба.

Запятые вернулись, как точки в конце фраз.

А вместе с ними заборы, перегородки, границы, колючая проволока в отношениях. Но память осталась. Память никогда не уходила. Жизнь пробуждает трепет другой жизни.

Врачи приходили и уходили. Я чувствовал, что их посещения продиктованы скорее человеческим любопытством, нежели медицинскими показаниями, и это было справедливо. Они были молоды и хотели узнать, каково это. Я понятия не имел. Меня доставили на вертолете в шахтерский городок Квинстаун, недалеко от Роузбери, где мама впервые читала мне повести о приключениях на реках в спальне нашего маленького бунгало, вокруг которого теперь разросся тропический лес. Я был жив, а теперь я мертв, и мне снилось, что я жив, или я был жив, и мне снилось, что я мертв, и мне снилось, что я жив.

Угумм, сказал я, угумм.

Я был объектом пристального внимания врачей, поскольку выжил, но, несмотря на это, со мной было как будто все в порядке. Насколько могли судить врачи, я был жив, а не мертв, и я буду жить. Раны будут зашиты, проблемы с моими ногами и руками – поврежденные нервы в конечностях, одна нога и одна рука практически обездвижены – были временными, и достаточно скоро все восстановится. Другое дело – моя голова, она все еще кричала в далекой бурной реке, но это не имело значения. Медсестры немного поговорили. Задали вопросы о моих травмах ног. Всем было любопытно, на что это похоже. Я не знал. Я все еще был там. Я помню, как один врач оживленно рассказывал о трупе, который все еще находится в больничном морге, – это был байдарочник, утонувший неделю назад на Франклин-ривер. Он захотел осмотреть мою рану на ноге, которую уже зашили. У погибшего байдарочника, сказал он, словно разглядывая паука в бутылке, были точно такие же повреждения ног.

Угумм, сказал я, угумм.

В какой-то момент я стал этим байдарочником, холодным и мраморно-белым, в морге. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я становился просто собой, я был снова там, в западне водопада, кричал и тонул. Это было невероятно: я закрывал глаза и сразу же оказывался в другом мире. Боль была настоящей, холод был настоящим, вода, обливавшая меня с ног до головы, была настоящей, оглушительный шум стремнины – настоящим, я всегда был мокрым и продрогшим до костей, и ужас был абсолютным. Единственное, что не было реальным, – это больница. Больница была не более чем мучительным сном человека, погибшего в реке.

Ощущение, что я попал в западню, было не кошмаром, а неизбежной, вечной реальностью. Мой неконтролируемый страх был по своей природе неоспоримым знанием, таким же реальным для меня, как дверная ручка, которую вы поворачиваете, стул, на котором вы сидите, кровать, на которой вы лежите. Единственным выходом было открыть глаза и, открыв их, не закрывать. Я был в сухости, безопасности и тепле, я был жив, если бы только мог в это поверить. Я не мог. Следовательно, я умирал или был мертв, и то и другое представлялось мне гораздо более правдоподобным. Когда усталость наконец брала верх и я впадал в дрему, я начинал кричать и вопил до тех пор, пока мне не давали успокоительное, и я снова погружался в темноту, пока река не возвращалась. В какой-то степени я так и не избавился от этого ощущения. Воспоминания стали реже. Но они никогда не прекращались.

Вопреки совету врачей, я выписался на следующий день. Дежурный врач хотел, чтобы я передвигался в инвалидном кресле, но, учитывая, что мне нужно было ехать на автобусе, я счел его совет нецелесообразным. Мой брат отправил немного денег в местный магазин одежды. Одетый в дешевые рабочие штаны, которые были на несколько размеров больше, чем нужно, и байковую рубашку, я изо всех сил ковылял на костылях, волоча больную ногу и придерживая штаны онемевшей правой рукой, засунутой в карман. Покуда я ковылял по главной улице к автобусной остановке, мимо ржавых оград из гофрированного железа, прогнивших деревянных щитов с объявлениями и обшарпанных полуразрушенных зданий умирающего шахтерского городка, мне запомнился только яркий свет.

