Вряд ли вы когда-нибудь видели такие похоронные службы – чтоб никто и слезинки не пролил.

Служба в память моей матери – величайшее шоу года, а может, и всей ее жизни.

Но толпа фанатов у стен Сент-Джордж-Мемориал этого не знает. Они думают, что собрались по собственной воле. Конечно, им же не сказали, сколько денег вкачано в рекламу, инфлюенсеров, колонки светских сплетен и каналы книжных блогеров.

Со смерти матери ее книги опять на вершинах всех чартов.

Смотри-ка, мам! Тебя нет, а денежки идут.

Газеты на прошлой неделе как с цепи сорвались, сыпля дичайшими теориями.

Вот почему у задней стены стоит тот дядька – средних лет, с дурацкими усами, в костюме с галстуком.

– Это закрытое мероприятие. Пожалуйста, уйдите, коротко просит его бабуля полушепотом.

Как только он отходит, улыбка на ее лице гаснет.

Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить у него под пиджаком кобуру: он детектив. Явился к нам домой два дня назад. Я открыла дверь, и он начал расспрашивать про маму, пока бабуля не слетела по лестнице, словно разъяренная наседка.

– Маккензи, оставь нас, пожалуйста, – скомандовала она, закрыв меня собой. Когда я нырнула за угол, бабуля сухо обратилась к детективу: – Как не стыдно! Вы допрашиваете ребенка, который только что потерял мать!

И вот его снова заставляют уйти.

Газеты и блогеры выдвигали массу безумных предположений насчет смерти моей мамы. Правда – по крайней мере, с точки зрения следователей – куда банальней: она поскользнулась, упала и разбила голову о камень во время ежедневной утренней прогулки по лесу возле нашего дома.

Они называют это несчастным случаем. В маминых бестселлерах такое происходит сплошь и рядом.

Не поймите меня неправильно – некоторые наверняка искренне скорбят. Скажем, та стерва, Лайма Рот, которая сейчас болтает с издателем, как на обычном совещании, – она уж точно. Лайма была агентом моей матери больше двадцати лет. Теперь ей придется забыть о новых книгах, выход которых они уже спланировали. Хотя я не сомневаюсь: она еще наживется на специальных изданиях, цветных обрезах, книжных боксах и всяком таком. В ближайшее время источник вряд ли иссякнет.

Мы кремировали маму несколько дней назад на частной церемонии, где было не больше дюжины человек. Но и там никто не плакал.

Эта служба – исключительно для рекламы. «Для друзей», как они говорят. Дань уважения. Уважение, конечно, всегда было у матери в списке приоритетов, но друзья? Не думаю, что они у нее имелись, хотя, если судить по медоточивым речам, которые я слушаю вот уже часа два, мы хороним чуть ли не Шекспира.

Улицы возле здания запружены народом, но в самом похоронном зале до странности тихо и перешептывания эхом отдаются от стен.

В одном конце стоит гигантский портрет мамы в кружевной блузке со стоячим воротником на фоне красных роз. Под ним написано «Е.В. Ранги». Шустрый фотограф, нанятый издательством, щелкает его под разными ракурсами, подзывая самого издателя, агентов и отца. Меня он тоже звал попозировать, но я отказалась.

К черту их.

В другом конце зала снимок мамы в ее кабинете. Она при макияже и с укладкой, но выглядит какой-то сонной на фоне книжного стеллажа. Под неформальным портретом ее настоящее имя – Элизабет Каспер. Эта версия ее – для других источников вроде местных газет, церкви, в которую ходит бабуля, и благотворительных фондов, куда мама делала взносы.

Я предпочитаю стоять в уголке, подальше от этого спектакля, рядом с дедом, которому плевать – и так было всегда – на мою мать и на мой внешний вид.

А вот бабуле не плевать. Дома она попросила меня не красить губы моей обычной черной помадой и не рисовать толстые стрелки.

– И надень что-то уместное.

Я всегда ношу черное. Что может быть более уместным для похоронной службы? Как и стрелки, и черная помада, которой я все равно накрасилась.

Бабуля, конечно же, с ног до головы в «Диоре» и дорогущих украшениях. Она следит за тем, чтобы переброситься парой слов с каждым из присутствующих.

Отец в элегантном черном костюме. Выглядит сногсшибательно. Лицо, правда, мрачное, но причина, думается мне, в воздержании. Его родители живут в четырех часах езды, но по случаю похорон они остановились у нас дома. Бабуля караулит отца, чтобы он с самого утра не налегал на спиртное. Теперь, когда мамы не стало, в семье заправляет она.

Что касается меня, мне и хотелось бы заплакать, но я как будто еще не осознала случившееся до конца. Вроде как я грущу, но мне всегда казалось, что маме нет до меня особого дела. А в последние годы мы вообще стали почти чужими.

Мой лучший друг, ЭйДжей, говорит, что это отложенное горевание. А может, я просто бессердечная. Я попросила ЭйДжея не приходить, потому что не хочу, чтобы он видел, какой нелепой была моя жизнь практически столько, сколько я себя помню.

Мы увидимся с ним дома – там будут поминки для «узкого круга». Кейтеринг и прочее. Наверняка закончится вечеринкой, тем более что все называют это «прославлением жизни».

Я обвожу зал глазами и морщусь, видя, как знакомая фигура подходит к отцу и пожимает ему руку. Это декан университета, где я учусь. Закатываю глаза чуть ли не до затылка. Мама специально завела с ним знакомство. «Ради твоего будущего», – так она однажды сказала. Она даже прочитала лекцию в моем университете и пожертвовала приличную сумму. Не удивлюсь, если там поставят ее бюст.

Мамин психоаналитик тоже здесь. Двое ее редакторов. Три ассистентки. Наш семейный адвокат. Большинство ее «друзей» – просто люди, с которыми она работала.

Мне хочется заплакать, честное слово, хочется, но я не могу. Целую неделю после несчастного случая, пока я жила дома, а не в своей квартире-студии в городе, постоянно думала о ней, о нас, о нашей маленькой нелепой семейке. Мне грустно, но я не убита горем, как, наверное, должно быть.

Отец проверяет свой телефон и быстро направляется к двери. Я замечаю какого-то парня в бейсболке – он тоже разворачивается и выходит.

Похоже, сейчас подходящий момент сказать папе, что у меня болит голова и вообще, вот-вот случится нервный срыв – естественно, это ложь, – и сбежать домой. Эмоции и правда закипают у меня внутри, только непонятно, какие именно. Больше всего мне хочется оказаться подальше от этих людей.

Я выхожу в пустой коридорчик, ведущий к другому залу, и вижу, что в самом конце отец разговаривает с тем парнем. Делаю шаг в их сторону и вдруг улавливаю громкий шепот:

– Ты, мешок дерьма!

Чего?!

Отступаю в сторонку, прячусь за дверью; отсюда их не видно, зато слышно каждое слово.

– Не здесь, – шипит отец. – Как ты смеешь?

– Как я смею? Да у меня полное право тут быть.

– Убирайся. Сейчас же.

Мужчина в бейсболке цокает языком.

– Она ничего не заподозрила?

– Кто?

– Маккензи.

Сердце тяжело переваливается у меня в груди при звуке моего имени.

– Не смей упоминать мою дочь!

– О, так значит, нет? Отлично справляешься, малыш Бенни…

Малыш Бенни? Мой папа? Кто может так его называть?

– Я сказал, убирайся, – жарко шепчет отец. – Просто… уйди. Поговорим позже.

Мне хочется выглянуть в дверной проем, и я делаю шаг, но паркетный пол под ковром вдруг предательски скрипит. Скрипит!

Вот черт!

Я замираю на месте, как олень в свете фар. Слышу приглушенные шаги. Тут же в дверях появляется отец. Он видит меня и явно паникует.

– Что это было? – спрашиваю я его и выглядываю в коридорчик. Загадочного парня в бейсболке уже нет.

Отец трет лицо руками.

– Ничего.

– Ты с кем-то ругался?

– Нет, милая, мы просто болтали. – Из внутреннего кармана пиджака он вытаскивает заветную фляжку.

– Ты знаешь этого человека?

Отец нервно отхлебывает и медленно выдыхает.

– Никогда его раньше не видел.

Наглая ложь.

Он прячет фляжку обратно и подмигивает мне.

– Ты в порядке?

– Я тут больше не могу. Эти люди… – Не договорив, я закатываю глаза и киваю головой в сторону большого зала.

– Я знаю. Знаю. – Отец жмурится и щиплет себя за переносицу.

– А ты в порядке?

Отец с мамой не были идеальной парой. Особенно в последнее время. Ссорились чаще, чем обычно, и только их ссоры я и наблюдала, когда проводила с ними выходные, потому что последние два года снимала небольшую студию в городе, поближе к университету.

Отец делает громкий вдох, потом медленно выдыхает сквозь надутые губы. Изображает улыбку.

– Да, милая. – Он мягко похлопывает меня по плечу. – Все будет хорошо. Можешь уйти, если хочешь.

– Увидимся дома, – говорю я и направляюсь к заднему выходу.

Главное представление начнется позже, на улице, когда гости станут выходить. Фанаты со всех уголков страны – единственные, кто и правда скорбит. Издательский дом предусмотрительно привлек свою пиар-команду к «управлению мероприятием». Да, именно так они это называют. Группа наемных актеров должна устроить беспорядки; они будут выкрикивать разные оскорбления и рвать мамины портреты – мол, Е.В. Ранш была настоящим демоном. Потому что, видите ли, плохого пиара не бывает. Я это знаю, ведь меня заранее предупредили. Сразу после того, как я подписала договор о неразглашении. Выходка, спланированная пиарщиками издательства, должна повысить продажи до небес.

Мне совершенно точно не хочется выходить через главные двери – прямиком в лапы папарацци и безумных фанатов. Выдыхаю с облегчением, когда вижу, что у заднего входа и на парковке никого нет. По дороге к машине у меня звонит телефон.

– Слава богу, – восклицаю в трубку, – я на свободе!

– Держись, Снарки, все почти закончилось. – Голос Эй-Джея бальзамом льется в уши.

– Ты же придешь, да?

– Уже в пути. Может, доберусь раньше тебя.

– Наверняка у ворот торчат папарацци. Будь осторожен. – Я отпираю водительскую дверцу, собираясь сесть за руль. – Там будет настоящее… погоди-ка.

На сиденье лежит конверт. Я, недоуменно нахмурившись, поднимаю его.

– ЭйДжей, не вешай трубку. – Переключаю телефон на громкую связь, сажусь за руль и разглядываю конверт. – Какого черта…

– С тобой все хорошо? – спрашивает он.

– Не уверена, – отвечаю я, и мое сердце едва не выскакивает из груди, когда я читаю на конверте:

От фаната № 1. ХОХО

Слава, даже в мире литературы, достается дорогой ценой. Письма от фанатов, сталкеры, а то и банка с мочой или окровавленное белье: сумасшедших вокруг хватает. О вещах пострашней я и говорить не буду, их хватает тоже.

Я нервно выглядываю в окно машины. Парковка заставлена, но людей поблизости нет.

– Кенз, что происходит? – раздается из телефона встревоженный голос Эй Джея.

– Письмо от поклонницы, – отвечаю я, переключая внимание обратно на письмо.

– Безумное?

– Самое безумное – это то, что оно было у меня в машине.

– Ты ее не заперла?

– Ну нет, я все-таки не настолько тупая! Надеюсь, там не рицин[1] или что-то такое…Лучше его сразу выбросить.

– Да ладно! Открой. Вдруг оно забавное…

ЭйДжея всегда смешили истории о маминых фанатах.

– Ладно-ладно…

Я вскрываю клапан. Осторожно заглядываю внутрь, раздвигая края ногтями с черным лаком. С фанатами надо быть осторожной. Чего только они не придумают! Люди посылали моей матери любовные письма, собственные рукописи, мягкие игрушки, печенье, пряди волос. Бутылку с мочой – это было отвратительно. Какой-то парень прислал отфотошопленную фотографию его с ней, покрытой его спермой.

– Ну же, не молчи. Что там? – нетерпеливо спрашивает Эй Джей.

– Какие-то бумаги. Скорее всего, очередные слезные излияния.

– Прочти.

ЭйДжей обожает разные страшилки. Он окончил мой университет год назад и сейчас зарабатывает программированием на фрилансе. Может, теперь он и блестящий программист и в свои двадцать три получает больше, чем средний взрослый, но, когда мы познакомились, ЭйДжей был обычным лузером. Сам признался, что застрял на второй год в старшей школе, потому что прогуливал уроки и все время сидел дома за компом. Он таким и остался, просто нашел себе компанию единомышленников. Иногда в жизни это все решает.

Я достаю бумаги из конверта и разворачиваю. Письмо написано от руки, на трех страницах, и один край у них неровный, потому что их вырвали из блокнота.

– Давай! – торопит меня ЭйДжей.

– Погоди, ради бога! Терпение – добродетель, если ты не знал.

На первой странице всего несколько строк, и я медленно читаю их вслух:

Хочешь узнать секрет?

Люблю,

мама.

– Какого… – восклицаю я, потом быстро заглядываю на вторую страницу, и волосы у меня встают дыбом. Я вижу там знакомые имена и дату, двадцать два года назад, в верхнем левом углу. И город: Олд-Боу, Небраска.

Если это и шутка, то неслучайная, потому что название мне знакомо. Мои родители учились там в колледже больше двадцати лет назад.

– Снарки, ты тут? – спрашивает ЭйДжей.

– Слушай, я тебе перезвоню.

– Все хорошо?

– Угу. Перезвоню.

– Уж постарайся.

Следующие пять минут я сижу не шевелясь. Читаю три страницы из конверта, и мои внутренности завязываются в узел. Я перечитываю их и переворачиваю другой стороной вверх, дабы убедиться, что ничего не пропустила.

Я мало что знаю о прошлом моих родителей, но мне известно, откуда они родом. История на этих страницах кажется очень личной. Мама никогда не говорила со мной откровенно об их знакомстве. С какой стати ей делать это сейчас?

«Все было сложно», – такой фразой отделывалась она.

Зная ее романы, я бы сказала, что все было невероятно сложно. Критики называли мамино воображение «искрометным». Я лично полагаю, что оно безумное, а причина – в ее прошлом. Какой родитель станет посвящать ребенка в свое безумное прошлое?

Сперва мне захотелось сунуть письмо в громадный ящик, полный схожих посланий, накопившихся у матери за двадцать лет писательской карьеры. Она держит его у себя в кабинете, дома. Он антикварный, готический, размером с гроб – специально для фанатской почты.

Но мне любопытно. Вдруг эти письма действительно от мамы?

Я знаю, как можно проверить их подлинность.

Завожу двигатель и еду домой к родителям.

От города дотуда час езды. Я настояла, что не буду жить дома, пока учусь в университете, понимая, что в колледж где-нибудь за пределами штата меня все равно не отпустят. Но, по крайней мере, я получила некоторую свободу, перебравшись в город.

Я навещаю родителей часто – каждые две недели приезжаю на выходные. После маминой смерти я ночевала у них. Конечно, это была бабушкина идея: «сплотиться в скорби», так она выразилась. Правда, я не уверена, что хоть кто-то из нас скорбит.

Час спустя я сворачиваю на частную дорогу, ведущую к родительскому поместью. Дом площадью 650 квадратных метров стоит на участке в два гектара. На участке также располагаются гостевой домик, бассейн и естественный пруд; к нему примыкают лес и озера.

Охранник, нанятый пиарщиками, приветствует меня кивком. Но я правильно считала, что одного будет недостаточно, потому что за поворотом дороги теснятся они – целая толпа репортеров с камерами. Вспышки сопровождают меня до самых ворот.

– Маккензи, вы согласны, что это был несчастный случай?

– Маккензи, вы будете дописывать ее следующий роман?

– Мисс Каспер!

– Это частная собственность! – кричу через стекло. Они и сами это знают. Но им плевать. Спасибо еще, что, когда металлическая створка медленно отъезжает в сторону и я заруливаю на территорию, они не бросаются за мной.

Минуту спустя я вхожу в дом. В ноздри ударяет волна сладких ароматов от сотен цветов, которые шлют ее друзья, коллеги и поклонники. По дому расхаживают сотрудники кейтеринга, готовя вечерний прием.

Я направляюсь в мамин кабинет, не выпуская письмо из рук. Он заперт. Ключ имелся только у мамы – или, может, она так думала. Войти можно было лишь в ее присутствии. Но я в курсе, где папа хранит запасной ключ. Поймала его на шпионаже пару месяцев назад. Мама об этом не знала, и сам факт слежки указывает, насколько испортились отношения между моими родителями.

Сейчас мне просто необходимо попасть в кабинет.

Я подхожу к небольшой маске островного божка, украшающей гостевую ванную, и сую руку в густую гриву искусственных волос. В основании черепа из мягкой резины нащупываю ключ.

– Бинго! – шепчу себе под нос. Отец по-прежнему хранит его здесь, какое облегчение…

Спешу в другой конец коридора, открываю мамин кабинет и запираю дверь за собой.

Я никогда не бывала здесь одна – только с ней. Мне было любопытно заглянуть внутрь лишь по той причине, что она всегда держала кабинет на замке. Говорила, что это ее писательский рай. Но теперь это не так.

Я ожидаю, что на меня навалится тоска, раз уж я здесь, однако ничего не происходит. Ни единой слезинки. Никакой тоски – только горечь.

Мы с мамой никогда не были близки. Мне сразу сказали, что у меня будет небольшой трастовый фонд, который покроет стоимость образования, но ничего сверху. Никакого наследства. Все пойдет моему отцу. Лицемерка на моем месте твердила бы, что мы любим своих родителей не за их деньги, но мама зарабатывала миллионы, а мне не оставила и пенни, если не считать оплаты образования. Я солгу, если скажу, что это меня не разозлило или, по крайней мере, не задело. Так что да, я не мамина фанатка. Видимо, она хотела преподать мне урок, но пофиг, справлюсь и сама.

Сейчас же мне только хочется разобраться, в чем цель анонимного письма. Возможно, урок все-таки состоится. Если этот маленький пранк окажется не пранком, а прощальным письмом от мамы, поздней я изучу его подробнее.

Единственное, что мне нужно, чтобы проверить подлинность письма, – листок в рамке на ее гигантском письменном столе из красного дерева. Этот листок – барабанная дробь – напоминание маме о том, с чего она начинала и чего добилась. Похвала себе – как типично для нее! В рамке первая страница рукописи «Ложь, снова ложь и возмездие», маминого первого романа и международного бестселлера, который разошелся миллионными тиражами и сделал Е.В. Ранш мировой знаменитостью. Наверное, эту страницу можно было бы прямо сейчас продать за тысячи долларов. Беглый почерк, листок из дневника, который мама вела подростком. Странице в рамке почти тридцать лет. Мама начала писать свой бестселлер в шестнадцать. Гении – они такие.

Но мне ее маленький сувенир нужен для того, чтобы сравнить почерк с письмом от анонимного фаната.

Сажусь прямо на стол – мама убила бы за такое, – кладу рядом с рамкой бумаги из конверта и разглаживаю их, чтобы сравнить.

Естественно, я не графолог и не криминалист, но я склоняюсь ниже и изучаю оба образца буква за буквой. Как i изгибается кверху. Как b закручивается книзу. Запятые, кавычки, то, как одно слово в письме подчеркнуто двумя чертами – в точности как на маминой странице, где подчеркнут Пролог

Пять минут спустя у меня начинает ломить шею. Глаза покалывает от пристального всматривания, а в душе зарождается неприятное предчувствие. Письмо и страница в рамке написаны одним почерком.

Вздыхаю.

Все равно это не доказывает, что письмо от мамы.

Причем самое любопытное не в его содержании, а в последней фразе:

Теперь этот секрет будет твоим.

1[2]

– Считаешь, оно настоящее? – спрашивает ЭйДжей, возвращая мне письмо. Он вытаскивает из кармана самокрутку и закуривает.

Мы сидим в беседке возле пруда, прячущегося в лесу на расстоянии короткой прогулки от дома моих родителей. На вечеринке в доме мы провели ровно час. Это на час дольше, чем мне хотелось бы; никто и внимания не обратил, когда мы сбежали.

– Почерк совпадает, я же тебе сказала.

ЭйДжей делает затяжку и передает самокрутку мне.

– И звучит очень похоже на них, – добавляю я. – Моих родителей.

Уже ночь. В тусклом свете фонариков на солнечных батарейках, развешенных по углам беседки, мне видны лишь выступающие скулы ЭйДжея и его выпяченные губы, когда он выпускает облачко дыма и откидывается на спинку скамейки, забрасывая руки за голову. У него красивый профиль. Каким-то образом он перестал быть неуклюжим ботаном, с которым я познакомилась несколько лет назад. На нем кеды «Конверс», джинсы и черное худи – из тех, что когда-то смотрелись на нем как мусорный мешок, а теперь кажутся сексуальными. Хотя мне, наверное, не стоит использовать это слово в отношении лучшего друга.

– Странная у тебя почта, ничего не скажешь, – задумчиво произносит он. – Ну да ладно. Может, оно ничего и не значит.

– А вдруг это намек?

ЭйДжей поворачивается ко мне:

– На что намек-то? История любви твоих родителей началась с одноразового перепихона, Снарки. Не сказать, чтобы это было открытие тысячелетия.

– Да господи боже! – фыркаю я. – Это все, что ты там увидел? Я говорю про эту женщину.

– Какую женщину? – ЭйДжей пожимает плечами. – Имени в письме нет. Какой вывод ты должна сделать? Можешь спросить отца.

И правда, я могла бы попытаться вытянуть из него кое-какую информацию – теперь, когда мамы нет. Мне всегда казалось, что она караулит его как ястреб, следит за каждым его словом, особенно когда он пьян.

– Спросить у него что? – интересуюсь я.

– Вот именно. Письмо слишком туманное. Похоже на вступление к…

– К чему?

– Сам не знаю.

У меня столько вопросов. Когда она написала мне? Месяцы назад? Незадолго до смерти?

– Почему я получила только это? Это! – Трясу страницами в воздухе. – Где остальное?

– Может, нет никакого остального.

– Она упоминает парней, которые что-то с ней сделали.

– Наверное, начала писать историю и тут. ну… сама понимаешь.

Он не говорит этого вслух, но я понимаю, что речь о несчастном случае. Люди так тщательно выбирают слова. Она умерла – все очень просто.

Тем не менее у меня сжимается сердце, и я пытаюсь сосредоточиться на подозрительном письме, чтобы отогнать мрачные мысли.

Я чувствую, что ЭйДжей на меня смотрит. Поворачиваю голову и встречаюсь с его задумчивым взглядом.

– Чего?

Его взгляд смягчается.

– Кенз, по-моему, ты замещаешь горевание какими-то загадками, которые пытаешься высосать из обычного письма от фаната. Может, кто-то просто шутит над тобой.

Обескураженная, я молчу. Набрасываю на голову капюшон, откидываюсь на спинку скамейки и затягиваюсь.

Мне нравятся такие моменты с ЭйДжеем. Нравится, когда он зовет меня Кензи или Кенз. Так я понимаю, что он говорит серьезно или беспокоится. Прозвище Снарки он придумал, когда мы только подружились. Оно приклеилось, и я его не виню. Со мной и правда нелегко[3]. Отец говорит, это у меня от мамы.

– Каково оно вообще? – спрашивает ЭйДжей после паузы.

– Каково что?

– Жить без нее.

Я пожимаю плечами. Он знает, что мы с мамой не были близки. Нашу семейку не назовешь счастливой, и все из-за нее.

Моя мать была 1) «сукой», по мнению отцовской родни; 2) «непростой личностью», по мнению отца; 3) «гениальной писательницей», по мнению литературного мира; 4) «королевой», по мнению ее фанатов. Она часами сидела в своих группах в соцсетях, раздавала подписанные экземпляры своих книг благотворительным фондам по всему миру. С поклонниками она обращалась куда лучше, чем со мной. И морально поддерживала тоже в первую очередь их, а не меня.

Я пока что не выдающаяся писательница, но я стараюсь. Мне нравится писать. Когда я решила подать рассказ на конкурс в колледже, мама первая его прочла. И пожала плечами. «Тебе еще многому предстоит научиться, милая». Вечно это «милая»! Ненавижу. Никакой помощи, никаких подсказок. Она просто вернула мне рассказ, как будто помогать мне с редактурой было ниже ее достоинства.

Я завоевала первое место – без ее помощи – и отметила это, напившись в хлам в компании ЭйДжея. Профессор Сальма – она преподает писательское мастерство – сказала, что у меня есть будущее.

Мама ограничилась снисходительной улыбкой и холодным «поздравляю», после чего опубликовала в соцсетях пост: мол, она гордится мной и надеется, что однажды я последую по ее стопам. «Последую»… Как будто мне навеки суждено оставаться на вторых ролях.

Наплевать.

Так вот, значит, мама. Сука со сложным характером и блестящим дарованием, медиаперсона с обманчивым имиджем. Была. Я могла бы написать панегирик в ее честь, чтобы впечатлить литературное сообщество, но после того как нашли ее тело, у меня как будто закончились слова.

Так продолжается до сих пор: я не знаю, как осмыслить тот факт, что мне ее не хватает, и чем заполнить внезапно образовавшуюся пустоту в моей жизни. Тем не менее я не скорблю. Мне так не кажется. И нет никого, кроме ЭйДжея, кому я могла бы рассказать, что я скучаю по ней, но не оплакиваю ее смерть. Это плохо. Нельзя так говорить про свою мать.

– Мой отец поругался с каким-то мужчиной на похоронах, – говорю я ЭйДжею.

– И драка была?

– Нет. Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни.

Эй Джей ахает:

– Как он назвал твоего отца?

– Вот именно. Ссора была неспроста.

– У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини.

Что ж, он прав.

Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

Громкий смех и ругательства, внезапно раздавшиеся из-за беседки, заставляют меня выпрямиться.

– Ой, простите! Извините. Привет. – К нам, шатаясь, бредет пьяная парочка.

Мужчина поднимает вверх руки, как бы еще раз прося прощения. Рядом с ним хорошенькая брюнетка в миниплатьице и мужском пиджаке, наброшенном на плечи. Он шумно втягивает носом воздух.

– Кажется, у вас есть то, что нам нужно…

Брюнетка хихикает, качаясь на высоченных каблуках, проваливающихся в мягкую землю.

Мы уже докурили; я глазами показываю ЭйДжею, что пора уходить.

– Беседка ваша, – говорю им, направляясь к ступенькам, ЭйДжей за мной.

– Бог велел делиться! – восклицает мужчина нам в спину, потом хохочет хором со своей дамой. – Ну же, ребята! Что вы прячете?

– Уверен, они уже надрались, – презрительно шепчет ЭйДжей.

– Эти люди зарабатывают миллионы, – язвительно говорю я, пока мы идем к дому, – и все равно стараются урвать что-нибудь на халяву.

– Ага… Слушай, дом у твоих родителей офигенный, но только не когда тут такой цирк, – извиняющимся тоном бормочет ЭйДжей. – Я лучше поеду.

– Давай.

– Давай, – передразнивает он. – Пока, Снарки.

Я не смотрю на него, но чувствую, что он уже занес руку, чтобы ухватить меня за нос.

Меня раздражает, когда он так делает. Я вовремя успеваю отбить его захват, но спотыкаюсь и едва не падаю.

– Ты же не обижаешься?

– Мне не нужна нянька, ЭйДжей, если ты об этом.

– Ладно. Ты это, возвращайся в город, ладно? Посидим, закажем суши, в приставку сыграем, поговорим…

– Хорошо.

Он уезжает, и мне сразу становится грустно. ЭйДжей – мой лучший друг. Никто больше мне не нужен, честно. Он говорит, я как моя мать – одиночка и чудачка.

В шутку, конечно.

ЭйДжей на пару лет старше меня. Мы познакомились на какой-то унылой вечеринке, когда я только поступила в колледж. Я тогда еще пыталась как-то вписаться в среду. Он был ботаном, я – бунтаркой. Популярность нам точно не светила. На том мы и сошлись. Он помог мне освоить писательскую платформу в интернете, и очень скоро мы стали лучшими друзьями.

У него уже была своя квартира, гораздо больше моей, где мы и зависали, пока я не переехала в мою маленькую студию.

Родители ЭйДжея – ученые, переселились на Западное побережье несколько лет назад. ЭйДжей частенько их навещает, но с нашего знакомства он стал бывать почти на всех праздничных ужинах в доме моих родителей. Назвать их «семейными» язык не поворачивается, потому что обычно у нас собиралось не меньше дюжины гостей. Как правило, в их число входили очередной мамин протеже, разные представители печатной индустрии и, естественно, ее агент, Лайма Рот, которую я терпеть не могу.

Так или иначе, хотя мы с ЭйДжеем оба ценим личное пространство, он влился в онлайн-сообщество программистов, которые занимаются кибербезопасностью и кодами. Пока я продолжаю пописывать для онлайн-платформ, зарабатывая копейки, он посещает разные конференции и съезды по всей стране и делает немалые деньги.

Удивительно, что он не раздружился со мной. Хотя, конечно, это правильно. Тренды рождаются и умирают, а друзья остаются. ЭйДжей – славный парень.

Его «Додж Чарджер» проносится мимо дома; я смотрю, как фонари его машины исчезают в темноте, и мне становится грустно. Нет, мне нравится быть одной. Но еще больше мне нравится быть с ЭйДжеем. В последнее время мы все реже проводим время вместе. Он периодически с кем-то встречается, моя же любовная жизнь напоминает пустыню.

Я возвращаюсь в дом; там уже тихо. Точнее, тише. Большинство гостей переместились к пруду. Слышно только, как болтают папины друзья в биллиардной.

Лайма в гостиной, пьяная, шепчется с восходящей литературной звездой, очевидно маминым протеже, одним из многих. Может, он и талантлив, но не поэтому Лайма держит руку на его бедре. Изгибаясь и демонстрируя свой то ли третий, то ли четвертый размер – тут я не эксперт, она чуть не заливает ему брюки вином. Парень от этого явно не в восторге. Поскольку он немногим старше меня, Лайма годится ему в бабушки.

Прохожу на кухню и окидываю взглядом батарею бутылок, расставленную на столе прислугой. Задержись Эй Джей подольше, мы могли бы выпить по паре шотов. Вообще, пью я редко и только в компании: не хватало ещё уподобиться отцу. Если то, что сказано в письме, правда, он начал злоупотреблять спиртным примерно в моем возрасте. Нет уж, спасибо.

Я замечаю подносик с пирожными и решаю, что это гораздо интереснее. Бабуля всегда попрекает меня худобой; я много раз ей объясняла, что просто хожу в черном, а черное стройнит. При росте метр шестьдесят два я вешу пятьдесят килограммов. Это называется стройность. Но она убеждена, что у меня булимия.

«Как у твоей матери когда-то», – часто напоминает она.

Скрестим пальцы – упоминания о моей матери должны теперь стать реже. Потенциальный триггер.

С подносиком пирожных в руке я направляюсь к лестнице.

Внезапно шорох в коридоре привлекает мое внимание. Иду проверить и понимаю, что это голоса – и раздаются они из маминого кабинета.

Надо же, какой сюрприз… Стоило маме умереть, как ее кабинет стал общедоступным.

Прижимаюсь ухом к закрытой двери и слышу голос отца.

– Чего ты от меня хочешь, мам? Этим она занималась. Он был ее проблемой.

– Он был общей проблемой, Бен. Она просто сообразила, как этим воспользоваться. Прямо у тебя перед носом.

– О, прекрати!

– Уверена, она оправдывалась «снятием стресса».

Кажется, далее следует фирменное бабулино цоканье языком. Она умеет давить на больное. Особенно с моим отцом.

– Мы должны с этим разобраться, – отрезает она.

– Разобраться с чем? Мне казалось, все давно решено.

– Да что ты? Элизабет бы не согласилась.

– Она мертва.

– О том и речь, Бен. Ты что, правда настолько глуп?

– Да о чем ты вообще? – повышает голос отец.

– Тссс! Хочешь, чтобы все сюда сбежались? – яростно шепчет бабуля. – Знаешь, кто сегодня пытался со мной поговорить? Сразу после службы? Тот детектив.

– Ио чем же?

– Сказал, есть причины полагать, что это не был несчастный случай.

У меня отваливается челюсть. Я впервые слышу об этом от членов семьи.

– Неудивительно, – бормочет отец, а потом раздается звук, который я не могу разобрать.

– Возьми себя в руки, Бен, – шипит бабуля.

Мороз бежит у меня по спине, потому что я наконец понимаю, что услышала: пьяный отцовский смех, отвратительный и страшный, который с каждой секундой становится громче. А потом прерывается язвительным замечанием:

– Она это заслужила.

Слово «ЗАВИРУСИТЬСЯ» написано и подчеркнуто на маркерной доске в аудитории. Голос профессора Робертсона гудит внизу, пока я сижу на верхнем ряду и листаю соцсети.

Фанаты Е.В. Ранш по всему миру организуют сходки. Гадания по картам Таро, косплей-вечеринки, которые транслируются прямиком в онлайн: все под трендовым хэштегом #РВНШнавсегда, потому что (не нужно быть гением, чтобы догадаться) псевдоним моей матери – анаграмма «реванша».

Я не могу перестать думать о письме, которое получила.

Прошлой ночью я открыла мамин первый бестселлер «Ложь, снова ложь и возмездие» и перечитала несколько отрывков. Я обнаружила в закрученном сюжете новые для себя смыслы. Хотя, может, я преувеличиваю. До сих пор не могу переварить жуткие подробности того, что сотворили с главной героиней и что она потом сделала с обидчиками.

Громкий голос преподавателя вырывает меня из размышлений.

– Я загружу домашнее задание на онлайн-доску. Увидимся на следующей неделе, – прощается профессор.

Студенты – человек пятьдесят – начинают поспешно собирать свои книги и ноутбуки. Только тогда я понимаю, что была в отключке почти всю лекцию.

– Ты видела, что творится в интернете? – спрашивает меня Сара. – Насчет твоей матери и всего прочего?

Сара присосалась ко мне как пиявка после недавней лекции, посвященной книгам Е.В. Ранш.

– Мне все равно, – бурчу ей в ответ.

Хватаю сумку и сбегаю по ступенькам вниз, к кафедре. Профессор Робертсон окликает меня:

– Мисс Каспер? Мы можем поговорить?

Ну вот.

Не думаю, что профессор понимает, насколько это неловко – когда тебя выделяют из группы и предлагают «поговорить».

Я подхожу и по его сочувственному взгляду сразу понимаю, о чем пойдет речь. Профессор Робертсон ведет у нас социологию. Добрые глаза, кашемировые свитера, очки без оправы. Он милый, его лекции всегда интересные, и кажется, все в университете его обожают. Он говорит, что раз мы изучаем социологию, то и сами являемся частью социологического эксперимента. Поэтому старается «позволять нам делать выбор» – его слова.

Собственно, так он и узнал, что я дочь знаменитой Е.В. Ранш. Он и все остальные. На лекции, после которой все полетело к чертям.

Мы тогда говорили про незначительные события, которые меняют ход глобальной истории.

– Все вы прочитали «Переломный момент» Малькольма Гладуэлла, – сказал он в тот день, скрестив руки на груди и опершись о преподавательский стол, внимательно оглядывая аудиторию. – По крайней мере, я вам его задавал, и этот вопрос будет на экзамене. Конечно, у вас всегда есть возможность пролистать краткое содержание в интернете. – Он усмехнулся. – Наша следующая тема – искусственный интеллект, и вам представится возможность поведать мне, как вы используете его в повседневной жизни. Ну а теперь посмотрите на доску. Я предлагаю вам разобраться с концепцией трендов. Почему некоторые вещи вирусятся? Какую роль тут играет случай, а какую – инерция?

В профессоре Робертсоне мне больше всего нравилось, что он не читает лекции, а как будто беседует с нами. Сам он называет это «вовлечением».

– Сегодня вы, да, вы, скажете мне, что мы будем изучать следующим, – сказал он на той лекции, загадочно улыбаясь. – Сейчас я всем раздам листки бумаги. У вас будет минута, чтобы выбрать один феномен: что-то, что в тренде прямо сейчас или было недавно и заметно повлияло на наше общество. Дайте волю своей креативности. Не важно, что это будет: Тейлор Свифт или «Эйр Джордан», Сири или «очки ауры». – Кто-то в аудитории засмеялся. – Не уходите от ответа. Будьте конкретны. Запишите. Только одну вещь.

Через пять минут все бумажки лежали в картонной коробке, которую профессор Робертсон, подняв повыше, тщательно потряс, чтобы их перемешать. Потом достал одну и отставил коробку в сторону.

– Будем надеяться, тут что-то интересненькое, – сказал он. – Поскольку, что бы это ни было, – он поднял бумажку над головой и помахал ею в воздухе, – вам надо будет написать об этом сочинение на две тысячи слов.

– Блин!

– Вот же…

Реакции были самыми разными; невзирая на них, профессор с широкой улыбкой развернул листок.

– Надеюсь, это не какая-нибудь тупость, – прошептала мне на ухо Сара, сидевшая рядом.

– О! И правда любопытно. – Профессор Робертсон заглянул в бумажку и обвел аудиторию взглядом. – Итак, вы пишете сочинение про… – Пауза для пущего эффекта. – «Книжный феномен». – Профессор изогнул одну бровь. – «Ложь, снова ложь и возмездие». Автор Е.В. Ранш.

Он улыбнулся студентам – большинство удивленно переглядывались.

Потом все захлопали – мне же захотелось провалиться сквозь землю.

Жить в тени талантливой матери отвратительно. Поначалу я врала, когда люди, видя мою фамилию, спрашивали, не родственницы ли мы с Элизабет Каспер. Пока мама не сделала пожертвование университетской библиотеке – весьма значительное. Естественно, она упомянула меня. С горделивой улыбкой на лице, так редко появлявшейся в обычной жизни.

Мне было страшно неловко. Может, не настолько, как сыну одного сенатора в моей группе, когда речь заходила о политике. Хотя, если подумать… хуже. Гораздо хуже.

– Хорошо, хорошо. – Профессор Робертсон поднял вверх руку, чтобы нас успокоить. – Должен согласиться: книги Е.В. Ранш в последние годы стали невероятно популярными благодаря поддержке в соцсетях. А теперь важная оговорка. – Он оглядел аудиторию, дожидаясь тишины. – Вам надо будет прочесть книгу «Ложь, снова ложь и возмездие», если вы еще не читали.

В зале раздалось недовольное ворчание.

– Да. Тихо! Я тоже ее прочту, поскольку, – он приложил руку к груди, – вынужден признаться, не читал ни одной ее книги. Знаю, что многие из вас попробуют схитрить. Поэтому вот как мы поступим. Сочинение вы будете писать на следующем занятии. Да, прямо здесь, чтобы я мог убедиться, что вы не используете ИИ. Здорово будет в кои-то веки увидеть ваш почерк.

Снова раздалось ворчание, и профессор Робертсон поцокал языком.

– Да, мистер Степанчук? – повернулся он к Алексу, сидевшему на несколько рядов ниже меня. Тот оглянулся через плечо, поднимая руку вверх. Я пронзила его взглядом, шепча одними губами, чтобы он молчал, но Алекс только по-дурацки усмехнулся.

А дальше стало слишком поздно.

Он встал и торжественно провозгласил:

– Просто чтобы вы знали – дочь автора здесь, среди нас.

– Это правда? – Брови профессора Робертсона взлетели вверх в искреннем изумлении.

Алекс ткнул в меня пальцем.

– Маккензи Каспер. Ее мать, Элизабет Каспер, пишет под псевдонимом Е.В. Ранш. Собственно, это не секрет. Решил предупредить на всякий случай.

Вот же гаденыш, предупредить он решил! Клянусь, мне хотелось перерезать Алексу голосовые связки. До сих пор хочется.

– Мамка у нее крутая, – прокомментировал другой умник.

Могу поклясться, я услышала еще и про «милфу»[4], и чье-то «фу-у».

Вся аудитория перешептывалась.

Будь у меня возможность выбирать суперсилу, я бы выбрала мгновенное исчезновение.

После лекции профессор Робертсон подозвал меня к себе.

– Я не знал, что Е.В. Ранш – твоя мама.

– Значит, вы в меньшинстве.

Как и Сара, которая с тех пор прилипла ко мне как жвачка к подошве: она давняя поклонница Е.В. Ранш.

Профессор Робертсон улыбнулся.

– Всё в порядке. Давайте вот как мы поступим. С учетом вашего родства, сочинение ты писать не будешь. Но вместо этого можешь рассказать, что вдохновляет твою маму на творчество. Это было бы замечательно. Ты поможешь нам лучше понять ее книги.

На следующей неделе я сказала ему, что предпочту написать сочинение – договор о неразглашении, сами понимаете, – и он понятливо кивнул. А прочитав мое сочинение, сказал:

– Я нисколько не удивлен. У тебя всегда было отличное чувство слова. Наверное, это от матери.

Опять двадцать пять! И почему люди думают, что все хорошее во мне – от нее? Терпеть этого не могу! Ребенком я отчаянно пыталась заслужить ее одобрение. Она была книжной богиней, но я проводила с ней меньше времени, чем ее фанаты. Она была одержима сама собой и своими книгами. Уж не знаю, что я делала не так. Может, она ненавидела меня за то, какой бестолочью оказался мой отец… Она сама его так назвала во время одной из их ссор.

Сама не знаю, что изменилось с тех пор как я начала взрослеть. Мне всегда нравились чтение и письмо, но, поступив в университет, я по-настоящему увлеклась литературой, вот и пошла на писательский факультет.

Еще одна тревожная мысль.

Похоже, мама отдалилась от меня, когда узнала о моем увлечении.

Как будто она и не хотела, чтобы я писала.

Сейчас, спустя два месяца после мучительной лекции о феномене трендов на примере моей матери, профессор Робертсон оглядывает меня с искренним сожалением.

– ккензи, как ты справляешься?

Не с чем справляться, хочу я ответить ему, но тогда профессор сочтет меня бессердечной.

– Со мной все в порядке.

– Я понимаю, что тебе тяжело, Маккензи. Она ведь всегда была в центре внимания, и ты вместе с ней.

– Вы ее не знали, профессор. Она была…

Мама была слишком грандиозной, чтобы находиться рядом. Слишком крутой для этого мира. Резала острей ножа. Могла заставить человека чувствовать себя по-настоящему нужным. Или же куском дерьма. Это она умела. Знала, как обращаться с людьми. Когда она входила в комнату, все взгляды устремлялись на нее.

Я вздыхаю, вспоминая маму и безразличное выражение ее лица, которое она так часто демонстрировала дома.

– Мы не были близки, – говорю вместо этого.

– Ясно. – Профессор сочувственно вглядывается в мое лицо.

– Теперь, когда ее нет… все кажется пустым.

– Ты ходишь к психотерапевту?

Закатываю глаза.

– Я что, единственный человек на свете, потерявший близкого?

– Нет, конечно, нет. Семья помогает тебе справляться?

Семья, ну да. Про нашу семью ему точно лучше не знать.

Поправляю на плече ремень сумки, намекая, что хотела бы уйти. Как ни странно, профессор Робертсон – единственный из преподавателей, кто выглядит искренне обеспокоенным. Остальные если и спрашивают, то исключительно с целью подольститься.

– Как ты себя чувствуешь? Прошла обследования?

Надо было догадаться, к чему он клонит.

У меня – как будто того случая с мамиными книгами было недостаточно – начался припадок на его лекции три недели назад, и я попала в университетский медкабинет. Меня отправили к специалисту; неудивительно, что мои родители, нисколько мной не интересовавшиеся, не удосужились проверить медицинские счета или спросить, зачем я ходила к врачу.

Мне бы следовало держать рот на замке, но когда профессор Робертсон через неделю спросил про мое здоровье, я рассказала ему, что выяснили врачи. Теперь всякий раз, интересуясь, как я себя чувствую, он становится таким печальным, будто я вот-вот отдам концы.

Саре я тоже сказала. Она, в отличие от профессора, смотрит на меня теперь как на экзотическую тварь – всего лишь потому, что у меня наследственное заболевание, от которого надо принимать таблетки. А маме с папой я так и не сообщила. Как-то не представился случай.

Кому-то покажется странным, что чужие люди знают о моих проблемах со здоровьем больше, чем родители. В психологии для этого существует термин – дисфункциональная семья.

Сей факт удваивает жалость профессора ко мне. Я вижу это по его лицу. Он глядит на меня так внимательно, словно горе должно как-то проявляться внешне. Ну, например, заплаканные глаза, или поникшие уголки губ, или дрожащий подбородок.

– Я в порядке, профессор, – говорю ему, пытаясь сдержать раздражение. – Знаете, что мне помогает? Когда люди постоянно не напоминают о моей потере.

Он пристыженно кивает.

– Я понимаю и приношу извинения.

Мне тоже становится стыдно, и я слабо улыбаюсь.

– Если когда-нибудь захочешь поговорить, я к твоим услугам, – говорит он и отталкивается от стола, давая понять, что разговор окончен.

Слава богу!

Он не единственный «обеспокоен моим состоянием», другие профессора тоже. Кто-то со мной преувеличенно вежлив. Кто-то, наоборот, считает, что мне уделяют слишком много внимания, и ненавидит меня просто за то, что моя мать – знаменитость.

Сейчас мне больше всего хочется съесть бургер, запить газировкой и вернуться к писательству, которое я временно забросила после маминой смерти. Я останавливаюсь у ближайшей бургерной и делаю заказ навынос. Через пятнадцать минут уже подхожу к двухэтажному многоквартирному дому, поделенному на двадцать студий, которые сдаются в аренду студентам.

У меня есть машина, но я пользуюсь ею в основном чтобы ездить домой на выходные и навещать Эй Джея, живущего от меня в десяти минутах езды. Папа спрашивал, приеду ли я сегодня ночевать, но у меня через два часа еще одна лекция, поэтому я ответила, что вернусь поздно.

Открываю дверь в подъезд и по лестнице поднимаюсь на второй этаж. Держа сумку в одной руке, а пакет с гамбургером в другой, с трудом вытаскиваю ключи и наконец-то вваливаюсь в квартиру. В коридоре поскальзываюсь на чем-то и заваливаюсь набок, как неопытный фигурист на льду, но кое-как восстанавливаю равновесие.

– Какого черта… – бормочу себе под нос и смотрю на пол.

Там лежит конверт со свежим следом моего ботинка.

Проклинаю придурка, который до сих пор подсовывает письма под дверь. Скорее всего, это консьерж или кто-нибудь из студенческой ассоциации.

Я подбираю конверт и переворачиваю его лицевой стороной кверху, чтобы узнать имя отправителя, но его там нет. Только знакомая фраза, от которой у меня сжимается сердце:

От фаната № 1. ХОХО

– Кажется, моя мама сделала что-то плохое, – говорю ЭйДжею по телефону. – Мне надо разузнать больше. Хочешь, я привезу к тебе письмо?

– Конечно, срочно дуй сюда!

Слушаюсь, сэр.

ЭйДжей – не только классный программист, он еще и обладает широкой сетью связей, среди которых люди, выискивающие труднодоступную информацию в интернете, и не всегда законным путем. Возможно, именно это потребуется в моем случае.

Полчаса спустя, взвинченная от адреналина, я через две ступеньки взбегаю по лестнице на третий этаж, к квартире ЭйДжея. И почти врезаюсь в блондинку в моднючих спортивных штанах, худи и кроссовках «Прада». Она окидывает меня презрительным взглядом, специально останавливаясь на моей черной помаде.

– Готично, – говорит она и ступает, обходя меня, на лестницу.

Это Моника, бывшая ЭйДжея.

Слушаю, как стихают ее шаги, потом оборачиваюсь к окну и вижу, как у подъезда загораются и гаснут фары ее красного «БМВ», когда она отпирает машину и садится за руль.

Я могла быть одной из таких вот крутых богатеньких девочек, если б родители меня баловали. Но это не так – мне еще повезло обзавестись за их счет подержанной машиной. Я немного зарабатываю, пописывая рассказики в интернете, но это карманные деньги, ничего серьезного.

Чувствую укол зависти. Моника сама купила себе дорогую тачку. Я это точно знаю. А еще знаю, что она – успешный инфлюенсер и не просто хорошенькая кукла, но и компьютерный гений. А еще, что ей тридцатник. А еще, что ей стоит найти кого-то своего возраста и трахаться с ним вместо ЭйДжея, который почти на десять лет ее моложе. Она же вроде как его бывшая. По крайней мере, он мне так сказал. Мог и соврать, конечно.

«Ты очень красивая девочка, Маккензи, – говаривала мне мама. – Не дай мальчишкам это разрушить. Вечно они тянутся своими липкими ручонками к куколкам вроде тебя. Мальчишки есть мальчишки».

Я всегда ненавидела эту фразу, слабое оправдание для хищнического поведения. Мама перестала говорить, что я красивая, когда я начала одеваться в черное и краситься черной помадой. Но я всегда держала ее слова в памяти. И только сейчас, когда мне стало известно о ее прошлом, они обрели смысл.

Мое настроение резко падает в те пару секунд, что я стою перед дверью ЭйДжея и давлю на звонок. Уверена, что Моника и то, чем они там занимались, куда интересней моих глупых фанатских письмишек.

– Уже соскучилась? – восклицает ЭйДжей с улыбкой на миллион долларов, распахивая двери. При виде меня улыбка сменяется смущением – правда, милым.

– Это всего лишь я, – фыркаю, проходя мимо него в квартиру. – Вы снова вместе?

Я тут же жалею, что спросила. Мне должно быть все равно. И наверняка в моем голосе было осуждение.

– Не. Она только заехала забрать прототип одной игрушки. Я ей с ним помогал.

– Да мне без разницы. – Я плюхаюсь в кресло. – Это не мое дело.

Милое смущение превращается обратно в улыбку.

– Ревнуешь, Снарки?

– Мечтай.

Я чувствую себя глупо из-за того, что спросила о Монике.

ЭйДжей вытаскивает из холодильника две банки газировки и бросает одну мне.

– Ну и где оно? – спрашивает он, садясь за компьютер, то и дело поглядывая на мою сумку.

Значит, его письма тоже заинтриговали. Очень хорошо.

Я достаю из сумки конверт и протягиваю ему, а потом отпиваю газировку, следя за ЭйДжеем краем глаза.

Как человек может измениться всего за пару лет! ЭйДжей уже не тощий ботан в очках – теперь он ходит в спортзал, носит контактные линзы, ездит на конференции по программированию и разработке софта. У него было несколько девушек, хотя он почти о них не рассказывает, словно это какой-то крутейший секрет, знать который мне не положено. За исключением Моники, этой мозговитой Барби. С ней мы уже встречались. Она мне не понравилась. Совсем наоборот. Тогда он только посмеялся:

– Тебе не помешает потрахаться, Снарки.

– Заткнись.

– Я серьезно.

– Да что ты говоришь? Лишился, значит, девственности и теперь самый умный, да?

Он громко рассмеялся на мое возмущение.

Я потеряла девственность на вечеринке в первый год в университете. Сказала ЭйДжею, что это было отвратительно. Он ответил, что секс – это круто. На том мы и закрыли тему. Никогда больше о нем не заговаривали. Как-то неловко было. И мне не хотелось представлять его голым. То есть у него красивое тело, но последнее, чего бы мне хотелось, – это воображать, что мой лучший друг делает с девушками в постели.

ЭйДжей жадно вчитывается в письмо, уперев локти в колени. Он немного наклоняется вперед, чтобы на письмо падал свет от нескольких компьютерных мониторов над столом; в его квартире всегда темно, и днем и ночью. И всегда горят цветные неоновые вывески, раскрашивая стены веселенькой радугой. Как и многочисленные компьютеры, из-за которых квартира похожа на хакерское логово.

– Ну хорошо. – Он выпрямляется на стуле и еще раз перелистывает страницы, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. – А предыдущее у тебя с собой?

Конечно. Я принесла и его тоже, потому что каждый раз, когда думаю об этих письмах, меня так и тянет их перечитать.

Я протягиваю ему первый конверт, он достает оттуда листки и рассматривает их.

– Написано на одной бумаге, из одного блокнота. По крайней мере, так кажется. Все вырваны очень аккуратно.

– Да.

– Твои родители… Ну да. Интересное первое свидание, – говорит он с усмешкой, поглядывая на меня. – Ты явно следуешь по материнским стопам.

Я закатываю глаза.

– Ладно, но вот это упоминание о троих ребятах. – Он проводит пальцем под одной из строчек. – Сейчас-то ясно, что там произошло. Они что-то сделали с твоей мамой. И должен заметить, что тот инцидент – чем бы он ни был – очень похож на сюжет «Лжи, еще лжи и возмездия».

– Да, – напряженно соглашаюсь я.

– Черт. – бормочет ЭйДжей себе под нос. – Сама погляди: она выросла в приюте. Как ее героиня. Она упоминает о трех парнях. У ее героини ровно та же история. Как считаешь, ее могли. – Он покашливает, не желая произносить вслух то, о чем мы оба подумали.

– Изнасиловать? – решаюсь я.

– Да, – выдыхает он.

– Да, – эхом повторяю за ним.

Он втягивает носом воздух.

– И потом эта записка: «Я знаю, что ты сделала с теми мальчишками в сарае.»

– Слушай, она писала романы, так? Ты же не думаешь, что она правда сделала что-то вроде. Ну о чем написала в книге. Уж точно не такое кошмарное, правда?

Я таращусь на ЭйДжея, надеясь, что он мне возразит. Вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает и облизывает губы.

– Ладно, вот что мы сейчас сделаем. – ЭйДжей разворачивается к компьютеру и открывает поисковик. – Как назывался приют, в котором она росла?

– Думаешь, я знаю?

– Господи, Кенз… – шепчет он разочарованно.

Мама не любила рассказывать о своем детстве. И я не настаивала. Но вот журналисты были ею просто одержимы. Хотели знать все. Мама редко давала интервью, поэтому информацию им приходилось добывать из других источников.

– Ну вот. – ЭйДжей кликает на статью с фотографией приюта. – Один парень написал про ее приют, Келлер, в Бримвилле, Небраска. Давай-ка посмотрим.

Я подхожу ближе и наклоняюсь к монитору через плечо Эй Джея.

– Только не стой над душой, ладно? – говорит он, оборачиваясь ко мне.

– Ну прости, – отступаю назад.

– Да не страшно, просто предпочитаю смотреть собеседнику в лицо, ты же знаешь. – Он встает и подтаскивает кресло к столу, ставя его рядом со своим стулом. – Садись. – Хлопает по подушке и сам усаживается на место.

ЭйДжей всегда настаивает на том, чтобы смотреть в глаза тому, с кем разговаривает. Говорит, чтобы довериться человеку, надо быть с ним лицом к лицу. Не знай я Эй Джея так хорошо, решила бы, что дело в какой-нибудь детской травме, из-за которой он боится удара в спину. Когда я впервые ему это сказала, он расхохотался и назвал меня идиоткой. Но это же ЭйДжей, он просто… не такой, как все.

Он начинает печатать, вводя новый запрос в строку поиска.

– Если там что-то произошло – преступление, например, – мы это откопаем.

Прикусываю губу и смотрю, как он с пулеметной скоростью набирает текст. Слова «изнасилование», «нападение», «приют», потом город, штат и тому подобное мелькают на экране, и мне не верится, что они могут относиться к моей маме.

Результатов нет.

– Ладно, – говорит ЭйДжей, нисколько не разочарованный, – возможно, дело было закрытым. Или его вообще не заводили.

– Она никогда не упоминала о нем, ничего не писала в своем блоге. Я впервые узнала из письма. Так что да, это был секрет.

– Ясно. Но если произошел пожар, о нем должны были написать в местных газетах, согласна?

– Да это ж было в девяностых!

– И что?

– Информация совсем старая. Как ты ее найдешь?

– Снарки, девяностые ближе, чем ты думаешь.

– Ну до нашего рождения.

Он коротко усмехается.

– И все же это не Средневековье.

Пока мы спорим, его пальцы продолжают порхать по клавиатуре.

Пальцы ЭйДжея длинные и тонкие, хотя тело мышечное. Не мясистое, как у бодибилдеров, а крепкое и мускулистое; он уже совсем не тот дрищ, каким был, когда мы познакомились. Даже в спортивных штанах и футболке, которые на нем сейчас, он выглядит привлекательным. Понимаю, почему Моника соблазнилась на парня на шесть лет ее моложе. А ведь ЭйДжей еще и умный.

А я? Я привыкла, что на меня бросают недоуменные взгляды. Мои черные волосы, плюс черная помада, плюс толстые стрелки – не то чтобы нормальный внешний вид. «Закрытая, бунтарка, отталкивающая от себя людей», – так описывала меня мама.

Этого я и добивалась.

Продолжаю смотреть на ЭйДжея. Внезапно он хлопает в ладоши и поднимает вверх руки с возгласом «бинго!», отчего я едва не подскакиваю на месте.

Мои глаза перебегают на монитор.

– Да быть того не может. – бормочу, вместе с ЭйДжеем уставившись на статью почти тридцатилетней давности с угрожающим заголовком, от которого у меня по всему телу бегут мурашки:

Не думала, что, заглянув в прошлое, я узнаю, что моя мама – убийца.

Тем не менее статья перед нами.

Пытаюсь отогнать эту мысль, но она возвращается и возвращается, пока мы с ЭйДжеем читаем текст, а потом в молчании пытаемся его переварить.

В середине девяностых трое подростков из приюта Келлер погибли при пожаре в сарае. Власти заподозрили неладное, но доказательств преступления найти не удалось, и дело закрыли за недостатком улик.

– Или, – произносит наконец ЭйДжей, – скорее всего, за недостатком финансирования.

– Неплохо было бы узнать, что вообще показалось полиции подозрительным.

– В статье сказано, что, судя по токсикологии, подростки были пьяны.

– До такой степени, что отключились?

– Вероятно.

– Все трое?

ЭйДжей пожимает плечами.

– И правда подозрительно. – Он поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. – Думаешь, твоя мама имела к этому отношение?

– ЭйДжей, ради бога! Я не то имела в виду.

Мы сидим, молча перечитывая статью.

– Ладно, слушай, – говорит ЭйДжей, задумчиво потирая нижнюю губу большим пальцем. – Дело и правда старое. Возможно, оно уже есть в открытом доступе. Мы можем запросить материалы.

– А что, так делают?

– Попытка не пытка. Если не выйдет легально, попрошу кое-кого раздобыть их по своим каналам. – ЭйДжей многозначительно приподнимает брови.

– Это возможно?

– Конечно.

– А дорого? – осторожно спрашиваю я, потому что у меня нет лишних денег, хотя, как ни странно, после несчастного случая папа спросил меня, хватает ли мне на расходы, и предложил немного подкинуть. Мама всегда контролировала финансы в нашей семье. Теперь, я полагаю, они в отцовских руках, а он куда более щедр.

ЭйДжей щиплет меня за щеку.

– Расплатишься натурой, Снарки, – насмешливо шепчет он.

– Фу! – Я отталкиваю его руку.

Он смеется и ласково подталкивает меня локтем.

– Естественно, это бесплатно. Для друзей – что угодно.

ЭйДжей как-то объяснил мне вкратце, чем занимается. Поклялся, что заказы, которые они с приятелями выполняют, не выходят за рамки закона. И тут же рассказал про других парней в интернете, хакеров, которые вполне могут нарываться на неприятности.

В дом родителей я возвращаюсь почти в полночь. Я подумывала остаться в своей городской квартире, но потом решила, что отцу будет одиноко в нашем гигантском доме. Бабуля с дедом уехали сегодня утром. Честно говоря, это большое облегчение.

У ворот все еще дежурит охранник, но журналисты вокруг больше не рыщут. Смерть знаменитости – горячая новость, но она отходит на второй план, стоит случиться чему-то еще.

Свет в доме горит только на первом этаже. Паркую машину и молюсь, чтобы там не оказалось гостей или утомительных пиарщиков из издательства. Покой нашей семье давно только снится.

По обеим сторонам от входной двери торчат цветочные композиции – видимо, те, что не поместились внутри. Весь холл и гостиная заставлены букетами от друзей, коллег и поклонников. Хотя сейчас конец октября, в доме пахнет как в оранжерее. Меня так и подмывает сказать отцу, что у нас тут как в погребальной конторе. Хотя я, конечно, молчу. Не хочется задеть его чувства.

В доме на удивление тихо, и я выдыхаю с облегчением. Бросаю сумку возле встроенного шкафа – мама наверняка сделала бы мне замечание. Больше не сделает.

Звонит домашний телефон. У нас их два – один в гостиной, один на кухне. Гляжу на часы – уже полночь, но все равно кто-то звонит по стационарной линии. За последнюю неделю нас просто замучили звонками, но телефон никто не отключил. На самом деле, мне кажется, бабуле было приятно повышенное внимание. Не очень вежливо говорить такое, но это правда.

К моему изумлению, дверь в мамин кабинет открыта нараспашку. Подходя ближе, я вижу, что там горит полный свет, даже настольная лампа.

Отец копается в выдвижных ящиках стола. Перед ним – полупустая бутылка виски и стакан; похоже, он провел тут немало времени. Может, решил отпраздновать отъезд своих родителей.

И тут мне в глаза бросается отвертка, лежащая на столе, рядом с грудами бумаг и конвертов.

Срань господня.

Не удержавшись, я охаю.

Мама всегда держала ящики стола запертыми. Никого к ним не подпускала. Так-так. Похоже, папа вышел из терпения и, не найдя ключей, взломал замки. Он и без того продержался почти неделю со смерти мамы, дожидаясь, пока уедут бабуля с дедом.

Единственная причина для такого вторжения – он ищет что-то, о чем могла знать только мама и никто другой.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку.

Отец, испугавшись, вздрагивает.

– Боже, Маккензи! – Он прижимает ладонь к груди, потом делает глоток виски и диким взглядом обводит стол. – Ищу кое-какие бумаги.

– Мама убила бы тебя, увидев это, – говорю с печальной улыбкой.

– Да, но…

Никто еще не прикасался к ее вещам. Ни к одежде наверху. Ни к ее коллекции машин. Ни к любимой кружке для кофе на кухне.

Я отталкиваюсь от косяка, подхожу к столу и сажусь на край.

Отец знает, что мама разозлилась бы за такое. Она терпеть не могла фамильярность и плохие манеры. Теперь мы с отцом сами по себе. Как будто исчез охранник, карауливший нас все эти годы.

– И какие бумаги ты ищешь? – интересуюсь я. – Помощь нужна?

– Да так… разные.

Закатываю глаза.

– Разные?

Он неопределенно взмахивает рукой.

– Страховки и все прочее.

– Страховки? Их что, много?

– Ну да, на всех.

– На тебя и на маму?

– И на тебя тоже.

– На меня? – Впервые об этом слышу. – Зачем мне страховка?

– Мама настояла, чтобы мы купили.

Он что, шутит?

Две вещи беспокоят меня.

Во-первых, у мамы не было повода страховать мою жизнь. Мне двадцать один год. Для чего понадобилась страховка, если она не считала, что со мной может что-то случиться? Я ведь даже не рассказала ей о походе к врачу пару недель назад. В тот день я много плакала и пыталась с ней поговорить. Но у нее была какая-то онлайн-конференция, поэтому я промолчала, представив, как однажды свалюсь замертво и они с отцом будут жалеть, что не уделяли мне больше внимания.

Конечно, я преувеличиваю. Врач сказал, что с моим заболеванием я проживу много лет, если не пускать его на самотек. Таблетки, которые он прописал, должны его контролировать. Поскольку оно генетическое, мама могла знать о нем, но не говорила мне, чтобы не пугать.

И тут внезапно я кое-что понимаю. Если она знала, что без лечения болезнь может меня убить, наверное, это и стало причиной для покупки страховки.

Отгоняю от себя эту жуткую мысль.

Второе, что меня беспокоит, – папа. Похоже, он ищет вовсе не страховки. Такие документы всегда доступны онлайн. Много наших бумаг хранится у семейного адвоката и в депозитном ящике в банке. Плюс в подвале есть сейф.

На самом деле отец как будто пытается отыскать то, что не должен найти никто другой. Что мама прятала от него. И это будоражит мое любопытство.

Кажется, за последние пару дней наша семья изменилась до неузнаваемости.

– Пап, у мамы были друзья в колледже? – спрашиваю, чтобы поддержать беседу, пока наблюдаю за ним.

Его глаза как-то слишком быстро перебегают на меня, и он, откинувшись на спинку маминого кресла, делает очередной глоток виски.

Кресло гигантское, готическое, с когтистыми лапами вместо ножек, из черного дерева, украшенное причудливыми рогами. Что-то из древней эпохи. Мама, сидя в нем, выглядела величественно, как королева потустороннего мира. Отец же похож на крестьянина. Кресло словно поглощает его целиком.

– Вроде бы нет, – отвечает он, не глядя мне в лицо.

– Но вы же в колледже ходили на вечеринки?

– Не твоя мама. Она была одиночкой. Ей нравилось, – не выпуская стакана, он указывает на книжные полки, – сидеть дома и писать. Она была замкнутая. И… Да… – обводит стол печальным взглядом.

– Но хоть кто-то же был? – настаиваю я, надеясь услышать что-то о парне по имени Джон.

Отец натянуто мне улыбается.

– Слушай, к чему все это?

Мне хочется рассказать ему о письмах, но я этого не делаю. Они должны остаться в секрете. Мама с отцом в последнее время не ладили. Совсем. И отец, похоже, нисколько не скорбит.

– Просто интересно. Хочется больше узнать о ней.

Отец делает глубокий вдох, как будто я клещами вытягиваю из него эту информацию, и оглядывает комнату. Потом тяжело выдыхает и в его глазах проскальзывает ностальгия.

– Твоя мама, с ней было весело. А потом она изменилась. – Он замолкает.

Класс. Содержательно.

Но тут отец продолжает:

– Она была веселая, полная жизни. Пока, кое-что не произошло. Она. Мы переехали на Восточное побережье сразу после твоего рождения, а потом вышла ее первая книга и все стало быстро меняться. Быстро меняться. – повторяет он шепотом, по-прежнему не глядя на меня.

Пока что ничего нового для меня он не сказал.

Только сейчас я замечаю, что отец сильно пьян, как бывал обычно в последние дни ближе к вечеру. Он возвел употребление алкоголя в искусство, выработав собственную формулу, как пить, но не отключаться.

Отец выглядит грустным и каким-то потерянным. Ему всего сорок четыре, но в каштановых волосах уже мелькает седина. Он по-прежнему стройный, но начал горбиться.

Он лезет в карман, достает оттуда портсигар и вытаскивает сигариллу. Я рефлекторно задерживаю дыхание, гадая, правда ли он осмелится закурить. Мама не позволяла ему курить в доме, а уж в ее личном храме – тем более.

Однако отец закуривает. Зажигалка щелкает в его руках, на конце сигариллы вспыхивает огонек. Он затягивается, словно смакуя сигариллу, и выпускает облачко дыма. Я не верю своим глазам. Отец затягивается еще раз и еще, допивает остатки виски из стакана и стряхивает туда пепел.

Вот и все. Уверена, мамин прах сейчас полыхает в урне. Ее призрак будет вечно преследовать его.

Отец ничего не говорит, и на секунду мне кажется, что он забыл о моем присутствии. А может, просто пьян в стельку: глаза у него туманные, взгляд рассредоточен…

– Мы были так счастливы, – произносит он наконец, глядя в стол. – Когда книга вышла, она сразу стала сенсацией. Много месяцев держалась на первой строке в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». Мы путешествовали. Купили наш первый дом. Не этот. – Он бесцельно поводит в воздухе сигариллой, чуть сморщив нос в напускном отвращении. – Тот был гораздо скромнее. Я вложился в бизнес, потом в другой. Оба прогорели. Я потерял те деньги. Тогда она сказала: «Ты не умеешь распоряжаться деньгами, которые я тебе даю».

Отец горько усмехается.

– Э-ли-за-бет…Я как-то сказал, что ее имя рифмуется с «Макбет». Ей не понравилось. Да…

Он чешет бровь большим пальцем, потом утирает губы тыльной стороной ладони.

– Она была… Всегда была талантливой. Гениальной. – При этом слове он ухмыляется. – А я был просто мужем Е.В. Ранш.

Отец стряхивает пепел на пол, и я, пораженная, смотрю на это, не решаясь его перебить. Он никогда не разговаривал со мной о ней вот так. Не осмеливался.

– Но дело было не в этом. Мы все равно хорошо жили. Я и она – так и должно было оставаться. И потом ты, когда родилась. – Наконец-то он переводит взгляд на меня и улыбается. От улыбки у него на щеках проступают ямочки. – Конечно, ты, детка.

Обожаю отцовскую улыбку. Это единственное, что не изменилось в нем с годами. Вне зависимости от настроения его улыбка всегда растапливает сердце.

– Но дальше… – Улыбка мгновенно исчезает. Он хватает бутылку со стола и делает большой глоток.

Ничего себе! Наверное, стоило бы его остановить, но мне слишком хочется еще послушать.

– Дальше? – повторяю за ним шепотом.

– Дальше в нашей жизни появился он. И все покатилось к чертовой матери, – недовольно говорит отец.

– Кто?

Он фыркает, делает еще глоток из бутылки и с громким стуком опускает ее на стол. Его голова клонится к груди.

– Парень, с которым она трахалась у меня за спиной.

У меня отваливается челюсть.

Отец пьяно пожимает плечами.

– Прости, детка. Ты достаточно взрослая, чтобы знать правду про свою гениальную мамашу, – говорит он с язвительной усмешкой.

Мне хочется узнать больше, но у отца уже закрываются глаза. Кажется, он засыпает. В следующий миг его голова падает на грудь.

Я потихоньку выхожу из кабинета.

По крайней мере, одно я теперь знаю наверняка: у моих родителей было достаточно секретов для нового бестселлера.

Больше шести лет моим самым близким человеком в нашем доме была Минна, помощница по хозяйству. Печально, не правда ли?

Около девяти утра я спускаюсь вниз, привлеченная ароматами завтрака. Минна встречает меня сочувственной улыбкой.

– Как вы, мисс Маккензи?

– Нормально.

Она оглядывается в сторону коридора, и я вижу, что дверь в мамин кабинет по-прежнему открыта.

– Папа там? – спрашиваю ее.

Минна качает головой.

– Я пришла с утра, а он там спал. Пришлось его разбудить и проводить наверх.

– Спасибо, Минна.

– Я прибрала немного. Он такой беспорядок устроил! Надеюсь, вы не возражаете? Миссис Каспер никогда…

– Ее больше нет, – выпаливаю я, не подумав.

Минна снова бормочет извинения, потом улыбается мне.

– Завтрак готов, мисс. Ваш любимый.

Бабуля пару раз готовила, пока жила у нас. Я не поклонница ее стряпни; Минна готовит куда лучше, хотя бабуля считает, что обладает секретами волшебных олдскульных рецептов. Никто не осмеливается сказать ей, что ее еда мерзкая, как и отношение к людям.

Звонит домашний телефон, и Минна идет взять трубку в гостиной.

– Она скончалась. Нет… Да… Мистер Каспер сейчас не может ответить…

Закончив разговор, она возвращается ко мне, качая головой.

– Все звонят и звонят, и звонят… Адвокаты, разные странные люди… Все на свете.

– Можно отключить телефон.

Минна смеется. Дело в том, что бабуля оставила четкие инструкции – отвечать абсолютно на каждый звонок.

Я снова смотрю на мамин кабинет и делаю мысленную заметку покопаться там при первой же возможности. Уверена, что найду немало интересного. Но до того как проснется папа, мне надо кое-что успеть.

– Подождите с завтраком, – обращаюсь к Минне, – я скоро вернусь.

Иду к кабинету и замечаю, что ключ все еще торчит в двери. Вытаскиваю его, хватаю сумку и прямо как есть – в спортивных штанах и худи – прыгаю в машину. Проезжаю пять миль до хозяйственного магазина. Возвращаюсь через несколько минут уже с дубликатом ключа.

На подходе к дому мне звонит ЭйДжей.

– Как обстановка в десятом круге ада? – интересуется он. Я в ответ хмыкаю.

– Всё в порядке.

Прямо перед порогом спотыкаюсь о похоронный венок. Дверь стоит нараспашку, а цветов снаружи стало гораздо больше.

– У тебя есть сегодня лекции?

– Нет. Я свободна до понедельника.

– Бабушка с дедом уехали?

– Да, вчера.

– Значит, у вас стало потише.

– И не говори.

Вхожу в дом и останавливаюсь в холле, пропуская Минну, которая волочет из гостиной гигантский букет лилий.

– Отец сегодня встречается с адвокатами. Он вчера нажрался и какой-то бред нес.

– Про твою мать?

– И про нее тоже. Я тебе потом расскажу. Но он… Представь – он курил и пил в мамином кабинете!

Кошусь на Минну, которая замирает с цветами в руке и бросает на меня короткий встревоженный взгляд, а потом продолжает двигаться к выходу.

– Офигеть! – смеется ЭйДжей. – Папаша Каспер пустился во все тяжкие…

Он знает мою семью достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько это и правда «во все тяжкие».

Я ухмыляюсь. Вообще-то, мне не должно быть смешно. Я словно оказалась в черной комедии, которая скатывается в трагедию. Но слово «семья» по отношению к нашей просто смехотворно; мне нет смысла быть дипломатичной и лгать себе.

– Я вот что хотела сказать… у меня есть запасной ключ от маминого кабинета. – Я бросаю взгляд на Минну, зная, что мои слова заставили ее навострить уши. – Отец вчера взломал мамин рабочий стол.

– Ну ничего себе, Кенз!

Минна опускает голову и проходит мимо. Она всегда была на моей стороне, поэтому я не боюсь говорить об этом в ее присутствии.

– Да. Мне кажется, он что-то искал. Но не нашел. Хочешь, когда он уедет, помочь мне покопаться в маминых бумагах?

– Само собой. Да. Дай мне час-полтора, и я буду в полном твоем распоряжении.

Я убеждена, что в кабинете нас ожидают кое-какие открытия. Отец что-то искал. Но я решительно настроена найти это первой или, по крайней мере, больше разузнать о мамином прошлом.

Бегу в мамин кабинет, возвращаю отцовский ключ в скважину замка, потом иду в гостиную.

И только теперь замечаю, что большинство цветов исчезло.

– Что происходит? – спрашиваю Минну.

– Мистер Каспер еще в постели, но он просил кофе и велел избавиться от цветов. Сказал, что не хочет чувствовать себя как в похоронной конторе.

– Хорошо, – с облегчением выдыхаю я.

Минна останавливается перед громадной экзотической икебаной. Она из роз, оранжевых и черных. Их, должно быть, не меньше пятидесяти; все стоят в черной мраморной вазе, обернутой золотистой сеткой. Минна прикладывает руку к груди и трясет головой.

– Ой, ну до чего же красивые!

Я подхожу ближе и читаю на черной карточке с золотыми буквами, заткнутой между цветами:

Хм… Наверное, очередной сумасшедший фанат. Или…

Парень, с которым она трахалась у меня за спиной,

Слова отца эхом отдаются у меня в ушах. Но я согласна, букет экстравагантный и роскошный. Интересно, заметит ли его отец?

– Оставьте вот этот, – прошу я Минну. – А остальное можно убрать.

Она смущенно смотрит на меня.

– Вы не будете против, если… если я возьму некоторые себе?

Широко улыбаюсь ей.

– Забирайте хоть все. Раздайте подругам или кому захотите. Нет смысла их выбрасывать. Это же целое состояние. – Тут мне приходит идея. – Только сделайте вот что: вытащите из букетов карточки и сохраните для меня, пожалуйста.

Позднее я их просмотрю. Никогда не знаешь, что может вызвать подозрения. Я ведь до сих пор не в курсе, кто посылает мне письма.

Домашний телефон снова звонит. Минна торопится взять трубку, потом записывает что-то на листке, подложенном под аппарат. Там уже не меньше дюжины сообщений. Мама вела все семейные дела, включая финансовые. А отец с самого начала поставил свой мобильный в беззвучный режим, чтобы никто его не беспокоил. Я его не виню. К домашнему телефону он тоже не прикасался.

Иду на кухню – Минна уже кладет для меня на тарелку яичницу с беконом и авокадо-тост.

Плюхаюсь на барный табурет перед кухонным островом. Я предпочитаю завтракать здесь, а не за громадным обеденным столом. Когда я жила дома, каждый прием пищи превращался в парадную церемонию: многочисленные столовые приборы, салфетки, кувшины, отдельная корзина с хлебом и выпечкой и блюдо со свежими фруктами, которые всегда выглядели только что сорванными, хотя их никто никогда не ел…

Мне нравится жить просто. И нравится слушать, как Минна напевает себе под нос или рассказывает мне о своих семейных перипетиях, вместо того чтобы ходить с натянутой улыбкой и холодными глазами, как обычно бывало в присутствии моих родителей.

Минна счастлива, что бабуля больше не распоряжается ею, как рабыней. Да-да, есть большая разница между домашней прислугой и рабами. Минна немало могла бы об этом рассказать после того, как бабуля пожила у нас.

– Пришло много почты, мисс, – говорит Минна, пока я ем. Она перебирает высокую стопку и достает оттуда большой конверт. – Вот этот на ваше имя. Вдруг что-то важное? Он лежал в почтовом ящике этим утром. Без обратного адреса и без штампа.

Она кладет конверт передо мной.

«Маккензи Каспеер» – гласит стикер.

Жуя бекон, я вскрываю конверт и вытаскиваю из него другой, поменьше.

В следующий момент я столбенею. И едва не давлюсь беконом, уставившись на знакомые слова:

От фаната № 1. ХОХО

Я нервно расхаживаю по своей комнате, когда приезжает ЭйДжей.

– Твой старик еще дома, – говорит он, войдя. – Там кто-то выносит из гостиной цветы.

На ЭйДжее его обычные джинсы, черное худи и «Конверсы». Взлохмаченные волосы влажные – наверное, на улице дождь.

Я показываю ему конверт.

– Офигеть… – бормочет ЭйДжей и вырывает письмо из моих рук. – Новое?

Он садится на край кровати и читает письмо, пока я хожу перед ним туда-сюда, дергая за шнурки моего худи и не сводя глаз с его лица. Мне интересно узнать его реакцию.

Закончив читать, ЭйДжей медленно опускает листки себе на колени и переводит взгляд на меня. Похоже, он думает о том же, о чем думала я час назад.

– Так, – говорит он.

– Так, – повторяю за ним.

– Вот оно.

– Похоже, так и есть.

Признание – только так можно назвать то, что мама здесь написала.

– Черт… – шепчет ЭйДжей.

– Нам нужны те материалы, – говорю ему. – Из полицейского дела. Думаю, они многое объяснят. Или, по крайней мере, дадут нам больше подробностей.

– А, да! Тот парень, мой знакомый, выйдет на связь, как только будут новости.

ЭйДжей идет в ванную, а я тем временем аккуратно складываю письмо и кладу в конверт, в котором его прислали. Мне приходит в голову, что, возможно, следует читать эти послания в перчатках. Естественно, я не собираюсь доносить на свою мать за то, что она когда-то натворила, если только… Нет, нельзя допускать такие мысли. Никаких «если только». Тем не менее это улика. Кто знает, вдруг человек, который присылает письма, решит преследовать меня? Уже сейчас ясно, что он за мной наблюдает.

Я кладу конверт к предыдущим двум в пластиковую папку и засовываю ее к себе в сумку.

Дверь ванной открывается, и ЭйДжей появляется на пороге. У него в руке оранжевый пузырек из аптеки, и он трясет им, как погремушкой, озабоченно глядя на меня.

– Ты их принимаешь?

Я закатываю глаза.

– Время от времени.

– Время от времени?

– Тебе какая разница? Я же не умираю. – Очень надеюсь, что так и есть.

ЭйДжей не шевелится.

– Слушай, Кенз…

Терпеть не могу, когда меня жалеют. В последнее время все только этим и занимались.

Широко улыбаюсь ему.

– Будешь по мне скучать, если я умру?

Он мотает головой.

– Я буду приходить к тебе, ЭйДжей! Представь: валяешься ты в постели с какой-нибудь новой киберпринцессой, а мой призрак вдруг начинает бить посуду. Вот вы испугаетесь…

Его губы растягиваются в улыбке.

– Ты мне нравишься живой. И мне не нужные никакие киберпринцессы.

– Да что ты говоришь?

ЭйДжей скрывается в ванной – возвращает пузырек на место.

– С каких это пор? – спрашиваю погромче.

Он выходит, с упреком прищурившись на меня.

– Я думала, это твой тип, – поддразниваю его.

– Правда? Так ты эксперт, Снарки?

Снова он переключился на Снарки. Кенз – для серьезных моментов. Когда он называет меня настоящим именем, это означает, что происходит нечто важное.

Мой телефон звякает: пришло уведомление от сигнализации главных ворот. Я включила уведомления после маминой смерти, когда временно переехала обратно к родителям. У нас камеры по всей территории плюс сигнализация в доме плюс сенсоры на главных воротах: никогда не знаешь, что придет в голову очередному безумному фанату. Мы живем так многие годы. Охранная система не раз пригождалась, когда маму сталкерили.

Проверяю запись с камеры и вижу, как отец уезжает на своей машине.

– Идем, – говорю я ЭйДжею, с нетерпением косящемуся на меня. – Время узнать секреты Е.В. Ранш.

Когда мы спускаемся вниз, входная дверь открыта, а парень в рубашке в клетку и джинсах выносит по нескольку букетов зараз.

– Привет, Маккензи! – обращается он ко мне.

– Привет, Ник!

– Соболезную насчет твоей матери.

Это племянник Минны. Через дверь я вижу его пикап, стоящий задом ко входу; кузов заставлен цветами. Минна помогает ему тащить букеты.

– Вы же не против? – еще раз спрашивает она, кивая на цветы.

– Конечно. Забирайте их. И да, – я подзываю ее поближе, – мы пойдем в мамин кабинет. Не говорите папе, ладно?

– Само собой. – Она заговорщицки мне улыбается.

Я нисколько не удивлена, что дверь в кабинет уже заперли. Просто чтобы убедиться в своей правоте, подхожу к островной маске и копаюсь в густой шевелюре, но ключа на его обычном месте нет.

Так я и знала.

– Но кое-кто проявил предусмотрительность, – мурлычу я, гордая собой, и достаю из кармана худи дубликат, который сделала этим утром.

В мамином кабинете темно. Портьеры цвета красного вина плотно задернуты.

– Закрой дверь и запри изнутри, – командую ЭйДжею, а потом иду к окну и раздвигаю портьеры, впуская дневной свет.

– Ух ты! – ошеломленно восклицает он.

При дневном свете кабинет выглядит почти нормально. Даже по-деловому, хоть и с готическим флером.

ЭйДжей никогда тут не бывал, и я даю ему время осмотреться.

Кабинет напоминает какой-то странный алтарь. Лампы под абажурами, старинные картины, деревянные панели с причудливой резьбой, плакаты с рекламой маминых книг. Одну стену целиком занимает массивный стеллаж из черного дерева с многочисленными полками и выдвижными ящичками. Он уставлен книгами и сувенирами, в самом центре – гигантский камин. Перед камином на ковре – кожаный диван и кресла. Справа мамин винтажный рабочий стол, слева – окно.

– Все это специальные издания или что? – спрашивает ЭйДжей, проводя рукой по полкам, заставленным многочисленными вариациями трех маминых бестселлеров.

– Ага. У нее их полный стеллаж. В основном издательские, профессиональные. Но есть и фанатские, в самодельных переплетах. Их присылали ей в подарок.

– Круто, – выдыхает ЭйДжей.

Я, может, и не поклонница моей матери как личности, но писательницей она была блестящей. Мне не нравится, когда меня сравнивают с ней, но, если быть честной, я не раз испытывала гордость, когда люди узнавали, кто я такая. Правда, это было много лет назад.

Оказаться в ее кабинете – все равно что побывать в старинном замке, хотя и слегка модернизированном. Толстые ковры. Черное дерево и сталь. Злоба, ненависть, желание – все, о чем она писала, – самые темные человечески эмоции нашли свое визуальное воплощение в устрашающих деталях этой комнаты.

– Хочешь маленькую экскурсию? – спрашиваю ЭйДжея.

– Еще как!

Подвожу его к гигантскому старинному сундуку. Понадобилось трое грузчиков, чтобы затащить сундук внутрь, когда мама его купила лет десять назад. Теперь он полон до краев.

– Это же?.. – ЭйДжей не договаривает.

– Именно. – Я киваю, поднимаю кованый язычок запора и открываю крышку.

В крови бушует адреналин, и руки чуть заметно дрожат. Мне никогда не позволяли прикасаться хоть к чему-нибудь в ее кабинете.

Верхнее отделение полно конвертов и писем: простых и на дорогой бумаге, в разных хитрых обертках – все это фанатская почта.

Я нажимаю на рукоятку, и верхнее отделение уезжает вверх, открывая остальное пространство сундука, заполненное разными сувенирами – естественно, тоже от фанатов.

– Блин… – ЭйДжей, снедаемый любопытством, приседает на корточки, и я следом за ним. Один за другим мы вытаскиваем из сундука причудливые артефакты и разглядываем их.

– Знаменитая банка с мочой? – ЭйДжей указывает на пакет с застежкой.

– Она самая. Только не спрашивай, зачем мама ее хранила.

– Может, как улику… – Он пожимает плечами. – Детективы сюда еще не добрались?

Я задумчиво на него смотрю.

– Тут слишком много всего. К тому же…

– К тому же у них нет доказательств, что несчастный случай был неслучайным.

– Именно.

Как ни странно, никто из детективов не разговаривал со мной о маме. По крайней мере, с тех пор, как бабуля выгнала одного из дома.

Примерно полчаса мы с ЭйДжеем перебираем пряди волос в маленьких пакетиках с записочками, странные игрушки, куклы ручной работы, похожие на мою мать и утыканные иголками. Вот красная земля из Намибии от одного фаната. Камни с вулкана в Исландии от другого. Коллекция старинных карт. Какая-то одежда. Старинный кинжал.

– Вау! – восклицает ЭйДжей, поднимаясь на ноги. Он в последний раз оглядывает содержимое сундука и поворачивается ко мне. – Ну ладно. Что мы делаем дальше?

Подарки от фанатов, конечно, очень увлекательные, но я знаю, что ЭйДжею не терпится приступить к обыску. Как и мне.

Я не знаю, с чего начинать, но в одном уверена точно: никто не запирает комнату, если не прячет в ней того, что не должны увидеть другие. А еще я уверена, что тайн моей матери было не занимать.

ЭйДжей медленно подходит к массивному стеллажу, занимающему всю стену, и дергает выдвижные ящики. Когда один не открывается, он дергает сильнее, но ящик заперт.

– У тебя есть от него ключ? – спрашивает он.

– Нет.

– Он должен быть где-то рядом.

– Думаю, мама хранила ключи от ящиков где-то в другом месте.

– Не-а, – возражает ЭйДжей, обходя стеллаж и нажимая на выступающие части. – Ей ведь надо было как-то добираться до их содержимого так, чтобы никто не узнал… Займусь-ка я вот этим. Если он заперт, там что-то важное.

Позволяю ему заниматься своим делом, а сама направлюсь к рабочему столу и усаживаюсь в мамино кресло. Выжидаю секунду, предполагая, что на меня нападет тоска, – нет, ничего подобного. Ситуация кажется сверхъестественной, и вместо слез на моем лице появляется улыбка: здесь мама писала свои книги. Из этого кресла я смотрю на кабинет ее глазами. Наверняка она чувствовала себя королевой триллеров, когда работала за своим столом.

Провожу рукой по краю столешницы, и мое сердце нетерпеливо колотится от предвкушения: вот-вот я проникну в ее секреты.

Залезать в мамин компьютер я пока не собираюсь. Уверена, он защищен паролем. Этим мы займемся позже. Ящики – совсем другая история.

На столе все как обычно: рукописная страница в рамке, моя фотография с мамой и папой с выпускного в школе, еще одна фотография мамы с тремя другими авторами бестселлеров. Документы сложены в аккуратные стопки – это Минна постаралась после папиного вторжения прошлым вечером. В кабинете едва заметно пахнет дымом от сигариллы, как будто мамин дух выкуривали отсюда. Я невольно выпрямляю спину, почти ожидая, что она в любой момент войдет и обрушит на меня свой гнев, увидев, как я сижу за ее столом.

Напряжение у меня внутри нарастает при мысли о сегодняшнем письме. Мама никогда не была ангелом, но думать, что она совершала страшные преступления и сжигала людей живьем, – это уже слишком. Кабинет начинает меня пугать.

ЭйДжей продолжает возиться с запертыми ящиками. Я же тем временем принимаюсь за стопки документов на столе. Они скучные: в основном счета и квитанции, банковские выписки, контракты. Я быстро, нетерпеливо просматриваю их и тянусь к верхнему ящику в правой тумбе. Замок, конечно же, взломан, но ящик пуст. Наверное, в нем и лежали документы.

Замок на следующем ящике тоже взломан. Там очередные бумаги и черная коробка. Открываю ее: внутри пистолет и заряженная обойма.

– Ого! Зачем моей маме оружие? – удивляюсь я вслух.

– В наше время оно есть у всех, – отвечает ЭйДжей от стеллажа.

Это правда, но все, что имеет отношение к матери, сейчас вызывает у меня подозрения.

Перебираю бумаги – опять контракты. Я уже собираюсь отложить их, когда одно имя привлекает мое внимание.

Эвелин Каспер.

– Откуда бабулино имя на договоре на мамины книги? – хмурюсь я.

ЭйДжей оглядывается через плечо.

– Может, твоя бабушка работала на маму?

Вряд ли.

Снимаю контракт и договор о неразглашении на телефон и перехожу к третьему ящику. Там папка, в ней стопка листов. Банковские переводы. Все с маминого счета. У получателя указан только номер, имени нет. Переводы за границу, повторяются каждые пол год а как часы. Начинаются семь лет назад.

– Думаю, маму шантажировали, – говорю я, изучая бумаги.

– Погоди. Кажется, я понял, как это работает, – напряженно говорит ЭйДжей, не обращая внимания на мои слова. Его рука засунута глубоко под одну из полок.

Я пробегаю список транзакций, отмечая, что сумма увеличивалась с каждым годом. Последний перевод был сделан этим летом. Внизу стопки лежит одинокий листок бумаги с текстом, написанным от руки. Я читаю, и кровь стынет у меня в жилах.

Рядом нарисован смайлик.

– Да, – бормочу я себе под нос, фотографируя и этот листок. – Определенно шантаж.

– Бинго! – восклицает ЭйДжей, и я разворачиваюсь в его сторону.

Он широко улыбается мне и, взмахнув рукой подобно фокуснику, демонстрирует открытый ящик.

Я бросаю бумаги и кидаюсь к ЭйДжею.

– Открывалось потайным рычажком. – Он триумфально воздевает руки. – Та-дам!

Ящик глубокий, в нем несколько больших черных коробок. Мгновение мы молча смотрим на них, потом ЭйДжей кивает в сторону коробок, предлагая мне их открыть.

Коробок три, довольно увесистых, а под ними пластиковая папка. Я достаю их все, отношу на стол и в нетерпении облизываю губы, спеша узнать, что же внутри.

– Давай! – ЭйДжей подталкивает меня локтем.

Снимаю крышку с первой коробки. Там оберточная бумага, которую я аккуратно разворачиваю, гадая, что за диковина окажется внутри. Под бумажными слоями лежат два одинаковых дневника в обложках в цветочек и в самом низу – большой блокнот.

Беру первый дневник и открываю.

«Элизабет Данн», – написано убористым почерком в верхнем углу. – «Бримвилл, Небраска. 10 января».

У меня перехватывает дыхание.

– Это мамин дневник. Из приюта.

Листаю пожелтевшие страницы, полные записок, цитат, слов и предложений.

– А что в другом? – торопит меня ЭйДжей, обеими руками опираясь о стол.

Беру следующий дневник.

«Они это заслужили», – гласит первая страница заглавными буквами. «Автор: Элизабет Данн».

Задерживаю дыхание и переворачиваю страницу. Она пустая, а следующая начинается со знакомых мне слов, которые я уже читала. Там исправления, кое-что вычеркнуто; написано чернилами, кое-где от них остались маленькие кляксы.

– Это настоящие чернила и перо, она иногда ими пользовалась, – объявляю с гордостью. – Погоди-ка… – бормочу себе под нос, откладывая дневник и поднося к глазам первую страницу маминого первого бестселлера, стоящую в рамке на столе. Сравниваю с дневником. Ошибиться нельзя: тот же почерк и та же бумага.

– Это тот самый дневник, – констатирует ЭйДжей.

– Так и есть, – киваю как зачарованная. – Наверное, первый мамин черновик.

– Посмотри следующий, – говорит ЭйДжей.

Я беру блокнот побольше и вижу на первой странице: «Ложь, еще ложь и возмездие. Автор: Е.В. Ранш».

– Официальная рукопись, – говорит ЭйДжей, и я киваю. – Дальше, – поторапливает он.