Я пытаюсь рассказать эту историю как надо. Много десятилетий после того происшествия я этого не делал. Или не мог. Я вообще не рассказывал об этом, что само по себе неправда, или, когда я это делал, что случалось довольно редко, я путался в деталях, которые так долго пытался забыть. Казалось, это требовало от меня чего-то, чего я не мог дать, сказать или кем не мог быть. Когда я начинал об этом рассказывать, я снова оказывался там, в прошлом, или скорее прошлое оказывалось здесь, и время рушилось, и я снова был кричащим червяком, а не собой. Так продолжалось много лет. Я написал свой первый роман не о том, что произошло. Я написал его, чтобы прояснить то, что произошло. В любом случае, я не знал, что произошло. Я не знал, что умер. Я не знал, сколько это может длиться. Это покажет только время. В течение десятилетий после этого я продолжал возвращаться к происшествию на Франклин-ривер, пока не проехал в лодке по реке семьдесят или восемьдесят раз, пока уже не мог вспомнить, сколько раз, и всякий раз мне снились кошмары в течение предыдущих недель, кошмары, которые не прекращались, пока мы не проезжали тот порог, и только тогда я чувствовал, что у меня все получилось. Я увидел внутри себя нечто, с чем нужно было встретиться лицом к лицу, чтобы я мог снова жить. То, что я возвращаюсь, должно было бы меня озадачить. Но этого не происходит, особенно после того, как я преодолел этот рубеж.

Я – старые часы, которые раз в год приходится заводить, чтобы узнать точное время.

Как-то вечером в баре я встретил женщину, которая рассказала мне, что переспала с главным героем моего первого романа. Она никогда не встречалась с автором, но слышала, что он был тот еще урод. Я заметил, что уже слышал нечто подобное. «Придурок», – сказала она. «Придурок», – сказал я. «Странно, – сказала она, – как в книге все описывается совсем по-другому, даже если в жизни происходили те же самые события». «Странно», – сказал я. «Именно это я и пытаюсь вам сказать, – продолжала она. – Я ведь знала его, того, о ком этот придурок написал свою книгу. Я переспала с ним. Он не стоил этой книги. Он не стоил даже картонной подставки для пивного стакана. Он был ошибкой природы. Но это был точно он, можете не сомневаться. Да только он никогда не тонул».

Как-то мне позвонила другая женщина, злобно обвинив меня в том, что я украл для своей книги факты ее биографии, и потребовав, чтобы я ей признался, откуда мне известны точные подробности смерти ее лучшей подруги.

Откуда?

Такова жизнь. После этого я понял, что правда – это не совсем правда, даже если она таковой и была. После этого я понял, что врать о своей книге, в худшем случае, интереснее, чем говорить правду, а в лучшем – более правдиво. После этого я вспомнил совет, который известный писатель Т— дал мне много лет назад после выхода моего первого романа: «Сделай маску и носи ее». «Надень маску, и будешь в безопасности, – сказал он. – Надевай маску каждый день, когда появляешься на людях, и никогда не показывай им своего лица».

Мама и отец никогда не спрашивали меня о том, что произошло на реке. За что я был им благодарен. У меня все равно не нашлось бы слов. Все, что у меня было, – это неотвратимая тишина, которая наполняла меня и защищала. Они были рады, что я остался жив, и на этом все. Ни больше ни меньше. Несколько лет спустя я выиграл стипендию, которая считалась престижной и позволила мне уехать в Великобританию и поступить в Оксфорд, который тогда еще назывался Великим. Я пошел домой, чтобы сообщить новость родителям. Мама готовила на кухне и обрадовалась, хотя и немного расстроилась. Она предложила мне рассказать об этом отцу, который работал в саду, потому что ему было бы интересно. Я застал его за тем, чем он в основном и занимался, когда постарел, – переворачивал вилами компост, погруженный в свои мысли и воспоминания. Я сказал, что у меня есть новости. Не оборачиваясь, он ответил, что это хорошо. Какие новости? Я рассказал, обратившись к его и без того согбенной спине. Он продолжал ковырять вилами компост. «Равно встречай успех и поруганье, – произнес он наконец, цитируя Киплинга, – не забывая, что их голос лжив»[102]. Я ждал от него чего-то большего, но ничего не услышал. Я был жив и хотел жить. Что мне еще оставалось делать? Он ворошил компост короткими сильными взмахами, которые не соответствовали его почтенному возрасту. Я ждал, стоя у него за спиной. И наблюдал, как скошенная трава и маленькие веточки, которые он часами нарезал секатором, превращались в темный плодородный торф, как извивались черви, как поднимался от земли пар, как его руки работали все еще уверенно, хотя и не с прежней силой, как одно движение медленно сменялось другим.