Я уже догадываюсь, что там, и я права. Та же оберточная бумага, а в ней элегантный блокнот в кожаной обложке. На первой странице название второго маминого бестселлера, «Зов волчицы».

– ЭйДжей… – шепчу я, листая блокнот и поглаживая буквы на бумаге. Тут много исправлений и вычеркнутых слов. Первый черновик.

– Ох ты ж… – шепчет ЭйДжей. – Ты это видишь?

– Что?

– Та же бумага, что в письмах анонимного фаната.

Серьезно?

Письма наверху, надо будет сравнить их с блокнотом.

Открываю третью коробку. Там разрозненные листы из разных источников. На них какие-то каракули, набросанные без всякого порядка, яростно нацарапанные, набегающие друг на друга.

– Прям головоломка, – замечает ЭйДжей. – Думаешь, твоя мать была пьяна, когда это писала?

Он усмехается, и я сердито толкаю его локтем. Хотя я бы не удивилась. У мамы периодически случались периоды плохого настроения. Тогда она на целые дни запиралась у себя в кабинете.

Одна страница немедленно привлекает мое внимание.

– Это заметки для «Ангелов и злодеев», ее шедевра темного фэнтези.

– Она определенно писала их в соответствующем настроении, – говорит ЭйДжей.

– Это точно.

Мы с отцом оба заметили, что со временем мама становилась все мрачнее. Я тогда была подростком. «Ангелов и злодеев» опубликовали пять лет назад. Жанр был совсем другой, чем у ее предыдущих книг, но с характерным маминым пристрастием к разным ужасам и морально неоднозначным персонажам. «Ангелы и злодеи» стали грандиозным хитом.

Удивительно, но в коробке нет законченной рукописи.

– Может, она там… – ЭйДжей кивает на пластиковую папку и нетерпеливо хватает ее сам.

Внутри снова бумаги. Страницы из простенького блокнота, какой можно купить в любом канцелярском магазине. Почерк опять более-менее ровный, но текст совершенно бессмысленный. Одни и те же слова повторяются раз за разом, как мантра.

– Это кровь? – шепчу, замечая темно-бордовые пятна на листке.

Поворачиваюсь к ЭйДжею и вижу в его глазах ту же растерянность, от которой у меня мурашки бегут по коже.

– Что это вообще означает? – спрашивает он.

– Я не уверена, но может, это мамин следующий роман, который она обсуждала с Лаймой? Рабочее название было «Острые зубы».

На мой телефон приходит уведомление с главных ворот. Выхватываю трубку из кармана и вижу, что в ворота въехала машина.

– Черт! Это папа! – бросаю ЭйДжею. – Хватаем все и бежим.

Начинаю спешно складывать блокноты и листки обратно в коробки.

– Ты хочешь их забрать? – ЭйДжей таращится на меня со смесью изумления и восторга.

– Да. Иначе заберет кто-то другой.

Мы хватаем коробки и спешим к двери, но тут я замечаю на стене фотографию с одного писательского мероприятия. Я никогда не обращала на нее особого внимания, но теперь мой взгляд останавливается на человеке, которого я определенно видела раньше. Замираю, уставившись на снимок.

– Кенз, идем! – торопит ЭйДжей, придерживая для меня дверь.

На снимке несколько десятков человек, стоящих в три ряда. Мама по центру, вокруг представители издательства с именными бейджами, все держат в руках томики ее бестселлера. Отец тоже там. И Лайма Рот. Узнаю нескольких человек из пиар-отдела.

В дальнем левом углу, из-за спин остальных, выглядывает мужчина. Тот парень, с которым отец поругался на похоронной службе.

Может, это ничего и не значит. Но в таком случае как этот человек проник на церемонию вручения национальной книжной премии, где вход строго по приглашениям?

Остаток выходных я провожу в доме родителей, решив вернуться в город в понедельник.

Дома тихо, если не считать бесконечных трелей домашнего телефона. Минна превратилась в нашу секретаршу – постоянно отвечает на звонки и записывает сообщения.

На улице дождь, осень вступает в свои права. Мне нравится, когда на улице пасмурно. Совпадает с настроением в маминых письмах.

Теперь я наверняка знаю, что они от мамы. Я взяла ее кожаный блокнот со второй рукописью и сравнила со страницами, которые получила, – бумага та же самая.

Все воскресенье я перечитываю мамино фэнтези, сравнивая с записками из третьей коробки и подчеркивая одинаковые фразы. Некоторые истории пугают меня до жути.

Есть один человек, который более-менее представлял, что творится у мамы в голове, и я решаю обратиться к нему.

В холле мама держала визитницу с карточками всех, с кем имела дело. Я нахожу нужный номер – номер ее психотерапевта. Звоню в офис, но никто не отвечает. Конечно, сегодня же воскресенье. Набираю номер срочной связи, и два сигнала спустя слышу знакомый голос доктора Пекоры.

– Мистер Пекора, здравствуйте, это Маккензи Каспер. Я дочь…

– Здравствуй, Маккензи. Что случилось?

Голос у него обеспокоенный, а может, недоумевающий. Знаю: то, что я собираюсь сказать, приведет его в еще большее недоумение, но мне нужны ответы.

– Все хорошо, насколько возможно. Наверное. Сама не знаю. Мне нужна ваша помощь, – говорю трагическим тоном, чтобы он понял неотложность вопроса. Он обожал мою мать. Надеюсь, он согласится помочь. – У меня вопрос, очень важный. Когда мама впервые обратилась к вам?

– Обратилась ко мне?

– Я имею в виду: когда начались ваши сеансы?

– Точно не скажу, Маккензи. А в чем дело?

– Мне надо знать. Я пытаюсь кое в чем разобраться и… это важно.

– Кажется, лет восемнадцать назад. Мне надо свериться с записями. Примерно в то время, когда ее первая книга стала мировым бестселлером.

– А у нее… были проблемы?

– Проблемы?

– Ну да, психические…

Он то ли хмыкает, то ли вздыхает.

– Ты ведь знаешь, я не могу это обсуждать. Ни с тобой, ни с кем другим.

– Ясно. – Я разочарованно выдыхаю. – Тогда сформулируем так. Вы были ее другом. Как вы считаете… слава изменила ее?

Повисает пауза, за ней следует новый вздох.

– Слава всех меняет. На Элизабет она обрушилась как лавина. Но… Как уже говорил, я не могу говорить о ее конкретном случае. Однако, должен тебе сказать, людей творческих исцеляет не психотерапия, а их искусство.

– Искусство?

– Да. Люди вроде твоей матери, вообще творческие личности, находят все ответы, все лечение в творчестве.

Я жду, что он скажет дальше.

– Правда, это палка о двух концах.

– Что вы имеете в виду?

– Этот же талант разрушает их.

Следует долгое молчание.

– Боюсь, больше я ничего сказать не смогу, – говорит он извиняющимся тоном. – Может быть, записать тебя на прием?

Едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Ну конечно, он пытается заарканить нового клиента… Прошу прощения, что побеспокоила его, и вешаю трубку.

Ясней ничего не стало.

Третья рукопись определенно выходит за рамки нормы. Мне уже кажется, что мамины темные фантазии были не просто фантазиями. Может, это и была ее суть. Потому и фанаты чувствовали к ней особую близость. Их темные извращенные умы видели в ее книгах то, что нормальные люди считали лишь плодом воображения.

Поздно вечером я раскладываю рукописи по коробкам и прячу в шкафчике в ванной, за полотенцами и ковриками. Когда-нибудь они будут стоить целое состояние – может, уже стоят, но я не хочу, чтобы кто-то еще их нашел. Я отвезу их в свою городскую квартиру и буду хранить там. Уверена, Лайма «Стерва» Рот с радостью прибрала бы их к рукам.

Когда я выхожу из комнаты, в доме темно и пугающе тихо. Отец куда-то отлучился. Минна на кухне, жарит курицу.

– Мистер Каспер сказал, что вернется к ужину, – объявляет она. – Готовлю его любимое блюдо.

– Сомневаюсь, что он станет есть. Наверняка обойдется жидким топливом, как обычно.

Минна с упреком косится на меня и качает головой.

Замечаю, что корзина с почтой переполнена. Ею всегда занималась мама. Отец явно не собирается брать на себя никакой ответственности.

Из чистого любопытства перебираю конверты. Письмо с избирательного участка на мое имя. Банковская выписка с моего счета, хотя на нем почти ничего нет. Счет от врача, адресованный моим родителям и мне. Вскрываю конверт и достаю оттуда рецепт на мои лекарства. Рву конверт в клочья и бросаю в мусорную корзину, то же самое делаю еще с двумя.

Горечь одолевает меня, будя неприятное ощущение в желудке. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы отец поинтересовался моим здоровьем? Это оборотная сторона жизни в семье знаменитости, у которой сколько угодно денег, но нет времени заниматься банальными вещами. Я могла бы спрятать в своей комнате труп – никто бы не заметил, развоняйся он хоть на весь коридор.

Кроме Минны. Но она не прибирает в моей комнате: я делаю это сама.

Минна у плиты что-то напевает себе под нос, потом идет, шаркая ногами, в кладовку.

Звонит домашний телефон – он на кухонном столе у меня под боком, и я едва не подпрыгиваю.

Минна в кладовке что-то с грохотом роняет на пол.

– Ох ты господи! Сможете ответить? – кричит она мне.

Раздраженная, беру трубку:

– Резиденция Касперов.

Стационарные телефоны давно пора отменить. Но, похоже, много кто по-прежнему полагается на старые технологии.

– Здравствуйте, я по поводу неоплаченного счета. Мы ищем плательщика.

– Не уверена, что могу помочь, но давайте я запишу информацию.

Беру карандаш и блокнот, лежащие возле аппарата. Сообщений накопилось на несколько страниц. Это пустая трата времени: отец ни за что не станет ими заниматься.

– Я звоню из магазина хозяйственных товаров «Гекльберри». Мы дали вам кредитную линию на два месяца и напоминаем, что платеж просрочен на неделю.

Услышав название, я невольно улыбаюсь.

– Гекльберри? – повторяю с усмешкой. Если он добавит «Финн», я точно расхохочусь.

– Совершенно верно. Хозяйственный магазин «Гекльберри».

– Я передам.

Вешаю трубку и кричу Минне:

– Все записала! Просроченный счет!

– Спасибо! – кричит она в ответ из кладовой.

Телефон сразу же звонит снова.

Продолжая улыбаться, поднимаю трубку.

– Гекльберри Финн? – спрашиваю, подавляя смех.

Никто не отвечает.

Прочищаю горло и строю серьезную физиономию, чтобы придать голосу официальный тон.

– Резиденция Касперов, – говорю важным тоном.

Ответа по-прежнему нет, но на другом конце слышно тяжелое дыхание.

– Алло? – повторяю я, на этот раз тише. Сердце пропускает удар, потом срывается в галоп, ударяясь о грудную клетку. – Алло?

По-прежнему тишина, но в ней раздается смешок. Мужской смешок, тихий и угрожающий.

Я швыряю трубку на рычаг и таращусь на телефон, ожидая, что звонок раздастся снова.

Вместо этого пикает мой мобильный – входящее сообщение. Дрожащими руками достаю его из кармана.

Сейчас вечер воскресенья. Откуда взяться почте? Если кто-то подбросил письмо, значит, он близко. Слишком близко, как по мне.

Но я не могу удержаться.

– Вернусь через две минуты! – кричу Минне.

На улице по-прежнему моросит, поэтому, вместо того чтобы пойти пешком, я запрыгиваю в машину и мчусь к воротам, где на дороге стоит почтовый ящик. Так и время сэкономлю, и не промокну под дождем.

Охранника нигде не видно.

Вот же черт.

С колотящимся сердцем делаю выдох, прежде чем вылезти из машины.

Возможно, это чья-то жестокая шутка. Или же кто-то хочет пролить свет на мамины старые секреты.

Есть и другой вариант: этот человек, кто бы он ни был, маньяк, а письма – ловушка. Очень глупо будет попасться в нее. Вдруг он собирается что-то со мной сделать?

Но любопытство берет верх. Разворачиваю машину так, чтобы фары светили на почтовый ящик, оглядываю темную дорогу и, никого не увидев, выскакиваю из машины. За пару секунд хватаю почту из ящика, прыгаю обратно за руль и захлопываю дверцу.

– Получилось! – восклицаю торжествующе, стараясь отдышаться.

Когда я вижу, что держу в руках, у меня по всему телу бегут мурашки.

Там всего одно письмо.

От фаната № 1. ХОХО

Говорят, гениальность часто идет рука об руку с безумием и преступлениями. Думаю, моя мама в прошлом сделала нечто ужасное.

Моя мать убийца, Моя мать убийца, Моя мать убийца,

Эта кошмарная мысль крутится у меня в голове, и я не могу избавиться от нее. Темные мысли не впервые одолевают меня. Я размышляю о маминых записках от руки с разными жуткими фантазиями, и одно здесь совершенно ясно: я истинная дочь моей матери – и часть ее безумия могла передаться мне.

Сижу на постели у себя в комнате. Письма, все четыре, разложены передо мной. Они из одного блокнота, это очевидно.

На улице грохочет гром. Ливень колотит в окна. Беру «Зов волчицы» и открываю одну из закладок:

Она – воплощение зла,

Ненавижу ее,

Я сделаю так, чтобы она исчезла.

Захлопываю книгу и зажмуриваю глаза.

Это просто книга, говорю я себе. Выдуманная история про двух девушек, одна из которых уводит у другой парня, а та годами ей мстит, и мстит мастерски. Все заканчивается кровью и пытками. Гадаю, насколько вымысел близок к правде.

Смотрю на книгу, и мне хочется скорей вымыть руки, будто я дотронулась до чего-то грязного.

«Дерзкая, беспощадная, вызывающая», – говорят про нее критики.

Сколько таких безумных вымышленных историй уходят корнями в события реальной жизни? Сколько тайных признаний выплеснуто на страницы книг, чтобы автор излечился, а читатели ни о чем не догадались?

Звоню ЭйДжею.

– Первое: я получила новое письмо.

– И?..

– Погоди. Второе: отец изменял маме у нее под носом.

– Ого! Выкладывай!

– Позже. Мне надо кое-что сделать. Помнишь, у нас сенсор главных ворот подключен к моему телефону? Это папа сделал год назад, когда у мамы завелся сталкер.

– И что?

– Я знаю, что у них есть сервер с вайфаем, оттуда можно просматривать все домашние камеры на своем телефоне.

– И?..

– Я хочу, чтобы ты подключил его к моему.

– Зачем?

– Чтобы я просмотрела записи с этих камер. Ну за последние месяцы. Хочу узнать, не приходил ли к нам кто.

– Не получится. Если создать дополнительный аккаунт, ты получишь только записи, созданные после регистрации.

– Вот же гадство!

Слышу, как он кашляет.

– А поделиться не думал? – спрашиваю его, уверенная, что ЭйДжей сейчас курит.

– Я не курю, Снарки. Простудился.

– О…Грипп? Вирус?

– Не знаю. Но чувствую себя дерьмово.

– Хочешь, я приеду и привезу тебе горячий суп? Попрошу Минну, она состряпает за пару минут…

– Не, не беспокойся. Обойдусь. Не хватало, чтобы ты тоже заразилась.

– Ничем я не заражусь. Даже близко к тебе не подойду. Буду сидеть на другом конце комнаты.

Он смеется и опять заходится кашлем.

– Это так не работает, Снарки. С вирусом, я имею в виду.

Мне вроде не с чего расстраиваться, но я все равно разочарована.

– Ладно, тогда про письмо поговорим завтра.

– Ладно.

– Но только если позволишь мне побыть твоей медсестрой.

Он хихикает.

– Искушаешь, Снарки?

– Думай как хочешь, ЭйДжей. – Я рада, что он не видит, как я заливаюсь краской. – Позвоню тебе завтра после лекций.

Но завтра слишком далеко.

Всю ночь я ворочаюсь в постели, воображая, как кто-то стучится в мое окно, хотя моя комната на втором этаже. Представляю, как моя мать поджигает сарай: ее красивое лицо кривится в злорадной усмешке, а в глазах отражаются пляска теней и языки пламени. Вот она, как героиня «Зова волчицы», точит нож, напевая колыбельную своей нерожденной дочери, а потом колыбельная сменяется детской страшилкой, а острый нож вонзается в живую плоть, и кровь льется сначала тонким ручейком, а потом бьет струей, и я просыпаюсь, тяжело дыша, в холодном поту.

За окном светло. Дождь прекратился. С тяжело бьющимся сердцем я вытираю со лба пот и тянусь за телефоном.

Девять часов.

Черт подери! Я опаздываю на первую лекцию.

Выбираюсь из кровати и бегом несусь в ванную. Десять минут спустя, в джинсах, худи и кедах, выскакиваю из дома.

На улице холодно, и я успеваю продрогнуть, пока добегаю до машины. Полтора часа спустя заруливаю на университетскую парковку. На лекцию я опоздала, поэтому решаю ее пропустить.

Не спеша иду по кампусу. И вдруг мне бросается в глаза гигантский баннер с маминым лицом.

В память Е.В. Ранш

Еще три баннера возвещают, что недавно отремонтированная Жемчужная аудитория в западном крыле вскоре будет переименована в аудиторию Е.В. Ранш в память о знаменитой писательнице.

Ну и дела…

Оставшийся час провожу в кафе на втором этаже, проверяя почту в своем ноутбуке. Одно из писем – копия баннера с объявлением о торжественной церемонии памяти Е.В. Ранш, которая должна состояться через две недели.

Выдающиеся спикеры, включая мужа автора, Бена Каспера.

Боже, ну зачем там отец?

Я скрежещу зубами. Как так вышло, что я не в курсе? Наверняка это была идея Лаймы Рот или одного из маминых пиарщиков. Постараюсь найти предлог, чтобы не пойти.

Вторая лекция проходит спокойно, если не считать Алекса, который очень некстати присутствует на большинстве моих лекций и повсюду болтает о моей матери. Если внимательно перечитать ее книги, вероятно, можно найти кое-какие идеи, как избавиться от него, потому что в этом семестре он слишком часто действует мне на нервы.

От этой внезапной мрачной шутки у меня сжимается сердце. Я не хочу быть на нее похожа. И эти мысли – они не мои. Раньше не были моими. Пока я не начала читать страницы из ее дневника.

После лекции сразу звоню ЭйДжею.

– Все еще по уши в соплях, – хрипло говорит он.

– Я сейчас приеду.

– Ты тоже заболеешь.

– Не заболею. Я привезу письма. И ты поможешь мне кое-что поискать в интернете.

– Ты не очень-то хорошо слушаешь, да, Снарки? – усмехается он, но голос у него беззлобный, и никакого упрека в нем нет.

– Как-нибудь сама решу.

– В таком случае не забудь принять таблетки, что тебе прописали, прежде чем ехать, ладно? Потому что ты, похоже, пропускаешь их уже бог знает сколько дней.

Я улыбаюсь. ЭйДжей – единственный, кто заботится о моем здоровье.

Час спустя я затаскиваю большой пакет по лестнице в его квартиру. Там моя гуманитарная помощь – куриный суп с лапшой, его любимые жареные вонтоны из соседней кафешки, порошки от простуды, пастилки от кашля, чай – уверена, дома ЭйДжей ничего подобного не держит – и лимон, купленный в супермаркете.

Он открывает и впускает меня в квартиру; изучив его несчастное лицо и распухший красный нос, я волоку пакет на кухню. ЭйДжей следует за мной и с любопытством наблюдает за тем, как я распаковываюсь.

– Ты как следует умылась, – замечает он.

– Я тебя сейчас стукну, – предупреждаю я.

ЭйДжей имеет в виду мое лицо. Утром у меня не хватило времени на макияж, и я выскочила из дома ненакрашенная. Он только что процитировал мою мать, а я терпеть не могла, когда она говорила «умойся как следует», как будто без этого я выглядела уродиной.

– Где письмо? – спрашивает ЭйДжей, шмыгая носом, пока я разбираю пакет.

– Сначала поешь, потом покажу.

– Хорошо, мамочка, – говорит он с легким упреком, но когда я разогреваю суп в микроволновке и наливаю ему в тарелку, послушно садится за кухонный стол и с аппетитом хлебает лапшу без всяких возражений. Ничего удивительного: в холодильнике у него только остатки черствой пиццы, газировка, пиво и спортивные напитки.

Пока я завариваю чай, ЭйДжей заинтересованно на меня косится.

– Чего? – спрашиваю я. – Не хочу, чтобы ты все время кашлял. Тогда придется сидеть от тебя подальше.

– Правда? – усмехается он.

– Правда.

– Значит, я тебе нужен?

– Естественно.

– Ну тогда у меня для тебя кое-что есть.

– И что же?

Он откидывается на спинку стула.

– Мой приятель прислал то дело.

– Какое дело?

– Материалы расследования пожара в сарае.

Я застываю на месте.

– Когда? Почему ты мне не сказал?

– Подумал, ты попросишь их переслать, а мне хотелось прочитать их с тобой вместе.

Я щурюсь на Эй Джея, но он опять расплывается в улыбке, и мое сердце тает. Вот же хитрюга!

– И где оно? – требовательно спрашиваю я.

– Э, полегче, – успокаивает он меня с самодовольным выражением. – Я сначала доем, хорошо? Потом прочитаем письмо, а потом вместе посмотрим дело.

Мне хочется его придушить.

Наконец ЭйДжей доедает суп, принимает порошок, который я принесла, а потом отпивает горячего чаю, который я заварила. Он выглядит уже получше. Или мне так кажется и я выдаю желаемое за действительное.

– Благодарю, доктор Каспер, – поддразнивает меня он.

Я достаю из сумки последнее письмо. ЭйДжей читает его без особых эмоций, с лицом неожиданно серьезным и сосредоточенным. Закончив, взлохмачивает волосы и с жалостью смотрит на меня.

Терпеть не могу гребаную жалость!

Но я понимаю, что адресовалась она не мне, когда ЭйДжей говорит:

– Кенз, мне кажется, твои родители – страшные люди.

– Ладно, и кто этот Джон? – первым делом спрашиваю я.

– Парень, который учился с твоей мамой? – предполагает ЭйДжей, усаживаясь на свой компьютерный стул, пока я устраиваюсь в кресле, которое он опять подтащил к рабочему столу.

– Про учебу тут ничего не сказано. Он работал в кофейне. Может, позвоним туда и спросим?

– С ума сошла? Про человека, который работал у них двадцать лет назад? Кто вообще такое помнит? Кофейня наверняка давно перешла другим людям. Не факт, что это все еще кофейня. И не факт, что он работал официально. И мы даже не знаем его фамилию. Ничего не выйдет, Снарки. Уж извини.

– Ты прав. – Я чувствую себя ужасно глупо. – Можно спросить про него у отца.

ЭйДжей фыркает.

– Во-первых, не о чем спрашивать. То есть в письмах пока ничего не случилось. Может, и не случится. Во-вторых, похоже, твой папаша сам не был образцовым бойфрендом.

– Да уж…

– Кто знает, что еще он натворил… Сама посмотри – похоже, твоя мать ему мстила. Вспомни того парня, про которого он говорил, когда напился.

– Угу.

– Дай что ты собираешься сказать? Какой-то случайный знакомый твоей мамы… Или вот как: «Слушай, пап, а кто была та телка, с которой ты изменял маме в колледже? Точнее, та, про которую она узнала?»

Прикусываю нижнюю губу. Из уст другого человека это звучит еще хуже.

– Извини, Кенз. Просто… все очень запутанно.

Пытаюсь мыслить логически.

– Тогда кто такая Тоня?

– Хороший вопрос. В папке с делом куча материалов. Включая ее личные данные – я их поискал.

Сердито шиплю:

– И почему не сказал мне сразу?

– Потому что мы решили не торопиться. Короче, материалы дела – они вот тут…

Он разворачивается к компьютеру и открывает документ.

– Тоня Шаффер. Выпустилась из приюта в том же году, что твоя мать. И экзамены они сдавали одновременно. Кстати, она была беременна, когда уходила из приюта.

– Что?

– Ну да. Беременна. В медицинских данных указано, что она была на седьмом месяце, когда впервые обратилась в клинику.

– И где ребенок?

– Отдали на усыновление.

– Боже…

– По сути, с момента выпуска ее след теряется. Ни банковского счета, ни налоговых деклараций. Ничего. Правда, на нее была зарегистрирована недвижимость в часе езды от Олд-Боу.

– Судя по письмам, она жила в городе.

ЭйДжей пожимает плечами.

– Может, снимала… Об этом нигде не говорится. Но та недвижимость – бунгало на озере – принадлежала некоей миссис Кавендиш, которая перед смертью завещала его Тоне. Никаких связей между ними мне найти не удалось. Возможно, какая-то ее дальняя родственница.

– Она до сих пор живет там?

– Нет, в том-то и проблема. Через два года после вступления в наследство бунгало выкупило агентство «Загородная недвижимость». За довольно внушительную сумму. Очевидно, они собирались сдавать его туристам.

– Пожалуй.

– Оно до сих пор принадлежит тому же агентству. Но Тоня Шаффер исчезла.

– В каком смысле исчезла?

– В прямом. О ней нет никаких упоминаний. Никакой активности. Никаких соцсетей. Ни-че-го. Она как будто пропала с лица земли.

– Она не ходила в колледж в Олд-Боу или еще где-нибудь?

– Нет.

– И не работала?

– Официально нет.

– Ясно. А что насчет пожара?

– Уф! – ЭйДжей щелкает на другую папку на экране и открывает несколько документов. – Вот здесь… Здесь почти пятьдесят страниц.

– Надо все прочитать.

– Я сэкономил тебе время и прочел их сегодня ночью. – Он разворачивается и подмигивает мне. Определенно, с момента моего прихода ЭйДжей повеселел. Куриный суп творит чудеса.

– Мне было скучно, и я не мог уснуть. Приятель прислал сообщение в два ночи, что отправил письмо.

– И ты сунул в него нос, – усмехаюсь я.

– Именно. Так вот, пожар…Сейчас изложу тебе основные факты.

– Давай излагай. Не придется лишний раз напрягаться.

Он улыбается, не поворачиваясь ко мне, и начинает говорить, листая страницу за страницей документы на экране.

– Итак. Начнем сначала. Пожар произошел между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, в сарае в полумиле от приюта Келлер. Пожарные следователи установили, что источником возгорания был бензин из канистр, которые потом, обгорелые, нашли возле дверей. Поскольку его не разлили заранее, изначально огонь широко не распространился. Доказательства поджога были шаткими. Все выглядело так, – он переводит взгляд на меня, – будто канистра опрокинулась, бензин разлился и случайно вспыхнул.

– Случайно? От светлячков, что ли? – хмыкаю я.

– Так написано в деле. Может, кто-то, уходя, бросил спичку…

– Это и есть поджог.

– Пожалуй. Но, может, мальчишки баловались с петардами. Следствию не удалось доказать, что там находился кто-то, помимо жертв.

– Понятно.

– Два тела нашли возле двери, а одно – у дальней стены сарая. Судя по отчету, было непонятно, пытались они выбраться или отключились еще раньше. Поскольку трупы сгорели не полностью, коронер провел вскрытие.

– Господи…

– Ага. У всех троих в крови высокий уровень алкоголя. Следы лекарства, в большой дозе. Лекарство рецептурное, но его часто используют, скажем так, не по назначению.

– Значит, они напились и наглотались таблеток?

– Или их напоили. Теперь о подозрительном. Криминалисты нашли сбоку от сарая частично обгорелую палку.

Хмурю лоб в недоумении.

– И что?

– Да, она обгорела, и тут ничего подозрительного не было, но на ней оказались отпечатки пальцев, не совпадающие с отпечатками жертв. Эти отпечатки, по утверждению одного криминалиста, сохранились, потому что конец палки не обгорел, так как был прижат к чему-то. Криминалист предположил, что кто-то подпер палкой дверь сарая снаружи, а потом, когда огонь утих, убрал ее и выкинул.

Мне становится не по себе.

– То есть речь все-таки о поджоге?

– Ну следствие так и не пришло к окончательным выводам. Отчасти потому, что не было свидетелей, а у всех, кто знал ту троицу, имелось алиби. Включая, – он разворачивается ко мне, – Тоню Шаффер.

– Тоню?

– Ага. Нашу Тоню.

– А что насчет моей мамы?

– Элизабет Данн даже не допрашивали. Ее имя в расследовании не фигурирует. Да и с какой стати? О предшествовавшем нападении на нее данных нет. А без них она с жертвами никак не связана.

– А Тоня?

– А Тоня связана. Она встречалась с Брендоном, одной из жертв. В отчете сказано, что на обоих допросах она была безутешна. Тоня общалась со всеми тремя, но в тот вечер ее с ними не было. Ее местонахождение в ту ночь подтвердили две другие девочки из того же приюта.

ЭйДжей разводит руками.

– Это все. Дело закрыли с официальным заключением, что трое парней были ублюдками и, в общем-то, это заслужили.

Я недовольно морщусь, но ЭйДжей лишь пожимает плечами.

– Я прочитал все свидетельские показания. Ну учителей, соцработников… У всех троих была отвратительная репутация, множество жалоб от других воспитанников приюта. Один уже имел дело с полицией. Никто не стал бы по ним скучать. Никто их не оплакивал, за исключением Тони Шаффер.

– Слушай, – начинаю я, но ЭйДжей прикладывает палец к губам, веля мне помолчать.

– Она ни разу не упомянула о твой матери, когда ее допрашивали.

– Хм… Странно.

– Правда же? Даже не намекнула на нее. Если она так обожала Брендона и знала, кто это сделал, то почему не сдала твою мать?

– Непонятно.

Я беру последнее письмо и перечитываю.

«Самое страшное в разбитом сердце – это то, что иногда оно заставляет тебя творить немыслимые вещи».

– Вот, – указываю на эту фразу ЭйДжею. – Что это означает?

Он опять взлохмачивает волосы.

– Понятия не имею, Кенз. Но… звучит очень плохо.

Тут я с ним полностью согласна. Мама определенно подожгла тот сарай, пусть даже и собираясь всего лишь попутать обидчиков. По сути, она убийца.

Убивший однажды может сделать это снова.

Тоня шантажировала ее, и мама ей угрожала.

Вслух я этого не говорю, но мы с ЭйДжеем думаем об одном и том же.

Моя мама сделала что-то ужасное. Опять.

Два дня я не выходила из квартиры. А вчера, проснувшись, увидела новое письмо возле двери на полу.

Сталкер знает, где я живу, где ночую, где учусь, куда езжу. Я с ума схожу в попытках отгадать, каковы его намерения. И с каждым новым письмом все глубже погружаюсь в темноту.

Мне не надо ничего, что было у мамы, – ни ее таланта, ни ее извращенного воображения, ни ее безумия.

И мне не надо было знать все это. Говорят, что знание – сила. Но никто не добавляет, что эта сила способна разрушать жизни.

Я остаюсь в городе, потому что не хочу видеться с отцом, смотреть на него, зная, что он сделал с мамой. Думать о маме я тоже не хочу, поэтому вместо воспоминаний о ее блестящей личности и карьере постоянно напоминаю себе, что ей изменяли, унижали и отвратительно с ней обращались. Но в первую очередь – что она делала ужасные вещи.

Теперь я боюсь каждого нового письма. Стыдно признаться, но я, как зависимая, с трудом терплю до следующего раза. Я должна узнать историю целиком.

Сжимаюсь в комок на постели и верчу последнее письмо в руках.

Каждый раз, перечитывая эти слова, «я беременна», я впадаю в панику. Ощущение такое, будто я смотрю кино, где мне самой очень скоро предстоит появиться на экране. Однако я знаю, что мои родители жили и до меня.

Перечитываю письмо снова, потом пишу сообщение ЭйДжею. Он не отвечает, и я звоню, но звонок сразу переключается на голосовую почту.

Я на него не сержусь. У него должна быть собственная жизнь. Я злюсь на себя. Есть всего один человек, один-единственный в моем окружении, кто знает про эти письма. Единственный, кому я могу доверить подобное.

ЭйДжей перезванивает поздно вечером, в трубке грохочет музыка.

– Как дела?

Наверняка он имеет в виду письма, расследование.

– Нормально вроде как.

На самом деле нет. У меня столько вопросов, на которые не может ответить никто, за исключением ЭйДжея и его приятелей, добывающих в интернете документы, из которых постепенно, фрагмент за фрагментом, как в путаной головоломке, складывается история прошлого моих родителей.

Коротко рассказываю ЭйДжею о последнем письме.

– Сфоткай и пришли мне, – предлагает он.

– Тогда тебе придется подписать договор о неразглашении, – шучу в ответ.

– И правда, – соглашается ЭйДжей.

Мамы, может, и нет, но ее история по-прежнему секрет, который она доверила только мне.

– Да и в любом случае я уверена, что вечеринка, где ты сейчас, куда интересней моих дурацких писем.

– Это плановое мероприятие с толпой одержимых программеров, которые считают себя невероятно крутыми, но цепляются за любого, в ком видят потенциального инвестора для своих стартапов.

– По крайней мере, там куча выпивки и музыка.

– Ты не очень-то любишь выпивку.

– Не очень.

– И плохо танцуешь.

– Иди ты…

ЭйДжей смеется.

– Тем не менее мне бы хотелось, чтобы ты была здесь, – говорит он мягко, и это так необычно, что мое сердце тает. – Поехали в следующий раз со мной – поглядишь, как тут все устроено.

Не уверена, что впишусь в толпу крутых программистов.

– Ну я бы тоже хотела, чтобы ты был здесь, – отвечаю ему, стараясь произнести эти слова как можно равнодушней. – Прочла бы тебе письмо.

Он снова смеется.

– Когда ты возвращаешься? – спрашиваю я.

– Через три дня.

Внезапно три дня кажутся мне вечностью. И еще одна вечность как будто пронеслась с того момента, как я получила последнее письмо, хотя его подбросили только вчера.

Зависимость, я ж говорю.

Я делаю то, что сделал бы творческий человек или, скажем, журналист, ведущий собственное расследование. Беру мамин второй бестселлер, «Зов волчицы», и перечитываю его.

На этот раз я никуда не тороплюсь. Когда она рассказывает о главной героине, я останавливаюсь и сравниваю образ в книге с моей мамой, обдумываю мелкие детали из ее писем. Когда она упоминает о сопернице главной героини в школе, я представляю Тоню. Когда читаю о неверном бойфренде, то сердито воображаю отца. Когда речь заходит о вещах, которые главная героиня делает с соперницей, чтобы разрушить ее жизнь годы спустя, у меня волосы встают дыбом и приходится ненадолго отвлечься от чтения, чтобы не представлять себе, как моя мама вытворяет все это.

Если в ее первой книге о возмездии была параллель с реальной историей, то и во второй она тоже есть. Она призналась в этом в своих письмах. Ее героиня творит кошмарные вещи. Для меня это означает, что в реальной жизни мать сделала нечто менее драматичное. Но сделала все равно.

«Наказание белого цвета. Расплата – красного. Моя была кроваво-черной».

Я постоянно проверяю телефон – нет ли новых сообщений от анонимного отправителя. Заглядываю в почту, смотрю на пол возле входной двери каждый раз, проходя мимо, – не подбросят ли новое письмо.

Звоню на домашний номер. Отвечает Минна.

– Мне почта приходила? – спрашиваю ее.

Минна терпеливо прочитывает мне имена со всех конвертов, но это не те письма, которых я жду.

Знаю, это превращается в одержимость. Но я уверена, что письма еще будут. Мамина история не закончена. Если ориентироваться на ее книги, должен быть новый поворот событий, связанный с ее третьим бестселлером, вот только я не представляю, как она это реализовала. Фанаты называли ту книгу мрачным фэнтези. Те, кто не был знаком с ее предыдущими опусами, называли ее «кошмарным шедевром настоящей психопатки».

Я согласна и с теми и с другими.

Она работала и над новым проектом с Лаймой, «Острые зубы», хотя нигде мне не попалось ни намека на то, что это могло быть. Очень надеюсь, мама не разрушила ничьей жизни, чтобы вдохновиться.

В двадцатый раз перечитываю все письма. Глажу пальцем слово «цветочек» в последнем и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

«Красавица», – повторяю себе всякий раз, когда натыкаюсь на это слово в маминых письмах.

Судя по ним, ее психика постепенно сдавала. Я виню в этом отца и ту женщину, Тоню.

На улице уже стемнело, и я зажигаю свечу, выключаю свет и решаю писать не на компьютере, а в новеньком блокноте, который вытаскиваю из ящика стола вместе с ручкой. Усаживаюсь поближе к свече.

Понятия не имею, что собираюсь написать. Внезапно мне приходит мысль обратиться к маме и рассказать ей о своих чувствах. По крайней мере, на бумаге – вместо тех озлобленных стычек, которые обычно случались между нами.

Уже поздно; в моей студии темно и тихо. Огонек свечи подрагивает, тени пляшут на чистой белой странице передо мной.

Глупо, знаю, но будем считать это терапией.

Я улыбаюсь, когда пишу первую строчку:

Дорогая мама…

Мне так много хочется ей сказать, объяснить, что я чувствую, спросить, что она чувствовала тогда. Я хочу услышать ее голос. Все писатели такие – говорят с нами через бумагу.

Вот только она не напишет в ответ. Никогда.

Эта мысль внезапно настолько меня поражает, что внутри все сжимается.

Улыбка пропадает с лица. На грудь ложится тяжесть. Глаза щиплет.

Сначала я думаю, что надо бы принять мои таблетки. Но нет, дело тут не в болезни. Это не припадок. Я действительно скучаю по маме.

Слезы брызжут из глаз и текут по щекам. Из груди вырывается первый громкий всхлип.

Мама, я скучаю по тебе…

Двадцать один год мы прожили вместе, а я совсем не ценила ее.

Несколько букв – и я наконец дала волю скорби.

Зажмуриваю глаза, стараясь удержать рыдания.

Я так и стою возле двери в свою квартиру, где нашла очередное письмо, подсунутое через щель. Второе за три дня. И самое длинное. Я пока прочла лишь первую часть.

Жадно глотаю слово за словом. Каждая буква причиняет мне боль.

Взрослея, я редко замечала в моей маме потаенную нежность. Спроси меня кто-нибудь месяц назад, пока мама была жива, я бы горько ответила: «Никогда. Она никогда не была нежна со мной».

Но тогда во мне говорил гнев, вскормленный годами сопротивления.

Мама могла быть ласковой. И бывала, неоднократно.

Помню мой шестнадцатый день рождения, когда она узнала, что я тайно встречаюсь с парнем. И ужасно разозлилась.

«Не вздумай раздвигать перед ним ноги», – рявкнула она.

Но позднее тем вечером мама постучалась в двери моей спальни, присела ко мне на кровать, хоть я и отвернулась, и сказала нечто поразившее меня: «Иногда самые мелкие события в жизни, такие незначительные, что мы их даже не замечаем, меняют нас коренным образом».

Она говорила так же, как писала, с глубокой грустью и мрачным подтекстом, словно предупреждая меня.

Она выглядела старше без своего обычного макияжа. И грустней. От нее пахло вином после праздничного застолья. Она улыбнулась, но улыбка была невеселая. Но и не та ее ледяная, отработанная за долгие годы.

«Помни, ты очень красивая, – сказала мама тогда. – И умная, Маккензи. Это опасное сочетание. Учись пользоваться им, или однажды оно тебя уничтожит».

Вот так вот.

В ее предупреждении как будто таилось ожидание надвигающейся катастрофы.

Но потом она снова улыбнулась, взяла мое лицо в ладони и поцеловала в щеку. Не отстранилась сразу, а посидела еще, щекой к моей щеке, и сказала:

«Красота и талант могут оказаться как благословением, так и проклятием. Яблочко от яблоньки недалеко падает».

При этом воспоминании по щекам у меня потекли слезы. Только теперь мне стал понятен смысл ее слов.

Но меня тревожит одна вещь. Она упоминала, что начала писать фэнтези для меня. Но если прочесть сборник ее фэнтези-сказок, становится ясно, что они не предназначены для ребенка. Они жуткие. Мрачные. И жестокие. Вот почему мне кажется, что в жизни моей мамы произошло нечто превратившее ее волшебную сказку в фильм ужасов.

Я перехожу ко второй части письма. По крайней мере, начинается оно на задорной ноте:

Цветочек, твоя бабка – сука.

– Ну ничего себе, – говорит ЭйДжей, возвращая мне письмо и откидываясь на спинку компьютерного стула.

Он отсутствовал четыре дня, и я измучилась без него. Хотя ни за что в этом не признаюсь.

Подбираю под себя ноги, устраиваясь поудобнее в кресле, которое он подтащил к столу.

– Думаешь, она сошла с ума? Мама?

– Честно?

Я не отвечаю, только выжидающе на него смотрю.

– Ее романы были мрачными. Очень-очень мрачными. – ЭйДжей поднимает брови, как бы подчеркивая свои слова. – Только вспомни, что вытворяли ее героини. Миссис Каспер… Ну она была похожа на человека, который мог бы… – Он откашливается. – Слушай, не путайся, но она была похожа на человека, у которого есть опыт. Понимаешь, о чем я?

Вот она – правда, в которой семья и друзья никогда не признаются. Что мама часто бывала не в себе. И это весьма тревожно.

– А что, если… – Осознание приходит ко мне так внезапно, что я едва не начинаю смеяться. Удивительно, как я не подумала об этом раньше. – Что, если у мамы было биполярное расстройство?

Брови ЭйДжея взлетают вверх.

– Похоже на правду, да? – спрашиваю его.

Он кивает, не сводя с меня глаз.

– Более чем.

– Может, у нее было расстройство личности. Расщепление.

– Вау! – ЭйДжей ошеломленно на меня таращится.

Я мысленно возвращаюсь к письмам.

– Как по-твоему, она могла все это выдумать? То, что сказано в ее письмах?

– Не-а.

– Ну а вдруг?

ЭйДжей явно в шоке.

Выдыхаю сквозь выпяченные губы.

Мне никогда не приходило в голову, что, будучи отличной писательницей, она могла выдумать что угодно и выдать за правду. Будь у нее вдобавок психическое расстройство – тем более. Но я ни разу не слышала, чтобы мама упоминала об этом. Ни она, ни отец.

– Мне иногда кажется, что я схожу с ума и… да, делаю безумные вещи.

Но когда я встречаюсь глазами с ЭйДжеем, он смотрит на меня не как на сумасшедшую. А как на человека, только что открывшего страшную правду.

– Почему она не отдала мне эти письма раньше? – обращаюсь к нему.

Он запрокидывает голову и разглядывает потолок.

– Может, она собиралась, и тут… произошел несчастный случай.

– То есть она могла не закончить свои письма?

– Не знаю.

– Вдруг мы так и не узнаем финал?

– Может, она закончила и попросила кого-нибудь передать тебе письма, если с ней что-нибудь случится…

У меня по спине бежит холодок.

– Погоди, то есть… – На меня обрушивается новое осознание. – Ты имеешь в виду, она понимала, что с ней может что-то произойти? И специально записала все для меня?

Я в потрясении, зато ЭйДжей спокоен.

– Не исключено.

– Тогда… Ладно, ладно… Тот, кто отправляет эти письма, – почему он не отдаст их все сразу? Почему присылает по одному, как подсказки?

– Может, чтобы ты открывала правду постепенно, кое-что узнавала сама? Представь, если б кто-то явился к тебе и заявил: «Слушай, твоя мать убила троих парней в приюте, потом, скорее всего, избавилась от телки, с которой твой отец ей изменял, и описала все это в своих книгах», – ты бы поверила? Нет, конечно, – отвечает за меня ЭйДжей. – А так ты выискиваешь информацию, проверяешь и понимаешь, что детали и правда сходятся.

– Хм… Ну ладно.

Мгновение мы сидим в молчании.

– Думаю, мне надо поговорить с кем-нибудь, кто знал маму в приюте, – высказываюсь я наконец. – А еще лучше, знал и маму, и Тоню.

– Если удастся таких отыскать.

– Правильно. Мне надо поехать в Келлер.

Денег на билет у меня нет, но можно попросить у отца. Он с удовольствием даст – теперь, когда мамы нет, – и не придется даже объяснять, зачем они понадобились.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с насмешливым взглядом ЭйДжея. Его губы складываются в хитрую полуулыбку.

– Что? – Пожимаю плечами. – Мне надо найти очевидцев, первоисточник этой информации. Такие вещи не обсуждают по телефону. И может, в какой-то момент придется поехать и в Олд-Боу…

– Не думаю, что ты что-нибудь нароешь в Олд-Боу.

– У отца там были друзья. Я узнаю их имена, посмотрю, вдруг кто еще живет там… Многие его приятели знали Тоню. Она же тусовалась с ними, правильно?

– Ага, двадцать лет назад. Кто помнит случайную подружку, с которой тусовался пару месяцев, будучи при этом постоянно пьяным?

– Но именно так работают частные детективы. Раскапывают информацию крупинку за крупинкой.

– Но ты-то не частный детектив, Снарки.

– Ха! Сама знаю. Жаль, у меня нет денег, чтобы нанять одного из них.

– У меня есть.

Прожигаю его взглядом.

– Вот только не надо, ЭйДжей! Не нужны мне твои деньги. Как-нибудь сама разберусь.

– Сейчас я тебе скажу кое-что, только ты не злись, ладно?

Кошусь на него с подозрением.

– Обещаешь? – спрашивает он с чарующей улыбкой.

Я закатываю глаза.

– Обещаю.

– Я поеду с тобой в Бримвилл.

Мое сердце делает скачок.

– Серьезно?

– Но только если позволишь оплатить поездку нам обоим.

Прищуриваюсь – похоже, он пытается взять дело под свой контроль.

По правде говоря, денег у ЭйДжея куча. В отличие от меня. Так что можно вздохнуть с облегчением: не придется залезать в свои скудные сбережения или просить у отца.

– Ладно, – киваю я, отворачиваясь. – Спасибо.

ЭйДжей бьет по воздуху кулаком и еле слышно шепчет:

– Йессс! – а потом спрашивает: – И когда мы едем? Завтра?

Нервно смеюсь в ответ на его безумную идею, но мое сердце от предвкушения уже выбивает барабанную дробь.

На следующий день, как только закачиваются лекции, я бегу к Эй Джею домой.

– Ты будешь разочарована, – сообщает он с порога.

Бросаю сумку на пол, потом беру из холодильника банку газировки и удобно устраиваюсь в своем обычном кресле.

ЭйДжей крутится на компьютерном стуле.

– А может, и нет. Как посмотреть.

– Выкладывай, – командую ему, сгорая от нетерпения.

ЭйДжей разворачивается к монитору.

– Сама знаешь, в наше время ничего нельзя скрыть. – Его пальцы порхают над клавиатурой, на экране открываются окна браузера и файлы с документами. – Все оставляет цифровой след. Даже если ты никак не проявляешь себя в онлайне, записи остаются.