И я начал хохотать.

По ночам прибрежная галька грохотала, когда море уволакивало округлые камни, и затем, словно набирая в легкие воздуха, швыряло их обратно на берег, как множество щелкающих кастаньет. Каждая обрушивающаяся волна сотрясала наше жилище медленным звуковым ударом. Когда море подбиралось все ближе к тому месту, где я, четырехлетний ребенок, лежал в обшитой вертикальными досками хижине за дюной в своей холодной двухъярусной кровати, на старом ватном матрасе и двух тонких шерстяных одеялах, которые позволял стелить наш отец, мне казалось, что наступил конец света. Каждую ночь я боялся, что океан в конце концов прорвется сквозь дюны и затопит все вокруг. Как мы будем спасаться, если волны разрушат наш маленький хрупкий домик, словно это был всего лишь замок из песка? Пока я лежал в ужасе, мир продолжал двигаться. Я знал, что придет время, и мне, если мы хотим выжить, придется тоже куда-то двигаться вместе с ним.

Волны подступали все ближе, заглушая все остальные звуки и мысли, пока не пришел сон и дикие грезы, и утро не разбудило нас, и когда мы перебежали дорогу, изрытую колеями, обсаженную папоротником, и миновали дюны, то, к моему ежедневному удивлению, обнаружили, что океан снова отступил еще дальше, оставив за собой огромное пространство посеребренного пляжа, тихо и чудесно сверкающего в лучах раннего утреннего солнца.

На одном конце того длинного пляжа река Форт впадала в море, ее устье, иногда роковое, образовывало последний пологий пролив. В нескольких милях вверх по реке, за равнинами, находился городок Форт, где, как говорили, давным-давно двоюродный брат моей мамы Дэн Хили прискакал на собрание Оранжистской ложи[103] верхом на лошади, размахивая хлыстом, прервал собрание и закрыл Ложу навсегда. Мы понятия не имели, что такое Оранжистская ложа, но знали, что кузен Дэн Хили был не менее знаменит своей способностью лечить бородавки простым взглядом. За городом речная долина обретала крутые склоны, и там была плотина, где тонули люди и где, как говорили, их призраки танцевали в бурной воде при лунном свете. Чуть выше виднелся небольшой, покрытый галькой ручей, чей стремительный поток бежал по речным камням, рядом с которым я иногда разбивал лагерь и куда много лет спустя, молодым человеком, летом после моей смерти, я вернулся в виде призрака.

Когда наступила ночь, я бросил простыню и спальный мешок под свой старенький «холден»-универсал и лег, высунув голову и плечи из-под помятого заднего бампера. Вскоре все вокруг покрылось росой, даже мое лицо стало таким мокрым, словно прошел дождь. Через некоторое время я перевернулся на бок и закрыл глаза. Я лежал так довольно долго. Я думал обо всем, что со мной произошло.

В глубине души я помнил о том, что было до того, как я умер, и после того, как я умер. Я не мог понять, почему до того я говорил одно, но в глубине души чувствовал прямо противоположное, и я не понимал, почему это противоположное чувство так часто казалось ложным. До того я ничего не понимал ни о себе, ни о своих взаимоотношениях с миром. После того, в этот самый момент, мир предстал передо мной с необычайной ясностью, таким же реальным, как ржавая выхлопная труба рядом с моим лицом, как звезды в вышине. Я хотел жить в этой ясности вечно. И все же я понимал, что это невозможно. Каким-то образом смятение, фальшь, непонимание не только других, но и самого себя, и вся та боль, которую все это вызывало, каким-то образом стали теми самыми условиями жизни, которые скоро вернутся. На данный момент этого, казалось, было достаточно – более чем достаточно – быть в этот единственный миг живым, пережить это мгновение, которое, как я знал, скоро исчезнет, но надеялся, что останется со мной навсегда, поселившись глубоко в моем сердце, на берегу реки, которая течет без всякой причины и не остановится, покуда не встретится с морем.