– Правда, они могут вести в тупик.

ЭйДжей откашливается.

– Приют был закрыт пятнадцать лет назад. Я подумал, поскольку у твоей мамы не было друзей и она не упоминала никаких близких, нет смысла искать ее одноклассников. Я поднял другие записи, попробовал несколько имен. Нашел ссылки на пару десятков людей с теми же именами и нужного возраста по всей стране. На сотрудников, имевших отношение к расследованию пожара.

– И где же ты их отыскал?

– В полицейском деле. Там учителя, социальные работники, психотерапевты – куча народу, в общем. Их вызывали на допросы, но только троих допрашивали больше одного раза. Первой была приютский психолог, но она умерла два года назад.

– Черт…

– Учитель математики в средних классах, но он тоже умер вскоре после закрытия приюта.

– Великолепно, – бормочу я. – А кто третий?

– Третья. Дайан Джейкобсон, заведующая хозяйством. Как ни странно, ее допрашивали неоднократно. Она в тот день работала в ночную смену. – ЭйДжей бросает на меня многозначительный взгляд. – В деле упомянуто, что воспитанники называли ее «крестная».

– Знаешь, что интересно? В маминой «Лжи, снова лжи и возмездии» есть персонаж, единственный положительный, – заведующая хозяйством, к которой главная героиня обращается за помощью.

– Вот видишь!

– Выкладывай дальше. Где она сейчас?

– Дайан работала в приюте, пока он не закрылся, а потом вышла на пенсию. Сейчас ей семьдесят три года, и, если верить реестру, она владеет недвижимостью в двух часах езды от Келлера. Я пробовал звонить ей на домашний, но никто не отвечает. Мобильных на ее имя не зарегистрировано.

– Кто в наше время обходится без мобильного телефона?

– Ты удивишься, но есть и такие. Или, может, у нее одноразовая симка… Я проверил автомобильную базу данных – на тот же адрес зарегистрирована ее машина. Родственников нет – по крайней мере, я никого не нашел.

– Думаешь, она живет там?

ЭйДжей откидывается на спинку стула и поворачивается лицом ко мне.

– Я не знаю. Но если она не отвечает на телефон, единственный способ проверить…

Я задираю одну бровь.

– Какой же?

– Нанести ей визит.

Надуваю губы, чтобы скрыть улыбку.

– Итак. – ЭйДжей барабанит пальцами по подлокотнику стула. – Раз сегодня пятница и лекций в ближайшие дни у тебя нет, выводы очевидны: летим в Небраску!

С трудом удерживаюсь, чтобы не вскочить с кресла от восторга. Мы отправляемся в путешествие!

– Но, – он тычет в меня указательным пальцем, как пистолетом, – только если я за все плачу.

Задерживаю дыхание, чтобы не брякнуть какую-нибудь глупость и не показаться неблагодарной, потому что в действительности мне немного стыдно, что ЭйДжей за меня платит.

– Ладно. Давай.

– Отлично!

– Я твоя должница.

– Вовсе нет.

Он снова поворачивается к компьютеру и начинает печатать. Через несколько минут у нас уже забронировано два билета туда и обратно до Небраски на следующее утро и мотель на одну ночь.

– Ты же не против общего номера, Снарки?

Я быстро сглатываю. Вроде и неловко – но, с другой стороны, сколько раз я ночевала у Эй Джея на диване?

– Не против. С двумя кроватями, да?

– Само собой, – ухмыляется он.

Я так рада и взволнована, что едва притрагиваюсь к пицце, заказанной ЭйДжеем, пока мы обсуждаем логистику и детали поездки.

Домой я возвращаюсь лишь поздним вечером. И никак не могу уснуть. Всю ночь ворочаюсь в постели, гадая, как пройдет путешествие.

Может, оно будет провальным и мы ничего не откопаем.

А может – отыщем человека, знавшего мою мать. Знавшего ее до того, как она стала знаменитостью. До того, как обрела независимость и богатство. Человека, который был с ней, когда она проходила через ужас, навсегда изменивший ее жизнь.

ЭйДжей заезжает за мной в семь утра.

– Ничего себе преображение, – замечает он, когда я усаживаюсь в машину.

Закатываю глаза. Да ну его.

Я сегодня практически без макияжа. Во-первых, не хочу, чтобы на меня глазели в аэропорту. Во-вторых, на случай если мы будем говорить с кем-то знавшим маму, мне лучше выглядеть дружелюбно. Готский макияж точно не придает дружелюбия, тем более в глазах пожилых людей. Вместо худи на мне рубашка с длинным рукавом, кардиган на пуговицах и джинсы. На всякий случай я еще сунула в рюкзак парку.

План у нас простой.

До приюта Келлер полтора часа езды от города, где мы приземлимся. В аэропорту арендуем машину, проедем на ней до приюта (или того, что от него осталось), а потом проделаем двухчасовой путь на запад, к дому заведующей хозяйством. Тем же вечером вернемся в город, переночуем в мотеле и на следующее утро улетим.

На улице еще сумерки и слишком тепло для середины октября. По дороге в аэропорт мы останавливаемся на заправке залить бензин и купить что-нибудь на перекус. Аэропорт за пределами города, у нас достаточно времени на дорогу. Поэтому мы задерживаемся перед игровыми автоматами минут на десять. ЭйДжей фанат олдскульных игр и никогда не упускает возможности поиграть, если видит автомат.

Когда мы выходим, перед заправкой полно народу. Одни заливают бензин, другие выгуливают собачек. Семья из пятерых человек перекладывает сумки и чемоданы в своем универсале, набитом по самую крышу, рядом с машиной ЭйДжея.

Я в восторге от предстоящего приключения. Мама много разъезжала по книжным турам, но редко брала меня с собой. Я никогда не бывала за границей и вообще мало путешествовала – разве что иногда отправлялась во Флорида-Кис с родителями или бабулей с дедом. Это было сложно назвать путешествием.

Поэтому сейчас я ликую.

Пожилая чета, припарковавшаяся по другую сторону нашей машины, улыбается нам с ЭйДжеем; они спрашивают, как у нас дела. Похоже, супруги решили, что мы пара. На секунду мне хочется, чтобы так оно и было, но потом я смущенно отгоняю эту мысль.

– Погоди, – говорит ЭйДжей, когда я открываю пассажирскую дверцу, готовясь садиться.

Гляжу на него и замечаю, как его глаза сверлят нечто в машине.

– Что? – Прослеживаю его взгляд, и у меня отваливается челюсть.

На моем сиденье лежит конверт.

Торопливо оборачиваюсь проверить, не смотрит ли на нас кто. Но поблизости только та семья с универсалом, в который они погрузили, похоже, все содержимое дома.

ЭйДжей в тревоге смотрит на меня.

– Ты запирал машину? – спрашиваю я.

Его молчание говорит красноречивее слов: похоже, пока мы ходили на заправку, машина стояла открытой.

Наклоняюсь поднять конверт; не надо быть экстрасенсом, чтобы угадать, что на нем написано.

От фаната № 1. ХОХО

– «Но» что?

Торопливо переворачиваю страницу, чтобы увидеть продолжение, но его там нет. Его там нет!

– Блин!

ЭйДжей выхватывает письмо у меня из рук.

– Дай посмотреть.

Мысли вихрем кружатся у меня в голове.

Кто-то постоянно следует за нами, и это жутко – что тут скажешь. Но еще страшней то, что мама планировала нечто ужасное. Мне отчаянно хочется узнать, что именно, но этот садист-фанат, отправляющий мне письма, знает, как держать меня в постоянном напряжении.

Наконец на меня снисходит еще одно озарение. Может быть, самое важное.

– Последнее письмо написано в настоящем времени, в отличие от остальных, – говорит ЭйДжей, озвучивая мою мысль. Он отрывается от страницы и протягивает ее мне.

– Правильно. А это означает, что мама писала эти письма будучи беременной.

Это важно само по себе: письма были написаны, пока она была беременна мной. До того, как они с отцом сделали нечто ужасное, хоть я и не знаю, что именно. И произошло это двадцать один год назад.

– Черт, – выдыхает ЭйДжей, с подозрением оглядывая парковку.

– Да уж. И это не последнее, потому что…

– «Но…» – подхватывает ЭйДжей.

– Да, оно заканчивается посреди предложения. Нам еще предстоит узнать, что произошло.

– Ладно. Узнаем, когда вернемся.

Он выруливает с парковки и везет нас в аэропорт. Я любуюсь дивными красками осени, но настроение у меня мрачное. От одной мысли, что мы едем туда, где маме в детстве было плохо, у меня все переворачивается внутри.

Но выбора нет: иногда, чтобы понять настоящее, надо заглянуть в прошлое.

И у меня такое чувство, что мамино прошлое было ужаснее, чем я могу себе вообразить.

– Прекрати трястись, – говорит ЭйДжей, глянув на мои колени.

– Я не трясусь.

Он качает головой, расстегивает ремень безопасности и включает свой мобильный телефон. Самолет уже подъезжает к зданию аэропорта.

Да, я дрожу от нетерпения и ничего не могу с собой поделать. Приют Келлер закрылся пятнадцать лет назад, и я сомневаюсь, что, увидев его, смогу понять, каково маме было там расти. Тем не менее я сильно нервничаю.

«Добро пожаловать в Небраску!» – гласит транспарант возле выхода из аэропорта.

Такое чувство, что я снимаюсь в каком-то мрачном триллере. Мама никогда не распространялась насчет своего детства в приюте. «Не о чем рассказывать, – говорила она. – Мы с твоим отцом немало потрудились, чтобы тебе не пришлось жить так, как жила я».

Обычно за этими словами следовал многозначительный взгляд.

Теперь все встает на свои места. Мне всегда казалось, что родители не хотят быть вместе – собственно, даже не особо ладили, но были повязаны, как воры, и что-то удерживало их вдвоем.

Наконец-то я начинаю понимать, в чем было дело. После анонимных писем со страницами из маминого дневника эпизоды из ее прошлого обретают свое печальное значение.

– Ну-ну, не вешай нос, – говорит ЭйДжей, ведя меня за руку к ленте багажного транспортера, который я едва не прозевала.

Он всегда улавливает мои настроения, даже когда я пытаюсь их скрыть. В какой-то момент придется сказать ему, как много для меня значат его нынешние поступки. Но, наверное, он и сам знает. Я сделала бы то же самое. Кто, к примеру, просидел возле него трое суток в больнице, когда он серьезно отравился? Не одна из его киберпринцесс и не приятель-хакер. А я. Как всегда. Никто из них не знает ЭйДжея так хорошо, как я. И никто не знает меня так, как он. Даже родители.

– Все будет хорошо, поняла? – Он закидывает руку мне на плечи, и я в кои-то веки ее не сбрасываю.

– Угу, – бормочу в ответ, строя отработанную гримасу притворного недовольства этим чересчур дружеским жестом.

На самом деле его рука на моих плечах меня утешает. Так ведь и поступают друзья, верно? Помогают друг другу в тяжелые времена. Как… друзья.

Внезапно у меня в голове мелькает мысль: как ЭйДжей отреагирует, если я в ответ обниму его за талию? Не будет ли это слишком? Пожалуй, будет.

Полчаса спустя мы едем на арендованной «Хонде» в Бримвилл, где находился приют. В дороге я всегда включаю какой-нибудь мрачный плейлист, но на этот раз за музыку отвечает ЭйДжей – и он ставит группу Matchbox Twenty. Музыка задорная, она поднимает мне настроение, и я, усевшись повыше, выглядываю в пассажирское окно.

Серые осенние краски окружают нас, пока мы мчимся по продуваемой всеми ветрами дороге. В Небраске заметно холоднее, осень подходит к концу. Хотя дождя нет, небо совсем серое, как и остатки листвы. Кажется, все вокруг гниет и рассыпается в прах. Терпеть не могу этот переход от поздней осени к зиме, когда почти все листья облетели и природа похожа на депрессивную картину в монохроме.

Крепче запахиваюсь в кардиган, хотя в машине тепло. ЭйДжей тихонько подпевает музыке в динамиках. Он не заговаривает со мной, как будто давая мне возможность лучше прочувствовать местность, в которой мама росла.

Час спустя мы въезжаем в маленький городок и паркуемся у сетчатой ограды, окружающей коричневое двухэтажное здание с полукруглым входом и темно-синей дверью. Над ней вместо вывески красуется граффити: слово «АД», выписанное черными заглавными буквами с потеками краски.

– Очаровательно, – говорит ЭйДжей, глядя на здание через окно машины, и поворачивается ко мне. – Хочешь выйти?

Я пожимаю плечами, потом решаю, что стоит хотя бы сделать фотографии этой дыры – для своего архива. Беру парку с заднего сиденья и вылезаю на холод.

– Угнетающее зрелище, – заключает ЭйДжей, когда мы с ним подходим к ограде и оглядываем серую траву, переросшую и замусоренную, и коричневые стены приюта, разрисованные граффити. Дыры в окнах, проделанные, кажется, брошенными в них камнями, придают картине еще большую тревожность.

С учетом того немногого, что мама упоминала о приюте, о мальчиках и о том, что они натворили, это место кажется отвратительным.

– Хочешь побыть одна? – спрашивает ЭйДжей.

Закатываю глаза в ответ.

– По-твоему, я буду ощупывать стены и искать какую-нибудь связь с мамой? Нет уж, спасибо. Мне здесь совсем не нравится.

Я вытаскиваю из кармана парки телефон и делаю снимок. Как и мама, я не собираюсь когда-либо сюда возвращаться.

– Идем, – говорю ЭйДжею и без предупреждения, развернувшись, направляюсь к машине. Здание кажется каким-то заразным, как будто, находясь рядом, можно подхватить неудачливость и тоску. В машине я чувствую себя в безопасности и напряжение проходит.

ЭйДжей садится за руль.

– Хочешь посмотреть сарай?

– Думаю, я уже насмотрелась, – отвечаю я, пристегивая ремень.

Сарай где-то в полумиле от здания, но идти надо через лес, а мне определенно не хочется задерживаться здесь, и уж тем более не хочется осматривать место, где приютские дети развлекались своими жестокими играми.

Первые капли дождя падают на лобовое стекло, и у меня возникает острое желание как можно скорее убраться отсюда.

– Забьешь адрес завхоза в навигатор? – предлагает ЭйДжей.

Я так и делаю, потом ставлю телефон обратно на подставку и нажимаю на включение звука. Снова играет Matchbox Twenty, и я расслабляюсь на сиденье, испытывая невероятное облегчение, когда ЭйДжей выезжает обратно на дорогу.

Бросаю последний взгляд в боковое зеркало; заброшенное здание становится все меньше по мере того, как мы удаляемся.

АД, эхом отдается у меня в мозгу. Не знаю, каково было расти в таком месте, но я не виню свою мать за то, что она никогда о нем не говорила. С учетом того что там произошло, я на ее месте тоже предпочла бы обо всем забыть.

Единственный человек, у которого могут быть ответы, – это Дайан Джейкобсон, заведующая хозяйством. Остается надеяться, что она не исчезла с лица земли, как все, кто знал тогда мою мать.

Выехав из города, мы притормаживаем на заправке и съедаем по хот-догу, а потом продолжаем путешествие.

Навигатор ведет нас в глушь по таким дорогам, где, кажется, никто и не ездит. Прошло полчаса с тех пор, как нам попалась последняя машина – пикап с прицепом для перевозки лошадей.

По обеим сторонам дороги над нами возвышается лес. Небо стало на несколько тонов темнее – сгущаются сумерки, хотя до вечера еще далеко. Моросит дождик, и мое настроение меняется с мрачного на откровенно депрессивное.

– Хочу убраться отсюда, – говорю Эй Джею.

– В смысле? Сейчас?

– Нет! То есть мы посмотрим, кого мы сможем найти по этому адресу. Просто… – Я вздыхаю, не закончив фразу.

Правда в следующем: по мере того как мы приближаемся к разгадке маминого с папой прошлого, мне все страшней наткнуться на что-нибудь такое, отчего я никогда не оправлюсь.

ЭйДжей продолжает вопросительно коситься на меня.

– Не знаю, может, дело в погоде, но тут все какое-то… жуткое, – наконец нахожу я подходящее слово.

Он усмехается.

– Но ты же любишь плохую погоду, Кенз. Всегда любила. Она тебя вдохновляет, ты разве не помнишь?

Он прав.

– Да, когда я в доме. Это другое.

– Слушай, да не стрессуй ты!

– Я не стрессую.

– Стрессуешь, еще как, – спокойно возражает он.

Кажется, ЭйДжей читает мои мысли.

– Ладно, стрессую, – признаюсь ему и на секунду замолкаю, ожидая, что он начнет меня поддразнивать. Но нет. ЭйДжей молчит. Поэтому я продолжаю: – Я чувствую себя так, будто…сама не знаю. Вдруг мне не стоит все выяснять про родителей? Понимаешь, о чем я? Типа… некоторых вещей лучше не знать.

– Твоя мама хотела поделиться ими с тобой.

– Ну, может, я просто не хочу знать. Меня все устраивало, пока не начались эти письма. Теперь я в курсе про приют. Про возможное групповое изнасилование. Возможное… преступление, не знаю… Другие кошмарные вещи. Сталкер там, драка. Отцовские измены. Мамина паранойя. Мысли об убийстве. Может, не только мысли. Я хочу сказать… – Выдыхаю сквозь сложенные в трубочку губы. – Вдруг она правда что-то сделала, они с папой вдвоем что-то… – Яс трудом сглатываю, ощущая подступающую тошноту. – Что-то, отчего я их возненавижу!

Выпалив последние слова, я делаю глубокий вдох.

– Слушай… – Не отрывая глаз от дороги, ЭйДжей находит мою руку на коленях и ласково пожимает. – Все будет хорошо, поняла?

Я не отвечаю, просто смотрю в окно, остро чувствуя пожатие его ладони; большой палец ЭйДжея поглаживает мой.

– Кенз, эй! Посмотри на меня, – просит он.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему в глаза – не хитрые или дразнящие, как часто бывает, а понимающие и добрые. Лучше пусть перестанет так на меня смотреть. Лучше пусть шутит и насмехается надо мной, тогда мне проще будет убедить себя, что я предпочитаю оставаться с ним друзьями, как было все эти годы.

Он глядит на дорогу, потом снова на меня.

– Я здесь, слышишь? – Смотрит вперед.

Я киваю.

Теперь опять на меня.

– Вместе мы справимся, хорошо?

– Хорошо, – выдыхаю в ответ.

Он продолжает смотреть то на меня, то на дорогу, а его правая рука так и держит мою. Левая ЭйДжея лежит на руле.

– Что бы тебе ни понадобилось, Кенз, я рядом. Если в какой-то момент тебе станет невмоготу, мы просто смоемся. Прыгнем в самолет и вернемся домой. Скажешь прекратить – мы прекратим и больше никогда не вспомним о письмах твоей мамы. Если тебе хоть что-то будет нужно, просто скажи.

Внезапно у меня в груди становится тесно.

– Ага, – бормочу, отворачиваясь, потому что не могу объяснить, как много значат для меня его слова.

Но я должна пройти через это. Это прошлое моей матери, а значит – мои корни. Я никогда не понимала ее так хорошо, как сейчас. И никогда не была настолько сбита с толку насчет себя самой и своего отношения к собственной семье.

Рука ЭйДжея шевелится, его пальцы переплетаются с моими.

Сердце колотится у меня в груди, и я на секунду забываю, зачем мы здесь, сознавая лишь одно: наши руки сцеплены – и его большой палец гладит мой.

– Спасибо, – хрипло отвечаю ЭйДжею, задерживая дыхание, чтобы подавить всхлип. – Спасибо, что так помогаешь.

– В любое время. Ты же знаешь, что можешь положиться на меня, правда?

– Правда. – Между нами повисает неловкая пауза, и я говорю единственное, что приходит в голову: – Только если ты не занят какой-нибудь крипто-Барби, да?

Он разражается хохотом и выпускает мою руку, оставляя ощущение пустоты на месте, где только что были его пальцы.

– Какая ты ревнивая, Снарки!

Я хмыкаю, кошусь на него и толкаю локтем, отчего он снова смеется.

– И не мечтай.

Да, я ревную и ни за что на свете не признаюсь ему в этом.

ЭйДжей бормочет что-то себе под нос, потом берет свой вейп, делает затяжку и выпускает облачко пара. Оно пахнет мятой и витает в воздухе несколько секунд, пока ЭйДжей не приоткрывает окно – пар быстро вытягивается наружу.

Я врубаю рок-музыку в магнитоле: что угодно, лишь бы не это неловкое молчание, что повисает между нами.

И снова мои мысли возвращаются к маме и ее книгам. Их превозносили до небес за убедительность и атмосферность. Теперь я понимаю, как она научилась так писать. Попробуйте вырасти сиротой в глуши Небраски!

Мы проезжаем нечто вроде самодельного указателя с лосиными рогами, приколоченными к столбу.

– Первый признак жизни, – говорит Эй Джей. – Мы почти на месте.

Могу поспорить, что местная атмосфера влияет на настроение. Людям с сезонной депрессией сюда лучше даже не соваться. Представляю, какие тут зимы!

Две минуты спустя навигатор выводит нас на проселок, который вырывается из леса в поля. Еще миля, и перед нами возникают запертые ворота для скота. ЭйДжей тормозит, едва не задевая их.

– Вроде закрыты, но они рабочие, – говорит он, наклоняясь к лобовому стеклу.

– Что будем делать?

Он поворачивается лицом ко мне.

– Что ты хочешь сделать?

Я смотрю на закрытые ворота, потом опять на него. ЭйДжей вопросительно выгибает одну бровь.

Удивительно, как легко иногда бывает преступить закон. Мимолетное решение, короткое: «К черту, почему бы и нет?» и ты уже по другую его сторону. Если мы откроем ворота, это будет считаться нарушением границ частной собственности.

– Сделаем это, – восклицаю я. – Может, наткнемся просто на заброшенный дом… По крайней мере, будем знать, что мы пытались.

– Есть, босс. – ЭйДжей без колебаний выскакивает из машины. – Даже не заперты! – кричит он, открывая створки.

Две минуты спустя, проехав по полю и свернув на другой проселок, мы оказываемся перед двухэтажным деревенским коттеджем.

– Мы нарушаем закон? – спрашиваю, когда ЭйДжей заглушает двигатель. Мы смотрим на дом, который кажется заброшенным. – Ну это же частная территория.

– Нет, если она заброшенная. Если здесь кто-то есть, мы извинимся. Ты же знаешь: лучше сделать и извиниться, чем…

– Попросить разрешения и получить отказ, – заканчиваю я и добавляю: – Если, конечно, нас не арестуют.

– Не будь такой пессимисткой! Давай, идем.

Мы выбираемся из машины и шагаем к крыльцу.

Первое впечатление оказалось обманчивым. Дом не заброшен. На крыльце – корзинка свежей брюссельской капусты, на перилах висит дождевик. На коврике возле двери стоят резиновые сапоги, перепачканные грязью. И пахнет отнюдь не нафталином и плесенью, а скорее осенним урожаем и дымом очага, хотя никакого дыма не видно. Правда, свет в окнах не горит, и вокруг так тихо… и машина рядом с домом не припаркована.

Мы с ЭйДжеем синхронно делаем шаг к двери, и он громко стучит.

Переглядываемся, слушая тишину. Меня охватывает разочарование. Это была единственная возможность узнать о прошлом мамы до колледжа.

– Никого нет дома, – обескураженная, говорю я.

– Погоди. – ЭйДжей снова стучит, на этот раз громче.

Затем оглядывает крыльцо, потом подходит к ближайшему окну и, приложив к стеклу руки, пытается заглянуть внутрь.

– Кто-то точно здесь живет, – заключает он.

– Мы можем подождать, – осторожно говорю я, обхватывая себя руками и дрожа. Парку я оставила в машине, и, хотя на улице не так уж холодно, у меня по спине бежит мороз, сама не знаю почему.

– Да, можем. Внутри, – отвечает ЭйДжей, снова подходя к двери и нажимая на ручку. Та поддается без усилий, и дверь чуть приоткрывается.

ЭйДжей замирает и с удивлением глядит на меня, а потом поднимает брови.

– Стой! – протестую в панике. – Нельзя же вот так запросто вломиться в чужой дом.

И тут у нас за спинами щелкает взводимый курок и немолодой голос предупреждает:

– Еще шаг, и я стреляю!

Если б не голос, я решила бы, что фигура, наставившая на нас дробовик, принадлежит мужчине.

– Собрались пошарить в моем доме? – рявкает женщина… женщина, определенно, хотя по ее виду и не скажешь.

– Нет, нет! – хором восклицаем мы с ЭйДжеем. – Нет, мы просто…

– Не советую. Отпустите ручку. Сейчас же.

– Отпусти ручку, – шепчу я ЭйДжею, и мы оба поднимаем руки вверх, а он, шагнув вперед, прикрывает меня собой.

Выглядываю из-за его плеча.

На фигуре джинсовый комбинезон, клетчатая рубашка, рабочие ботинки и парусиновая куртка. Козырек бейсболки прикрывает лицо, склоненное к прицелу.

– Мы погудели перед воротами для скота, – врет ЭйДжей.

– Ничего подобного, – резко возражает женщина. – Я за вами смотрела. По камерам.

Черт! Нам и в голову не пришло, что у обитателя такой глуши могут быть камеры.

– Мы приехали поговорить, мэм, – восклицает ЭйДжей. – Простите, что вот так вторглись. Но мы не местные, правил не знаем.

– Правила, – женщина цокает языком, – везде одинаковые. Нельзя заходить в чужой дом без приглашения.

– Простите, – повторяет ЭйДжей. – Но мы в отчаянном положении. – А вот это уже неплохо. – Мы прилетели с Восточного побережья. Нас интересует приют Келлер, – начинает тараторить он, чтобы женщина его не перебила. – Вы же там работали, верно? Вы Дайан Джейкобсон, заведующая хозяйством?

ЭйДжей изо всех сил старается быть любезным. Ему вообще свойственны дружелюбие и настойчивость, потому-то он всем нравится, а я не нравлюсь никому. Я не умею подлизываться.

– Почему она прячется? – спрашивает женщина, указывая на меня стволом дробовика. – Ты, за ним, а ну-ка выйди, чтобы я посмотрела на тебя. И на твои руки.

Хотя мне и спокойней за спиной ЭйДжея, я начинаю понимать, что женщина не причинит нам вреда. В худшем случае – выгонит со своей территории.

Медленно делаю шаг вперед и встаю рядом с ЭйДжеем. Женщина приопускает ствол.

– Дьявол меня раздери, – бормочет она, опуская дробовик ниже, пока он не оказывается у ее бедра, и не сводя с меня прищуренных глаз. – Вот так дежавю.

Сплевывает на землю и медленным шагом идет к нам. Ее губы кривятся в усмешке, а глаза не отрываются от моего лица.

– Как тебя звать?

– Эмерсон, мэм, – отвечает ЭйДжей.

– Не тебя. Ее. – Она указывает на меня подбородком.

– Маккензи. Маккензи Каспер, – быстро говорю я. – Моя мама – Элизабет Данн. Была…

– Вижу, – говорит женщина, явно заинтригованная. – Все равно что столкнуться с призраком… Вы с ней как две капли воды. – Она останавливается перед крыльцом. – И что тебе тут надо?

– Поговорить о ней, – отвечаю, опуская руки. – У нас есть вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Точнее, мы не знаем, кто мог бы ответить.

Женщина кивает и оглядывается по сторонам.

– Это уж точно, не знаете.

С тяжким вздохом она поднимается на крыльцо и встает между нами, окидывая ЭйДжея с ног до головы оценивающим взглядом. Он отвечает очаровательной улыбкой.

– Заходите, – говорит она и проходит в дом. – Обувь снимите перед дверью, – добавляет женщина резко, не оглядываясь на нас.

Дом определенно не заброшен – это становится ясно, когда Дайан Джейкобсон включает свет и приглашает нас на свою кухню. Снаружи он, может, и выглядит неказистым, но внутри царит идеальная чистота, хоть и витают характерные запахи старого дерева и печного дыма.

Дайан Джейкобсон снимает ботинки и куртку, потом бейсболку. Седые волосы до плеч собраны в хвост на затылке. Грубыми мозолистыми руками она ловко ставит на плиту чайник, а мы с ЭйДжеем садимся за стол.

Кухня простая, но аккуратная, с деревянными шкафчиками, деревянными стенами, деревянными полами, деревянным всем. Под небольшим кухонным столом постелен плетеный коврик, стены украшают литографии и оленьи рога.

– Что вы хотите знать? – спрашивает Дайан.

– Вы ее помните? Элизабет Данн? – спрашиваю я.

– Само собой. Она всегда старалась поменьше попадаться на глаза. Но в ней было что-то… привлекавшее внимание.

Я улыбаюсь. Да, похоже на маму.

Дайан Джейкобсон достает из шкафчика несколько разномастных кружек, ставит их передо мной и ЭйДжеем, а еще одну – перед пустым местом за столом, после чего садится. Она не спрашивает, чем нас угостить. Я не особенно люблю чай или что там она собирается приготовить, но не осмеливаюсь отвергнуть предложение женщины, умеющей обращаться с дробовиком, а главное, владеющей ключами к прошлому моей матери.

Она сцепляет пальцы в замок перед собой и глядит на меня.

– Словно призрак из прошлого, – повторяет Дайан, изучая мое лицо. – Точная копия.

Я лично считаю, что из общего между мной и мамой – только темные волосы и враждебное выражение лица. По крайней мере, ЭйДжей так говорит. Тем не менее я вежливо улыбаюсь в ответ на ее замечание.

– Я буду очень признательна, если вы сможете рассказать мне о ней, миссис Джейкобсон.

– Дайан, – поправляет она. – Я больше не завхоз.

Я киваю.

– Дайан.

– Твоя мама была особенной, – говорит она, задумчиво потирая ладони. – Отличалась от других детей. В приюте разные ребятишки встречаются. Озлобленные, обиженные, жестокие. Но она? О-о-о…

Дайан делает паузу.

– Она была совсем другая. Талантливая – вечно писала в своих дневниках или сидела на улице, делала зарисовки. Ей не хотелось подружиться с остальными. Только не Лиззи. Она мне нравилась, твоя мать. Другие дети не любили поручения по хозяйству. Дети вообще такое не любят. А ее стоило только попросить, и она все делала. Без возражений. Дисциплина. – Дайан поднимает на меня глаза. – Дисциплина – вот чему мы пытались их учить. Потому что, когда их выкинут из приюта в реальный мир, это будет единственным, что они унесут с собой.

Взгляд у Дайан начальственный и острый. Такой, что она может приказать тебе упасть на пол и сто раз отжаться и ты не посмеешь ослушаться. Седые широкие брови, квадратная челюсть, большой рот, кожа в морщинах.

– Почему вы приехали расспрашивать о ней? – прищуривается она.

– Мама умерла. Недавно, – отвечаю я.

Ни один мускул не дергается на ее лице.

– Мои соболезнования.

Она встает со стула, заваривает чай в чайнике, приносит его на стол и садится обратно.

– Мама была знаменитой писательницей, – говорю я на случай, если Дайан не знала.

Она хмыкает и всматривается в меня так пристально, что мне становится неловко.

– Она вечно выдумывала разные истории, – говорит Дайан. – Писала. Много-много писала. Довольно странные вещи, кстати. Иногда она давала мне почитать. Н-да…

– Вы были близки?

– Можно и так сказать. Дети в приюте Келлер нуждались в некотором руководстве. Не то чтобы они его хотели. Точнее, хотели не все. Сколько их прошло передо мной за эти годы! Настоящий конвейер – как тут к кому-то привязаться…

– Я понимаю.

Она усмехается.

– Правда? – Потом опять всматривается в меня и трясет головой. – Боже, ну и сходство… удивительно.

Возможно, теперь, когда эта женщина немного оттаяла, самое время спросить про тот инцидент.

Это будет нелегко, я знаю. Но ведь ради этого мы приехали.

– В приюте с мамой кое-что случилось, – нерешительно начинаю я. – На нее напали… вроде как… Вы что-то об этом знаете?

Взгляд Дайан, направленный на меня, становится жестче. Она косится на ЭйДжея, потом опять на меня, потом на свои руки, лежащие на столе. Откидывается на спинку стула.

– Да, было такое. В десятом классе.

– Значит, это правда.

– Правда. Хотя они преподнесли все как недопонимание между юными влюбленными.

– Кто «они»?

– Совет, когда я подняла этот вопрос. Я сразу поняла, что дело нечисто. Поработав в таком месте некоторое время, начинаешь все подмечать. Кого дразнят. Кто командует. Кто пользуется популярностью. Кто не справляется. Надолго остаются лишь те, кого никто не хочет. Кого не усыновляют, не забирают в приемные семьи или отправляют назад. Система полна детей, которых не получается пристроить. Так пишут в официальных документах. Ты быстро начинаешь таких замечать. История повторяется. Инциденты. Скандалы. Драки. Влюбленности. Разбитые сердца. Ревность. Предательство. Когда я увидела, как твоя мама замкнулась в себе, я отвела ее в сторонку и расспросила. И она призналась мне, что мальчишки сделали с ней в том проклятом сарае.

Дайан бросает на меня многозначительный взгляд, но жалости в нем нет. Как будто это отнюдь не первое насилие, случившееся в ее смену. Как будто она к такому привыкла.

– Я знала всю историю. Знала тех парней. С кем они общались. А Лиззи… она не была популярной. Но… Ей исполнилось пятнадцать, она хорошела с каждым днем. Ее дразнили фриком. Но мальчишки, сама знаешь, они глаз от нее не могли отвести. Такую внешность не спрячешь. Тем более от парней, у которых бушуют гормоны. Все они были отверженными и любой отказ воспринимали в штыки.

– Вы заявили об этом? О том, что они натворили?

Уголки губ Дайан кривятся в мрачной усмешке, глаза щурятся от ненависти при воспоминании.

– Заявила. Я заявила, – тихо отвечает она. – Было внутреннее расследование. Они допросили парней. Те, естественно, все отрицали. Если б Лиззи сразу пришла ко мне, мы смогли бы послать ее в госпиталь на осмотр. Но прошло две недели, если не больше. И потом, имелась свидетельница.

– Свидетельница?

– Девчонка, которая общалась с теми парнями. Была подружкой одного из них.

Мы с ЭйДжеем молча переглядываемся, дожидаясь, пока Дайан продолжит.

– Ее звали Тоня.

Чувствую, как у меня сжимается желудок.

– Как получилось, что она была свидетельницей?

Дайан пожимает плечами.

– Она сказала, что Лиззи дружила с этими ребятами. Собственно, не только дружила. По ее словам, Лиззи флиртовала с ними, флиртовала с ее парнем, открыто предлагала им себя. Все в этом роде.

– А это было так?

Дайан фыркает.

– Лиззи? Нет. Нет, конечно. Я находилась рядом с ними шесть дней в неделю, с утра до ночи. Тоня? Она всегда была хитрой, завистливой, слишком шустрой – себе на беду. Вполне могла выдумать целую историю и делала так неоднократно. Но совету было плевать. Они поверили всему, что она сказала, потому что так было проще и можно было прекратить расследование. Дело закрыли.

– И все?

Дайан равнодушно глядит на меня.

– И все. У них было слишком много детей, слишком много проблем, и последнее, чего они хотели, – втягивать власти. Государственное финансирование для таких учреждений было крайне скудным.

– Парни потом еще что-нибудь делали?

– Не-а. Они бы не осмелились. После того как совет отклонил мою жалобу, я отвела их в сторонку и предупредила, что, если они еще хоть пальцем тронут Лиззи, я сделаю так, чтобы после выпуска они не получили ни пенни. Это было серьезно. Сука – так они меня называли. Но я плевать на них хотела.

– Значит, Тоня…Зачем ей было лгать насчет моей матери? Потому что один из парней был ее бойфрендом?

– Вряд ли причина была в этом, – отвечает Дайан.

– Ав чем же еще? Она была влюблена. Ее бойфренду понравилась другая девушка. Тоня заревновала.

Дайан качает головой и наклоняется ко мне, глядя в глаза.

– Дело было в другом.

Я недоуменно хмурю брови.

– Я не думаю, что Тоня была одержима своим парнем, – произносит Дайан. – На самом деле она была одержима Лиззи.

Два часа спустя мы все еще говорим и пьем чай. Гремит гром, на улице льет дождь. Но в доме на удивление уютно.

Я оглядываюсь на камин, и Дайан это замечает.

– Фанера, – говорит она, смеясь тому, что я подумала, будто дом отапливается с его помощью.

– Но дым… – Я нюхаю воздух.

– От коптильни для оленины на заднем дворе. – Она запрокидывает голову, указывая за дом.

Мы хотели просто задать несколько вопросов, но потом Дайан поинтересовалась, не голодны ли мы, и, конечно, ЭйДжей без стеснения заявил, что голодны, и она приготовила нам сэндвичей и еще чаю.

Дайан отнюдь не так враждебна, как нам показалось сначала. Может, растаяла от возможности поговорить о своей жизни…

Она еще немало поведала нам про приют, про мою маму, про ее привычки…

Конечно, я спросила про пожар в сарае.

Дайан все знает про полицейский отчет и детали расследования.

Я колеблюсь, упоминать ли о роли моей матери в том деле, потом решаю промолчать.

– Ay вас были какие-то подозрения? Что-то, до чего не докопались детективы?

– Дети болтали, сама понимаешь. Детективам они ни за что не признались бы, но друг с другом могли проговориться. Я слышала кое-что.

– Например?

Она отмахивается.

– Слухи. Детективы говорили, что дверь в сарай подперли, а потом, до приезда полиции, убрали подпорку. Но в отчете окончательного вывода не было.

– Мы его читали.

– Факт в том, что эти парни причинили другим много бед. А даже если б и нет, в приюте было достаточно таких, кто мог бы так вот подшутить. Подростки без родителей похожи на осиротевших волчат: они безобидны, пока не научатся кусаться.

– Кто-нибудь из них поддерживал связь с приютом после выпуска? – спрашиваю я, надеясь, что мама поддерживала.

– Я своих детей так и не родила, но в моей жизни их было множество. Некоторые до сих пор шлют открытки на Рождество. – Дайан улыбается. – Мало кто. В основном все хотели скорее забыть о годах в приюте.

Их можно понять.

– А моя мама?

– Лиззи? Несколько лет она звонила мне на день рождения и Рождество. Потом перестала. Я всегда считала, что после пожара в сарае она изменилась к худшему.

– К худшему?

– Нет, это неправильное слово. Она стала тише. Может, злее. Замкнулась в себе. Не хотела иметь ничего общего с этим местом. Я ее не виню. Она подала документы в колледжи и университеты по всей стране. В нескольких получила гранты. Выбрала Олд-Боу. Я не сомневалась, что она сможет о себе позаботиться.

– Она окончила с отличием. Диплом по писательскому мастерству, – говорю я.

Дайан кивает, мягко улыбаясь, и смотрит на меня так, будто все это для нее не новость.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Она написала три мировых бестселлера и стала большой шишкой в книжной индустрии.

– Прекрасно.

– А потом умерла.

– Угу. – Дайан ничего не спрашивает, но глядит на меня, будто ожидает продолжения.

– Поскользнулась и упала.

Взгляд Дайан становится жестче. Не знаю, что сквозит в нем, сожаление или разочарование.

– Ей не повезло…

Она задумчиво щурится, не сводя с меня глаз так долго, что я невольно ерзаю на стуле. Внезапно ее лицо расслабляется, и она делает глубокий вдох.

– Ну я надеюсь, ты такая же талантливая, как твоя мама.

– А что другая девочка? Тоня?

Дайан цокает языком.

– А что с ней?

– Вы знаете, как она жила, уехав из приюта Келлер?

Дайан пожимает плечами.

– Как я уже сказала, воспитанники редко поддерживают с нами связь.

– Но вы поддерживали? С ней? – настаиваю я, и Дайан глядит на меня сурово. – Что стало с ее ребенком? Она же была беременна, правда?

Ее губы складываются в горькую улыбку.

– Некоторые женщины не рождены быть матерями. Так и с Тоней. Она отдала ребенка на усыновление. Частным порядком. Никакой официальной процедуры. Ничего. Я слышала, она получила за него деньги. Как? Не знаю, но я не удивлена. Наверное, вынашивать его было не очень-то легко, иначе Тоня превратила бы это в постоянный источник дохода.

Я ежусь. Тоня была не просто сталкером. Похоже, она была чудовищем.

Дайан делает глубокий вдох.

– Ну что же… – Она упирается ладонями в стол и начинает подниматься.

На улице уже темно. Я бы осталась еще надолго и задала больше вопросов, но Дайан дает понять, что разговор окончен.

Дождь так и идет; нам с ЭйДжеем предстоит вернуться в город и заночевать в мотеле, а утром ехать в аэропорт.

Благодарю Дайан за информацию. ЭйДжей говорит «спасибо» за чай и угощение, извиняется, что мы доставили неудобства, – с той же чарующей улыбкой, способной растопить любой лед.

Дайан опять окидывает его взглядом с ног до головы, пока он обувается, и поворачивается ко мне.

– Твой парень?

Я усмехаюсь.

– Нет, просто друг.

Но слова «твой парень» продолжают висеть в воздухе, заставляя меня краснеть. ЭйДжей глядит на меня из-под опущенных бровей, завязывая шнурки на кроссовках.

Дайан переводит взгляд с меня на него и обратно.

– Берегите себя.

ЭйДжей, насмешливый, как всегда, выпрямляется и обнимает меня за плечи.

– Я-то ее берегу, правда же, малышка?

Он подмигивает мне, и я становлюсь совершенно багровой.

Дайан только ухмыляется.

– Ну-ну…

Самое время сменить тему.

– Знаете, в своей первой книге мама рассказала о том, что произошло между ней и теми тремя парнями, – говорю я Дайан. Она прищуривается. – Конечно, в литературной обработке, – добавляю я. – Там есть один персонаж, заведующая хозяйством. Единственный хороший человек, к которому она обращается за помощью годы спустя.

Выражение лица Дайан не меняется. Я с улыбкой пожимаю плечами.

– Мне кажется, она вывела в этом образе вас. Как бы то ни было, может, вы хотели бы получить мамину книгу в подарок?

Я захватила с собой несколько экземпляров для этой самой цели – подмазать того, кто согласится поговорить о ней. Из всех – хотя каких «всех», других больше нет – именно Дайан заслуживает такого подарка.

– Конечно, – соглашается она.

– Сейчас вернусь, – радостно восклицаю я и бегу к машине.

Интересно, мама почувствовала бы гордость, если б узнала, что кто-то из ее прошлого прочел эту книгу?

Я хватаю «Ложь, еще ложь и возмездие». Может, Дайан ее прочтет и немного утешится тем, что мама отомстила своим обидчикам хотя бы таким способом.

Приношу книгу в дом и даю Дайан.

– Там ее автограф, – говорю с гордостью. – Это ее псевдоним.

Дайан изучает обложку.

– Е.В. Ранш – анаграмма «реванша». – Я улыбаюсь.

Дайан вертит книгу в руках. Смотрит на фотографию автора на обороте. Это мамин снимок, сделанный несколько лет назад, – с ее волосами цвета воронова крыла, челкой и алой помадой в тон розам на заднем фоне. Готичный образ, наверняка сильно отличающийся от того, что был у нее в приюте.

Дайан вглядывается в фотографию. Похоже, мой подарок не очень ее радует.

– Это мама. Примерно пять лет назад, – объясняю я.

Дайан по-прежнему молчит. Лицо у нее становится враждебным.

– Хм… конечно, как же без них.

– Без них?

– Без цветов. Она обожала розы.

– О! – Никогда об этом не слышала. – Правда? Забавно. У мамы на большинство цветов была аллергия. И эти, скорее всего, искусственные.

Дайан продолжает в мертвой тишине всматриваться в снимок. Мы с ЭйДжеем обмениваемся взглядами, но не хотим ей мешать. Дайан Джейкобсон знала мою мать до того, как узнали все остальные. До моего отца.

Внезапно мне приходит на ум, что она, возможно, хотела бы увидеть и другие снимки мамы с тех пор, как та покинула Келлер. Здесь плохо ловит, так что в интернет зайти не получится, но я уверена, что найду хотя бы одну фотографию в галерее телефона. Открываю слайд-шоу с похоронной службы: бабушка включила туда кадр с мамой и отцом – и передаю телефон Дайан.

– Это самое раннее ее фото, что у меня есть. Мне здесь меньше года, – говорю, глядя на экран с ней вместе.

Мама не любила сниматься, если это не была постановочная фотосессия, на которой ее лицо выглядело безупречно. Но даже тогда требовала, чтобы снимки обрабатывали и фотошопили.

Но этот кадр сделан моей бабушкой. Я ни разу не видела его до похорон. Мама держит меня, младенца, на руках. Ее волосы собраны в высокий хвост. Никакой помады – вообще никакого макияжа. Она выглядит усталой, отец сидит рядом и обнимает ее за плечи. Он широко улыбается в камеру, а у мамы такой вид, будто ее застали врасплох. Она кажется совсем юной, чуть старше двадцати, и разительно отличается от своего отполированного, идеализированного образа.

– Так я думала. Позорище, – бормочет Дайан.

Я вскидываю на нее глаза. Недоуменно хмурю брови.

– Мама здесь гораздо младше и без косметики, – неуверенно объясняю, не понимая, о чем она говорит.

Дайан качает головой и цокает языком. Устремляет на меня взгляд, полный чуть ли не злости.

– Ты подумаешь, я сошла с ума. Но это не так.

У меня возникает очень нехорошее предчувствие.

Не касаясь экрана, Дайан тычет в воздух над ним своим скрюченным пальцем.

– Я знала ее. И знала Лиззи Данн. Это, – она кивает на экран, а потом опять глядит на меня, – это не Лиззи. Это Тоня.

– Она знает про нас! Проклятье! – рычу я, меряя шагами кухню в Тонином бунгало на озере.

– Ну она не дура, – отвечает Тоня, скрещивая руки на груди. – А вот ты – да, недостаточно умен.

– Я сделал все, как ты велела, Тоня.

– Жаль тебя разочаровывать, но, будь это так, она бы ничего не заподозрила.

Я хватаю из холодильника пиво и делаю большой глоток, пытаясь подавить раздражение.

Честно говоря, я не планировал становиться отцом в двадцать два года. Или жить с девушкой, с которой не вижу будущего. Одновременно любя и крутя роман с другой, которая вынашивает причудливый план мести, собираясь обогатиться за счет той, с которой я живу.

Жениться так рано я тоже не планировал. Но потом Тоня сказала, что мне придется это сделать и что ребенок станет нашим козырем.