Мои глаза открылись. Я увидел над головой бесчисленное множество звезд, образующих огромную параболу. Пока я наблюдал, у меня возникло странное ощущение, будто Земля вращается подо мной и я двигаюсь вместе с ней. Огромная скорость планеты, несущейся в пространстве, как и движение Земли, ощущалась так же реально, как если бы я ехал верхом на диком звере. Я услышал – и это меня потрясло, – как планета словно вдыхала и выдыхала воздух, будто она была каким-то живым существом, в которое я вцепился. Это ощущение было настолько реальным, что я испугался, решив, что теперь, зная его, я могу кануть в небытие, если не буду держаться. Я вдруг почувствовал, что скатываюсь из своего укрытия на мокрую землю и раскидываю руки, зарывая ладони в красную базальтовую почву, впившись в нее когтями. Я не хотел, чтобы меня сбросило с бешено движущейся Земли в пустоту. И как бы это дикое существо ни старалось сбросить меня с себя, я цеплялся за него и не отпускал.

Я лежал, вцепившись в землю, как безумный, тяжело дыша, слыша, как она дышит, и с удивлением слыша, что и я тоже дышу. Я хотел шагать вперед, став частью этого великого движения, я хотел проживать каждый день так, будто каждый день может закончиться тем, что я опять окажусь погребенным под водой. Я не хотел тратить время впустую. И покуда мир продолжал вращаться в пространстве, а я держался за него, я не мог поверить в свою удачу.

Когда после Оксфорда я вернулся на Франклин-ривер, в этот древний тропический лес, к этим бурлящим танинным водоворотам, я был счастлив, и тогда, и только тогда, я почувствовал, что вернулся домой. Я устроился речным гидом и отправился в свою первую экспедицию по нижнему течению Франклина. Мы прилетели на гидросамолете на реку Гордон и прошли по старой тропе золотоискателей, проложенной Чарльзом Гулдом в 1850-х годах, через хребет Эллиот к Франклин-ривер. День был влажный, краски яркие, небо было безукоризненно темно-синим, коричневые и зеленые оттенки тропического леса парили в воздухе, образуя странный баланс полного увядания и буйного роста. Через несколько часов мы поднялись на вершину холма и наконец увидели далеко внизу Франклин-ривер – длинные, безмятежные черные участки течения, сменяющиеся пенной рябью там, где вода набегала на галечные берега. И я был счастлив. Помню, как, стоя там, между этими двумя потоками, я понял: в тот момент я тоже балансировал между своей прошлой смертью и своей будущей жизнью. М— была беременна, у меня закончились отговорки, чтобы не писать, и пришло время начать новую книгу. Тропический лес был заволочен дымом от полуденного зноя, мы еще немного постояли на солнце, глядя на далекую реку и отдыхая, возможно, мы что-то съели или выпили, я говорил мало, слишком смущенный или неспособный выразить все, что в тот момент обуревало мою душу, а потом мы собрали свои скудные вещи, которые захватили в поход, и начали спускаться к воде.

Несколько лет назад восемнадцатилетняя девушка-йолнгу[104] Сиена Стаббс прислала мне замечательное эссе об использовании четвертого времени в языке йолнгу. В моем понимании, ее эссе стало для меня своего рода эквивалентом светофора Силарда, который многое объясняет в этой книге. Я благодарен Сиене, как и Грегу Леману за его глубокое понимание истории и самобытности аборигенов. Я также благодарен Мэри Восс, Мажде Флэнаган, Дону Тонкину, Саймону Бауэру и Кэтрин Хилл за то, что они были моими вдумчивыми редакторами. Я, как всегда, в долгу перед моим непревзойденным редактором и издателем Никки Кристер. На протяжении многих лет части этой книги появлялись в различных формах в виде статей, эссе и выступлений, опубликованных в «Гуд уикенд», «Сидней морнинг геральд», «Гардиан», «Мансли», «Нью стейтсмен» и в моем сборнике «Из бурного моря» (Сидней, 2013). Я придерживаюсь известных фактов об отношениях Герберта Уэллса и Ребекки Уэст; однако их беседы и мысли – плод моего воображения. Иногда я использовал их слова, иногда придумывал их, а иногда комбинировал и то и другое. Их богатой жизни посвящена целая библиотека материалов.