Тоня умная. Но ее план ужасен. Правда, как и то, что Лиззи сделала с Тоней в приюте. Может, она и правда обязана отдать ей свой будущий успех. Тоня заслуживает справедливости. Она называет это компенсацией.

Если б только мне не приходилось жить в этой крохотной студии в городе! У меня от нее депрессия.

Бунгало Тони на озере гораздо лучше. Вот уже полгода мы встречаемся там по выходным. В бунгало жила какая-то ее дальняя родственница, и Тоня переехала к ней после выпуска из приюта. Родственница умерла и завещала недвижимость ей.

Летом здесь здорово. Но ездить на озеро зимой, в снег и вьюгу, сущий кошмар. Раньше у меня хотя бы была комната в общежитии. Легче было придумать предлог и отсутствовать в городе пару дней. Но после диплома, когда я переехал к Лиззи, пришлось прикрываться больной матерью, чтобы повидаться с Тоней.

Обычно Лиззи на моей машине отвозит меня в аэропорт. Потом Тоня приезжает и забирает. Выходные в бунгало для меня – глоток свежего воздуха, но потом каждый раз я вынужден возвращаться к Лиззи.

Знаю, знаю, звучит жестоко, но я не единственный, кто ведет двойную жизнь. Я поддерживаю Лиззи морально и финансово, деньгами, которые родители мне присылают. Она должна быть мне благодарна. И в будущем я собираюсь позаботиться о своей дочери.

Просто мне так хочется быть с Тоней! Летом от Олд-Боу до бунгало какой-то час езды. Я устал прятаться.

Вся эта история с Лиззи и Тоней вышла из-под контроля. Было бы куда проще, если б Лиззи не забеременела. Узнав об этом, я осторожно спросил, что она собирается делать. Подчеркнул, что соглашусь с любым ее решением. Любым. Она сказала, что хочет оставить ребенка.

Ничего удивительного.

Я был зол, но на кого мне было злиться, кроме самого себя? Я ведь предохранялся именно для того, чтобы избежать подобной ситуации. Ну в большинстве случаев. За исключением, может быть, парочки раз, когда был пьян и даже не помнил, что занимался с ней сексом, хоть и знал, что это так.

Но это к делу отношения не имеет.

Я сказал Лиззи, что помогу с ребенком. Само собой. Я имел в виду, если будут деньги. Я не собирался оставаться с ней, но Тоня настояла.

Тоня. Тоня. Тоня. Эта девушка – настоящий огонь. Я смотрю, как она наблюдает, как я отпиваю пиво, и по-прежнему считаю, что, несмотря на эту неразбериху с Лиззи и ребенком, мы с Тоней найдем выход. Она так говорит, а одного ее слова достаточно, чтобы я пошел за ней как баран на бойню.

Когда мы узнали, что Лиззи беременна, Тоня исчезла на несколько месяцев. «Тебе надо сосредоточиться на Лиззи. А мне – подумать», – сказала она перед отъездом, и я ненавидел каждую минуту ее отсутствия.

Я пытался наладить все с Лиззи. Бог видит, пытался. Но Лиззи стала невыносима. Я собирался остаться с ней только ради ребенка. И ради студии. Брейди встречался с Моникой, и мне приходилось сбегать из общежития каждый раз, когда она приходила к нему. Так продолжалось полгода. Поэтому я в первую очередь и связался с Лиззи. С ней было легко. У нее была квартира. Она позволяла мне делать что я хочу. Позволяла заявляться к ней в любое время дня и ночи. Конечно, я не был так глуп, чтобы признаться, что она – мой запасной аэродром.

То есть Лиззи талантлива, этого у нее не отнимешь. Когда она впервые прочла мне свой рассказ, я сразу понял, что она далеко пойдет.

Но потом появилась Тоня. Горячая. Веселая. Классная. Никакой ревности. Никаких обязательств. Даже когда я рассказал ей про Лиззи и сказал, что брошу ее, если Тоня согласится дать мне шанс, она ответила: «Придержи коней, дружище».

Я был влюблен. Тоня была моей единственной. Когда встречаешь такую девушку и ощущаешь все это, ты просто знаешь.

Но потом я рассказал ей про истории, которые писала Лиззи.

Чертова Лиззи и ее писанина! Тоня стала прямо одержима этим. Особенно когда я стащил у Лиззи часть рукописей и дал Тоне почитать. «Это просто блестяще!» – сказала она.

Я это знал. Все знали. У Лиззи уже был агент, и ей обещали что-то вроде аванса.

«Она наверняка прославится», – заявила Тоня, прочитав черновик «Лжи, еще лжи и возмездия».

И это я тоже знал.

Когда, спустя несколько месяцев, Тоня появилась снова, то просто сказала: «Ты не можешь бросить ее сейчас».

В тот день мы поссорились – впервые с момента знакомства. «Если не хочешь быть со мной, ладно, – кричал я. – Но я не останусь с девицей, к которой ничего не испытываю, только ради ребенка. Тоня, мне двадцать два! Я брошу все, уберусь из этой дыры, перееду на Восточное побережье и найду работу. Я хочу жить, а не нянчиться с младенцем».

«Будет очень здорово», – вдруг сказала Тоня совсем другим тоном. Ее глаза наполнились слезами.

«Что? Здорово? Ты о чем?»

«Будет здорово избавиться от прошлого. И не думать, что та, кто все у тебя отнял, теперь все имеет».

Я нахмурил брови.

«О чем ты вообще?»

И тогда она рассказала мне про пожар в сарае.

«Да, мы были знакомы, – хмуро призналась Тоня. – Хотя она меня и не помнит. Да и с какой стати? Я была никем. А она отняла единственное, что было мне дорого, – моего парня. Она ревновала, потому что он был популярным, красивым и умным, и он предпочел меня ей».

«Она никогда об этом не рассказывала».

«Еще бы! Что бы она рассказала тебе, Бен? – всхлипнула Тоня. Слезы катились у нее по щекам. Никогда раньше я не видел, чтобы она плакала. – Что она психопатка? Сумасшедшая с разными кошмарными идеями в голове? Что она, приревновав, последовала за моим парнем и его друзьями к сараю, подожгла его и они погибли? Думаешь, о таком говорят вслух?»

Я таращился на нее с открытым ртом. Такого не могло быть. Только не с моей смирной, наивной Лиззи!

Но в то же время…

Я продолжал таращиться на Тоню.

«Вот! Так и знала, что ты не поверишь».

Она сунула мне в руки газетную вырезку.

Вот когда я увидел другую сторону Лиззи. Она всегда казалась такой тихой и загадочной, но ее романы рассказывали совсем другую историю. Никогда не мог понять, откуда у человека вроде нее берутся такие извращенные и кровавые сюжеты.

Но теперь все начинает складываться.

«Эй-эй, детка. – Я подошел к Тоне и прижал ее к себе. – Тише! Я тебе верю. Все хорошо. Все хорошо».

Еще некоторое время она всхлипывала, потом подняла на меня заплаканные глаза.

«Теперь ты понимаешь?»

«Да. Я брошу ее».

Она прикрыла глаза и надула губы.

«Нет, Бен. – Ее глаза широко распахнулись. – Нельзя».

«Я не понимаю. Чего ты тогда хочешь?»

«Она должна мне, Бен. Эти истории. Эта боль. Все, о чем она пишет, наживаясь на моем горе. Когда она опубликует свои книги, то станет еще и богатой».

Я все еще не понимал.

«Ты, – сказала Тоня, – единственный, кто может отобрать у нее хотя бы часть».

«К-каким образом?»

«Ты отец ребенка».

«И?..»

«Ты останешься с ней, пока ребенок не родится. И женишься на ней, да-да, до того, как опубликуют книгу. А потом…

От услышанного у меня закружилась голова. Это было нечестно по отношению ко мне и к Тоне.

«Да?»

«А потом ты отберешь у нее все до последнего цента».

«Но… как же мы?»

Тоня утерла щеки тыльной стороной руки.

«Нами придется пожертвовать».

«Ни за что!»

«Слушай, – в ярости воскликнула она, потом зажмурила глаза, чтобы собраться, и открыла их снова. – Слушай меня. Я смогу. И я это сделаю. И я знаю, что ты тоже сможешь. Ради меня. Ради нашего будущего».

Ее нижняя губа дрожала, из прекрасных глаз опять лились слезы.

«Нам придется потерпеть, милый. – Тоня ласково взяла мое лицо в ладони. – Мы сделаем, как я говорю. И я всегда буду рядом, не волнуйся. Просто так, чтобы она не знала. А дальше… – она прикусила губу и похлопала ресницами, от чего у меня всегда сердце начинало вырываться из груди, – дальше, милый, когда мы получим то, что она нам задолжала, ты уйдешь от нее, и мы наконец-то будем вместе. И будем богаты».

«Но…»

«Ты, я и твоя дочь».

«Моя дочь?»

«Мы и твою дочь заберем с собой. Ты же знаешь, на что способна Лиззи! Твоей дочке будет с нами лучше. Она будет в безопасности».

Только Тоня могла быть способна на такую любовь.

В следующие несколько месяцев все ее слова подтвердились.

Конечно, я никогда не упоминал о пожаре в сарае при Лиззи. Пока нет. Я же не дурак. Нельзя было спугнуть ее.

Но Лиззи становилась все безумнее. Что-то подозревала. Говорила разные злые вещи и бросалась бессмысленными угрозами. Творила в доме всякую чушь, а потом обвиняла в этом меня.

Я думал, может, она просто беспокоится. Пока не нашел ее вторую рукопись.

Я незаметно унес ее, чтобы показать Тоне.

«Кто в здравом уме будет писать такое?» – спросила Тоня сквозь слезы, оторвавшись от рукописи и в шоке глядя на меня.

«Но ведь это… – я пощипал себя за переносицу, – это же вымысел, правда?»

«Вымысел? – воскликнула Тоня. – О да, конечно, вымысел. За исключением, – она стала яростно пролистывать страницы, – вот этого, и этого, и еще много чего. Две главные героини были соперницами в школе. Потом одна увела у другой парня. А годы спустя другая, – паникующий взгляд Тони устремлен на меня, – подстраивает все так, что муж первой тонет, потом она сжигает их дом и крадет их ребенка. Хочешь, чтобы это случилось с тобой?»

«Со мной? Погоди-погоди…»

«Ты что, слепой, Бен? – Тоня скорбно хмурит брови. – Она страшный человек. Однажды она уже разрушила мою жизнь. Я не позволю ей сделать это снова. Она должна заплатить».

Ее грудь сотрясается от всхлипов.

Боже, женщины и их драмы!

Но это же Тоня. И я против воли поддаюсь: снова обнимаю ее и прижимаю к груди.

«Тише, все хорошо. Все хорошо».

«Б-без т-тебя мне не справиться, Бен. Но я д-должна. Должна это сделать, чтобы восстановить справедливость. И я н-не хочу тебя терять. Мне нужна помощь, чтобы она за все заплатила. Пожалуйста!»

Она подняла на меня свои прекрасные глаза, и я уже не мог ответить отказом.

«Еще четыре месяца», – сказала Тоня.

Это звучало как приговор. Выпускная церемония прошла нерадостно. Лиззи становилась все более эксцентричной и параноидальной. Мало того, я был вынужден рассказать про нее родителям.

«Не мог удержать свою штуку в штанах?» – возмущенно воскликнула мама.

Но потом я им поведал про приближающийся контракт на издание книги, и родители спросили, можно ли поговорить с Лиззи. Они какое-то время беседовали по телефону, и в конце она сияла, а они остались довольны.

Естественно, я обещал ей весь мир. Что еще мне оставалось делать?

Я по-прежнему любил Тоню.

Но оставалось всего два месяца до того самого. Я переехал к Лиззи, потому что надо было освободить общежитие. Друзья разъезжались один за другим, потому что находили работу в разных концах страны. А у меня всего лишь был мой бесполезный диплом.

До того самого оставался месяц.

У нас с Тоней был план, хоть я и не представлял, как мы его реализуем.

Жениться на Лиззи? Дикость! Мои родители говорили, что мы сможем некоторое время пожить у них. Пока не встанем на ноги. Пока книга Лиззи не увидит свет.

Тоня говорила, что переедет к нам поближе – так, чтобы никто не узнал.

И вот до того самого остались считанные дни.

Родители доставали меня. Моя девушка должна была вот-вот родить. Моя любимая жила за городом, в бунгало на озере. Я изменял. Я был влюблен. И я устал лгать.

Я практически терял рассудок.

Как там говорят? Беда не приходит одна?

Вот уж правда.

Меньше чем через неделю я буду отцом. До сих пор не могу привыкнуть к этому факту. И родит моего ребенка девушка, на которой мне предстоит жениться.

Час назад Лиззи высадила меня в аэропорту. Когда она уехала, Тоня меня подобрала.

Я пью пиво из банки и чувствую, что все ужасно неправильно. Столько лжи для того, чтобы проводить с Тоней одну ночь в неделю…

Но я не могу без нее.

– Ты что такой кислый? – спрашивает Тоня.

– Просто… – Я сам не знаю, как ей объяснить. Не исключено, что это последние выходные, которые мы проводим вместе, прежде чем расстаться на некоторое время. Когда Лиззи родит, мне придется помогать с… – Черт! Я не хочу этим заниматься! – выпаливаю я.

Тоня таращится на меня.

– Заниматься чем, Бен?

– Нянчить ребенка.

Ее лицо смягчается, а потом она смеется, но не радостно, а так, что мне становится не по себе.

– Все получится. Вот увидишь.

На улице уже темнеет, поэтому, когда в окно ударяет свет фар, мы с Тоней сразу его замечаем.

– Кого это принесло? – бормочет Тоня, выглядывая на улицу.

Мне плевать. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь понять, каким образом моя жизнь превратилась в мыльную оперу.

Но вдруг Тоня говорит:

– Это твоя машина, Бен.

Я разворачиваюсь в ее сторону.

Она по-прежнему смотрит в окно.

– Точно, твоя, – повторяет Тоня. – Угадай, кто к нам пожаловал?

Ей не надо говорить этого вслух. Я и так знаю.

Лиззи.

Кажется, нам конец.

– Ой, кто это к нам пожаловал? – насмешливо произносит Тоня, выходя на крыльцо.

Я стою за дверью, задержав дыхание и молясь, чтобы Тоне удалось отделаться от Лиззи.

– Где он? – кричит Лиззи.

– Кто?

– Этот трус и предатель. Бен. Где он?

Тоня ухмыляется.

– С чего ты взяла, что он здесь? И как вообще нашла это место?

– Я следила за вами. Обоими. Да, от самого аэропорта, так что не вздумай мне лгать, Тоня.

Я закрываю глаза, мысленно извергая ругательства.

Возможно, это знак: пришло время мне решить все самому рассказать Лиззи правду и порвать с ней. Мы с Тоней справимся. Мы любим друг друга и вполне обойдемся без предполагаемых денег, которые Лиззи получит за книги. Тоня не понимает, что вся эта ложь не стоит того.

– Я знаю, что это продолжается уже давно, – говорит Лиззи. – Не надейся, что как-нибудь выкрутишься.

Собравшись с духом, я открываю дверь и выхожу на крыльцо.

Лиззи стоит в свете автомобильных фар. Никогда не видел ее настолько злой. Ее фигура с огромным животом отбрасывает на крыльцо гигантскую тень, доходящую до моих ног. Она глядит на меня с такой ненавистью, что я забываю, что хотел сказать.

– Лиззи, – бормочу я. – Это не то, что ты думаешь…

– О, прекрати, Бен! – кричит она. – Я разговаривала с твоей матерью. Я знаю, что ты уже полгода не был дома. Хватит врать!

– Я могу объяснить…

Я собирался сказать нечто совсем другое, но она так разгневана, так полна ненависти, что я не могу это выносить.

Тоня скрещивает руки на груди и набычивается, глядя на Лиззи. Она ничего не говорит. А я не знаю, как сказать то, что должен, не задев ее чувства.

– Лиззи, – начинаю я. – Давай поговорим как взрослые люди.

– Я не хочу говорить! – выпаливает она. – Знаешь что? Мне давным-давно следовало это сделать. Но я трусила. В точности как ты. Думала, что все образуется. Но нет. Ничего подобного.

– Лиззи, успокойся. – Я вижу, как ее грудь быстро вздымается и опадает. Она с трудом дышит и держится за живот. – Давай просто…

– Нет, Бен! – рявкает она так громко, что ее голос хрипнет. – Не давай! Ты мне не нужен. И моему ребенку тоже. Мы тебя не хотим!

По-моему, она плачет. О боже, так и есть!

Я выставляю вперед руки, ладонями к ней:

– Успокойся, Лиззи, хорошо?

– Нет! – визжит она. – Не прикасайся ко мне! Не подходи! Все кончено, Бен. Все! Кончено!

Внезапно ее лицо кривится от боли и она сгибается пополам, держась за свой круглый живот.

– Лиззи?

– А-а-а!

Ее рот широко открыт, но из него не вырывается ни звука. Глаза Лиззи в испуге таращатся на меня.

– Лиззи? – Я делаю к ней шаг. – Что случилось?

Меня охватывает паника.

Она спотыкается и слабо охает, глядя вниз, на свои спортивные брюки. В темноте мне не очень хорошо видно, свет фар слепит глаза.

– Бен? – беспомощно шепчет она, поднимая взгляд.

И тут я вижу. Ее брюки намокли.

Она жалобно восклицает:

– Бен!

– Черт подери, – восклицает Тоня у меня за спиной. – У нее воды отошли.

Лиззи бросает взгляд на Тоню, потом на меня, потом на свои ноги.

– А-а-а! – кричит она от боли, и колени у нее подгибаются.

Я кидаюсь вперед и подхватываю ее.

– Надо отвезти ее в госпиталь! – кричу Тоне.

У меня не получается удержать Лиззи, и мы вдвоем падаем на траву.

Тоня опускается рядом на колени и заглядывает в исказившееся от боли лицо Лиззи.

– Я отвезу ее на своей машине, – выдыхаю я.

– Нет, – отрезает Тоня.

Я изумленно таращусь на нее.

– В каком смысле – нет? Она рожает. Ей надо в госпиталь.

Тоня поворачивается ко мне, выражение ее лица решительное и холодное.

– У нас нет времени. Ей придется рожать здесь.

При этих словах я чувствую, что меня сейчас стошнит.

Хотелось бы мне обернуть время вспять… Пусть не в те дни, когда я периодически заваливался к Лиззи. А хотя бы на час назад.

Лиззи лежит в спальне на кровати, корчась от боли. Она стонет и иногда вскрикивает – от этих жалких умоляющих звуков у меня все внутри сжимается.

Кровь стучит у меня в ушах, пока я наблюдаю, как Тоня входит в спальню и появляется оттуда, проверяет состояние Лиззи, кипятит на кухне воду и рвет на тряпки старую простыню.

Она постоянно говорит мне сделать то или это. Заставляет дать Лиззи таблетку – я не спрашиваю, что это за лекарство.

– Нам надо в госпиталь, – повторяю я раз за разом, словно эхо.

– Она хочет тебя бросить, Бен, ты разве не понимаешь? – шипит Тоня, пока мы с ней бегаем из спальни в кухню и обратно, занося «все необходимое», как она выразилась.

– Ну и пускай, – отвечаю ей.

– Не глупи. Она не может порвать с тобой. Стоит ей оказаться в госпитале, и все – можешь забыть о будущем и о книгах.

– Да плевать на эти книги, Тоня! – кричу я.

Она ударяет меня кулаком в грудь и рявкает «нет!» с такой яростью, что у меня мороз бежит по спине.

– Она родит здесь, в бунгало, – заявляет Тоня. – Ничего особенного, много кто рожает дома. И мы поможем ей с ребенком. Она не уедет отсюда и не получит ребенка, пока мы не заключим сделку.

У меня отваливается челюсть.

– Ты с ума сошла?

Из спальни доносится стон Лиззи.

– Помогите!

Тоня делает круглые глаза.

– Слишком поздно. Нам придется справляться самим. Ну же, Бен, соберись!

– К-как? Откуда м-мы вообще узнаем, что делать?

– Я знаю. – Тоня вытаскивает из шкафа стопку чистых полотенец.

– О-откуда?

Тоня сует полотенца мне в руки и замирает на секунду, уставившись мне в глаза.

– Думаю, тебе лучше не знать, Бен. Иди.

Я никогда этого не хотел. Никакой парень не захочет смотреть на такое – как женщина рожает. Я понятия не имею, как они это делают. Я не могу.

Примерно час мы с Тоней возимся с Лиззи, пытаясь ее успокоить, пока она корчится на постели.

– Ладно, – наконец говорит Тоня. – Она готова. Ты поможешь мне с ней?

– Нет! – Я гляжу на Тоню с мольбой.

– Мне надо ее раздеть. Иди подожди снаружи. Я тебя позову – и ты придешь. Я буду просить – ты будешь исполнять, без разговоров. Понял?

Я торопливо киваю, спотыкаясь, выхожу из комнаты и стою в коридоре. Тяжело дыша, пытаюсь примириться с происходящим.

Есть одно лекарство, безотказное.

Я кидаюсь на кухню, вытаскиваю из шкафчика бутылку виски, бегу назад в коридор и делаю большой глоток. Потом еще. И еще.

Мощная лампочка, свешивающаяся с голого потолка, слепит мне глаза. Голос Тони в комнате – как эхо из фильмов ужасов:

– Мне надо тебя раздеть. Помогай.

Лиззи опять стонет.

Я снова отхлебываю виски в надежде заглушить эти звуки.

– Ты должна мне помочь, поняла? Сейчас надо будет тужиться.

Крик, потом еще.

Снова приказы.

Снова стоны.

Я опять опиваю из бутылки; виски обжигает горло, и у меня начинает кружиться голова.

Потом раздается жуткий рев – наверняка это Лиззи, но больше похоже на мужчину или дикое животное.

– Ладно-ладно-ладно… Бен! Мне нужны еще простыни! У нее кровотечение.

Я отставляю бутылку и достаю из шкафа еще несколько простыней. Войдя в спальню, столбенею.

Мне снова хочется повернуть время вспять. Развидеть то, что передо мной. Там Лиззи. И Тоня. И кровь. Столько крови, что вся постель красная.

– Ну же! – кричит Тоня, протягивая ко мне окровавленную руку. Там кожа, столько голой кожи, на этой постели, и она тоже красная, словно кого-то убили…

Я бросаю простыни и вываливаюсь из комнаты в коридор.

Трясу головой, пытаясь избавиться от кошмарной картины перед глазами. Зажмуриваюсь, но она не исчезает.

Тошнота подкатывает к горлу. Я делаю глубокий вдох, чтобы ее удержать. Креплюсь, пока не начинает кружиться голова. Пока не понимаю, что меня не вырвет.

Некоторые вещи оставляют отпечаток на всю жизнь. Забыть их невозможно.

Я делаю глоток виски.

Потом еще.

И еще один.

И еще.

Мне хочется утонуть, захлебнуться в спиртном. Лишь бы не слышать ужасающих звуков, доносящихся из спальни.

Ожог от виски в горле мешается с криками, Тониными приказами и яростными возгласами, новыми криками, стонами, хрипом и снова хрипом…

Я теряю счет времени. Сижу на полу, привалившись к стене; бутылка пустая, хотя мне бы хотелось еще виски, гораздо больше, чтобы отключиться и забыть, что произошло в этом бунгало. Вокруг на много миль нет ни души, некому помочь нам и некому сказать, что случившееся неправильно, ужасно неправильно. Но я и сам это понимаю.

Не знаю, сколько времени прошло. Час? Два? Три? Я куда-то уплываю.

В подобии забытья улавливаю незнакомый звук; я слышал его только в фильмах, в радостные моменты, которые сейчас кажутся скорее кошмарными, – звук детского плача.

Тоня выходит из спальни, что-то прижимая к груди.

– Хочешь посмотреть?

Я даже головы поднять не могу и только трясу ею. Не хочу ничего видеть.

– Смотрю, ты взялся за бутылку, – упрекает Тоня. – Спасибо за помощь!

Я не отвечаю.

Потом звучат слова, которых я точно не хотел услышать:

– С ней что-то не так…

Тут уж мне приходится поднять голову.

– Ш-ш-то ты имеешь в виду?

– С Лиззи что-то не в порядке. Она ничего не понимает. Почти не говорит. И она потеряла много крови.

Тоня скрывается в ванной. Я слышу, как льется вода – похоже на водопад где-то вдалеке. Ребенок больше не плачет. Мне кажется, что в бунгало темно, хотя во всех комнатах включен свет. Я чувствую себя как в фильме ужасов, хотя вокруг теперь мирно и тихо.

Тоня возвращается в спальню. В следующий раз, когда она выходит, я сажусь повыше и шепчу:

– Где ребенок?

Сил, чтобы подняться, мне не хватает, как не хватает и мужества, чтобы войти туда, в комнату, где лежит Лиззи. В комнату, залитую кровью.

– С ребенком все в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него.

Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной.

Я смотрю на красные точки на дощатом полу – они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме. Похоже, план провалился. И мы сделали что-то ужасное с Лиззи.

А еще я понимаю, что время вспять не повернуть.

Слишком поздно.

Сам не знаю, радуют или злят меня эти звуки – попискивание крошечного создания, завернутого в обрывок простыни, которое лежит на диване между мной и Тоней. Наверное, так должен пищать детеныш птеродактиля.

Говорят, что сходство младенца с родителями сразу бросается в глаза. Но этот выглядит просто как новорожденный. Маленькая щеточка темных волос. Сморщенное личико. Пухлый рот.

Почти два дня я преимущественно спал. Из-за состояния Лиззи нам пришлось разогревать магазинное молоко и давать его ребенку. Тоня говорит, это нехорошо, но другого выхода нет.

– Его скоро надо будет кормить, – произносит Тоня, глядя на младенца без особого интереса. – Младенцев кормят каждые три-четыре часа.

Откуда только она все знает?

Еще минуту мы сидим в молчании, уставившись на маленький комочек между нами. Ему нужна мать. Но мать сама сейчас беспомощна как младенец.

Кровотечение у Лиззи прекратилось. С той ночи она лежит в постели с отсутствующим лицом и время от времени что-то бормочет. Она отказывается есть, но пару раз Тоня покормила ее насильно.

Лиззи не разговаривает. Она издает неразборчивые звуки и в основном спит, а в остальное время просто лежит, глядя перед собой, и редко реагирует на меня или Тоню, когда мы к ней входим.

Мы неоднократно проветривали комнату, но избавиться от запаха крови так и не удается. Всякий раз, входя, я вспоминаю, что случилось той ночью.

Нам нужен освежитель воздуха.

Нам нужна помощь.

Нужны чертовы специалисты, чтобы разобраться с этим.

Но Тоня и слышать ничего не хочет. «Что, по-твоему, мы должны делать? – возмущалась она вчера. – Если отвезем ее в госпиталь и ей станет лучше, можешь попрощаться с ребенком и со всем остальным. Кто знает, что она наболтает врачам! Вдруг, если лучше ей не станет, у тебя отберут ребенка за то, что ты натворил?»

Меня охватывает ужас.

«Я?»

«Ты, я, не важно. Вдруг они решат, что тебе нельзя доверять младенца? Тогда ты все потеряешь».

Тоня права. Она умная. Нам просто нужно время, чтобы со всем разобраться.

– Нужны детские вещи, – говорю я наконец, глядя на Тоню. Мне хочется, чтобы и она посмотрела на меня в ответ.

Я понятия не имею, что делать с ребенком, если честно. Чего он хочет: поиграть? Подвигаться? Он постоянно спит. Тоня единственная, кто действует уверенно, как будто знает, как управляться с детьми. Странно, вообще-то.

В бунгало нет ничего для детей. В городе же дожидается коляска со съемной люлькой, которую мы купили некоторое время назад, подгузники, игрушки и детская одежда. Лиззи много чего запасла.

– Я должна поехать в город за детскими вещами, – говорит Тоня.

А еще за пивом и виски. Мне требуется алкоголь, чтобы как-то соображать.

– Понадобится детская смесь, – добавляет Тоня. – Я пыталась заставить ее кормить ребенка, но ничего не выходит. Как я говорила, с ее организмом что-то не так.

От этих слов мне становится не по себе. Даже как-то… стыдно. Не из-за Лиззи – тут ничего не поделаешь, – а из-за младенца. Он такой крошечный. И ни в чем не виноват. Этот ребенок, он… мой.

– Маккензи, – произношу я тихо.

Тоня озадаченно косится на меня.

– Маккензи, – повторяю снова. – Так Лиззи хотела ее назвать.

– Мне без разницы.

– Значит, Маккензи, – говорю я, а крошечное создание поднимает пухлую ручку и пускает пузыри.

Такое чувство, что, получив имя, ребенок стал для меня реальным, хотя он с нами уже двое суток.

– Тебе надо научиться его держать, – говорит Тоня. – На время, пока меня не будет.

– Почему тебя не будет?

– Ох! Потому что мы не собираемся просидеть в этом бунгало остаток жизни, Бен, вот почему. Ты понял? У тебя теперь ребенок.

– У нас, – поправляю ее.

– Да. Но это твой ребенок. Не забывай. И учись быть отцом.

Словно почувствовав, о чем мы разговариваем, младенец начинает размахивать ручками и снова пищать, как птеродактиль.

Тоня осторожно берет на руки маленький сверток, но не прижимает его к груди, а, кивнув, передает мне.

– Давай. Возьми.

Неловко, боясь что-нибудь повредить в крошечном тельце, я принимаю малыша.

– Его надо покормить, – говорит Тоня. – И поскорей.

– Ее.

– Что?

– Ее. Надо покормить ее. Маккензи. – Я слабо улыбаюсь.

Тоня отвечает ухмылкой; я почти уверен, что она закатывает глаза.

– Ладно. Маккензи.

Если Бен еще хоть раз уставится на меня как баран, клянусь, я размозжу ему череп.

Боже, как я устала разыгрывать из себя мамочку! Для них обоих. Даже троих на самом деле. Последние двое суток длятся, кажется, целую вечность.

Лиззи – моя самая большая проблема. Она может выкинуть какую-нибудь глупость – например, сбежать, – и тогда прости-прощай книжная сделка. Правда, на данный момент она больше похожа на зомби.

– Оставайся здесь с ребенком и с ней, а я поеду в город за одеждой и детской смесью, – говорю Бену. – Заверну к ней домой и заберу детское барахло, которое она стаскивала туда в последние месяцы. Еще что-нибудь?

– Почему мне не съездить? – жалким тоном вопрошает Бен, качая младенца на руках.

Ему, кстати, идет. По сути, больше он ни на что не способен.

Серьезно, он меня бесит. Если не прекратит действовать мне на нервы, его Лиззи закончит так же, как предыдущая владелица бунгало, – случайной передозировкой рецептурного препарата.

Делаю глубокий вдох, чтобы немного успокоиться.

– Я лучше справлюсь, если что-то внезапно случится, – объясняю ему.

– Я тоже справлюсь, – возражает Бен.

– Вот и нет. Потом, мне нужно кое-что разузнать. У меня меньше шансов столкнуться в городе со знакомыми. Вдруг тебе попадется кто-нибудь из приятелей или профессоров? Вдруг они спросят про ребенка? Про твою девушку?

Он снова тупо на меня таращится. Терпеть не могу этот его щенячий взгляд. Хоть раз бы повел себя как мужчина!

Нет, конечно, Бен милый. И обаятельный. Душа любой вечеринки. Вот только жизнь – не вечеринка.

Он с трудом окончил колледж. Справедливости ради, я сама вообще не училась в колледже, но некоторым из нас не требуется ученая степень, чтобы добиться успеха. Без всякой медицинской школы я разобралась, как принимать роды. Порой самый ценный жизненный опыт мы извлекаем из самых худших ошибок. Залететь – одна из них. Кому и знать, как не мне. Я через это прошла. Но Бен никогда ничего не узнает.

– Ни с кем в городе не говори, – предупреждает меня он.

Боже, как утомительно! Он славный, но, черт подери, тупой как пробка. Ему повезло, что он мне нравится, потому что даже в постели Бен так себе. Его единственный плюс – талантливая подружка, которая постепенно превращается в овощ.

– Бен, малыш, – делаю шаг к нему и беру его лицо в ладони. – Мы же продержались эти два дня, правда?

Он кивает, заметно смягчившись. Им так просто управлять!

– Продержимся и дальше. Просто верь мне, – говорю самым сладким голоском, какой удается изобразить с учетом ситуации.

Важно, чтобы Бен сейчас оставался… хочется сказать – довольным, но какого черта – дееспособным. Он мне нужен.

– А что с ней? – спрашивает он.

Мне хочется его ударить. Клянусь, куда проще было управляться со всей этой неразберихой последних дней, чем проявлять терпение с Беном. Может, он и переживает из-за Лиззи, но это не моя проблема. Не выношу слабаков.

Но если я рассержусь, это его напугает и расстроит. Нельзя, чтобы он сделал что-нибудь глупое и все испортил. Поэтому я продолжаю играть свою роль.

Напрягаюсь, чтобы заплакать. О да, слезы уже выступают. Получилось – теперь все выглядит достоверно. Закусываю губу, всхлипываю и чувствую, как влага течет по щекам.

– Она отняла все, что у меня было, Бен, – говорю дрожащим голосом. Горький полушепот – идеально. – Ты не понимаешь. Этот парень, моя первая любовь, – он был для меня всем. А она увела его. Вот так вот запросто. – Щелкаю пальцами. – Она разрушила мою жизнь.

Намеренно тяжело сглатываю и шмыгаю носом.

– Она должна мне. Да. И я возьму с нее деньгами.

Не помешает в миллионный раз напомнить Бену, зачем мы устроили все это.

Судя по его лицу, он уже жалеет меня. Прекрасно. Бен перекладывает ребенка на одну руку, а другой притягивает меня к себе.

– Все будет хорошо, – говорит он тихо, а я утыкаюсь лбом ему в плечо и на секунду, зная, что он не видит, закатываю глаза. Хочешь почувствовать себя настоящим мужчиной, каменной стеной? Да ради бога.

– Ладно, мне пора, – говорю, отстраняясь от него.

– Да, и не забудь про пиво. – Наши взгляды встречаются, и он виновато пожимает плечами. – Последние дни выдались нелегкими…

Он даже не представляет, что такое нелегкие дни! Попробовал бы пожить в детском приюте… Но вслух я этого не говорю. Любой опыт субъективен.

Быстро целую его и проверяю ребенка.

Маккензи – так, по его словам, Лиззи хотела назвать дочь. Мне все равно. Девочка милая. Она не виновата, что ее мать слетела с катушек. Опять же, мне без разницы.

Лиззи я проверять не собираюсь. Она лежит себе тихонько, в полусне, а может, в глубокой депрессии. Сама виновата. А ее проблемы со здоровьем могут оказаться нам на руку. Пусть пока побудет в бунгало, по крайней мере некоторое время, а там я придумаю какой-нибудь план.

Мне бы и хотелось утешить ее. Честно, хотелось бы. Но не из сострадания. Скорее, это жалость – как к животному, которое собираешься усыпить.

Наверное, я могла бы ей сказать, что завидовала ей тогда, в приюте. Она была умная, загадочная, красивая. Мой парень и правда заинтересовался ею – и его друзья тоже. Она сама напросилась. Не надо было хлопать перед ними глазами.

Мне не пришлось особенно стараться, чтобы внушить им, что малютка Лиззи – настоящая потаскуха, обожает мальчишек и только о них и говорит.

Они утверждали, что обошлись с ней по-хорошему. Я слышала, как Бобби с Дэнни это обсуждают: что они сделали с ней в сарае, как ей понравилось, как они постарались, чтобы понравилось. Правда, Брендону лучше было все-таки туда не ходить… Но он сказал, что только смотрел. Не то чтобы я ему поверила. Он потом втайне оставил у нее на постели розы, в качестве извинения. Жалкий трусишка! А сам продолжал встречаться со мной.

Я была в шоке, когда однажды вечером, несколько недель спустя, увидела, как она крадется к заброшенному сараю, где парни устраивали вечеринку. Я тоже шла туда, злая на Брендона, который все болтал и болтал про Лиззи. Парни постоянно вспоминали ту маленькую проделку с ней, как будто ничего более значительного в их жизни не случалось. В тот день после обеда я подсыпала им какие-то таблетки, спертые у медсестры, в бутылку спиртного, которую они притащили из города. Просто чтобы преподать урок. Это была моя месть. Я шла в сарай, чтобы полюбоваться, как они будут бесноваться и сходить с ума.

Но потом увидела у сарая Лиззи. Она вылила что-то из канистры перед дверью и подожгла ее.

Только представьте – подожгла сарай с живыми людьми внутри!

С другой стороны, Лиззи показалась мне очень храброй. Произвела впечатление. Мне захотелось встать с ней рядом, смотреть на пламя, увидеть, с какими лицами эти трое выберутся оттуда, пьяные вдрызг и в мокрых штанах от страха…

Но Лиззи убежала. Очень жаль.

И тут мне приходит в голову мысль.

Сейчас я могу признаться дражайшей Лиззи, что, когда она сбежала в ту ночь, я подошла к горящей двери, взяла палку, прислоненную сбоку, и подперла ею дверную ручку, чтобы изнутри ее нельзя было открыть. К черту эту троицу. Лиззи понравилась им больше, чем я. Да и вообще, с ними было скучно.

Я призналась бы ей в этом сейчас, не лишись она рассудка.

Определенно между умом и гениальностью есть большая разница. Лиззи не хватает здравого смысла. Вот например: я ей сказала, что знаю, что она сделала в ту ночь. Когда я заявила, что у меня есть доказательства, она лишь похлопала глазищами и поверила мне.

Серьезно? Какие доказательства я могу предъявить спустя столько лет?

Дурочка, говорю же. Ну а раз ты такая тупая, то и вина за все на тебе. Умный человек всегда сумеет выйти сухим из воды.

Как я.

Я выхожу из дома, сажусь в машину, отъезжаю и выдыхаю с облечением. Как только бунгало скрывается из виду, у меня словно камень падает с души. Врубаю радио и начинаю подпевать музыке.

Я с этим разберусь. Что-нибудь придумаю. Кому-то из нас даются возможности. У кого-то из нас их отнимают. Достанься мне хоть половина таланта Лиззи, я бы уже прославилась. А эта девчонка? Черт побери! Бесполезный диплом, занюханная квартирка и Бен… Ну и набор!

Когда я впервые познакомилась с Беном, узнав, что он увивается за Лиззи, то была очарована им. Он умеет очаровывать, этого у него не отнимешь. Я даже влюбилась в него. Ненадолго. Примерно на неделю. Но влюбленности – это для подростков. Так у меня было с Брендоном. Стоило мне понять, что единственное ценное в Бене – Лиззи, я решила, что они нужны мне оба.

Будь у меня шанс добраться до Лиззи без него, я бы так и поступила. Но Бен пригодился. И ребенок тоже. Я нисколько не удивилась, когда эта дурочка залетела.

Возможно, ее несчастье станет моей победой.

Выруливаю на главную дорогу и смотрю на большой указатель с рыбой, которым обозначен поворот к бунгало. Рыба – сарган, и я ее ненавижу. Похожа на подводное чудовище с острыми зубами. Она плавает в озере целыми косяками.

Когда миссис Кавендиш рассказала мне местную легенду про нее, у меня мороз пошел по коже. Больше года я каждый день смотрела на указатель, когда ездила ухаживать за этой мерзкой старухой. Но хотя бы она завещала мне дом, прежде чем отдать концы. С небольшой помощью. В наши дни всех приходится подталкивать к тому, чего они заслуживают: к токсичным отношениям или к могиле. По крайней мере, по моему опыту это так.

Двигаясь в сторону Олд-Боу, пытаюсь продумать план дальнейших действий. Если Лиззи исполнит свои угрозы, заберет ребенка и уедет, Бену придется распрощаться с денежками, которые она потенциально может сделать на книгах. И со мной, потому что без Лиззи он мне не нужен.

Я? Что ж, начну сначала. Опять выслежу Лиззи, стану шантажировать, хоть это и утомительно. Я рождена не для мелкого шантажа. И не для развалюхи на озере.

Первым делом в городе я притормаживаю у общественной библиотеки. Беру несколько книг о послеродовых осложнениях и читаю пару часов, пытаясь разобраться, что не так с Лиззи. Потому что с ней определенно что-то не так.

Два часа спустя у меня на руках есть короткий список. Остановка сердца с серьезной нехваткой кислорода, приведшая к неврологическим нарушениям. Гиповолемический шок. Инсульт от повышенного давления – наиболее вероятная гипотеза, – приведший к повреждению мозга.

Звучит прискорбно, но моей вины тут нет. Многие рожают без докторов. Осложнения неизбежны. Надо просто дать Лиззи время, а уж потом решать, что делать дальше. Пока она определено не в себе. И это еще мягко сказано. Это не послеродовая депрессия. И не просто седативные, которые я ей подмешиваю, когда Бен не видит. Она ничего не помнит, не замечает ни меня, ни Бена. Только ребенка.

Теперь надо заехать в супермаркет. У нас есть лавка недалеко от озера, в ближайшей деревушке, где позднее можно будет что-то докупить, если не хватит. Зависит от того, сколько мы там проведем. Но пока что я заворачиваю в большой универсальный магазин и сгребаю с полок самое необходимое: еду и детские вещи. И да, нам нужна смесь, чтобы кормить младенца.

Везет мне как покойнику, потому что внезапно я слышу за спиной голос.

– Тоня! Как дела?

Это Гаррет, из компании Бена. Я и не знала, что после выпуска он остался в городе.

– А у тебя? – спрашиваю его, прикрывая собой тележку, чтобы он не увидел, что она нагружена памперсами и прочим детским барахлом.

– В порядке. Ты куда подевалась? Сто лет тебя не видел.

Он косится на мою тележку, и я холодно улыбаюсь, разозленная его любопытством.

– Да как обычно. Работа. Дом. Подруге вот помогаю, – добавляю для убедительности на случай, если он спросит, для чего мне детские вещи.

– Общалась в последнее время с Беном? Он куда-то запропастился.

Сохраняю невозмутимость.

– Нет. Уже несколько месяцев. Вроде кто-то говорил, что он со своей девушкой уехал из города.

Гаррет хмурится.

– Серьезно?

Пожимаю плечами.

– Мне пора. Увидимся.

Плачу за покупки и пулей вылетаю из магазина.

Представляю себе, как выкручивался бы Бен, пытаясь объяснить Гаррету, где Лиззи и почему он покупает товары для детей. Для подобных разговоров у него определенно не хватает мозгов.

Дальше еду в квартиру Бена и Лиззи.

Сегодня точно не мой счастливый день, потому что, стоит мне подняться на второй этаж, я натыкаюсь на Гранжера, управдома, выходящего из своей квартиры. Замираю и отступаю на шаг в надежде, что он меня не заметит, но уже слишком поздно. Наши взгляды встречаются, и Гранжер расплывается в своей обычной нахальной улыбочке.

– Кого я вижу!

Намеренно неторопливо он переводит глаза на дверь Лиззи и обратно. Осматривает меня с головы до ног, словно напоминая, на что мне пришлось пойти, чтобы год назад получить доступ в ее студию.

Уверена, он первым делом подумал о том же, увидев меня. Улыбка Гранжера становится похотливой, и он, насвистывая, медленно подходит ко мне.

– Привет, красотка. Давненько не виделись…

Мне очень, очень не хочется возиться с ним сейчас. Но выбора нет.

Вот же дерьмо.

Десять минут спустя я поднимаюсь с дивана и поправляю юбку, а Гранжер застегивает джинсы. Физиономия у него довольная.

Да, мы сделали это на диване Лиззи. Ничего, она же месяцами развлекалась с Беном, пока я в одиночестве сидела в бунгало на озере. А Гранжер в сексе гораздо лучше, чем Бен.

Он стал моим первым выходом на Лиззи, когда я приехала сюда год назад. Спутанные темные волосы, татуировки, пирсинга на лице столько, что пальцев не хватит сосчитать. Я узнала, что он присматривает за домом от имени своего дяди, владельца. Что он – сосед Лиззи и, как управдом, владеет запасными ключами от всех квартир на случай чрезвычайной ситуации.

Как-то вечером я проследовала за Гранжером в бар. Одно за другим, и в ту же ночь мы оказались у него. Через шесть банок пива я узнала немало про Лиззи и про ключи, а также заимела доступ в ее квартиру в любое время. Законно это или нет, меня не волновало.

Но сейчас Гранжер мне только мешает. Он сидит, раскинув руки на подушки дивана, и сладострастно пялится на меня. Вот только продолжение этого нечаянного свидания ему не светит.

– Тебе пора, – говорю ему.

– А что именно ты тут делаешь?

– Помогаю подруге.

– Ну да, ну да… – Он что-то подозревает, и обоснованно.

Гранжер сообразительный. Я-то думала, что выманю у него ключи и со всем покончу. Но он оказался наблюдательным. С того первого вечера мне пришлось спать с ним еще не раз. Как правило, это было приятно, хоть и приходилось пробираться в дом так, чтобы никто, особенно Лиззи, не увидел.

Упираю руки в бедра и изображаю усталость.

– Слушай, дело в том, что… сейчас все сложно, – говорю ему. – Надо кое с чем разобраться, а времени нет.

Я театрально вздыхаю и прикусываю нижнюю губу, таращась на него с напускным вожделением, чтобы он думал, будто его хотят.

Гранжер не отвечает, лишь смотрит на меня с прищуром.

– Дай я порешаю проблемы, а потом… – выпячиваю губы, как будто пытаюсь скрыть улыбку, и смотрю ему в глаза. – Потом, думаю, можно будет сходить куда-нибудь выпить или… – выгибаю одну бровь.

– Или? – повторяет он, широко улыбаясь.

– Просто не сейчас, Гранжер. Может, через пару недель, – говорю ему. Пусть тешит надежду. – А пока мне надо все решить. Самой.

Многозначительно смотрю на него.

– Понял, принял, – отвечает Гранжер и начинает медленно вставать.

– И еще… – делаю шаг к нему, выдергиваю ниточку, торчащую из рубашки, и ласково кладу руки ему на грудь, соблазнительно поглядывая из-под ресниц. – Меня тут не было. На случай, если кто спросит.

– Угу. – Руки Гранжера обвивают мою талию, притягивая меня ближе. Его глаза устремлены на мои губы.

– Тебе пора, – шепчу я, тоже глядя на его губы, как будто хочу впиться в них. – Я тебе позвоню.

Быстро целую его.

– Пока! – говорю, направляясь в ванную. – И закрой за собой.

Стоя перед зеркалом, я слышу, как хлопает дверь.