Среди моих источников основными были следующие: «Ребекка Уэст» Виктории Глендиннинг (Лондон, 1987), «Необычные отношения: семь браков в литературном Лондоне, 1910–1939 гг.» Кэти Ройф (Нью-Йорк, 2007) и «Герберт Уэллс в любви: постскриптум к автобиографическому эксперименту» Г. Дж. Уэллса (Лондон, 2008), последняя из которых – это увлекательные мемуары Уэллса о его сексуальной жизни, одновременно прозрачные и туманные, недостоверные и правдивые, по-своему такие же откровенные, как magnum opus[105] Ребекки Уэст «Черный ягненок и серый сокол» (переизд. Эдинбург, 2006). Замечательные статьи, которые впервые прославили Уэст, когда она была еще в подростковом возрасте, и которые можно найти на страницах радикального феминистского журнала конца эдвардианской эпохи «Фривуман», заслуживают прочтения.

Если не указано иное, все цитаты Лео Силарда взяты из книги Уильяма Лануэтта «Гений в тени: биография Лео Силарда, человека, создавшего бомбу» (Нью-Йорк, 2013). Считаю необходимым добавить, что, хотя явившееся Силарду видение цепной реакции на переходе перед светофором на Саутгемптон-роу подтверждено им самим, а вот его купание в ванне перед этим – мой чистый вымысел. Полезной оказалась для меня и книга Иштвана Харгиттаи «Марсиане науки: пять физиков, изменивших XX век» (Оксфорд, 2006). Что касается создания атомной бомбы и бомбардировки Хиросимы, то я главным образом опирался на авторитетную книгу Ричарда Родса «Создание атомной бомбы» (Нью-Йорк, 1986). При том что она является исчерпывающей, она в то же время и спорная: по такому вопросу ни одна книга не может быть иной. Рассказ о влиянии Силарда на Сахарова я почерпнул из другой книги Родса «Темное солнце: создание водородной бомбы» (Нью-Йорк, 1995). Самый полный отчет о реакции экипажа «Энолы Гэй» на взрыв бомбы, который я нашел, приведен в статье Питера Дж. Кузнеца «Защищая то, что защитить невозможно: размышления о жизни пилота, бомбившего Хиросиму» Пола Тиббетса-младшего («Эйша-Пасифик джорнэл», выпуск от 1 января 2008 года, том 6).

В вопросе о завершении войны на Тихом океане, начало которой некоторые японцы датируют 1931 годом, а страны-союзники – 1941 годом, нет общего согласия, а есть лишь множащиеся описания. Я опирался в основном на «Падение японской империи» Ричарда Б. Фрэнка (Нью-Йорк, 1999), в которой изложен давний общепризнанный аргумент, и на «Кровь и руины: Великая имперская война, 1931–1945 гг.» Ричарда Овери (Лондон, 2021), в которой предлагается несколько новых.

О геноциде тасманийцев существует впечатляющая историография, но для первого знакомства с этой темой бесценной остается книга Генри Рейнолдса «Судьба свободных людей» (Мельбурн, 1995). (Следует отметить, что Рейнолдс не согласен с использованием термина «геноцид» в отношении войны на уничтожение на Земле Ван-Димена.) «Земля Ван-Димена» (Мельбурн, 2010) Джеймса Бойса воссоздает тогдашнее вторжение и сегодняшнюю Австралию. «Последний человек: британский геноцид в Тасмании» (Лондон, 2014) Тома Лоусона недвусмысленно возлагает ответственность на британцев. Посвященные геноциду тасманийцев яркие и поучительные главы Рафаэля Лемкина из его незаконченной и неопубликованной «Истории геноцида» были отредактированы Энн Кертойс и опубликованы под названием «Тасмания» в сборнике «Колониализм и геноцид» под редакцией А. Дирка Мозеса и Дэна Стоуна (Лондон, 2007).

1. Yuki Kitazawa and Matthew Allen, A Story That Won’t Fade Away: Compulsory Mass Suicide in the Battle of Okinawa, Asia-Pacific Journal, Vol. 5, Issue 7, 12 July 2007; см. также: Haruko Taya Cook and Theodore F. Cook, Japan at War: An Oral History (New York, 1992), pp. 354–72.

2. Jeremy Bernstein, The Farm Hall Transcripts: The German Scientists and the Bomb, New York Review of Books, 13 August 1992.

3. Антон Чехов. Задачи сумасшедшего математика. – Цит. по: The Undiscovered Chekhov. Thirty-Eight New Stories, (trans. Peter Constantine) (New York, 1998), p. 180.

4. Pat Feeley, «Whiteboys and Ribbonmen», City of Limerick Public Library, undated, limerickcity.ie/media/whiteboys%20and%20 ribbonmen.pdf

5. Rebecca West, English Literature, 1880–1905, The Freewoman. A Weekly Humanist Review, Vol. II, No. 36, 25 July 1912, p. 187.

6. Frederick Soddy, The Interpretation of Radium, (London, 1909), p. 239.

7. Shaun Usher (ed.) Letters of Note, Correspondence Deserving of a Wider Audience (Edinburgh, 2021), pp. 277–78.

8. Stephen Bourque, Rouen: La Semaine Rouge, Journal of Military and Strategic Studies, Vol. 14, issues 3 and 4, 2012, ciaotest. cc.columbia.edu/journals/jomass/v14i3/f_0027476_22450.pdf

Длина 22 ярда примерно соответствует 20 метрам. (Здесь и далее прим. перев.)

 Имеется в виду тюрьма для военнопленных Чанги в Сингапуре, где японская оккупационная администрация содержала военнопленных и противников режима.

 Тайско-Бирманская железная дорога, известная как «Дорога смерти», – железная дорога между Бангкоком и Рангуном, построенная Японией в ходе Второй мировой войны. Протяженность дороги составила 415 километров. Дорога использовалась для снабжения японских войск в Бирманской кампании.

Авторские примечания приводятся в конце книги.

В Японии ночной клуб или бар с караоке. В заведениях такого типа женский персонал обслуживает мужчин, составляя им компанию за столиком и заводя с ними беседы на интересующие их темы.

Цитируется рассказ А. Чехова «Задачи сумасшедшего математика» (1882).

 Имеется в виду рассказ А. Чехова «Тоска» (1886).

 Имеется в виду фраза из письма Чехова Суворину 27 октября 1888 года: «…Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно».

 Английский химик (1877–1956), лауреат Нобелевской премии по химии (1921), изучал радиоактивные вещества, речь идет о книге «Интерпретация радия» (1909).

 Псевдоним (франц.).

 Имеется в виду Ребекка Уэст – героиня пьесы Генрика Ибсена «Росмерхольм».

 Сверхчеловек (нем.).

Фабианство – философско-экономическое течение, выступавшее за реформы капитализма с целью его постепенного преобразования в социализм. Уэллс был активным приверженцем фабианских идей.

 Вторая жена Герберта Уэллса и мать его двух сыновей.

 Угледобывающий район в Южном Уэльсе.

 Родившаяся на Тасмании английская писательница и общественная деятельница (1851–1920).

 Панкхёрсты – семья известных суфражисток, среди которых наибольшую известность приобрела Эммелин Панкхёрст (1858–1928), ставшая в Англии лидером движения за права женщин. Три ее дочери также стали активными суфражистками. Дора Марсден (1882–1960) – видная суфражистка.

Эйс – в теннисе удачная подача, когда игрок сразу выигрывает очко.

 Период британской истории (с начала XVIII по первую треть XIX в.), время правления королей Георгов I, II, III и IV.

 Мак Сеннетт (1880–1960) – американский актер и кинорежиссер, звезда немого кино.

 До середины XIX века Тасмания была местом ссылки английских каторжников.

 Залив Сторм – крупный залив на юго-востоке Тасмании.

 Участок юго-западного побережья Тасмании, известный своими исполинскими волнами, сегодня – популярное место для сёрфинга.

 Австралийская пестрохвостая ворона-флейтист.

 Фильм режиссера Брайана Форбса (1965).

 Применявшиеся японскими надзирателями методы понукания военнопленных к более быстрому выполнению трудовых заданий.

 Участники беспорядков в сельской Англии 1830-х годов во главе с вымышленным капитаном Свингом.

 Так в начале XIX веке назывался остров у берегов Австралии, в 1856 году переименованный в Тасманию.

 Великий голод в Ирландии (известен также как Ирландский картофельный голод) произошел в 1845–1849 годах.