Фух, пронесло…

Надо избавиться от Гранжера. Поскольку он приторговывает всякой запрещенкой, я хорошо себе представляю, как это сделать.

Однажды Гранжер упоминал, что у него были неприятности с полицией. И, побывав в его квартире неоднократно, я узнала, где он хранит свой товар – в коробочке, примотанной скотчем к наружному блоку кондиционера. Копам никогда ее не найти. Без моей помощи.

Делаю себе мысленную заметку позднее позвонить из телефона-автомата в участок; надеюсь, после этого Гранжер пропадет надолго. Он слишком много знает, особенно насчет дубликата ключа от квартиры Лиззи.

Конечно, он мне здорово помог. Хоть Гранжер и необразованный, соображает он неплохо. Благодаря ему я несколько раз побывала у Лиззи в студии. Сначала год назад, когда оставила ей записку. Было так забавно! Представляю выражение лица этой дурочки, когда она ее нашла…

В следующие несколько раз я подбросила ей на кухню дохлую крысу, перевесила ее одежду, поменяла в гостиной ковер, подсыпала галлюциногены ей в сок. Откуда я их взяла? Опять же, Гранжер и его тайные запасы. Свести Лиззи с ума оказалось просто. Она ведь была еще и беременна, у нее бушевали гормоны.

Сейчас в ее квартире дикий бардак. Уверена, это дело рук Бена.

Выхожу из ванной, и, как обычно, мое внимание привлекает старинный письменный стол у окна. Он из вишневого дерева, со сколотыми позолоченными украшениями. На нем лампа, свечи и букетик сухоцветов. Провожу пальцами по столешнице, и по коже у меня бегут мурашки.

Вот что привлекало всех в Лиззи – загадочность. Она словно красавица-колдунья, живущая одна в старинном готическом замке, о котором все перешептываются. Как ведьма, знающая магические заклинания. Она всегда была такой: одевалась в поношенные тряпки, которые превращались на ней в стильные ретронаряды, говорила дразнящим застенчивым голоском, который хотелось слушать и слушать, глядела словно сквозь тебя с подкупающей улыбкой или всепоглощающим гневом.

Лиззи Данн была загадкой. Только тупая компашка Бена могла не оценить ее.

Я прикасаюсь к вещам, принадлежащим ей, к ручкам и перьям, которыми она писала свои завораживающие истории, и не могу от них оторваться. Мне хочется быть тем человеком, что сидит за этим столом, пользуется старинным письменным прибором, пусть хотя бы для развлечения, выдвигает ящички и перекладывает стопки пожелтевшей бумаги.

С кухни доносится телефонный звонок, и я вздрагиваю.

– Боже, – шепчу себе под нос, выныривая из раздумий.

Стою неподвижно, пока телефон не перестает трезвонить. Потом открываю один из ящиков и вытаскиваю толстые блокноты в кожаных переплетах. Один подписан «Ложь, еще ложь и возмездие». Другой – «Зов волчицы». Улыбаюсь, берясь за второй – умница Лиззи написала книгу, вдохновляясь мной. Как мило…

Освобождаю первый ящик, потом второй. Не хватало, чтобы кто-нибудь – хозяин квартиры или, упаси господи, полиция – нашел рукописи.

Телефон оживает снова, заставив меня чуть ли не подпрыгнуть. Может, надо выдернуть шнур? Но вдруг кому-нибудь понадобится срочно связаться с Лиззи или Беном – не дозвонившись, они ведь могут нагрянуть лично?

Медленно вдыхаю и выдыхаю, глядя на телефон и дожидаясь, пока он замолчит. Когда звонок затихает, набиваю рукописями и документами хозяйственную сумку и ставлю ее возле двери.

В доме всего один чемодан – вероятно, в нем Бен перевез сюда вещи после выпуска. Заталкиваю туда его тряпье из комода, потом перехожу к одежде Лиззи. Ее совсем немного: наша скромница экономит.

Наполнив чемодан, застегиваю молнию и качу его к двери, где дожидается хозяйственная сумка. Роюсь под кроватью и в шкафу, но других сумок нет. Приходится достать несколько мусорных мешков из-под раковины на кухне, чтобы использовать их для детских вещей, которыми Лиззи запаслась заранее.

Стоит мне выйти из кухни, как телефон звонит опять. От громкой трели я содрогаюсь и прижимаю ладонь к груди, стараясь отдышаться.

Да черт побери!

Телефон не умолкает. Звонят уже в третий раз. Я не собиралась снимать трубку в квартире Лиззи, но раз кому-то невтерпеж, может, стоит?

Не исключено, что это Гранжер дразнит меня. Это вполне в его духе. Но вдруг звонят родители Бена? Они разговаривали с Лиззи всего раз или два, насколько мне известно. Наверное, они волнуются. А вдруг кто-нибудь из колледжа? Бен говорил, Лиззи поступило несколько предложений о работе. А может, кто-нибудь ищет их обоих? Врач, например, или соседи?

Боже, у меня голова идет кругом от вариантов, и вдруг я с беспощадной ясностью осознаю: мы не сможем скрываться вечно. В какой-то момент кто-то придет и потребует ответов.

Телефон продолжает звонить – я сдаюсь и поднимаю трубку.

– Алло? – говорю максимально жалким голоском. Потом, для убедительности, покашливаю и, симулируя хрипоту, повторяю: – Алло?

– Алло? О, привет! Не думала, что кто-нибудь подойдет, а автоответчика нет, – восклицает жизнерадостный женский голос. – Могу я поговорить с Элизабет Данн?

Блин. И что теперь делать? Звонок случайный или это кто-нибудь из знакомых, знающих голос Лиззи?

– С кем я говорю? – спрашиваю, чтобы подстраховаться.

– Это Лайма Рот, литературный агент. Вы Элизабет?

Задерживаю дыхание, пытаясь припомнить, что Бен говорил про Лиззи и ее агента. Я знаю, что они переписывались по электронной почте. Лиззи отсылала ей рукописи. Но мне неизвестно, до какой степени плотным было их общение.

– Да? – бормочу едва слышно, надеясь, что сумею выкрутиться, если меня изобличат во лжи.

– О боже мой! Элизабет! Привет! Как здорово, просто восхитительно, слышать твой голос! Я очень надеюсь, что вскоре мы познакомимся лично! Я послала тебе несколько имейлов на прошлой неделе, но ответа не получила.

Дважды блин.

У Лиззи нет компьютера – она ходит в университетское интернет-кафе. Я об этом даже не подумала.

– Я… я была занята.

– У меня отличные новости, Элизабет!

Очень надеюсь, потому что в последнее время все шло не по плану. Теперь надо придумать, как выспросить у нее подробности.

Однако делать ничего не приходится, потому что – слава литературным агентам! – рот у нее не закрывается вообще.

Лайма Как-ее-там начинает щебетать про рукопись, и про вторую рукопись, и про издательство, наконец-то предложившее самый высокий гонорар. Но я с трудом понимаю, о чем речь, пока не улавливаю слова «пятьдесят тысяч экземпляров в первом тираже».

Пока она продолжает болтать, делаю быстрые подсчеты. Это не особенно много, но вдруг книга станет бестселлером и издадут еще тиражи?

Поглощенная математикой, я лишь изредка вставляю короткие «да», «понятно» и «конечно».

Лайма Какая-то-там не умолкает ни на секунду.

– Выпуск запланирован примерно на конец следующего года.

Мое сердце проваливается в желудок.

– Следующего года?

– Да, как мы и обсуждали. Но! Я объяснила твою ситуацию издателю, про ребенка и все остальное. С учетом второй рукописи, издатель согласен на щедрый аванс. Самый большой за последние годы из выплаченных новому автору. Поверь, я на страже твоих интересов, Элизабет!

Она горделиво усмехается и наконец-то замолкает.

Кажется, я слышу биение собственного сердца.

– Когда?

– О! Тут уже нам решать. Все зависит от того, как быстро ты сможешь приехать ко мне в Нью-Йорк. Знаю, тебе рожать примерно… О боже! Я даже не спросила! Примерно в это самое время, да? Вот сейчас?

Судорожно сглатываю, прокручивая в голове разные сценарии, как этим воспользоваться.

– Ну да.

– Когда точно?

– Два дня назад, – выпаливаю, не подумав, что говорить дальше. По крайней мере, это правда.

– О господи! Поздравляю, Элизабет! Это так чудесно!

Бормочу благодарности и отвечаю на восторженные вопросы, после чего Лайма-щебетунья возвращается к делу.

– Когда, тебе кажется, ты оправишься достаточно, чтобы прилететь в Нью-Йорк?

– А нельзя все сделать по электронной почте? – колеблясь, спрашиваю я ее.

В ответ слышу смех.

– В принципе можно, но ты ведь получаешь щедрый аванс, и тут важно личное присутствие, – покровительственным тоном заявляет Лайма. – Мы встретимся с представителями издательства, сядем за стол переговоров, изучим условия и подпишем бумаги. Но спешки нет. Я понимаю, ребенок и все такое… Хотя я бы, конечно, постаралась не затягивать. Ну и, естественно, издательство оплачивает все расходы.

Опять повисает молчание.

У меня кружится голова. И вдруг в ней рождается безумный сценарий. Настолько простой, что меня тянет расхохотаться.

Эта дамочка не знакома с Лиззи лично. Значит, мой замысел вполне можно реализовать. Одно я знаю наверняка: никогда в жизни мое сердце не билось с такой скоростью, как сейчас. Мне всегда хотелось иметь нечто особенное, только мое. И мне никогда не представлялась такая возможность. Огромная, просто гигантская! Это изменит мою жизнь. Это станет моей новой жизнью.

– Мы можем подписать контракт на следующей неделе? – спрашиваю я, поражаясь сама себе.

– О… о… Ну да! Конечно же! Если ты сможешь… Да, великолепно! Будем ковать железо, пока горячо. – Лайма-сводница радостно смеется. – Мне понадобится копия твоих водительских прав, чтобы заказать билет.

– Я пришлю ее по электронной почте. Можешь еще раз дать свой имейл? У меня какие-то проблемы с паролем.

– Естественно.

Хватаю бумагу и карандаш, лежащие рядом с телефоном, и записываю под ее диктовку.

– Ну что, Элизабет, мы все будем счастливы наконец-то познакомиться с тобой лично и передать твои книги в руки миллионов читателей.

Слово «миллионы» эхом отдается у меня в ушах, и я не могу удержаться от улыбки.

– Увидимся в Нью-Йорке на следующей неделе, Элизабет!

«Да, – думаю я. – На следующей неделе. В Нью-Йорке».

Я полечу туда. Я буду Элизабет Данн. Даже останусь с этим недотепой Беном, пока не подвернется возможность отделаться от него. И позабочусь о ребенке, если потребуется. Я сделаю что угодно, лишь бы добраться до этих денег и до сделки с издательством.

Есть всего лишь одна проблема.

Надо как-то избавиться от настоящей Элизабет…

Когда я возвращаюсь в бунгало, глаза Бена вспыхивают, как у ребенка при виде Санта-Клауса.

– Наконец-то! – восклицает он, заключая меня в объятия.

В ответ я искренне улыбаюсь: мне нравится, когда он такой восторженный. Тем более что у меня отличное настроение.

– Пойди забери покупки из машины, а я проверю ребенка, – говорю ему.

Он выскакивает из дома, явно обрадованный возможности отлучиться.

Я его не виню. Младенец хорошенький, сейчас он спит. Сегодня устроим вечер семейного чтения. Я привезла из студии Лиззи книги по родительству, так что сможем узнать много нового про детей, потому что… да, у нас теперь ребенок на руках.

Лиззи так и не реагирует. Она и бровью не ведет, когда я вхожу в спальню. Лежит себе на кровати и водит пальцем по одному и тому же месту на наволочке. Похоже, седативные, которые я ей даю, работают на ура.

Выхожу, решив на этот раз отправить Бена кормить ее.

– Мы не можем держать Лиззи здесь. Ей нужно к врачу, – говорит Бен, глядя на меня из-под нахмуренных бровей, пока мы разбираем покупки.

– У нее нет кровотечения. Я проверяла. Помою ее еще раз и снова проверю. Она ест жидкую пищу, это хорошо.

– Ей нужна помощь.

Это занудство когда-нибудь закончится?

– И что, по-твоему, мы должны сделать, Бен? Отвезти ее в госпиталь, чтобы там на нас свалили вину за ее состояние? Что дальше? Нам предъявят обвинение?

Бен почти роняет коробку с яйцами, которую держит в руках, и в ужасе таращит на меня глаза.

– В каком смысле «предъявят обвинение»?

– В таком. За непредумышленное причинение вреда или что-то в этом роде, откуда мне знать. Но вдруг это незаконно?

– Что именно?

– Рожать вот так.

– Ты сказала, что это нормально.

– Я так сказала, – повышаю голос, – потому что у нас не было выбора, Бен. Ребенок уже просился наружу. А потом ей надо было отдохнуть. Потом мы растерялись. Потом ей стало плохо. И… теперь может быть слишком поздно.

– Черт, – шепчет Бен и начинает мерить шагами кухню, вцепившись себе в волосы.

Как бы мне хотелось, чтобы он стал наконец мужиком!

– Возьми себя в руки, – говорю ему. – Мы должны заключить книжную сделку. Но сначала надо что-то сделать с ребенком.

Он замирает и резко разворачивается ко мне. На его лице ужас.

– Сделать с ребенком что? – шепотом спрашивает Бен.

Внезапно до меня доходит; осознание такое шокирующее, что я начинаю смеяться. Смеюсь добрых полминуты, прежде чем встретиться с ним взглядом.

– Зарегистрировать новорожденного, Бен. Что же еще?

Он выдыхает с таким шумом, что все его тело стрясается. Бен явно испытывает облегчение, и я понимаю, что думал он совсем другое.

Делаю шаг в его сторону.

– А ты что решил, Бен? – поддразниваю его.

Не думает же он, что я настолько жестока? Конечно, с миссис Кавендиш, предыдущей хозяйкой бунгало, было совсем по-другому. Она была старая стерва. К тому же Бен об этом ничего не знает. Ребенок – другое дело. Конечно, если все не полетит в тартарары и не придется принимать экстраординарные меры…

Бен трясет головой, испуганно озираясь.

– Я… дурацкая мысль… Я… то есть это и так безумие… ребенок и она… Я…

Подхожу к нему еще ближе и кладу руки на плечи.

– Мы же не чудовища, Бен. Просто мы в отчаянном положении. И это твоя дочь. Нам надо зарегистрировать ее.

– Но как мы потащим туда Лиззи? Как будем объяснять?

– Лиззи сама придет и предоставит медкарту, где написано о беременности, в доказательство. Ребенок родился дома, неотложная ситуация…

Бен хмыкает.

– Ну да, конечно. Лиззи сама придет… Каким образом? – Он кивает в сторону спальни. – Она два слова связать не может!

– Этой Лиззи и не надо говорить, – отвечаю, указывая на ту же дверь. – За нее все скажет другая.

Я лишь улыбаюсь, когда он растерянно таращится на меня с дурацким ошеломленным видом.

– Тебе надо покормить ребенка, – говорю ему. – Я привезла смесь.

– Но как ее готовить?

– Почитай инструкции, Бен. Я собираюсь заняться кое-чем другим.

Не сказав больше ни слова, прохожу в ванную и открываю шкафчик, куда поставила часть своих покупок. Вот она – черная краска для волос, оттенок «Интенсив-максимум».

Идеально.

Час спустя, вымыв, высушив и выпрямив волосы, я достаю из ящичка ножницы и одним взмахом обрезаю передние пряди. Удовлетворенно гляжусь в зеркало, любуясь новообретенной челкой.

И как я раньше не додумалась? Этот образ очень мне идет. Надо только брови сделать поострее. И…

Копаюсь в ящичке и вытаскиваю то, чем пользовалась только дома в такие вот моменты, представляя себе, каково это – быть «фам фаталь». Крашу губы алой помадой, смыкаю их и размыкаю, а потом отступаю от зеркала, чтобы оценить преображение целиком.

У меня вырывается дурацкий смешок, через секунду превращающийся в искренний хохот.

Это невероятно.

Неправильно.

И приятно.

Потому что из зеркала на меня глядит точная копия Лиззи Данн.

Нет, даже не копия. Это новая Лиззи Данн. Элегантная, уверенная в себе, умная Лиззи Данн, готовая покорить весь мир.

Я стараюсь, насколько могу, держаться подальше от спальни. Стоит мне оказаться там, как я опять чувствую, что, несмотря на относительно спокойную последнюю неделю, здесь произошло нечто ужасное.

Лиззи больше не Лиззи, а пустая оболочка человека. Я не врач и не знаю, как выразить это словами, но дело не в депрессии или усталости. По-моему, у нее что-то повредилось в мозгу в ту ночь, когда она едва не истекла кровью.

Лиззи не смотрит на меня, когда я вхожу дать ей ребенка или принести еду. Оно и к лучшему. От ее пустого расфокусированного взгляда у меня мороз по коже.

Я едва выдерживаю, а Тоня очень неплохо справляется с ситуацией. Время от времени ездит в город – даже не знаю зачем. Я готов находиться где угодно, лишь бы не в одной комнате с Лиззи. Все чаще уношу ребенка от нее. Я больше ей не доверяю.

Это настоящий ад – психически и эмоционально.

– Так нельзя, – говорю Тоне как-то вечером, пока мы ужинаем на кухне. Отнюдь не в первый раз я завожу такой разговор.

Тоня глядит на меня с упреком.

– Тебе надо было быть осторожнее с Лиззи! Если б она тебя не выследила, то не заявилась бы сюда.

– Так это моя вина?

– А чья, моя, что ли?

– Я не хотел оставаться с ней.

– Ия этого не хотела, Бен. Но знаешь что? Нам надо на что-то жить, а у тебя нет работы, и я не собираюсь всю жизнь вкалывать официанткой, пока она… – Тоня тычет пальцем в сторону спальни, – наслаждается, пишет книги и получает миллионы. Она убийца. Она убила Брендона и остальных.

Мне не надо напоминать, на что способна Лиззи.

Бросаю взгляд на ребенка в люльке. Маккензи очень спокойная – спит, ест, снова спит и снова ест. Ненавижу запах подгузников. И запах ребенка. Но малышка в этом не виновата.

Я снова поворачиваюсь к Тоне.

С волосами цвета воронова крыла она выглядит по-другому. Сходство с Лиззи полное, если смотреть с расстояния, – те же волосы, та же фигура. Это странно и тоже внушает мне страх.

Тоня встает из-за стола и идет подогреть ребенку бутылочку.

– Я сегодня подежурю первой. Можешь поспать.

Она говорит это так равнодушно, будто теперь это наша новая норма. Начинаю думать, что так оно и есть.

Ненавижу все это. Бунгало, Лиззи в спальне, похожую на зомби, гостиную с двумя протертыми диванами, на которых мы с Тоней спим, детскую люльку, которую мы таскаем по дому, чтобы держать Маккензи в поле зрения. Я ничего этого не хотел.

Но и деваться мне некуда.

На следующий день, рано утром, Тоня говорит мне, что мы едем в город.

– Вдвоем? А как же…

– Ребенок с нами.

Сбитый с толку, я смотрю на нее. Она встречается со мной взглядом.

– Что, Бен? Нам надо зарегистрировать ребенка и домашние роды. Ты же не думал, что заявишься в детскую клинику с ребенком, но без матери? Лжец из тебя никакой.

Прежде чем уехать, Тоня кормит Лиззи с ложечки. Я не смотрю, даже не захожу к ним. Слышу приглушенное бормотание Лиззи, но не хочу знать, что там происходит. Все это ужасно. Но может, Тоня права… Мы облажались, и ничего уже не исправишь. Остается лишь идти вперед.

Я выношу Маккензи на улицу, на крыльцо, и смотрю, как она спит, пока не показывается Тоня. При виде ее у меня невольно распахиваются глаза.

– Вот это да!

Она вся наряжена, на губах – алая помада. Для любого, кто не знал Лиззи близко, Тоня вполне сойдет за нее.

Мы запираем дом, потом накладываем дополнительный засов на случай, если Лиззи надумает сбежать, хотя вряд ли она на это способна.

Прежде чем отъехать, я бросаю еще один взгляд на дверь с засовом. Внезапно мне приходит в голову, что мы не просто выжидаем, пока ситуация наладится. Мы держим Лиззи в плену.

Мы останавливаемся возле колледжа, и Тоня заходит в интернет-кафе проверить электронную почту. Возвращается она сияющая:

– Через четыре дня полечу в Нью-Йорк. Мне прислали билеты.

Она триумфально машет в воздухе распечатками.

Я не отвечаю. Это безумие, но Тоня – единственная, кто сможет под чужой личиной провести встречу с издателями, к которым летит.

Дальше мы сворачиваем на улицу, где я живу, и тут же видим череду полицейских машин. В панике давлю на тормоза. Моя первая мысль: мы попались. Кто-то разыскивает Лиззи и ребенка.

– Езжай помедленней, – невозмутимо распоряжается Тоня. – Мимо подъезда. И не дергайся.

Проезжая мимо подъезда, мы видим, как Гранжера, управдома, в наручниках заталкивают в полицейскую машину, а в дом тем временем вбегают офицеры с собаками.

– Думаю, в квартиру мы заглянем немного позже, – говорит Тоня, выгибая шею, чтобы видеть происходящее через заднее окно, пока мы удаляемся.

– С какой стати здесь собаки? – удивленно спрашиваю я.

– Ищут запрещенные вещества, надо думать.

– Мне этот парень всегда казался подозрительным.

– Ну, похоже, теперь его поймали.

Не могу не заметить злорадной улыбки у нее на губах. Тоня прекрасно разбирается в людях, и преступники ей не нравятся.

Чтобы кто-нибудь не узнал меня или Тоню, мы отправляемся в другой городок, в часе езды, чтобы зарегистрировать ребенка. В офисе регистрации смертей и рождений у нас спрашивают медкарту Лиззи. Тоня все захватила с собой. Откуда она знала, что может понадобиться, – выше моего разумения.

Конечно, в офисе на пару двадцатидвухлетних, у которых в домашних условиях родился ребенок, глядят косо. Но скорее с упреком, чем с подозрением. Нам дают советы и читают нотации. Пожилая дама-регистратор умиляется ребенку, а потом сообщает нам, что делать дальше. Ребенка надо показать врачу. И мать пусть покажется тоже.

Естественно, Тоня ни на какой осмотр не пойдет, хотя ребенка мы записываем на прием в ближайшую клинику.

Когда ближе к вечеру мы притормаживаем возле квартиры, двери Гранжера опечатаны и затянуты полицейской оградительной лентой.

– Не повезло, – замечает Тоня.

Лично я считаю, что дело не в удаче, а в карме. Он должен был попасться уже давным-давно.

Звоню родителям и сообщаю о ребенке.

– Лиззи – настоящий боец, – говорит мама в полном восторге.

Я рассказываю ей про грядущую поездку Лиззи – едва не называю ее Тоней, но быстро поправляюсь – в Нью-Йорк. Мама хочет с ней поговорить. Это определенно хороший знак. Еще лучший знак – что они болтают с полчаса, пока я кормлю ребенка и меняю подгузник.

Тоня специально говорит усталым и преувеличенно застенчивым голоском, чтобы мама не распознала подмену.

Она прекрасная актриса. Конечно, это неправильно, но я счастлив, что мама разговаривает с девушкой, которую я люблю.

С довольным лицом Тоня вешает трубку.

– Думаю, нам надо как можно скорей переехать на Восточное побережье, – заявляет она.

Я с ней согласен. Мы это уже обсуждали.

– Твоя мама сказала, что будет помогать с ребенком. По-моему, это хорошая идея.

Однако она не говорит, что именно произойдет с Лиззи. С настоящей Лиззи.

Я не спрашиваю. Ответ меня путает. Я знаю: что-то придется сделать с бунгало на озере, с Лиззи и Тоней, со мной и ребенком.

По пути домой Тоня включает радио и подпевает с той самой улыбкой, в которую я влюбился, – такой чертовски уверенной, будто ей принадлежит весь мир. Она выглядит потрясающе, и единственное, чего мне хочется, – чтобы проблема Лиззи не висела над нашими головами.

– Сколько так еще будет продолжаться? – осторожно спрашиваю я Тоню.

Она пожимает плечами. Тоня всегда делает вид, будто никакой проблемы и нет.

– Вечно, – отвечает она, наклоняясь ко мне и обвивая рукой за плечи. Потом поворачивается к заднему сиденью и проверяет ребенка.

Я не могу отвести от нее взгляд. Как бы мне хотелось, чтобы мы с Тоней были семьей…

Но остается неотвеченный вопрос.

– Что мы будем делать с Лиззи? – настаиваю я. – Что будет дальше?

– С кем? – Тоня вскидывает на меня невинные глаза, и я на секунду замираю. И тут же она рассыпается хохотом. – Я и есть Лиззи.

– Да, пока что, но…

– Бен. – Выражение ее лица меняется: теперь оно слегка рассерженное. – Не глупи. Я Лиззи, ясно? Тебе лучше запомнить это, чтобы ты и во сне мог подтвердить.

– Ладно, но… – Все так запутанно! Мы не можем долго так продолжать. – Как же она?

Я киваю в сторону, где предположительно находится озеро.

Выражение лица Тони снова меняется – на то, которое совсем мне не нравится. Ей опасно переходить дорогу.

Тоня мрачнеет и заявляет без тени улыбки:

– Мы должны избавиться от нее.

Четыре дня спустя я отвожу Тоню в аэропорт. Выглядит она сногсшибательно.

– Пожелай мне удачи. – У стойки регистрации она целует меня так страстно, что я почти верю: у нас все получится. Пока Тоня не добавляет: – Разберемся с ней, когда я вернусь.

Моего хорошего настроения как не бывало.

Вернувшись ближе к вечеру домой, я еще долго стою на крыльце, держа люльку с ребенком, не в силах зайти внутрь. Это бунгало было нашим райским уголком. Теперь оно кажется мне тюрьмой.

У меня мелькает безумная мысль: отвезти Лиззи в город, в больницу, рассказать, что произошло, и принять все последствия. То, что Тоня имеет в виду под «избавиться от нее», пугает меня до смерти.

Наконец я сдвигаю засов на двери и вхожу внутрь.

Каждый раз, когда я переступаю порог, у меня трясутся поджилки, ведь я ожидаю увидеть Лиззи мертвой. Но когда заглядываю в спальню, она на месте: сидит, раскачивается из стороны в сторону, обхватив одной рукой колени, а другой рукой рисует на простыни какие-то узоры.

Она больше не реагирует ни на меня, ни на Тоню. Только услышав писк Маккензи, слегка поворачивается в ее направлении. В моменты относительных просветлений я даю ей подержать ребенка. Лиззи берет ее и что-то нашептывает, какое-то слово, которое я долго не мог разобрать. Кажется, она повторяет одно и то же: «Цветочек».

То, что Тоня собирается сделать с Лиззи, меня пугает. «Избавиться от нее» явно не означает «отвезти в больницу».

Несколько часов я пребываю в мрачном настроении. В доме так тихо, что это меня убивает. Терпеть не могу тут находиться, когда Тони нет. Чувство вины пожирает меня изнутри, стоит подумать о Лиззи и ее состоянии.

Потом вина сменяется паранойей.

Сначала я думаю, что произойдет, если Тоня меня бросит. Вдруг она не вернется из Нью-Йорка? Я останусь с Лиззи и ребенком сам по себе, и расплата ляжет целиком на меня.

Но тут я понимаю, что Тоня никогда этого не сделает. Она меня любит. Она пожертвовала своими чувствами, позволив мне жить с Лиззи, пока мы придумывали свой план. К тому же Тоня не сможет изображать из себя Лиззи, если я не буду на ее стороне.

Захожу на кухню и вытаскиваю из шкафчика бутылку виски. Наливаю себе стаканчик, потом еще, и довольно скоро напряжение спадает.

Но следом за расслаблением приходит ужас, от которого мои мысли замыкаются в мертвую петлю.

Мы не можем избавиться от Лиззи. Это невозможно. Это просто… ужасно. Так нельзя.

Я убеждаю себя, что ничего плохого не случится, если я отвезу Лиззи к врачу. В конце концов, она может никогда полностью не оправиться, ведь так? Я должен это сделать. Это правильно.

К моменту, когда приканчиваю еще стаканчик виски, я уже полностью убежден, что должен отвезти Лиззи в город. Вваливаюсь в спальню и тяну ее за руку.

– Пойдем, Лиззи.

Ее глаза перебегают на запястье, за которое я ее держу, потом, в панике, на меня, и она пробует выдернуть руку.

– Нам надо ехать. Надо попасть в город. Немедленно! – настаиваю я и тяну ее сильнее, пытаясь поднять с кровати, но она начинает отбиваться, издавая странные приглушенные звуки, будто животное, загнанное в угол.

Никакими силами мне не удается поднять ее, и вскоре я сдаюсь.

Лиззи плачет. Я приношу ребенка, и она смотрит на него, пока пустота в ее глазах постепенно не превращается в нежность, когда я даю ей подержать Маккензи.

И как я в это вляпался?

Спустя некоторое время забираю у нее девочку, кладу в люльку и выхожу из дома.

Бунгало душит меня. Впервые мне становится жаль Лиззи – из-за того, что произошло во время родов. И я не смогу исполнить то, что собирается предложить Тоня. Никогда в жизни.

На этот раз я не закладываю дверь засовом, даже не запираю. Несу ребенка с собой к озеру – от бунгало дотуда каких-то две минуты ходьбы, – ставлю люльку в паре метров от берега и захожу в воду, как был, в одежде. Погружаюсь с головой и с кашлем выныриваю. Надо было захватить с собой виски, потому что я пьян, но пьян недостаточно. У меня не получается выкинуть из головы жизнерадостную улыбку Тони и ее пугающие слова: «Мы должны избавиться от нее». Я не могу забыть окровавленную постель, на которой родилась Маккензи. Не могу забыть животные стоны, которые издает Лиззи, когда я прикасаюсь к ней.

Я не могу распутать узлы, которые мы завязали.

Снова погружаюсь в воду, мечтая, чтобы какая-нибудь гигантская рыба-людоед меня сожрала.

Тоня как-то рассказала мне местную легенду. Оказывается, в озере обитает большая популяция саргана, а этот вид редкий. Сарганы – уродливые твари, порой достигающие веса в 140 килограммов. Чудовища с острыми зубами, как на дурацкой вывеске у поворота с главной дороги.

За этим стоит целая история.

Как гласит легенда, столетия назад на озере стояла индейская деревня с парой десятков обитателей. Другое племя напало на них: женщин изнасиловали, мужчин перебили, скот зарезали. Победители два дня пировали и веселились, а потом, пьяные, ночью пошли купаться в озере. Больше их никто не видел. Но в озере еще долго вылавливали обрывки их одежды.

Сарганы, говорили местные, защищают озеро и тех, кто живет кормясь от него. Но сарганы не нападают на людей и не едят их. Разве что в легендах.

А жаль! Пускай бы прямо сейчас какой-нибудь кровожадный сарган разорвал меня своими острыми зубами и положил всему конец.

Я снова погружаюсь и задерживаю дыхание под водой. Мне хотелось бы утонуть. Выпей я больше и заплыви подальше, может, так и вышло бы.

Воздух в легких заканчивается, и я всплываю на поверхность. Кашляя и отплевываясь, слышу какой-то слабый звук.

Это ребенок. Маккензи. У нее едва открываются глаза, но она улыбается мне из люльки. По крайней мере, мне так кажется.

Прислушиваюсь к ее беспомощному писку и перестаю сдерживаться. Слезы так и брызжут из глаз. Задираю лицо к ночному небу и рычу как дикий зверь.

Это я позволил Тоне взять надо мной верх. И буду дальше позволять ей делать что она хочет. Потому что главное, чтобы мы были вместе – я, она и Маккензи. Все остальное не имеет значения.

Лиззи? Ей просто не повезло. Я не хотел причинить ей боль, но так уж вышло. Иногда в жизни приходится чем-то жертвовать.

Два дня спустя я встречаю Тоню в аэропорту. Широко улыбаясь, она бросается мне в объятия.

– Ух ты! – Отступает на шаг, удивленно изучая меня взглядом. – Пахнет так, будто ты выпил все, что было в доме.

Но вместо нотации она снова улыбается.

На улице дождь, летний воздух пропитан сладким ароматом цветущих деревьев.

– Видел бы ты это, Бен! Город! Огни! – восклицает Тоня, когда мы выезжаем на шоссе. – Небоскребы! Их офис на двадцать первом этаже. Двадцать первом!

Она показывает цифру пальцами, ее глаза широко распахнуты от восторга.

Могу себе представить. Я счастлив, что она счастлива; кажется, будто все происходит в каком-то другом мире. Но тут я вспоминаю, что это обман.

– Фокус с беременностью удался на ура, – рассказывает Тоня. – В рукописи был какой-то момент, который они хотели поправить, а я о нем понятия не имела. Пришлось списать забывчивость на беременность и роды, бла-бла-бла…

Она радостно смеется.

– Видел бы ты их физиономии! Они так извинялись, будто хотели сквозь землю провалиться. Можно использовать этот предлог еще много месяцев. Ну на случай, если мы что-нибудь упустим.

Настроение у меня мгновенно падает.

Месяцев?

Она говорит так, словно речь идет о сущих пустяках.

– У нас контракт на две книги, – продолжает Тоня. – А там что-нибудь придумаем. Например, я на десяток лет впаду в писательский блок.

Она правда считает, что это сработает?

– Десяток лет? – бормочу я. – Тоня…

Как бы мне ни хотелось провести с ней остаток жизни, мне казалось, что трюк с нью-йоркским издательством – одноразовый.

– Они сказали, деньги придут на наш банковский счет в течение десяти рабочих дней.

Тоня даже не замечает моей оторопи. Она вытаскивает из сумки зеркальце и, продолжая говорить, поправляет помаду на губах.

– Как только мы их получим, сможем переехать на Восточное побережье. И нам не придется жить у твоих родителей. Снимем что-нибудь. Симпатичный коттедж.

Тоня продолжает щебетать, пока я, сидя за рулем, внутренне сжимаюсь по мере приближения вывески с сарганом. Раз она говорит так, будто мы уже вместе, тогда…

Как быть с Лиззи?

– Тоня, – говорю погромче.

Она поворачивается ко мне, хлопая невинными глазами и наклонив голову.

Все и так достаточно плохо. Лиззи нуждается в профессиональной помощи. Последние два дня я совсем дошел до ручки, размышляя о том, чем все это закончится.

– Что будет с Лиззи? – спрашиваю я наконец.

Тоня продолжает глядеть на меня, пока я перевожу взгляд с нее на дорогу и обратно. Она ничего не говорит, не отводит глаз, и я вижу, как ее лицо постепенно превращается в застывшую маску.

– Мы это обсуждали, Бен, – отвечает она. – Я тебе сказала, – Тоня подчеркивает каждое слово, – что нам придется избавиться от нее.

– Тоня…

– Хватит! Забудь это имя. Ты знаешь, что должно произойти.

Когда я в следующий раз кошусь на нее, Тоня по-прежнему смотрит на меня, но в ее глазах нет никаких эмоций – один холодный расчет, от которого у меня по спине бегут мурашки.

Спорить с ней бессмысленно. Когда она впервые вернулась в бунгало из города, сразу после рождения Маккензи, то привезла книги из библиотеки. И показала мне статьи, где говорилось о необратимых повреждениях мозга в результате осложнений при родах. Теперь ее слова вспыхивают у меня в голове ослепительными алыми молниями. Я и так преступник, потому что пособничал ей. Преступник, потому что солгал, кто она такая, когда мы заполняли данные для свидетельства о рождении. Потому что был с ней в банке, когда она клала деньги на счет Лиззи – теперь уже свой.

– Она же овощ, Бен. Это уже не Лиззи. Больше нет. Кому-то придется занять ее место, чтобы позаботиться о ребенке. – Тоня кивает на Маккензи на заднем сиденье, впервые за всю поездку упоминая о ней. – Если не хочешь сесть в тюрьму, а собираешься зажить счастливой жизнью, которой достоин – мы оба достойны, – то будь уже мужчиной! – восклицает Тоня и отворачивается, глядя в окно. – Она должна исчезнуть.

От бессилия мне хочется кричать. Когда я вижу указатель с сарганом и сворачиваю на проселок, ведущий к бунгало, страх наваливается на меня с такой силой, что сердце едва не выскакивает из груди.

Когда машина въезжает на лужайку перед бунгало, я почти уверен, что у меня паническая атака. Я чувствовал нечто подобное все последние дни, и тревога не отпускает, даже когда я достаю люльку с Маккензи с заднего сиденья и мы с Тоней поднимаемся на крыльцо.

Стоит мне зайти в дом, и к горлу подкатывает тошнота. Очень скоро здесь совершится новое преступление, а я не знаю, как этому помешать, и не знаю, переживу ли его, но точно знаю, что Тоня – да.

Когда мы оказываемся на кухне, я сразу замечаю незнакомый клочок бумаги на столе.

– Этого здесь не было! – говорю, ставя люльку на пол и подходя взять клочок.

Там полная чушь, разрозненные слова и фразы. Я разбираю несколько предложений, но это скорее цитаты из какого-то фэнтези.

– Что такое? – бормочу себе под нос.

– Бен! – зовет меня из гостиной Тоня.

Когда я вхожу, она читает другой клочок; на диване лежат еще два, и один – на деревянном журнальном столике.

Откуда они взялись? К нам что, кто-то вломился?

Тоня поднимает на меня глаза. Они горят восторгом, как в тот момент, когда она прочитала первую рукопись Лиззи.

– Кое-кто у нас приходит в себя, – говорит Тоня с усмешкой. Но она не злится. Нет, она… восхищена. – Идет к спальне и распахивает дверь. – С ума сойти…

Делаю шаг к ней – и, ошеломленный, оглядываю комнату.

Повсюду валяются клочья бумаги. Книги сняты с полок, из них вырваны страницы, пустые места исписаны и исчерканы вручную. Лиззи сидит на постели, корябая что-то на очередном обрывке.

– Она потеряла рассудок. Окончательно, – шепчу я.

При этом зрелище мое сердце сжимается, а потом быстро стучит в панике, когда Тоня подбирает с пола еще один клочок.

– Кажется, она по памяти записывает свою фэнтези-сказку, которую когда-то начинала. Вот только… – Она хмурит брови. – Тут сплошные ужасы, Бен. Да, похоже, она потеряла разум.

Перепутанный, я стараюсь не встречаться с Тоней глазами. Похоже, теперь у Лиззи точно нет шансов.

У меня подкашиваются колени. Хочется немедленно сбежать; я не готов к тому, что будет дальше. Не хочу знать, какой жуткий план Тоня вынашивает для Лиззи.

Вот только когда я поднимаю на нее взгляд, Тоня улыбается. Одну за другой она подбирает бумажки и тщательно прочитывает каждую.

– А знаешь что? Это хорошо, – бормочет она.

Брови у меня ползут вверх.

– Ч-что?

– Очень хорошо! – восклицает Тоня громче. – Оказывается, она не так уж и бесполезна. – Поворачивается к Лиззи и гладит ту по волосам. – Знаешь, Тоня, это очень, очень хорошо, – повторяет она.

Тоня?

Лиззи не отвечает.

Меня снова начинает мутить. Она называет Лиззи Тоней. Так не должно быть.

– Просто прекрасно, – продолжает Тоня. – Сможешь написать больше? Гораздо, гораздо больше? – Она треплет Лиззи по голове, слово щенка. – Хорошая девочка! Я привезу тебе еще бумаги и всего прочего… Это великолепно!

Тоня переводит глаза на меня. Я сразу вижу: она что-то задумала. Еще никогда мне не становилось так муторно от осознания, что ее план включает нас обоих и распространяется на много лет вперед. По крайней мере, от ее следующих слов я испытываю некоторое облегчение.

– Бен, похоже, у нас тут курица, несущая золотые яйца. – Тоня улыбается. – Думаю, имеет смысл подержать ее еще.

Прошлое моих родителей, как раковая опухоль, разъедает меня изнутри и отравляет мои мысли.

Дайан Джейкобсон предлагает нам остаться ночевать у нее дома. Мы никак не можем наговориться. Открытий слишком много – про мою мать, про них двоих, – и они слишком шокирующие.

Мы обсуждаем, что могло случиться двадцать один год назад. Я показываю Дайан мамины письма.

– Что вы можете сделать? – спрашивает та, прочитав их. – Кто поверит, что женщина, которая тебя вырастила, на самом деле не Элизабет Данн? То, что они сделали с Лиззи, недоказуемо.

– Все так запутанно… – раз за разом повторяет ЭйДжей.

Мы уже собираемся ложиться в гостевой комнате Дайан, когда она зовет меня выйти в коридор.

– Насчет того пожара в сарае. – Вид у нее смущенный, будто она сожалеет о том, что рассказала, но собирается рассказать еще кое-что.

За прошедший день я пришла к выводу, что Дайан знает куда больше, чем открыла нам.

– Я тогда дежурила в ночную смену, – говорит она. – Видела, как около полуночи Лиззи прокралась обратно в приют, дрожа как осиновый лист и озираясь, будто за ней гонятся. Но я была уверена, что она никому не причинила зла. Лиззи не смогла бы. Тоня – другое дело. От нее были сплошные неприятности. Нутро у нее было гнилое. Сейчас таких называют по-модному – социопат. Она не отличала добра от зла. Вот так.

Не знаю, хочу ли больше узнать о Тоне. Мне уже понятно, какая она была. При мысли, что эта женщина вырастила меня, внутри все переворачивается.

– Примерно через час после Лиззи, – продолжает Дайан, – я увидела, как Тоня пробралась в дом со стороны сарая. Она-то точно ничего не боялась. Скользкая была как угорь. Отлично понимала, что делает. Когда нашли тех трех ребят, я сразу поняла, что обе девчонки как-то замешаны. Но не могла донести на Тоню, не подставив Лиззи, а ей, бедняжке, и без того досталось. Поэтому я промолчала.

Словно камень падает у меня с плеч. Как я хотела это услышать!

Дайан несколько раз кивает головой.

– Если хочешь знать мое мнение, что бы там ни случилось, твоя мама была не виновата.

– Спасибо, – говорю ей, а потом, расчувствовавшись, делаю шаг к Дайан и крепко ее обнимаю.

Ночью мне никак не удается уснуть. Утром, прощаясь, мы почти не разговариваем с Дайан. В самолете я ни словом не перебрасываюсь с ЭйДжеем. Жалость ко мне в его глазах, кажется, поселилась там навсегда. Как и осторожность в разговорах – будто с пациентом, умирающим от рака.

Два дня спустя я в квартире ЭйДжея. Мы заказываем доставку тайской еды. Болтаем о пустяках – о чем угодно, кроме моих родителей. Мысли у меня все мрачней и мрачней. Не могу перестать думать о маме. О моей настоящей маме.

Накалываю на вилку кусок жареной курицы с тарелки, размышляя о том, как они это сделали, где и когда. Они – это мой отец и женщина, которая меня вырастила. Как человек может просто исчезнуть с лица земли, чтобы никто и не заметил?

– Кенз, тебе надо поесть, – настаивает ЭйДжей.

– Я не голодна.

– Ты уже два дня так говоришь. Но…

– ЭйДжей, прошу, только не начинай… – Я опускаю взгляд и кладу вилку на тарелку. Откидываюсь на спинку дивана.

ЭйДжей ставит свою тарелку на журнальный столик.

– Слушай. Дайан была права. Сейчас уже ничего не поделаешь. Твоя мать, то есть женщина, которая тебя вырастила, мертва. Твоя биологическая мать пропала. Если ты…

Он взлохмачивает волосы, думая, что сказать дальше.

ЭйДжей пытается меня поддержать, и я это ценю. Он мыслит более логически, чем я. Он согласен с Дайан, что разрешить эту ситуацию нелегко, если вообще возможно.

– Ее кремировали, – говорит Бен. Она – так мы называем теперь Элизабет Каспер, ту, что притворялась больше двадцати лет. – Но в вашем доме сохранились вещи, по которым можно сделать анализ ее ДНК. Правда, единственное, что он докажет, – она не была твоей биологической матерью. А останки настоящей матери нам никак не найти.

При слове «останки» я невольно ежусь. ЭйДжей это замечает.

– Прости. Но уж как есть. Если они собирались… То есть полиция может попытаться установить, была ли Элизабет Каспер на самом деле Элизабет Каспер. Начать расследование. Но если твой отец не расколется и будет все отрицать, они ничего не докажут. Только добавят тебе неприятностей. За тобой будет гоняться весь свет. Ты ведь это понимаешь, правда? Это разрушит вашу семью и, скорее всего, твое будущее. Папарацци от тебя не отстанут. И в конце концов все превратится в такой кошмар, что ты сама пожалеешь.

Долго-долго я не отрываясь смотрю на него.

Мне хочется поблагодарить ЭйДжея за то, что он со мой. А еще извиниться, что втянула его во все это. Теперь он тоже замешан. Ему придется хранить наш секрет – а это большое дело для человека, не являющегося членом семьи.

– Предлагаешь оставить все как есть?

Он хмурится.

– Не знаю, Кенз. Честно, не знаю. Мне жаль, но я понятия не имею, что делать.

Я ставлю на диван свой рюкзак и вытаскиваю письма. Я перечитывала их столько раз, что, кажется, выучила наизусть. Неделями я примеряла образ девушки из писем на женщину, которая вырастила меня: разбирала почерк по буковкам, речь – по словечку, наслаждалась каждым эпитетом, которым она меня называла. «Цветочек…» Неудиви_ тельно, что я никогда не слышала ничего подобного от той, что меня растила.

Разворачиваю последнее письмо.

– Послушай вот это, – говорю ЭйДжею и начинаю читать вслух: – «Ты вырастешь очень, очень красивой».

У меня мгновенно увлажняются глаза.

– Кенз, – шепчет ЭйДжей. – Ты только мучишь себя.

Я горько улыбаюсь, но не могу остановиться.

– «Я уже знаю какой. С густыми темными ресницами и пушистыми волосами… – делаю паузу, сдерживая всхлип; страница затуманивается, пока я смаргиваю слезы. – … которые будет подхватывать ветер. Солнце будет сверкать в твоих глазах. – Я шмыгаю носом и всхлипываю, потом, дрожащим голосом, продолжаю: – Твоя лучезарная улыбка – я уже вижу ее мысленным взором…» – поднимаю глаза на ЭйДжея. – Она писала это мне. Я еще не родилась, а она мне это писала. Моя настоящая мать.

У меня вырывается еще один всхлип.

– Мне очень жаль, Кенз.