 Живописный прибрежный городской район в Хобарте, столице Тасмании.

 Девственные пространства в Австралии, поросшие кустарником или низкорослыми деревьями.

 Детские комиксы британского издательства «Иглз», самыми популярными из которых были комиксы про судью Дредда.

 Австралийский кустарник, встречающийся в основном в прибрежных песчаных районах.

 Настойка опиума.

 Уэллс жил в Уокинге, графство Суррей, с осени 1895 года до конца 1896 года.

 Немецкий самолет-моноплан начала 1910-х годов. 1 ноября 1911 года итальянский летчик Джулио Гавоти сбросил первую в мире авиабомбу со своего моноплана «Таубе» над островом Айн-Зара в Ливии.

 На самом деле крылья самолета напоминали крылья парящей в полете птицы.

 Сержант Джозеф С. Стиборик (1914–1984) – оператор радара бомбардировщика B-29.

 Национальный праздник Австралии и Новой Зеландии, посвященный высадке сил Антанты на полуострове Галлиполи 25 апреля 1915 года.

 Эл Джолсон (1886–1950) – американский эстрадный певец и киноактер.

 Река в западной части Тасмании.

 Английский поэт Тед Хьюз (1930–1998) и американская поэтесса Сильвия Плат (1932–1963) поженились в 1956 году.

 Настольная игра-конструктор, где игроки строят из плоских блоков высокую башню.

 Норт-Моттон – сельский район на северо-западе Тасмании.

 Клайдсдейлская (иногда: Клейдесдальская) порода крупных рабочих лошадей, выведенная в Шотландии близ реки Клайд. В конце XIX – начале XX века тысячи клайдсдейлов были вывезены из Шотландии и отправлены в Австралию и Новую Зеландию, где они получили известность «лошадей, которые построили Австралию».

 Натуральное грубое волокно, получаемое из листьев агавы и используемое для изготовления канатов, сетей, упаковочного шпагата и т. п.

 Романтическая комедия (1967) режиссера Майкла Николса с Дастином Хофманом в главной роли.

 Гора в Шотландии около озера Лох-Ломонд, популярная туристическая достопримечательность.

 Отель в Сиднее.

 Австралийский фотограф, путешественник, защитник окружающей среды и эколог литовского происхождения (1923–1972).

 Горное ущелье в Тасмании, по дну которого протекает одноименная река.

 Или Сцилард – австро-венгерский физик (1898–1964), один из пионеров атомной физики и создателей ядерного оружия.

 Темза в Оксфорде издавна называлась Айсис – в честь древнеегипетской богини материнства Исиды.

 Здесь и далее цитируется эссе Оруэлла «Уэллс, Гитлер и Всемирное государство» в переводе А. Зверева.

 Союз (нем.).

 «Романское кафе» (нем. Romanisches Café) – знаменитое берлинское кафе на Курфюрстендамм, популярное в начале 1920-х годов место встречи интеллектуалов.

16 июля 1945 года на полигоне близ Лос-Аламоса, в штате Нью-Мексико, произошло первое наземное испытание атомной бомбы.

Отто Ган (или Хан) – немецкий физик (1879–1968). Речь идет об эксперименте Отто Гана и Фрица Штрассмана, которые в 1938 году открыли расщепление ядра атома урана.

 Американский актер венгерского происхождения (1882–1956), прославился ролями в фильмах ужасов, но сильный венгерский акцент не позволял ему получать главные роли.

 Генерал-лейтенант армии США (1896–1970), военный руководитель программы по созданию ядерного оружия.

 В 1934 году на гидроэлектростанции Веморк, ставшей заводом компании «Норск гидро» была построена первая промышленная установка, способная производить тяжелую воду.

 Американский президент Ф. Д. Рузвельт умер 12 апреля 1945 года.

 На острове Тиниан в Тихом океане в то время размещалась военно-морская база США, откуда вылетали бомбардировщики с атомными бомбами на борту.

 Классический американский боевик-вестерн (1952) с Гэри Купером в главной роли.

 10 марта 1945 года состоялся налет американских бомбардировщиков на столицу Японии, в ходе которого погибли тысячи мирных жителей.

 Река в северо-восточной части Тасмании.

 Древний суперконтинент в южном полушарии, от которого, как утверждают палеографы, когда-то откололась Австралия с Тасманией.