– Знаешь, что самое ужасное? Я понимаю, что она не предназначала эти письма для меня. Не собиралась открывать мне свои секреты.

– В каком смысле?

Я качаю головой, глядя на письмо.

– Нет, это не мне. Она не рассчитывала, что я их когда-нибудь прочитаю. Она говорила со мной, пока я была внутри нее. Потому что… – От этой мысли мне становится так грустно, что я всхлипываю и моргаю, слезы капают на страницу. – Потому что ей так много пришлось пережить! Она влюбилась в мужчину, который ее предал. Забеременела, боялась, думала, что сходит с ума. Но главное – она была одинока, ЭйДжей. – Я поднимаю на него глаза, не заботясь больше о том, как выгляжу, потому что готова разрыдаться. – Она была так одинока, что единственным способом справиться для нее было писать своему нерожденному ребенку и хоть так с кем-то общаться.

Еще один громкий всхлип, и я наконец разражаюсь рыданиями.

В следующую секунду ЭйДжей оказывается возле меня, крепко обнимает, прижимает к себе и покачивает, как беспомощного ребенка.

Я и правда чувствую беспомощность, настолько глубокую, что мне хочется кричать и метаться, и швыряться разными вещами в людей, участвовавших в этом предательстве десятилетия назад.

– Если тебе когда-нибудь понадобится с кем-то поговорить, Кензи, ты же помнишь, что я всегда рядом, да?

Новый взрыв рыданий сотрясает мою грудь.

– Правда? Скажи, что помнишь.

– Д-да, – бормочу я.

Плачу я очень долго. ЭйДжей ничего не говорит, просто прижимает меня к своей груди. Наконец я отстраняюсь и отворачиваю голову, вытирая мокрые щеки.

– Прости, – шепчу ему. – Не смогла сдержаться.

– Все в порядке.

ЭйДжей упирает ладони в колени и наклоняется, чтобы заглянуть мне в лицо. Улыбаюсь ему сквозь слезы.

– Все худи тебе намочила…

– Обращайся! Оно всегда к твоим услугам.

Мы оба усмехаемся и минуту сидим в молчании, пока я не понимаю, что уже могу говорить без слез. Закусываю губы и смотрю на ЭйДжея.

– Думаю, я прямо спрошу у отца.

ЭйДжей задумчиво потирает руки.

– Идея так себе, но если тебе нужно какое-то завершение, то ладно.

– Ну да.

– Только… следи, чтобы твои вопросы не прозвучали слишком безумно.

Тревога в его голосе заставляет меня снова напрячься.

– Почему? Что ты имеешь в виду?

Поколебавшись, ЭйДжей отвечает:

– Ну я смотрел кучу документалок и всего такого. Когда кто-то начинает предъявлять безумные обвинения…

Он не заканчивает, а лишь поднимает одну бровь, глядя на меня.

– То что? – недоумеваю я, все еще не понимая.

– Его запирают в психлечебницу или в рехаб.

– Ты шутишь? – Шокированная, я вскакиваю с места, стирая с лица остатки слез.

– Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь в этом роде.

Мгновение мы смотрим друг на друга, а потом ко мне приходит осознание: мой отец способен на что угодно.

– Все будет хорошо, – говорю ЭйДжею, хотя сама не до конца в это верю. – Ты же свидетель. Ты знаешь всю историю. А я прямо сейчас поеду домой и посмотрю, сколько еще лжи нагромоздит отец, прежде чем расколоться.

ЭйДжей выпрямляется, выражая несогласие со мной, но понимает, что спорить не стоит.

«Ты ужасно упрямая, – сказал отец как-то раз. – В точности как мама». Боже, что за ирония!

«Ты талантливая, как твоя мать», – говорят все вокруг. Теперь эти слова обретают для меня смысл.

Но только этот обманщик, мой отец, знает их подлинное значение. Пришло время поговорить с ним без обиняков.

Выходя из квартиры ЭйДжея, я прокручиваю в голове его напутствие: «Будь осторожна».

Я так взволнована, что меня тошнит. Теперь я отчетливо понимаю, что могу находиться в опасности.

Я уже сажусь в машину, когда мой телефон подает сигнал: пришло уведомление с датчика главных ворот. Игнорирую его – если отца не будет дома, просто подожду. Буду ждать, пока он не вернется – вероятно, пьяный, – а потом выясню все, что хочу знать. Кстати, неплохо будет в свете новых открытий заглянуть в мамин кабинет. Посмотреть на ее бумаги свежим взглядом.

Через пять минут езды приходит новое уведомление.

Через минуту – еще одно.

Для такого короткого времени уведомлений слишком много, и это подозрительно.

Не в силах утерпеть, сворачиваю на парковку перед торговым центром и вытаскиваю из кармана мобильный.

В папке «события» в приложении охранной системы показывается несколько текущих активностей.

Первый сигнал поступил, когда в ворота, как ни удивительно, въехала моя бабушка.

– Какого черта…

Бабуля никогда не наведывается в город, не предупредив заблаговременно.

На следующей записи от нас выезжает старенький «Фольксваген» Минны. Странно: бабушка обожает, чтобы ее обслуживали, но она почему-то отпустила Минну пораньше.

Следующая машина – красный «Лексус» – принадлежит Лайме. Ошибки быть не может, я видела его много раз. Что это она у нас забыла?

Дальше появляется пикап, который я не узнаю, поэтому переключаюсь на камеру главного входа.

20:01. Бабушка подъезжает к дому; она одна, без деда.

20:08. Входит Лайма Рот.

В 20:14 мужчина паркует белый пикап и заходит в центральные двери. Несмотря на зернистое изображение и бейсболку, прикрывающую лицо, я его узнаю: это человек с похоронной службы и с фотографии у мамы в кабинете.

Интересно.

Понятия не имею, что происходит, но выглядит подозрительно. С какой стати моему отцу, бабуле, литературному агенту и мужчине, якобы крутившему с матерью роман, встречаться у нас дома?

На максимально разрешенной скорости я мчу к дому родителей. Час спустя вхожу в дом – там тихо и лишь из маминого кабинета доносятся приглушенные голоса. Мне сразу становится ясно, что они ругаются. Жаль, что кабинет хорошо звукоизолирован: приходится приложить ухо к двери, чтобы более-менее разобраться, о чем идет речь.

Лайма визгливо восклицает:

– Что все это значит?

Бабушка:

– Вот только не надо…

– Ушам своим не верю! – Это отец. – Что же ты за дрянь!

– Хватит! Просто… замолчите! – рявкает бабушка.

– Вы все по уши в дерьме, – бросает незнакомый мужской голос.

– Прошу прощения? – Лайма чуть ли не кричит. – Что вы о себе возомнили?

– И ты в первую очередь, Бенни, малыш. Ты там по самую макушку. Но вам всем несдобровать. Всем! Помяните мое слово!

– Убирайся из моего дома! – ревет отец.

Никогда не слышала, чтобы он так орал.

До меня долетают звуки борьбы, женский вскрик, а потом дьявольский хохот – такой радостный и беззаботный, что кажется каким-то потусторонним.

Шаги приближаются к двери так быстро, что я едва успеваю отскочить за угол и спрятаться, прежде чем она распахнется.

– Пока, Фелиция![5] – дерзко усмехается мужчина, и я, выглянув из-за угла, вижу того парня в бейсболке, двигающегося к выходу. Не оглядываясь, он поднимает вверх оба средних пальца. – Условия сделки меняются.

Когда за ним захлопывается дверь, я на цыпочках крадусь к кабинету и натыкаюсь на Лайму.

– Господи! – Она недружелюбно зыркает на меня. Похоже, с утратой своей денежной коровы Е.В. Ранш ее агент отбросила дипломатию. Лайма маршем шествует к двери, с грохотом вколачивая каблуки в паркет пола. – Разберитесь с этим! – кричит она, не оборачиваясь. – Как угодно! Я не вернусь, пока вы не избавитесь от этого животного!

И куда подевались ее манеры?

Я с удовольствием посмеялась бы над ее позорным бегством, если б не торопилась поговорить с отцом.

Осторожно захожу в кабинет, где меня ждет невиданное зрелище.

Бабуля сидит в мамином кресле. В смысле, в кресле, принадлежавшем женщине, которая была королевой этого дома. Похоже, ей там очень удобно. Она заняла командный пост, как будто он по праву принадлежит ей.

Отец, распростертый на диване, трет руками лицо.

Голова бабушки резко дергается в мою сторону.

– Сейчас не время, дорогая. Пожалуйста, оставь нас.

И никакого тебе «здравствуй».

– Не знала, что ты в городе, – говорю я, медленно продвигаясь вперед.

– Надо было разобраться с кое-какими делами. – Бабуля натянуто мне улыбается. – Мы с твоим папой еще не закончили. Прошу, дай нам минутку.

Она отсылает меня легким взмахом руки, отчего я прихожу в ярость. Я не собираюсь уходить.

– Кто был этот человек?

Бабуля раздраженно выдыхает и стучит карандашом по столу.

– Маккензи, некоторые вещи тебя не касаются.

– Касаются, и еще как, – возражаю ей, подходя к дивану и останавливаясь перед отцом. Скрещиваю руки на груди, пытаясь подавить нервную дрожь. – Это ведь тот же человек, с которым ты поругался на похоронах, правда?

Отец медленно поднимает голову и смотрит на меня.

– Он этого не делал, милая, – вмешивается бабушка.

– Вообще-то, – я оборачиваюсь к ней, – я не к тебе обращаюсь. Мне надо поговорить с отцом. Я хочу знать, кто этот человек. А заодно, – снова смотрю на папу, – расскажешь мне, что случилось с мамой.

На его лице растерянность.

– С моей настоящей мамой, – добавляю я.

Выражение его лица меняется так резко, что мне хочется рассмеяться: до чего легко оказалось его подловить!

Бросаю взгляд на бабушку: она сидит с прикрытыми глазами, надув губы, – очень знакомая мне гримаса. Моя суперсдержанная, супердипломатичная бабуля вот-вот взорвется. И мало не покажется никому.

– Я знаю, что женщина, которая меня вырастила, мне не мать, – говорю, глядя в их лица.

Отец беспомощно косится на бабушку, словно брошенный щенок, потом смотрит на меня – и, клянусь, я никогда не видела его таким напуганным.

– Говори! – приказываю ему.

– Детка, вот теперь ты наконец скорбишь, – говорит отец со слабой улыбкой.

Я едва не давлюсь от его ответа.

– Ты шутишь?

С другой стороны, я ожидала, что он попытается увильнуть от разговора.

– Слушай, Маккензи, у нас сейчас и без того достаточно проблем. Не время для твоих диких обвинений.

– Правда?

– Да. У нас тут…Скажем так: есть люди, которые пытаются нажиться на нашем горе. Выдвигают беспочвенные претензии, распространяют неприятные слухи и тому подобное. – Он разводит руками.

– Продолжай, пап. Что «тому подобное»? Кто этот человек, который сейчас ушел?

– Никто.

– Непохоже. Он был на похоронной службе. Он есть здесь. – Подхожу к стене, где висела фотография, но ее там нет. Замираю на секунду, потом резко оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с отцом. – Ты его знаешь. Не отрицай. Он только что был здесь. Что он имел в виду, говоря «вы в дерьме»?

– Маккензи! – Отец глядит на меня с упреком – явно напускным, потому что он просто пытается съехать с темы.

– Я его слышала, пап. О чем он говорил?

– Он один из тех, кто пытается нас шантажировать.

– Чем же?

– Просто…Абсурдными обвинениями в адрес твоей мамы. Она была исключительной женщиной, блестящим талантом…

– Прекрати, пап! Не заговаривай мне зубы.

– Маккензи, прошу!

Стук каблуков по полу заставляет меня развернуться. Входит бабушка с двумя бокалами вина. Протягивает один мне.

– На, дорогая, выпей немного.

– Я не пью, ба.

– Это всего лишь вино. Чтобы успокоить нервы. Присядь и выдохни.

– Я не пью, – повторяю в ярости. – Мне просто надо поговорить с отцом. – Снова поворачиваюсь к нему. – Вернемся к моей биологической матери. Говори!

Он тупо и жалобно глядит на бабушку, потом опять на меня.

– Маккензи, я не знаю, кто тебе что наговорил и откуда ты все это взяла…

– Заткнись, Бен! – рявкает бабушка у меня из-за спины так гневно, что отец вздрагивает.

Я оборачиваюсь и оказываюсь с ней лицом к лицу. Она стоит так близко, что я ежусь от ее ледяного, враждебного взгляда. Маска упала – теперь я вижу, какова она на самом деле.

Бабушка всегда напоминала мне гиену. Видели когда-нибудь гиен на картинках? Они кажутся милыми. Бабуля представлялась мне дружелюбной гиеной со своими белоснежными коротко подстриженными волосами, красной помадой, изысканным макияжем, грацией и элегантностью.

Видели когда-нибудь, как гиена скалит зубы? Они запросто разгрызают кости. И это – тоже бабушка, ласковая улыбка которой превратилась в злобный оскал за какие-то доли секунды.

Я была свидетелем подобных сцен лишь пару раз в жизни. Однажды она поругалась с мамой. Тогда я жалела мою мать, хотя сейчас понимаю, что она этого заслуживала. Но не в этом мое главное открытие.

Главное – что мама, возможно, никогда не была королевой в нашем доме. Ею была бабушка.

– Возьми бокал, Маккензи, – резко говорит бабушка. Впившись в меня глазами, она тычет бокал в мою грудь. – Давай выпьем и обсудим все, как взрослые люди.

Очень хорошо.

Беру бокал из ее руки.

– Твое здоровье! – Она чокается со мной и делает глоток.

Я тоже отпиваю немного. Вино сладкое, с оттенком горечи. Я равнодушна к спиртному, оно не особо мне нравится, но я согласна притвориться, если получу ответы, которых ищу.

– Присядь, Маккензи, – командует бабушка и садится напротив отца, изящно положив ногу на ногу. В темном костюме и водолазке она напоминает агента ЦРУ в отставке. Неудивительно, что отец рядом с ней всегда ведет себя как школьник.

Я сажусь рядом с отцом.

– Выпей. – Она поднимает бокал в воздух. – Тебе это нужно. Я хочу спокойно, серьезно поговорить, а не выслушивать твои пустые обвинения.

Бабушка отпивает еще глоток, потом еще. Я повторяю за ней. Прекрасно.

– Я знаю, что женщина, которая меня растила, не моя биологическая мать, – говорю я ей, пытаясь представить, какой эффект произведут мои слова.

Уголок ее рта слегка дергается.

– Кто тебе это сказал?

Я фыркаю:

– Какая разница?

– Это полная чушь. Тот, кто такое говорит, просто пытается сбить тебя с толку, моя дорогая.

Я притворно усмехаюсь, потом делаю еще глоток вина. Внезапно оно кажется мне очень вкусным. И успокаивает нервы. Так-то лучше, потому что я должна задать свой главный вопрос.

– Хорошо. Тогда кто такая Тоня Шаффер?

Говоря это, я смотрю на бабушку, не на отца. Мне бы хотелось побеседовать с ним с глазу на глаз. У него плохо получается врать. Бабушка же совсем из другого теста. Мне правда надо знать, что она мне скажет. Интересно, она в курсе того, что произошло в Олд-Боу двадцать один год назад?

Внезапно бабушкин рот растягивается в улыбке. Она качает головой.

– Тоня Шаффер – сумасшедшая.

Это слово удивляет меня, но я храню молчание, ожидая, что бабушка продолжит.

– Она преследовала твоего отца и мать. Была сталкером. Вытворяла разные безумные вещи.

Бабушка говорит медленно, ровным тоном. Я продолжаю попивать вино, прикидывая, какой оборот примет ее история.

– У твоего отца был с ней короткий роман.

– Мам! – протестует отец.

– Замолчи, Бен. Она имеет право знать, – бросает бабушка в его сторону, потом снова поворачивается ко мне и медленно отпивает глоток.

Я пью следом за ней. Я думала, беседа будет на повышенных тонах. Но мы говорим куда спокойней, чем я ожидала. Вино быстро оказывает свое действие, и меня начинает клонить в сон.

– Да, твой папа не был образцовым женихом, – с подчеркнутой горечью произносит бабушка. – И да, он связался с неуравновешенной девицей, которая едва не разрушила их с твоей мамой жизнь. Но ненадолго. Правда же, сынок?

– Чушь! – выпаливаю я, и бабушкин взгляд твердеет.

История выходит любопытная. Удивительно, что бабушке известны такие детали. Мне хочется рассмеяться ей в лицо, но у меня кружится голова и пересыхает во рту. Не помешало бы выпить еще вина, но мой бокал пуст.

– Нет, – возражает она. – Та женщина одевалась как твоя мать, вела себя как она. Расхаживала по Олд-Боу, притворяясь ею. Некоторые даже называли ее Элизабет и считали, что она и есть девушка Бена.

Не может быть…

Внезапно я начинаю сомневаться, в том, что реально, а что нет. Вдруг я и правда выдумала всю эту историю с ложной личностью? Слишком многое на меня навалилось в последнее время, да и доказательств толком нет…

– Твоя мать жила затворницей. Почти никуда не выходила. А эта женщина, Тоня Шаффер, – она преследовала друзей Бена в барах, представлялась им Элизабет. Да! И год спустя половина Олд-Боу знала Элизабет. Только не ту, с которой действительно встречался Бен.

Головокружение усиливается, и я ставлю бокал на журнальный столик. Рука дрожит так, что я едва не промахиваюсь.

Я очень редко пью. Но вино подействовало как-то быстро. Слишком быстро.

– Погоди секунду. – Я слышу, у меня заплетается язык. Пульс отдается в висках. – Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, дорогая, что Тоня Шаффер была сумасшедшей и причинила немалый ущерб. Пришлось повозиться, чтобы разоблачить ее ложь. Но она попала в аварию и погибла. Слава богу.

– Погоди-погоди-погоди… Этого не может быть, потому что…

Я пытаюсь закончить фразу, возразить ей, но мои слова будто тают в воздухе. Я могла бы поверить, если б не Дайан Джейкобсон, которая была знакома с обеими девочками и узнала Тоню на фотографии. Бабушка этого не знает – при всей ее прозорливости. Она уверена, что ее выдумки прокатят.

Меня беспокоит кое-что еще: бабушка ни разу не назвала мою маму Лиззи, хотя раньше говорила о ней только так.

Мне хочется рассмеяться ей в лицо, но смех превращается во всхлип. Я пытаюсь подняться с дивана, но сил не хватает. Голова так кружится, что перед глазами все плывет.

– Детка? – спрашивает отец. Его лицо расплывается и тает.

– Бен, оставь ее в покое. Маккензи, дорогая? Ты слушаешь? – Голос бабушки приглушенный, как далекое эхо.

Мои веки тяжелеют настолько, что глаза закрываются сами собой. Мне надо выпить воды. Надо встать. Надо выбраться отсюда. Надо бежать из этого дома.

Но я не могу даже думать – не то что двигаться.

В следующую секунду я проваливаюсь в темноту.

Стоит пошевелиться, и у меня раскалывается голова. Кровь стучит в черепе. Я разлепляю глаза и прикрываю их от яркого солнца, льющегося в окно.

Уже утро. Я в белье и футболке, в своей постели, но не помню, как сюда попала.

События прошлого вечера мелькают у меня в мозгу в похмельном тумане.

Похмелье, значит.

Я плохо помню, что было вчера, но это точно не похмелье. Меня опоили. Я это знаю. Как-то раз такое уже случалось, на вечеринке на первом курсе. Если б не ЭйДжей, меня, скорее всего, изнасиловали бы там и я ничего бы и не узнала.

Вот почему я стараюсь не пить. Хорошо знаю, каково бывает проснуться на следующее утро, когда тебе что-то подсыпали.

Сколько я выпила вчера вечером? Один бокал. Вино, которое предложила мне бабушка.

Обрывки ее истории всплывают в моей голове. Тоня Шаффер. Сталкер. Притворялась Лиззи. Что-то еще… причудливые выдумки, которые бабушка пыталась мне скормить…

Это могло бы сработать, но она не знает про мамины письма. Или мою поездку в Небраску и встречу с Дайан.

Черт подери, письма!

На секунду меня охватывает паника, но я сразу вспоминаю, что оставила их в своей квартире в городе. Фух! К тому же я все их сфотографировала. На всякий случай. А еще сделала копии в университетской библиотеке и оставила у ЭйДжея. Опять же на всякий случай.

Оглядываю комнату и замечаю едва уловимые признаки беспорядка. Не беспорядок как таковой, просто кто-то перебирал мои вещи.

По коже бегут мурашки: в моей комнате был обыск.

Скрежещу зубами от ярости, быстро переходящей в злорадство: мамины рукописи я тоже увезла в город.

И тут новая мысль заставляет меня рывком сесть в постели.

Что, если они доберутся до моей квартиры? У них есть запасной ключ – точнее, ключ есть у отца, потому что пару месяцев назад он помогал мне переставлять новый диван.

Вскакиваю с постели и хватаю сумку, лежащую на столе, – я никогда не кладу сумку на стол. Вытаскиваю телефон, включаю и вижу на экране: «Неверный пароль».

Твари! Хотели покопаться в моем телефоне.

Я разблокирую экран и звоню ЭйДжею. Он берет трубку после первого же сигнала.

– Маккензи, какого черта? – слышу я вместо приветствия. – Я тебе раз десять звонил, слал сообщения, хотел уже ехать к твоим родителям… Ты в порядке?

– Не уверена. Но слушай, мне нужна твоя помощь. Ты занят?

– Серьезно? Я тут с ума схожу, пытаясь до тебя дозвониться, а ты…

– Я в норме, честно, ЭйДжей! Мне надо, чтобы ты кое-что сделал. Возьми свой дубликат ключа от моей квартиры, поезжай туда и забери рукописи и письма. Спрячь их у себя.

– Кенз? – В его голосе тревога.

– Прямо сейчас, ЭйДжей. Пожалуйста.

– Но ты точно в порядке?

– Да. Точно.

– Уверена?

– ЭйДжей, прошу! Просто сделай это для меня. Сейчас же! Мне пора. Погоди! Если я не позвоню в течение двух часов, набери мне сам.

– Ты меня путаешь.

– Не пугайся. Но если я не возьму трубку, вызывай копов. Мне пора идти. Если все будет хорошо, в ближайшие два часа я перезвоню.

Я отключаюсь, быстро натягиваю джинсы и выхожу из комнаты. Точнее, выскальзываю, потому что не знаю, что еще бабушка мне приготовила после вчерашнего.

На цыпочках подкравшись к лестнице, я слышу голоса. Бабушка говорит по телефону. Отец, похоже, тоже – по мобильному. Весьма необычно, ведь он никогда не встает раньше меня.

Из кухни тянет едой. Хорошо. Наверное, Минна уже у нас. Если она здесь, бабушка ничего мне не сделает.

Крадусь обратно в комнату, сажусь и думаю, думаю, думаю…

Вчерашний день проигрывается у меня в голове. Я сошла с ума? Нет, я знаю, что письма, которые мне приходят, написаны моей мамой, а не женщиной, которая меня вырастила. Теперь я вижу, что в них нет ничего общего со словами, которые я слышала, пока росла.

Хорошо. Хорошо. Так. Единственное доказательство, что меня растила Тоня Шаффер, – слова Дайан Джейкобсон. Но можно ведь сделать анализ ДНК. Для этого понадобится нечто принадлежавшее женщине, которая меня воспитывала.

Кремация была продуманным ходом. Если Элизабет Каспер не являлась Элизабет, это был отличный способ избежать эксгумации тела для взятия образца.

Отчаянно нервничая, прокрадываюсь по коридору к спальне матери.

Они с отцом спали раздельно. Раньше это казалось мне странным. Теперь же обрело смысл. Ее комната раза в четыре больше моей, к ней прилегает гардеробная. В отличие от кабинета тут все пастельных тонов с уходом в бордовый, золоченая люстра на потолке, а на стенах – мамины постеры с фэшен-съемок.

Комната стоит нетронутой со дня ее смерти. Я не детектив, но знаю, что для анализа нужны ее волосы.

Для начала подхожу к массивному туалетному столу. Там целая коллекция духов, косметики и продуктов для волос. Ее портреты с журнальных фотосессий в рамках. Эта женщина определенно очень себя любила.

Нахожу щетку для волос с несколькими волосками, застрявшими между зубцов. В выдвижном ящичке откапываю полиэтиленовый пакет с чистыми спонжами, вытряхиваю их и собираю волосы со щетки в пакет. Потом заглядываю в небольшую мусорную корзинку под столом. Бинго! Еще волосы – они тоже отправляются в пакет.

Если этого не хватит, моя затея пойдет прахом. Поэтому следую в ванную.

Никогда не делала ничего столь отвратительного, но суровые времена – суровые меры. Наклоняюсь над сливом в душевой, осматриваю его и вытаскиваю комок волос, застрявших в решетке. С трудом сдерживая тошноту, заталкиваю его в тот же пакет. Осматриваю ванну, но ее, похоже, вымыли дочиста.

Это просто на всякий случай, уговариваю себя.

Внезапно меня озаряет еще одна идея, заставляя сердце трепетать от притока адреналина.

Как же я раньше не сообразила?

Вернувшись к себе, запираю дверь и начинаю рыться в ящиках письменного стола, доставая старые школьные тетради и все остальное.

Где же оно? Где же?

Я знаю, что оно должно быть тут. Обычно я выбрасываю такие вещи, но в ящиках они с годами все равно накапливаются.

Вытаскиваю папку со старыми контрольными и начинаю ожесточенно перебирать страницы, откладывая их в сторону. Пересматриваю свои сочинения, тесты, письма и натыкаюсь на то, что искала. Именно оно мне и нужно.

Закрываю глаза и благодарю вселенную.

Это записка от мамы: она хотела на неделю увезти меня на Ки-Уэст во время учебы. Помню, она тогда посадила меня в номере отеля с кабельным телевидением и рум-сервисом, а сама целыми днями где-то пропадала.

Записка написана от руки. Она нацарапала ее в моем присутствии, в спешке: по неведомой причине путешествие планировалось в последнюю минуту. Правда, учителю я ее так и не отдала.

Достаю мобильный и открываю один из снимков с письмами. Кладу рядом с запиской, чтобы сравнить почерк.

Мама никогда ничего не писала от руки – я не понимала этого до нынешнего момента. Я никогда не видела, чтобы она трудилась над рукописью. Она никогда не писала писем. Она не писала – и точка. Ее «творчество» происходило в кабинете, за запертыми дверями. Все – буквально все – она делала на компьютере. Даже записки мне в школу распечатывала на принтере. Я-то думала, она фанатка порядка. Однако теперь знаю, что это была мера предосторожности.

Но один раз она все-таки допустила оплошность.

Эта записка в школу – одна из немногих вещей, подтверждающих, что не она автор рукописей. Она пыталась, да, пыталась отточить свой почерк, сделать его максимально похожим. Но не надо быть специалистом, чтобы заметить: у заглавных букв другой наклон, строчные – более округлые, да и в целом почерк не такой острый.

Ошибки быть не может – записку писал не тот человек, что рукописи.

Я сую записку себе в рюкзак, вместе с пакетиком с волосами.

Теперь надо как-то вынести их из дома.

Вздрагиваю от громкого стука в дверь.

– Маккензи, дорогая, ты проснулась?

Голос бабушки слаще меда, но я-то знаю, на что она способна.

Стискиваю зубы, чтобы подавить панику, мгновенно вспыхивающую в груди.

– Да, ба.

Не дожидаясь ответа, она жмет на дверную ручку, но замок заперт.

– Можно мне войти?

Я подхожу к двери и делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться. Нельзя показывать свою злость, или ничего не выйдет. Мне необходимо выбраться из этого места.

Бабушка уже при полном параде: в дизайнерском платье до колен, накрашенная, с алой помадой на губах. В этой семье прямо-таки фетиш алых губ.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – Она улыбается, вглядываясь мне в лицо, но голос у нее холоден как сталь.

– Что было вчера вечером? – выпаливаю я и сразу проклинаю себя за излишнюю прямоту.

– О! – Бабушка в притворной жалости выгибает подрисованные карандашом брови. – Пришлось помогать тебе дойти до комнаты, дорогая. Я и не знала, что ты так легко пьянеешь…

От ее принужденного смеха голова начинает болеть еще сильней.

– Ты болтала какую-то чушь, потом у тебя стал заплетаться язык. Пришлось отвести тебя в спальню, и ты захлопнула дверь у нас перед носом. Ты хорошо себя чувствуешь?

Забота в ее голосе кажется такой искренней, что я почти забываю: я не напилась. Меня опоили. Дрянь, которую она подсыпала мне в вино, вырубила меня буквально за десять минут.

Бабушка продолжает трогательно мне улыбаться, но глядит не мигая, будто пытается прочесть мои мысли.

Ужас распространяется по всему моему телу, колени подгибаются, но я выдавливаю ответную улыбку.

– Если честно, не совсем, – говорю, театрально потирая лоб. – Боже, поверить не могу, что напилась… – Гляжу на нее со всей наивностью, какую удается изобразить. – Кажется, я до сих пор не протрезвела. И что я такое наговорила вчера?

Бабушкин хохот леденит мне кровь.

– Не беспокойся, дорогая. Многие люди в последнее время распространяют про нас слухи. Нам надо просто держаться вместе.

– Точно. Держаться вместе, – эхом отзываюсь я. – Думаю… кажется, мне надо бы…

– Тебе надо одеться и спуститься вниз. Есть важный юридический вопрос, с которым мы должны разобраться.

– Юридический?

– Да! – Она шроко улыбается. – Ты знаешь, твоя мама завещала все твоему отцу. Но мы с ним поговорили и решили, что с ее стороны было несправедливо обойти родную дочь. Мы с твоим отцом хотим учредить для тебя трастовый фонд.

У меня отваливается челюсть.

– Трастовый фонд?

– Ну да.

– То есть деньги?

– Да, дорогая. Это и есть трастовый фонд.

– Ия смогу получить к ним доступ…

– Когда тебе исполнится двадцать пять.

Я задерживаю дыхание и креплюсь сколько могу, чтобы не показать, насколько презираю ее сейчас, и не плюнуть ей в лицо.

Это взятка. Она это знает. И я тоже. Она хочет моего молчания – на ближайшие четыре года. И кто знает, что случится с фондом за это время…

Что еще важней: она даже не знает, что я знаю, но все равно за одну ночь разработала с отцом этот план. Вот так скорость!

Я выдыхаю, прикрыв глаза.

– Кажется, мне нехорошо, ба, – говорю слабым голоском, чтобы сменить тему, и бросаю на нее умоляющий взгляд. – Да еще и на лекции сегодня… Наверное, я лучше поеду.

– Сегодня? – Она явно удивлена. – Но, дорогая, сегодня в университете День памяти.

Совсем о нем забыла!

– Нуда, верно…

Бабушка разглядывает мою одежду: джинсы, которые я поспешно натянула, и футболку, в которой спала.

– Пожалуйста, надень на церемонию что-нибудь поприличней, – говорит она. – И, прежде чем уедешь, зайди и подпиши документы.

– Для трастового фонда нужен договор о неразглашении?

Бабушка улыбается.

– Ну конечно. Это же деньги из гонораров.

Она не говорит «маминых гонораров», потому что знает, сколько разных значений в этом доме имеет слово «мать».

– И прошу, позавтракай с нами, – добавляет бабушка, разворачиваясь на каблуках и уходя.

Мамины слова из дневника всплывают у меня в мозгу: Цветочек, твоя бабка – сука.

Я скриплю зубами.

Мама, ты ошибалась. Моя бабка – чудовище.

– Они меня подкупают, ЭйДжей, – повторяю я возмущенно, расхаживая взад-вперед по его гостиной.

Мне все-таки удалось выбраться из родительского дома, но только после того, как я подписала документы, которые подготовили бабушка с семейным юристом.

ЭйДжей вытянулся на своем компьютерном стуле, сцепив руки за головой. Он следит за мной одними глазами. На журнальном столе стопка коробок – рукописи, привезенные из моей студии. Хорошо.

– Поначалу они пытались выставить все так, будто я сумасшедшая, – объясняю ему. – А потом бабушка вдруг решила основать для меня трастовый фонд. Ясно же зачем! Они боятся, что я начну болтать с другими людьми и задавать вопросы. На Дне памяти в университете отец будет произносить речь и принимать за маму посмертную награду. Бабушка, естественно, тоже собирается присутствовать, и ей не нужна лишняя драма. Или мои неосторожные слова в прессе. Собственно, она бы не хотела, чтобы я вообще говорила про Е.В. Ранш в следующие несколько лет.

– Может, они пытаются тебя защитить?

Прожигаю его взглядом.

– Защитить? А может, скрыть убийство? Или что похуже?

Я снова начинаю расхаживать туда-сюда.

– Снарки, – зовет меня он, но я не обращаю внимания. – Кенз!

Продолжаю ходить.

– Дружище, у тебя паника. – ЭйДжей встает и хватает меня за плечи, чтобы остановить. – Расслабься.

– Расслабься? – Внутри у меня закипает гнев. – Как насчет того, чтобы я вышла на сцену и во всеуслышание заявила, что мой отец замышлял убийство моей биологической матери?

– Включи логику, – предупреждает ЭйДжей, не отпуская моих плеч. – Бабка пыталась тебя опоить и выставить чокнутой. Постарайся держать язык за зубами, пока не соберешь больше доказательств.

– А как насчет плакатов «Пропал человек: настоящая Е.В. Ранш», расклеенных по всему кампусу?

ЭйДжей коротко смеется, но рук не убирает.

– Ты и правда сумасшедшая, – полушепотом бормочет он. – Поэтому я тебя и люблю. Иди ко мне.

Он так быстро хватает меня в объятия, что я не успеваю возразить. Крепко прижатая к нему, понимаю, что хочу стоять так как можно дольше. Он – моя опора. Кто бы мог подумать, что в двадцать один год моей опорой будет не семья, а лучший друг?

Однако чувства у меня какие-то не те, что следует испытывать к лучшему другу. С лучшим другом не должно тянуть прижаться кожа к коже, а то и сильней.

– Я всю ночь не спал, – говорит ЭйДжей. – Названивал тебе как маньяк. Так жутко было! Представлял, что с тобой что-то случилось… Кошмар! Больше меня так не пугай.

– Не буду, – говорю я, упираясь лбом в его плечо и вдыхая его запах. – Я не хотела.

– Знаю. Не ходи на эту церемонию, – мягко просит он, не отпуская меня; его щека прижата к моей голове. – Пожалуйста, не надо. Я знаю, что она в честь твоей матери и вся семья пойдет. Но они сводят тебя с ума. Оно того не стоит. Мне не нравится видеть тебя такой. Напоминает о том, как себя чувствовала твоя мать, когда писала эти письма.

Я крепко зажмуриваюсь и задерживаю дыхание, чтобы не заплакать. Я не должна. Никогда больше не буду плакать из-за них.

Говорю ЭйДжею, что подумаю об этом, но, покидая его квартиру, я уже знаю, что пойду. Это очередное мероприятие. Все, что связано с Е.В. Ранш, – всегда мероприятие. Реклама – значит, деньги и рейтинги.

Жемчужная аудитория набита людьми. К моменту, когда десятый спикер заканчивает выступление, публика начинает волноваться. Большинство – сотрудники университета; другие пришли, ожидая чего-то необычного. Но без настоящей Е.В. Ранш мероприятие получается сухим, как готовый ужин из микроволновки. Мама была легендой. Точнее, эта женщина была.

Речь отца, как по мне, самая худшая. Может, потому что меня коробит от его голоса. Фирменная улыбка с ямочками на щеках полна фальши. Эта улыбка убила мою мать, мою настоящую маму.

После церемонии начинается вечеринка.

В аудитории – вскоре она станет аудиторией Е.В. Ранш – кишат змеи. Они шевелят хвостами, извиваются, болтают, и болтают, и болтают, но в первую очередь охотятся за наживой. Литературные агенты, пиарщики, высший эшелон университетского начальства.

Стою у стеночки, надеясь, что меня никто не заметит. Я здесь для того, чтобы испортить праздник. Чем больше я смотрю на безразличную толпу, тем больше понимаю масштабы угрозы. Моя жизнь уже превратилась в ад. Да и отца тоже. Я это знаю.

Замечаю профессора Сальму: она машет мне рукой, стоя в кругу знакомых. Машу в ответ, но отворачиваюсь; мне не хочется говорить.

– Удивительно, что ты стоишь в дальнем углу, – произносит кто-то рядом со мной.

Поворачиваюсь – и вижу профессора Робертсона.

– Здравствуйте, – откликаюсь слабым голосом.

– Я ожидал, что ты тоже выступишь. – Его улыбка все та же – способная усмирить полную аудиторию студентов.

– Нет уж, спасибо. Это не для меня.

Он стоит со мной рядом, окидывая взглядом толпу, в пиджаке поверх кашемирового джемпера и джинсов, руки в карманах.

– Возможно, ты этого не понимаешь, – говорит профессор, – но многие люди питали к твоей матери большое уважение. Дело не в фанатах и не в рекламе. Талант есть талант. Просто иногда он теряется в суете повседневности.

Или в преступных замыслах, хочется добавить мне.

Я могла бы ему кое-что рассказать о таланте, отданном на откуп безжалостным людям, которые оказываются членами твоей семьи, но предпочитаю прикусить язык.

– Твой отец, похоже, гордится. – замечает он.

– Мой отец обманщик, – выпаливаю в ответ.

Я не собираюсь ничего объяснять и не смотрю на него, чтобы оценить, какой эффект произвели мои слова.

– Маккензи, дорогая! – Знакомый начальственный голос заставляет меня сжать руки в карманах худи в кулаки.

Бабушка плывет в мою сторону; на ней роскошное платье с длинными рукавами, каскадом спадающее до полу, и украшения, способные ослепить слепого.

И выглядит она как шпионка на задании.

– Почему ты не в первом ряду? – Бабушка окидывает коротким взглядом мой отнюдь не гламурный наряд. Знаю, она злится, что я не оделась по дресс-коду, но успешно это скрывает. – Там для тебя зарезервировано место.

Она переводит глаза с меня на профессора.

– Профессор Робертсон, – представляется он.

– Эвелин Каспер, бабушка Маккензи, – говорит бабушка чарующим голосом, пожимая его руку.

В кои-то веки она не назвалась свекровью знаменитой писательницы, как делает обычно.

– Тот самый профессор Робертсон, социология? – спрашивает она с намеком.

Боже, ба, только не сейчас!

– Именно так, – усмехается он.

– О, вы – ее любимый преподаватель.

– Правда?

Мне не надо смотреть на него, чтобы понять, что он улыбается; я же мгновенно заливаюсь краской.

Улыбки бывают разыми. Я замечаю в толпе моего отца – он пожимает руки и тоже улыбается. Но его улыбка может убить – мне это известно.

Бабушка видит, что я смотрю на папу, но сама не сводит глаз с профессора. Она умеет общаться и решать конфликты. Из нее вышел бы идеальный кризис-менеджер.

– Профессор, мне бы хотелось познакомить вас с моим сыном. Он возглавит фонд Е.В. Ранш. Если захотите поработать с нами, провести социологические исследования или что-то еще, это будет честью для нас.

Гляжу на профессора и вижу, как он выпрямляет спину. Ого, бабушка и его пытается подкупить. Умно. И за это я тоже ее ненавижу.

Она улыбается мне – искусственной улыбкой, способной обмануть кого угодно. Я не улыбаюсь в ответ, выдерживая ее взгляд. Он похож на взгляд моей матери – такой же жестокий. Я не о моей биологической маме, которая писала мне письма, а о женщине, которая меня вырастила, Тоне Шаффер.

Она кладет руку профессору Робертсону на плечо – жест до невозможности элегантный.

– Прошу, дайте мне минутку. Я приведу его сюда.

– Мне пора, – шиплю, смущенная, сквозь стиснутые зубы. Если профессору Робертсону охота лизать им задницы, я не хочу при этом присутствовать.

– Что-то не так? – спрашивает он, озабоченно косясь в мою сторону.

Ситуация хорошо мне знакома – потеря интереса ко мне от перспективы знакомства с настоящей знаменитостью. Не то чтобы мой отец имел отношение к книгам, но он муж и – сюрприз-сюрприз! – глава фонда Е.В. Ранш.

Внезапно меня посещает мысль. Я хочу одержать над ними верх, хоть раз в жизни. Хочу показать людям, сколько лжи и яда несет с собой слава.

Ну погоди, пап, говорю я себе, наблюдая, как бабушка, извинившись перед группкой, с которой разговаривал отец, ведет его за собой. Она вся сияет, как голливудская звезда.

– Бен, дорогой, познакомься с любимым преподавателем Маккензи, – говорит она, подводя отца к нам.

– Очень приятно, – отвечает профессор Робертсон, протягивая руку.

Я пристально наблюдаю за отцом, ожидая услышать какую-нибудь дежурную фразу: пусть только начнет, а уж за мной дело не станет. Я его опозорю. За все, что он сделал. Я никогда его не прощу. Не смогу.

– Приятно познакомиться, – отвечает отец с отработанной улыбкой.

Внезапно происходит нечто странное. Пожимая руку профессору Робертсону, отец стремительно бледнеет, и на его лице явственно проступает паника. Она настолько очевидна, что мне становится не по себе.

Бабушка тоже это замечает.

– Хорошо, что у Маккензи есть на кого равняться в университете, – говорит она и дальше сыплет дежурными фразами.

Но я не могу отвести глаз от отца. Улыбки как ни бывало. Он уже пепельно-серый. Пытается выдернуть ладонь из руки профессора Робертсона, но у него не получается.

Я перевожу взгляд на профессора, но тот совершенно спокоен, будто ничего не происходит.

Однако это не так.

Снова смотрю на отца: он никогда не умел скрывать свои эмоции. Вот мама да, та была профессионалом. Я уверена – они столько продержались исключительно благодаря ей.

Наконец отец грубым рывком высвобождает руку.

– Простите, я… мне надо кое с кем поговорить, – бормочет он и торопливо удаляется.

Бабушка провожает его глазами, потом поворачивается к профессору:

– Прошу прощения. У него сейчас много дел. – Она одаривает меня очередной змеиной улыбкой и снова поворачивается к нему. – Надеюсь, остаток семестра пройдет успешно.

С едва заметной напряженностью бабушка отходит.

– Что это было? – спрашиваю профессора Робертсона.

– Боюсь, мне пора идти, – говорит он и, не глядя на меня, покидает аудиторию.

Я стою обескураженная. Сбитая с толку. И злая – да, злая! Я не сказала того, что хотела, – неудивительно. Не пошла наперекор монстрам. Потерпела грандиозный провал.

У моей семьи полно скелетов в шкафу – сейчас я прочла это по лицу моего отца. Снова.

Как все поступают, если что-то пошло не так? Прокручивают ситуацию у себя в голове, повторяют шаг за шагом.

Но я делаю иначе. Бросаюсь в погоню за профессором Робертсоном. Вижу, как он петляет между людьми в коридоре. Следую за ним к боковому выходу в кампус. Он быстро идет по парковке, от внешне спокойного мужчины в аудитории не осталось и следа.

Ветер распахивает полы его пиджака, он срывает его и швыряет на заднее сиденье машины. Ожесточенно отворачивает рукава кашемирового джемпера, выхватывает из кармана сигарету и закуривает. Стряхивает пепел на землю раздраженным щелчком, отбрасывает со лба волосы.

Я и не знала, что он курит. Не представляла, что он может быть таким, – я вздрагиваю, когда он изо всех сил бьет кулаком по крыше машины, а потом еще раз нервозно затягивается сигаретой.

С колотящимся сердцем подхожу к нему.

– Профессор Робертсон?

Он резко разворачивается, и сердитое выражение его лица сразу смягчается при виде меня.

– Мисс Каспер…

Он выбрасывает сигарету и затаптывает ее ботинком, а потом улыбается мне, хотя впервые его улыбка кажется принужденной.

– Отличная церемония в память мамы.

Я это уже слышала.

На несколько секунд наши взгляды встречаются. Я молчу, не отводя глаз, и пытаюсь сообразить, что все это значит.

– Откуда вы знаете моего отца? – спрашиваю осторожно.

– Простите?

– Мой отец – вы встречались раньше?

– Много кто знает твоих родителей, Маккензи.

Значит, Маккензи? То есть разговор неформальный? Но это не тот ответ, на который я рассчитывала.

– Твоя мать читала здесь лекцию. – Он сует руки в карманы джинсов и опускает глаза.

Лжец. Он не ходил на ту лекцию – сам сказал, когда мы обсуждали мамины книги.

Мне хочется уйти, но я не могу. Что-то тут не так. Я не психолог, но в тайнах за последнее время поднаторела.

Он громко выдыхает, но тоже не уходит. Момент неловкий, но мне плевать. У меня в жизни и не такое было.

– Мне пора ехать. А тебе лучше вернуться внутрь, – наконец говорит профессор. – Там много важных людей. Наверное, тебе стоит завязать с ними знакомство.

Он вытаскивает одну руку из кармана и взлохмачивает волосы.

И тут я вижу, что он скрывает под вечными длинными рукавами. Лишь теперь мне становится ясно, почему профессор Робертсон не носит коротких рукавов.

Я смотрю на него, и сердце у меня в груди бьется так часто, что я боюсь лишиться чувств.

Возможно, это совпадение, но я ни разу не слышала, чтобы у кого-нибудь на руке был шрам в виде звезды.

За исключением одного человека.

– Профессор Джон Робертсон, – читает ЭйДжей с экрана компьютера.

– Это я и так знаю, ЭйДжей! Нам нужно больше. – Я нетерпеливо меряю шагами комнату, пока ЭйДжей пытается раздобыть еще информацию в онлайне.

– Возраст: сорок шесть. Диплом и степень доктора наук в Ратгерсе. Бакалавриат по социологии в колледже Мэнфорд, Олд-Боу, Небраска.

Он глядит на меня через плечо широко распахнутыми глазами.

– Черт побери! – Я застываю посреди комнаты и тру лицо обеими руками. – Как? Как такое вообще возможно?

ЭйДжей разворачивается на компьютерном стуле лицом ко мне.

– Это может быть чистое совпадение.

Пронзаю его взглядом.

– Да? Правда? Теперь ты, значит, сама логика, Эмерсон?

– Боже, сколько пафоса! – Он смешливо задирает одну бровь, позабавленный тем, что я назвала его полным именем.

Закатываю глаза.

– Мне нужен его адрес.

– Кенз, то, что ты собираешься сделать…

– Незаконно? – договариваю за него. – Будешь мне нотации читать?

– Это как минимум преследование.