 Инстаграм, владелец Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на основании решения Тверского районного суда гор. Москвы от 21.03.2022 года, и ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

 Сериал о мексиканском разбойнике по прозвищу Малыш Сиско, одна из многочисленных экранизаций рассказа О. Генри «Как истый кабальеро».

 Американская киноактриса (род. в 1973 году), прославившаяся не только ролями в кино, но и озвучкой персонажей сериалов.

 Популярный австралийский кантри-певец, композитор и продюсер радио- и телешоу (1929–2008).

 Арчибальд Кемп (1925–1949) умер от кровоизлияния в мозг во время боя за титул чемпиона Австралии в легком весе.

 Или Парроу – населенный пункт в сельском районе на западе Тасмании.

 Австралийский легковой автомобиль, выпускавшийся в 1963–1965 годах.

 Тропический заповедник на Тасмании.

 Австралийский эндемик – сумчатая собака (сумчатый волк, или тасманийский тигр).

 Генеральный атторней в Англии и британских колониях (аналог генерального прокурора) представляет сторону обвинения в судах высшей инстанции.

 Або и бунги – презрительные клички аборигенов Австралии.

 Генри Лоусон (1867–1922) – поэт и прозаик, классик австралийской литературы. Кларенс Майкл Джеймс Станислаус Деннис, известный под именем К. Дж. Деннис (1876–1938), популярный австралийский поэт. Джон О’Брайен – псевдоним австралийско-ирландского католического священника (1878–1952).

 Сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма (1902). Иллюстрированная книжка «Пират Питер» издана по мотивам одноименного немецкого историко-приключенческого фильма (1925).

 Крыс и Крот – персонажи книги «Ветер в ивах».

 Имеется в виду абсурдистская пьеса английского драматурга Тома Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (1966).

 Приблизительно 170 мл.

 Джек Мюррей (1907–1983) – австралийский автогонщик, получивший прозвище Гелигнит Джек – по названию мощного взрывчатого вещества гелигнита.

 Английский писатель (1885–1930), автор психологических романов о независимых женщинах, живущих страстями и сильными эмоциями.

 Американская народная песня, неофициальный гимн штата Канзас.

 Популярная серенада, написанная американским песенником Стивеном Фостером (1864).

 Речь идет об испытании самой мощной в мире термоядерной бомбы АНб02 (она же «Царь-бомба») посредством сброса с самолета Ту-95В на ядерном полигоне «Сухой нос» (остров Новая Земля).

 Здесь и далее цитаты из романа «Колыбель для кошки» (1963) даны в переводе Р. Райт-Ковалевой.

 Речь идет о знаменитом антивоенном фильме С. Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу» (1963).

 Советский и российский физик (1925–2005), главный научный сотрудник Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики, известного как «Арзамас-16».

 Имеется в виду английская аббревиатура E.T. – extraterrestrial (внеземной, инопланетянин).

 Перевод М. Зенкевича.

 Истребление британскими колонистами тасманийцев на Земле Ван-Димена в первой половине XIX века.

 Переселенческий колониализм – тип колонизационного хозяйствования, главной целью которого являлось расширение жизненного пространства титульного этноса метрополии в ущерб туземным народам.

 Понятие в антропологии обозначает локальные тенденции к культурному обособлению и цивилизационной независимости.

 Имеется в виду популярный обувной крем Nugget (букв.: самородок).

 Лидер сопротивления коренных народов Австралии (1780–1825), абориген-охотник и каторжник, действовавший сначала в районе Сиднея, а затем на Земле Ван-Димена.

 Традиционное прозвище британских военных.

 Музей этнографии и археологии Оксфордского университета, основанный в 1884 году Огастесом Питт-Риверсом (1827–1900), этнологом и археологом, генерал-лейтенантом британской армии.

 Цитируется строка из стихотворения У. Х. Одена «Памяти У. Б. Йейтса» (1939).

 Р. Киплинг. Заповедь (перевод М. Лозинского).

 Политическая организация англичан-протестантов в Ирландии, выступавших против ирландских католиков, возникшая в начале XIX века. Затем такие ложи появились в Англии и в британских колониях, в том числе в Австралии.

 Племя австралийских аборигенов.

 Основной труд, шедевр (лат.).