– Не собираюсь я его преследовать. Просто хочу поговорить. Именно поговорить. Было совершено преступление. Даже если он не знает, что случилось с Тоней или Лиззи, ему известно, кто есть кто. Если он тот самый Джон, я это пойму. И мне совершенно плевать, если я покажусь ему чудачкой.

ЭйДжей за секунду находит адрес. Похоже, в интернете это пара пустяков – получить чьи-то персональные данные, даже если они похоронены столь популярными ныне компаниями по удалению информации.

Полчаса спустя я паркуюсь в пригороде, у небольшого дома в живописном жилом квартале. И сразу узнаю машину профессора, возле которой недавно его видела. Слава богу, он дома. Остается надеяться, что я не выставлю себя на посмешище.

Набравшись решимости, всхожу на крыльцо и жму на кнопку дверного звонка. Он открывает, и я вижу, что профессор нисколько не удивлен моим появлением. Лицо у него то ли грустное, то ли виноватое, но потрясения на нем нет точно. Похоже, он меня ждал.

Он едва заметно кивает головой и чуть кривит губы, словно в задумчивости.

Он знает, что я знаю. Не могу отвести взгляда от его глаз.

– Маккензи, – говорит он тихо.

– Профессор. – Киваю в ответ. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне, откуда знаете мою мать.

Скажи я кому-нибудь в университете, что была у профессора Робертсона дома и мы разговаривали, за этим тут же поползла бы волна слухов и сплетен.

Я сижу на кожаном диване в его гостиной и смотрю на профессора, пока он извиняется за беспорядок и убирает книги и бумаги со стола и кресел. Да что он знает о беспорядке! Если не считать разбросанных повсюду распечаток и книг, в его гостиной со стеллажами и камином идеально чисто.

Он отправляется на кухню, приносит мне стакан воды и усаживается в кресло напротив меня, отделенное стеклянным журнальным столиком. Упирается руками в колени и с любопытством меня рассматривает.

Я не отвожу от него глаз, изучая язык его тела и выражение лица. Этот человек когда-то был лучшим другом моей мамы. Но у меня не получается представить его в двадцать лет.

Он не говорит ни слова, просто вопросительно на меня смотрит.

– Вы были лучшим другом моей матери в Олд-Боу, – захожу я издалека.

Он кивает.

– Как ты узнала?

Я могла бы соврать и сказать, что она мне рассказала, когда была еще жива. Но ведь мне неизвестно, в курсе ли он насчет их безумной подмены.

– Я читала ее дневники.

Он задирает одну бровь.

– Ия видела ваш шрам. – Показываю глазами на его запястье, прикрытое рукавом тонкого свитера.

– Ах да, шрам… – Его губы изгибаются в улыбке, и он инстинктивно потирает правое запястье левой рукой. – Откуда ты про него знаешь?

– Из дневников. Как я и сказала.

– А о чем еще там говорится? – Его немигающий взгляд направлен прямо мне в лицо.

– Много о чем. Вы были с ней близки. Прежде чем мой отец возник на горизонте.

– Это правда.

– Почему вы мне не сказали?

– Не сказал что?

– Что знали ее. На той лекции, когда всплыло имя Е.В. Ранш, вы сделали вид, что удивились.

– Я и удивился. – Он мигает в подтверждение своих слов. – Я тогда не знал, что Лиззи – Е.В. Ранш.

– Не знали?

– Нет. – Он качает головой. – Понял, только когда прочел ее книгу.

– Вы ее прочли?

– Да. Их все, сразу после лекции. Проверил и увидел, что ее фамилия Каспер. Я помнил, что его фамилия была Каспер. И я посмотрел ее фото.

Он останавливается, задумавшись. Возможно, решает, насколько ему открыться мне. В письмах с дневником лишь обрывки информации. Человек, сидящий напротив меня, знает о ней больше, чем знал мой отец.

– Вы говорили с ней после того, как узнали?

– Нет, но я хотел. Я не смог… Не смог собраться с духом, а потом стало слишком поздно.

– Вы не были на похоронах?

– Нет.

– Почему вы не поддерживали связь?

Он шумно выдыхает и откидывается на спинку кресла.

– Они так внезапно уехали – она и Бен… В одночасье снялись с места и упорхнули. Пуф! И их нет. Перебрались на Восточное побережье – так кто-то сказал. У нее появился агент, она подписывала контракт с издательством. Должна была скоро родить. Так много всего! Она всегда была такой. Уж не знаю, что она нашла в Бене. Он был привлекательный и из хорошей семьи. Но… – Джон замолкает.

– Он вам не нравился, – заканчиваю я за него.

– Дело не в этом. Он плохо с ней обращался. Не воспринимал как свою девушку. – Я продолжаю смотреть на профессора в упор, и он начинает волноваться, торопливо продолжая: – Она всегда была к его услугам, когда ему требовался ночлег или компания – в отсутствие других предложений. Прости, – он косится на меня, – но это правда. Она всегда ждала его, как комната в мотеле со скидкой.

Я охаю и уже открываю рот, чтобы ответить, но тут же закрываю. Профессор прав. И я не хочу перебивать его, потому что впервые с нашего знакомства он чуть-чуть приоткрывается передо мной.

– Бен ее не заслуживал, – говорит профессор. – Она была талантлива. И красива. Конечно, голова у нее была бог знает чем забита, но и это тоже часть таланта. У нее резко менялись настроения. Но господи, она была прекрасным человеком, который просто… – Он отводит глаза и на несколько секунд зажмуривается, как будто слова причиняют ему боль. – …позволял себя использовать, – заканчивает профессор одним духом и трет рукой лоб. – Прости, – бормочет он. – Но это…сводило меня с ума.

Я киваю.

– Вы были в нее влюблены?

Он усмехается.

– Еще как.

– Тогда почему вы не попытались отыскать ее? Узнать, как у нее дела?

– Зачем?

– Ну у вас же были к ней чувства?

Он с легким упреком наклоняет голову.

– Маккензи… ты же не против, что я обращаюсь к тебе по имени?

Я мотаю головой.

– Тебе двадцать один год. Если ты встречаешь того, кого считаешь своей второй половинкой, или, по крайней мере, кого-то, с кем видишь свое будущее, то сразу забываешь о тех, с кем проводил время пару месяцев назад. Не говоря уже о прошлом годе. Когда оканчиваешь университет, твой крут общения меняется. И друзья тоже. Если вы не живете в одном городе, уж поверь мне, ты и не вспомнишь о бывших из колледжа.

– А вам не показалось это странным? Что они просто уехали?

Он пожимает плечами.

– Его родители никогда не хотели знакомиться с ней. Но когда узнали, что она беременна и готовится подписать контракт, то, видимо, решили, что для Бена она лучше, чем кто бы то ни было. Она же всегда хотела семью. И, думаю, когда они ее приняли, погрузилась в нее с головой. Никогда больше ни с кем из Олд-Боу не поддерживала отношения. Ну насколько мне известно. Со мной так уж точно. Она начала говорить, что ненавидит этот город, хочет убраться из него. Странно: ей там нравилось, когда она только переехала. Но после того как познакомилась с Беном и уличила его в измене, начала заявлять, что ей там не нравится. Ей следовало бы бросить его. Но нет, она осталась с ним. Мне ни одного имейла не послала, должен тебе сказать. И не пыталась связаться со мной после отъезда из города.

Он многозначительно на меня смотрит, и я гадаю, знает ли он.

Профессор отводит глаза.

– Я переехал и больше не думал о ней. Вскоре мы познакомились с моей будущей женой. Никто не волнуется за своих бывших подружек.

Мне хочется понять, заметил ли он разницу на фотографиях писательницы. Дайан Джейкобсон заметила. А он?

– Вы были знакомы с Тоней Шаффер, правда?

Он резко оборачивается в мою сторону – в его глазах шок.

– Почему ты спрашиваешь о ней?

Я стараюсь как можно аккуратнее подбирать слова.

– Отец ведь с ней изменял. И вы это знали. Моя мама вам сказала. Она прибежала поплакаться вам в жилетку. Может, и не один раз. И вы с ним подрались. Оттуда и… – Я киваю на шрам у него на руке.

– Это правда. – Шок в его глазах проходит. – Ты узнала об этом из ее дневников?

Киваю.

– У вас есть время? Прямо сейчас?

Профессор улыбается.

– Да. Сколько угодно времени.

Я вытаскиваю из рюкзака мамины письма. Они сложены в папку в том порядке, в каком я их получала. И конверты тоже. Не то чтобы я собираюсь проводить экспертизу, но на всякий случай храню все.

– Что это? – спрашивает он.

– Письма с мамиными дневниками. Те, что она писала до моего рождения.

Он переводит взгляд с папки на мое лицо.

– Она писала и про вас, – произношу с улыбкой.

Профессор протягивает руку за письмами, но потом останавливается и снова глядит на меня.

– Можно? – спрашивает он почти шепотом.

За окнами темнеет, и профессор Робертсон быстро встает включить свет. Он делает это не отводя глаз от писем у себя в руках. Читает их быстро, жадно, одно за другим, перебегая глазами со страницы на страницу. Когда заканчивает последнюю, переворачивает ее на другую сторону, а потом вопросительно глядит на меня.

– Это все. Больше писем нет, – говорю я и жду, пока он торопливо перечитывает их еще раз.

Я знаю, что он чувствует. Знаю, каково это – читать чьи-то потаенные мысли, чужое счастье и боль, смотреть, как мир этого человека распадается на части.

– Теперь, когда вы все знаете, расскажите мне. – Я хочу, чтобы он заговорил. Мне необходимо знать, что он знает. – Что, по-вашему, случилось?

Он качает головой и возвращает письма мне.

– Я понятия не имею.

– Когда вы в последний раз видели ее?

– Ну… в ту ночь, – профессор указывает подбородком на последнее письмо в моей руке, – она сказала мне, что хочет расстаться с Беном.

– Вы об этом не упоминали.

– Это непростая тема. Она хотела объясниться с ним напрямую и посмотреть, сможет ли он измениться. Она и раньше так поступала, и потому была уверена, что ничего не выйдет. И собиралась бросить его.

– До рождения ребенка?

Он кивает.

Обескураженная, я опускаю глаза на письма.

– Она… она спрашивала меня, помогу ли я ей с переездом, – говорит профессор. – Конечно, я бы помог. Она это знала. Знала, что я и финансово ее поддержу, пускай я подрабатывал в нескольких местах и тоже готовился к выпуску. Знала, что я помогу ей с ребенком. Она знала, что может постучаться ко мне в любое время и я ее впущу.

– В таком случае… – Я замолкаю. Похоже, я все неправильно поняла. – Почему же вы не попытались отыскать ее? Когда она вот так внезапно пропала?

– Потому что она сделала мне больно, ясно? Только сегодня она говорила совсем другое, а на следующий день взяла и уехала с ним. И что мне надо было делать? Бен всегда имел на нее влияние. Она прощала его, потому что он сулил ей золотые горы.

– Но вы как-то следили за ней? До того как она умерла? Не хотели с ней поговорить?

– Хотел.

– Вы видели ее фотографии, когда вышла первая книга?

Наши взгляды скрещиваются, и он сглатывает.

– Да.

– И какой была ваша первая мысль?

Его грудь замирает. Я вижу, как он задерживает дыхание.

– Слушай, Маккензи, мне кажется, ты… – Конечно же, он не заканчивает и отводит глаза.

– А как насчет этого? – Я вытаскиваю свой мобильник и нахожу видео с похоронной службы. Прокручиваю до фотографии, которую показывала Дайан Джейкобсон, и протягиваю телефон профессору Робертсону. Слежу за ним, стараясь отмечать самые неуловимые реакции, пока он изучает снимок, а потом трет пальцами глаза.

– Это мама, папа и я, – говорю ему. – Когда они переехали на Восточное побережье.

Он не отвечает, не смотрит на меня, даже на фотографию больше не смотрит, просто трет глаза, будто так может изменить то, что видит.

– Скажите мне. Скажите, кто это такая, – умоляю я его едва слышно. Слезы набегают у меня на глаза, потому что я не вынесу, если еще один человек мне солжет. – Прошу, скажите мне, – шепчу я. – Потому что мне кажется, я схожу с ума, и я боюсь, что случилось что-то ужасное, но никто мне ничего не говорит, – дрожащим голосом объясняю ему. – Скажите, что я не сумасшедшая. Скажите, кто на этом фото.

Наконец-то он смотрит мне в глаза.

– Тоня Шаффер.

Я должна бы почувствовать себя ужасно при этом признании, но меня охватывает облегчение от мысли, что кто-то еще знает правду. Это означает, что Дайан не сумасшедшая – ия тоже. Сердце бьется с такой скоростью, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

– Ясно. – Тыльной стороной руки я смахиваю бегущую по щеке слезинку. – Это та мать, какую я знала. Женщина, которая больше двадцати пяти лет изображала Элизабет Каспер.

Молчание между нами похоже на чудовище, выпускающее когти. Этими когтями оно скребет мое сердце, заставляя его кровоточить.

Еще один человек знает, что произошло нечто ужасное. Мне от этого легче, но одновременно в голове возникает еще больше вопросов.

– Когда вы узнали, что она – не настоящая Элизабет Данн? – спрашиваю я.

– Я проследил за ней.

Шокированная, таращусь на него.

– За кем?

– После той лекции, когда мне сказали, что ты ее дочь, я прочел триллер. Лиззи читала его мне, еще тогда, до того… До Бена. Я знал книгу, знал, о чем она. Когда я ее прочел и сопоставил твою фамилию с фамилией твоего отца, то понял, что Лиззи и есть Е.В. Ранш. – Улыбка медленно исчезает с его лица. – Я не хотел просто так заявиться к ней домой. Прошло больше двадцати лет. Да, я хотел поговорить, узнать, как у нее дела. Спросить, почему она никогда, ни единого раза не связалась со мной. Почему уехала из города с Беном и даже не попрощалась. – Он делает глубокий вдох, потом шумно выдыхает и на секунду замолкает, глядя на свои руки. – Она стала важным человеком, Лиззи. Я недавно развелся и много размышлял о том, что все могло быть по-другому. Все думал и думал, и думал. Именно так и принимаются нерациональные решения. Кажется, она стала моим наваждением. – Он улыбается, глядя на меня. – Прямо как в маркетинге, знаешь ли.

О да, я знаю. У нас была про это лекция.

– В общем, я поехал к ней домой. Приближаться не стал, притормозил на обочине на повороте в поместье. Сидел там час, может два. Жутковато, понимаю. Но я пытался набраться храбрости, чтобы все-таки подъехать к дому и позвонить в дверь.

– А потом?

– А потом на дорогу выехала машина. Это была она. Ну или я так подумал. Солнечные очки, черные волосы, красная помада. Я последовал за ней.

Профессор снова потирает шрам на запястье, но я смотрю на него, ожидая, что он продолжит.

– Я последовал за ней в торговый центр, где была кофейня. Она купила кофе навынос, а потом прошла в маникюрный салон. Я глядел, как она входит, подмечая все детали.

Она была такая уверенная, красивая. Я подумал: двадцать лет пошли ей на пользу. Как и слава. Но что-то было не так. Что-то в ней… сам не знаю. Лиззи всегда была застенчивая. Скромная. Я сомневался, что слава могла это изменить. Та женщина вся сияла. Когда она зашла в салон, я вылез из машины и двинулся за ней.

– И правда жутковато.

– Да уж. – Он усмехается, смущенный. – Салон оказался небольшим. Я вошел, и вот она передо мной, снимает солнечные очки…

Он втягивает щеки, и его лицо мрачнеет.

– Я знал их обеих, но Лиззи… Лиззи я знал куда ближе. Мы были знакомы три года в Олд-Боу. И я знал, что ни годы, ни пластический хирург, ни косметика и краска для волос не способны настолько изменить человека. С расстояния, или если вы не знали ее хорошо, та женщина была удивительно похожа. Но я стоял всего в нескольких шагах. Она так покосилась на меня… и другие дамы в салоне тоже. Я сказал: «Я ищу свою жену». «Мужчина, потерявший жену, потерян для общества», – пошутила она, глядя на меня. Тут-то я все и понял. Лиззи наверняка бы меня узнала. Узнала бы, точно. Спустя двадцать лет или сорок, не важно. Я не так уж изменился. А эта женщина не узнала. Зато я узнал ее.

– Тоня Шаффер?

– Да. Но внезапно администратор повернулась к ней и сказала: «Здравствуйте, Элизабет! Рада вас видеть. Как дела с книгами?»

Я закусываю губу, терзаемая гневом и сознанием своей беспомощности.

– Как? – спрашиваю я.

– Что – как?

– Как она могла заставить моего отца что-то сделать с другим человеком?

– Тоня? Тоня знала, как сказать нужные слова в нужное время, чтобы добиться того, что она хочет. У нее был особый дар притягивать людей. Сам не знаю, каким образом. Но эти ее загадочные высказывания, шутки, то, как она то подманивала тебя, то отталкивала… Словно приливные волны. – Профессор потирает лоб. – С ней ты начинал ощущать себя важным. Она превращалась в твоего лучшего друга. Ты пьешь? Она тоже выпьет. Ты читаешь? И она будет читать. Играешь в видеоигры? О, она их обожает. Любишь футбол? У нее коллекция карточек для обмена. Работаешь в кафе и угощаешь ее бесплатным капучино? Вечером она заглянет и поможет с уборкой.

Я закатываю глаза.

– О, пожалуйста!

Профессор пожимает плечами.

– Естественно, ради собственной выгоды. Она была повсюду, знаешь ли. И только позднее ты начинал замечать, что она какая-то…скользкая. Тебе уже не хотелось, чтобы ее выбор пал на тебя. Это сулило проблемы. От нее невозможно было избавиться. Ты залипал на нее, а она вдруг теряла интерес. – Он поднимает на меня обеспокоенные глаза. – Боюсь, она так и не потеряла интереса к твоей маме. К твоей настоящей матери.

Молчание между нами как будто осязаемое.

– И что мы будем делать? – говорю я наконец.

– А что мы можем сделать?

– Разве это не кража личности?

– Конечно. Но мы не знаем, что произошло, как они поступили. Что бы это ни было, Бен Каспер замешан. – При этих словах профессор морщится.

– Но… она же пропала. Моя биологическая мать. Наверное, с ней что-то случилось. Они избавились от нее? – Боже, я говорю как коп! – Это преступление. Куда хуже кражи личности.

– Мы ничего не сможем доказать, Маккензи. Ты собираешься пойти в полицию и выдвинуть страшные обвинения против собственного отца? Только затем, чтобы их опровергли, но они висели бы над тобой все оставшиеся годы? Ты разрушишь свою жизнь, и его, и еще множества людей.

Все они говорят одно и то же – Дайан, ЭйДжей, профессор Робертсон, – и мне хочется заплакать от бессилия.

– А вам не кажется… – я запинаюсь, понимая, что цепляюсь за соломинку, – что было бы неплохо слетать в Олд-Боу?

Он удивленно улыбается.

– Зачем?

Пожимаю плечами.

– Что ты собираешься там найти?

Снова пожимаю плечами, беспомощно глядя на него.

– Что там делать двадцать лет спустя?

Пожимаю плечами, готовая заплакать.

– Поговорить с людьми? С преподавателями? С хозяином квартиры? Хоть с кем-нибудь! Я не знаю…

Он продолжает улыбаться, но глядит разочарованно, а потом отводит глаза.

– Не думаю, что что-то удастся выяснить. Если не привлекать полицию.

– Ясно. Вы это уже говорили.

Минуту мы сидим в молчании, потом я пробую еще раз:

– А вы бы… – Колеблюсь, гадая, не подумает ли он, что у меня тоже наваждение. – Вы не согласились бы поехать в Олд-Боу?

Его брови взлетают вверх.

– В Олд-Боу?

– Да. Чтобы… я не знаю. Я хотела бы посмотреть, где она жила, где училась, где вы работали. Это было бы для меня… ну как завершение истории.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Я понимаю, просьба странная. Я ваша студентка и все такое…

Боже, кажется, я поставила себя в крайне неловкое положение и все запутала между нами. Он глядит на меня так, будто я предложила нечто непристойное.

Мои щеки вспыхивают, и я встаю с дивана, собираясь уйти.

– Простите, – торопливо говорю ему, мечтая провалиться сквозь землю. – Я просто…

– Да, – отвечает он, и я вздрагиваю от изумления. – Я согласен.

Мне хочется обнять этого человека, который не только является еще одной ниточкой, связывающей меня с маминым прошлым, но теперь еще и дает надежду больше узнать про нее.

Два дня спустя бабушка звонит мне и просит заехать домой, подписать еще бумаги.

– Конечно. Мы заскочим с ЭйДжеем, – послушно отвечаю я, внутренне ежась оттого, как фальшиво это звучит. В действительности мне хочется выцарапать ей глаза.

– Приезжай одна, дорогая. Нам надо поговорить. Твоему отцу требуется моральная поддержка.

– Я сейчас готовлюсь к контрольной. Заеду с ЭйДжеем – и сразу назад. Может, на следующей неделе, бабуля?

От этого «бабуля», произнесенного натужно ласковым голосом, меня начинает тошнить. Но приходится делать хорошую мину при плохой игре. Пока что. Я смотрела достаточно фильмов ужасов, чтобы знать: самое глупое – восставать против опасных людей, у которых есть над тобой власть.

Сейчас это моя бабушка. И она провела в городе уже несколько дней, что само по себе необычно.

ЭйДжей звонит мне каждый час, будь я на лекциях или у себя в студии. Похоже, он проверяет, не стала ли я жертвой похищения и не слетела ли с катушек. Когда я его прошу поехать вместе к моим родителям, ЭйДжей сразу же соглашается.

– Может, скажем кому-нибудь еще? – спрашивает он.

Я хмурю лоб.

– Зачем?

– А вдруг с нами что-нибудь случится?

Я поднимаю брови глаза.

– ЭйДжей, какого черта? Ты серьезно? По-твоему… это возможно?

Он пожимает плечами.

– Мне надо подписать очередной договор о неразглашении. Это подкуп, – говорю я ему. – Они это знают. И считают, что это сработает. Я буду вести себя так, чтобы они поверили. Поэтому держись любезно. Предельно любезно, ЭйДжей. Словно… словно ничего не случилось. Словно мама не умерла. Особенно с бабушкой. Подлизывайся к ней. Ты это умеешь.

– Снарки! – Он с упреком на меня смотрит. – Я тебя понял.

Он заезжает забрать меня из студии в пять часов. На улице темнеет. Я выбегаю из подъезда и уже собираюсь запрыгнуть на пассажирское сиденье, когда мужской голос с расстояния обращается ко мне:

– Прошу прощения… Мисс Маккензи Каспер?

Я вздрагиваю при виде высокой тени, приближающейся к машине. Усы на лице мужчины кажутся мне отдаленно знакомыми.

– Детектив Хименес, – представляется он и показывает значок.

Ясно.

– Я вас помню, – говорю ему. – Вы были на похоронной службе. И еще раньше у нас дома.

– Совершенно верно.

Уж не знаю, что ему понадобилось, но, с учетом количества секретов, которые хранит моя семья, неудивительно, что он продолжает что-то вынюхивать даже спустя месяц после маминой смерти.

– Это правда? – спрашиваю я.

– Что именно?

– Что вы считали мамину гибель не несчастным случаем?

– К сожалению, да. У меня была такая теория, но она не подтвердилась.

– А почему вы так решили?

– Мы нашли свежие следы шин неподалеку от места, где лежало ее тело. Может, это ничего и не значило, но мы проверяли все возможные сценарии.

– И до сих пор проверяете? – продолжаю выспрашивать я. Должна быть причина, по которой он явился.

– Да. Проверяю.

– Вы выяснили, кому принадлежала та машина, что оставила следы?

Он усмехается, окидывая меня взглядом с головы до пят, после чего снова смотрит мне в лицо.

– Нет.

Я смотрю на него, он на меня. Потом медленно достает из кармана несколько фотографий и протягивает мне.

– Вы узнаете этого человека?

Передо мной фотографии с камер видеонаблюдения. Одна с похоронной службы, другая со двора нашего дома. Проверяю дату последней – четыре месяца назад.

Лица мужчины на снимках не видно, но я узнаю бейсболку.

– Вы видели его раньше?

Киваю.

– На похоронной службе, да.

– Разговаривали с ним?

Я бросаю на него удивленный взгляд.

– Нет. Я видела, как папа с ним говорит. Мне показалось, что они спорили.

– Насчет чего?

– Не представляю.

У меня пока нет возможности открыть полиции аферу с кражей маминой личности, но я могу скармливать им информацию понемногу, чтобы они хотя бы попробовали копать в этом направлении.

– Значит, вы не в курсе, кто он такой, – заключает детектив.

– Нет. Вы спрашивали моих родных?

– Спрашивали. Они отвечают, это сталкер.

Любопытно.

Детектив замечает горькую усмешку на моем лице.

– Вы не согласны?

– О! – изображаю наивность. – Я не знаю. Может, и так. А вы проверяли видеонаблюдение у нас дома? Чтобы доказать вашу теорию? Год назад был один человек…

– Я знаю о том происшествии, – перебивает он меня. – Но этот мужчина ведет себя не как сталкер. Да, мы запросили данные с камер у вас дома – и ничего не обнаружили.

– Но?..

Он смотрит мне в глаза. Я отвечаю таким же пристальным взглядом. Пока я не могу ему доверять, но, раз он такой упорный, может, стоит подсказать ему кое-что – просто чтобы посеять подозрения.

– Я до сих пор не считаю, что смерть вашей матери была несчастным случаем, – объясняет детектив. – Но ваша семья по какой-то причине не хочет идти на контакт. И мне кажется, этот джентльмен имеет к этому отношение.

Меня так и подмывает сообщить ему, что Элизабет Каспер – не Элизабет Каспер. Пару секунд я гляжу на него, прикидывая, что детектив ответит, если я поведаю ему всю историю и покажу письма. С виду ему лет пятьдесят. Без обручального кольца. Может, он один из тех типов, которые чрезмерно увлекаются расследованиями и стремятся вершить правосудие, а не просто отрабатывают положенные часы?

Закидываю крючок:

– Если я кое-что вам скажу, обещаете не сообщать моей семье, что информация от меня?

Он великолепно умеет держать лицо. Его выражение нисколько не меняется – за исключением глаз, которые впиваются в меня еще пристальней.

– Конечно, мисс Каспер.

– Проверьте записи с камер еще раз. Я уверена, что два дня назад этот мужчина был у нас дома.

Детектив задирает одну бровь.

– Правда?

– Он приехал на белом пикапе. У него была встреча с моим отцом и бабушкой.

Детектив кивает.

– Еще что-нибудь?

– Тогда я видела его в последний раз.

– Вы спрашивали про него у родных?

– Они сказали, что он шантажист.

– А это так?

Я холодно улыбаюсь.

– Я лично сомневаюсь в том, что шантажистов приглашают на семейные встречи в присутствии агента.

– Агента?

– Да. Лайма Рот, литературный агент моей матери, тоже там была.

Внутреннее я ликую, произнося эти слова. Иди к черту Лайма.

Детектив достает из кармана визитную карточку и протягивает мне.

– Прошу, звоните в любое время, если… если захотите поговорить о своей семье или о чем угодно.

– О чем угодно?

Хименес кивает и, не оглядываясь, уходит в темноту. Я окликаю его:

– Детектив!

Он резко разворачивается, выжидающе глядя на меня.

– Вы когда-нибудь расследовали дела о краже личности? – спрашиваю я.

Не стоило этого делать, но мне хочется хоть кому-то дать понять, насколько запутанна вся ситуация. Может, если я ему намекну, он возьмется копать в этом направлении.

Детектив делает шаг в мою сторону, с подозрением глядя на меня.

– Почему вы спрашиваете?

– Да так просто. – Я пожимаю плечами. – Делаю доклад на одном занятии. Подумала, может, вы мне что-нибудь посоветуете…

Его лицо расслабляется.

– Да, такие дела у меня были.

– Были, – киваю в ответ. – Если у меня появятся вопросы, можно вам позвонить?

Я знаю, что он не мой друг. И ни один студент не станет звонить детективу, готовясь к докладу. Хименес тоже это знает. Надеюсь, он не сочтет меня дурочкой.

Но я не улыбаюсь, говоря это, и не отвожу глаза. Наши взгляды скрещиваются. Если он хороший детектив и умеет читать язык тела, то продолжит задавать вопросы. Очень надеюсь, что они выведут на настоящую Элизабет Данн. Может, эта паутина лжи наконец порвется и я не окажусь той, кто в процессе разрушит человеческие жизни.

По крайней мере, мне бы этого хотелось.

– Да, – улыбается детектив. – Конечно. А можно и мне вам позвонить, если будут вопросы?

– Да. Я вам дам свой номер…

– Не нужно. У меня есть.

Мы оба улыбаемся, и я наконец сажусь в машину.

– Я вижу, что ты делаешь, – говорит ЭйДжей, заводя двигатель.

– И что же?

– Ты подбрасываешь ему зацепки, не показывая, сколько знаешь на самом деле.

– Ты меня за это винишь?

Он долго смотрит мне в глаза, а потом отвечает:

– Нет. Я поступил бы так же.

ЭйДжей пристегивает ремень, и мы отправляемся в львиное логово.

Часом позже мы съезжаем на знакомую частную дорогу, ведущую к дому моих родителей. В кои то веки мне жаль, что у нас нет соседей: так хоть были бы свидетели. Сама не знаю почему, но у меня паранойя.

Родительский дом приветствует нас зажженным светом на всем первом этаже, ароматами жареной курицы и пирога и зажженными свечами. Бабушка с голливудской улыбкой встречает нас на пороге. ЭйДжей целует ей руку – идеальный джентльмен.

Отец появляется в холле с бокалом виски в руке. Стиснув зубы, я обнимаю его, потом прохожу на кухню и выдыхаю с облегчением, увидев Минну. Чуть ли не в слезах, обхватываю ее сзади обеими руками. Она перестает помешивать морковь на сковороде и улыбается на мое восклицание:

– Как же я скучала!

К сожалению, помощница по хозяйству – единственный человек, которого я сейчас искренне рада видеть в нашем доме.

Присутствует и семейный адвокат – пожилой мужчина, говорящий так, будто он – король Уолл-стрит.

Бабушка приглашает нас с папой в мамин кабинет, где адвокат дает мне подписать очередные бумаги. Быстро просматриваю их – это еще один договор о неразглашении и банковский перевод.

«Посмотрите на нас – счастливая семья», – думаю я с горечью, когда мы наконец рассаживаемся за накрытым столом.

Бабушка велит Минне разлить вино.

– Мне не надо, – говорю ей. – Я что-то плохо переношу спиртное.

Я улыбаюсь, глядя в тарелку, а бабушка смеется.

– Мне тоже не надо, – подхватывает ЭйДжей.

– Эмерсон? Дорогой? Ты не выпьешь с нами бокальчик? – спрашивает бабушка. Адвокат уже приложился к своему вину.

– Нет, миссис Каспер, большое спасибо.

– Надеюсь, ты хотя бы голоден.

– Вообще-то, есть я тоже не могу. – Я бросаю на него удивленный взгляд. – Недавно отравился, до сих пор не пришел в себя. Сухарики и бульон – больше в меня ничего не лезет. Спасибо вам. Маккензи не говорила, что будет семейный ужин. – Он широко улыбается мне, потом смотрит на бабушку и извиняющимся жестом поднимает обе руки. – Простите.

Мне кажется, он просто осторожничает. Серьезно, ему бы следовало стать актером. Он умеет очаровывать людей. Пока я ковыряюсь в тарелке, будто еда и правда отравлена, он не умолкая задает вопросы. Бабушке – про ее дом, и мистера Каспера, и розы. Отцу – про гольф, хотя я почти уверена, что ЭйДжей ни разу в жизни в него не играл.

Когда мы заканчиваем ужинать, ЭйДжей продолжает развлекать бабушку и отца беседой, а я, извинившись, бегу наверх. Но направляюсь не в свою спальню, а в мамину. Включаю свет – и, ошеломленная, застываю в дверях.

Единственное, что осталось в комнате от мамы, – каркас ее кровати с матрасом и туалетный стол, но совершенно пустой. Бросаюсь в гардеробную размером со спальню – там тоже пусто. Из ванной вынесено все подчистую. Мамину комнату полностью выпотрошили.

Во мне волной поднимается гнев. Нетрудно догадаться, что бабушка и отец уничтожили все следы присутствия в доме женщины, притворявшейся Элизабет.

Спустившись вниз, я ни словом об этом не упоминаю. Говорю только с Минной и фальшиво улыбаюсь родным, когда мы с ЭйДжеем усаживаемся в машину.

– Они вычистили мамину спальню, – заявляю ему, как только мы остаемся одни.

– Пропылесосили и протерли?

– Нет, ЭйДжей. Там больше нет ни одной ее вещи. Комната пуста. Абсолютно. Шкафы, ящики, гардеробная – все.

Мы переглядываемся в мрачном осознании: моя семья заметает следы.

И я ничего не могу с этим поделать.

Неделя проходит без происшествий. Я хожу на лекции. Перечитываю мамины книги.

Потом звоню Дайан. Как ни удивительно, она отвечает. Я рассказываю ей про Джона и про то, что хочу съездить в Олд-Боу. Говорю про мужчину у нас дома и про то, что бабушка мне сообщила о Тоне.

– Дерьмо собачье, – отрезает Дайан, и я громко смеюсь, хотя ничего смешного тут нет.

Иду на лекцию по социологии и сажусь в первом ряду, чего никогда не делала раньше. Профессор Робертсон не так собран, как обычно. Он бросает на меня вопросительные взгляды. Чувствует, что я пялюсь на него, и, когда лекция заканчивается и все цепочкой выходят в коридор – я в числе последних, – спрашивает меня:

– Мисс Каспер, можете задержаться на пару слов?

Мы оба ждем, пока последние студенты выйдут из аудитории. Наконец он обращается ко мне:

– Я подумал о том, что ты сказала.

– О чем именно?

– Олд-Боу.

Я молча жду, что будет дальше.

– Думаю, это хорошая идея.

– Какая?

– Поехать туда. Тебе. Это и правда будет завершение истории.

– А вы?

– Я поеду с тобой, да.

В тот самый вечер ЭйДжей забегает ко мне на минутку перед совещанием по «Зуму» с разработчиками программ, с которыми он сотрудничает. Я сижу по-турецки на диване, отложив в сторону книгу, которую читала; он забирается на барный табурет возле кухонного острова и вглядывается в меня, пока я рассказываю ему, что мы с профессором в эти выходные летим в Олд-Боу.

– А так разве можно? – спрашивает ЭйДжей. – В смысле, это же твой преподаватель…

– Мы просто съездим вместе. На один день. Туда и обратно.

– Хм-м…

– Думаешь, плохая идея?

– Нет, мне кажется, это пойдет тебе на пользу.

– Я тоже так считаю. Хочу, чтобы он показал мне, где мама жила, где училась, то кафе – ну все эти места…

ЭйДжей кивает.

– Хочешь, чтобы я тоже поехал?

Мягко улыбаюсь ему.

– Нет. Пожалуй, нет. Думаю, я буду много плакать. А ты такое не любишь.

– Я не против, чтобы ты плакала, – усмехается он. – На моем плече.

– Ясно, – хмыкаю я.

– Кто еще позволит тебе промочить свое любимое худи горчайшими слезами?

Я ухмыляюсь и закатываю глаза.

– Вот уж правда… Кстати, я вчера снова звонила Дайан.

– Да? И она взяла трубку?

– Представь себе. Правда, пришлось позвонить трижды, чтобы она ответила. Но потом сказала, что я могу к ней обращаться, если возникнут еще вопросы.

– А о чем вы говорили?

– Я рассказала ей о поездке. Она обещала встретить нас в аэропорту и отвезти в Олд-Боу.

– Дайан? – Брови ЭйДжея взлетают вверх.

– Да. Я сказала ей, что Джон знает про приют. Про Тоню. Про. ну ты понимаешь – подмену личности. Она живет в четырех часах езды. Но говорит, что ей все равно нечем заняться.

ЭйДжей спрыгивает с табурета, уже собираясь уходить, но потом, секунду поколебавшись, бросает на меня смущенный взгляд.

– Слушай, когда вы вернетесь… – начинает он с запинкой, – когда вернетесь, не хочешь сходить на ужин?

Изумленно таращусь на него. Мы тысячу раз ужинали вместе – у него или у меня дома. И даже когда ходили куда-нибудь поесть, делали это без всяких церемоний.

Я отвожу глаза, пытаясь скрыть недоумение.

– Можем заказать доставку и посидеть тут.

– Я имел в виду другой ужин. Свидание.

Я не отвечаю. И не могу смотреть на него. Это же должно быть в порядке вещей – это и есть в порядке вещей для кого угодно, кроме меня. Раньше я ходила на свидания, но не на ужин. И то, что приглашает ЭйДжей, внушает мне еще большую тревогу.

Как обычно, пытаюсь отшутиться:

– У тебя закончились киберпринцессы?

Я знаю, что шутка бородатая. Она давно устарела, и мы оба это понимаем.

Поднимаю глаза и вижу, что он глядит на меня не отрываясь. Его губы кривятся в разочарованной улыбке.

– Разве не ясно, что они меня не интересуют? Или ты одна не видишь, что я на тебя запал?

У меня вырывается нервозный смешок, и я дергаю за рукав худи, избегая его взгляда.

– Слушай, просто скажи все прямо, Кенз. Если ты не заинтересована, я пойму.

Мое сердце тут ж взрывается протестом.

– Яс удовольствием. Да, – говорю ему и закусываю губу. Кажется, от нервов я сейчас упаду в обморок.

– Хорошо, – отвечает ЭйДжей. Слышу, как он подбирает с пола свой рюкзак. – Потому что я спрашивал бы и спрашивал, пока ты не сказала бы «да».

Я изо всех сил сжимаю губы, чтобы не улыбаться, но скрыть румянец никак нельзя. Мне кажется, я покраснела всем телом.

Он подходит ко мне сзади, наклоняется над диваном и одной рукой мягко обнимает меня за плечи, а потом шепчет на ухо:

– Не дергайся, Снарки.

– Ничего я не дергаюсь.

– Дергаешься, еще как. Просто не показываешь.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Потому что знаю тебя.

В следующий миг его рука меня отпускает, и я заставляю себя дышать ровно, хотя мое сердце стучит как барабан.

Я чувствую, что он улыбается, по голосу, когда он зовет меня от двери.

– Кензи?

Разворачиваюсь и вижу мальчишескую улыбку ЭйДжея, которую, черт побери, просто обожаю.

– Расслабься. Все будет прекрасно. – Он подмигивает и захлопывает за собой дверь.

Каким-то образом, несмотря на предстоящую поездку в Олд-Боу, теперь ужин с ЭйДжеем – это единственное, что занимает мои мысли. Даже если все в моей жизни полетит под откос, у меня все равно останется ЭйДжей.

Мы прилетаем в аэропорт, расположенный в часе езды от Олд-Боу. Небраска под ноябрьским солнцем радует глаз, хотя прохладный ветер и покусывает щеки.

Дайан выглядит ровно так же, как в нашу первую встречу, – на ней джинсовый комбинезон, клетчатая рубашка, ботинки и парусиновая куртка; седые волосы собраны на затылке в узел.

Они с Джоном сидят на передних сиденьях ее пикапа и говорят о Небраске. Когда-то Джон приезжал сюда рыбачить.

Я смотрю в окно, преисполненная меланхолии, несмотря на чудесную погоду. Порой самые жуткие вещи происходят при солнечном свете. И влекут за собой тяжелые последствия, отравляющие множество жизней.

Вокруг только леса и поля – да время от времени маленькие городки, выглядящие так, будто их забросили лет сто назад. Ветряные мельницы. Рекламные вывески, приглашающие на охоту. Билборды с развлечениями для туристов, хотя я даже теоретически не могу представить, кто поедет отдыхать в такие места.

В лесу нам попадается гигантский указатель с рыбой, привлекающий мое внимание. Я тихонько смеюсь.

– До чего странная рыбина! – говорю с заднего сиденья.

Джон с улыбкой оборачивается ко мне.

– Тут поблизости озеро. Частная территория, насколько мне известно, с несколькими бунгало. Рыба называется сарган и не очень распространена в Штатах, но в этом озере водится.

– Выглядит так, будто рыба отрастила утиный клюв.

Джон усмехается.

– У нее острые зубы.

– У рыбы?

– Местные так ее и называют – Острые зубы.

При этих словах у меня все переворачивается внутри.

– Мама собиралась назвать свою последнюю книгу «Острые зубы».

Джон и Дайан переглядываются. Знаю, они думают, что у меня нечто вроде ПТСР от писем и всего, что я узнала в последнее время. Но это не так. Просто все вокруг напоминает мне о маме. О моей настоящей маме.

Олд-Боу – небольшой университетский городок. Магазины и ресторанчики сосредоточены вокруг центральной улицы, тянущейся мили на две. Кампус находится в дальнем ее конце: там общежития, спортивные площадки и учебные корпусы.

Сначала мы останавливаемся возле главного корпуса. Пожилой мужчина в элегантном костюме с галстуком приветствует нас в холле. Как выясняется, это бывший преподаватель профессора Робертсона.

Джон – профессор Робертсон настоял, чтобы в поездке я звала его так – представляет меня как дочь Е.В. Ранш.

– Да. Мы очень гордимся Элизабет Каспер, – говорит мужчина. – Несмотря на ее отказы выступить с речью в начале учебного года. Мы приглашали ее пять раз.

Мужчина задорно смеется, мы с Джоном обмениваемся понимающими взглядами.

Они вспоминают старые добрые времена, а мы с Дайан обходим холл по кругу и разглядываем фотографии других прославленных выпускников и профессоров. Там нет ничего интересного, но дальше мы натыкаемся на фотографию мамы – одну из последних, ту, что публиковали на ее книгах и в пресс-релизах.

– Не могу на нее смотреть, – бормочу я и отворачиваюсь.

Дайан не отвечает.

Дальше мы проезжаем до жилого дома над магазином.

Пять этажей. Старенький фасад. Под окнами по Мейн-стрит ходят туда-сюда студенты.

– Здесь Лиззи жила три года, – говорит Джон с плохо скрытой ностальгией.

Втроем мы заходим во внутренний двор и оказываемся перед уродливой зеленой дверью с кнопкой звонка. Двор подметает какой-то человек – как выясняется, управдом. Джон пожимает ему руку, но нас с Дайан не представляет, и я ему за это признательна.

– У дома менялся владелец? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает управдом – тощий коротышка с козлиной бородкой. – Он тут один уже лет сорок.

– Раньше я часто здесь бывал, – говорит Джон с очаровательной дружелюбной улыбкой. – Учился в колледже. Вот и заехал по старой памяти…

– Да? А ведь здесь жила та женщина, знаменитая писательница. Ну вы знаете. Е.В. Ранш. Три года. Вы были знакомы?

Джон кивает.

– Да.

– Надо же! Она теперь миллионерша. Автор бестселлеров.

– Точно.

– Иногда тут появляются ее фанаты. Задают вопросы. Бывают и всякие фрики. Собираются, жгут свечи. В прошлом месяце пришлось в полицию звонить. Кажется, она умерла или что-то в этом роде…

– Умерла.

– Иногда и журналисты захаживают.

– Вы ее знали? – осторожно спрашивает Джон.

– Не-а. – Лицо у коротышки разочарованное. – Я сюда поступил, когда она давно съехала.

– Понятно. А предыдущего управдома вы случайно не знаете?

Речь о Гранжере: мне известно его имя по маминым письмам, хотя Джон говорил, что виделся с ним всего раз или два.

– Не. Никогда не встречались. Он вроде был племянником владельца.

– Был?

– Да. Попал в тюрьму еще до моего прихода на работу.

– В тюрьму?

– Ага, надолго. Всякой дрянью торговал.

У меня сжимается сердце. Я надеялась отыскать кого-нибудь, кто знал маму, пусть хоть шапочно. Но может, отец был прав. Она была одиночкой и мало с кем общалась.

Какое-то время мы катаемся по городу. Джон показывает места, где они проводили время, и бары, которые посещали. Он не знает, где жила Тоня, так что на этом все. И хотя день прекрасный и они с Дайан смеются и обмениваются шутками, настроение у меня хуже некуда.

Мы заканчиваем на Мейн-стрит – останавливаемся пообедать в кафе. Когда я приканчиваю мой сэндвич, Джон и Дайан заказывают кофе, а я извиняюсь и говорю им, что хотела бы прогуляться. Они понимающе кивают. Мне нужно побыть одной. Я хочу взглянуть на город ее глазами. Почувствовать то же, что чувствовала она, когда шла в колледж.

Я знаю, что Джон и Дайан хотят поговорить про маму и про Тоню. Но прежде всего про меня. Они считают, что я слишком юна для таких секретов, как у моей семьи. Естественно, им хочется обсудить то, что произошло и что может произойти в будущем.

Около часа я бесцельно слоняюсь по городу, пока у меня не леденеют руки, а нос не превращается в сосульку. В этот момент мне по мобильному звонит Джон.

– Думаю, нам пора назад в аэропорт, – говорит он.

– Да. Встречаемся на Мейн-стрит, возле кафе.

Когда мы садимся в пикап Дайан, у меня от разочарования щемит сердце. Мне грустно и обидно. Не знаю, что я надеялась отыскать тут, в Олд-Боу, – возможно, какой-то намек на то, что случилось с моей мамой.

Но мы не нашли ничего.

Мы покидаем Олд-Боу, и я смотрю в окно на лес, прилегающий к дороге. Там темно и уныло, внезапно посеревшее небо ложится на деревья тяжелым грузом. Мне хочется заплакать.

И вот опять он – указатель со странной рыбой… Мы быстро проносимся мимо, но я оглядываюсь и автоматически повторяю:

– Острые зубы.

Джон косится на меня через плечо, потом смотрит на Дайан и снова на дорогу.

– Может быть, однажды мы сможем приехать сюда и я покажу тебе озера. Подростками мы ночевали на берегу в палатках.

– Так вы отсюда, да? – спрашиваю его.

– Не совсем, но эти озера – настоящее чудо.

– Возможно. Когда-нибудь, – тихо откликаюсь я.

И с этой отсылкой к далекому неведомому будущему моя единственная надежда узнать хоть что-нибудь о маме развеивается как дым.

Дайан сворачивает в небольшой городок рядом с шоссе: ей нужно заправить машину.

Я захожу на заправку купить кофе и, маленькими глотками отпивая обжигающую жидкость, смотрю в окно; там Джон разговаривает с Дайан, заливающей бензин в бак пикапа. Они больше не улыбаются. И говорят вполголоса. Интересно, не придумывают ли они какой-нибудь способ выяснить правду о моей маме? Я никогда не перестану надеяться.

У меня нет матери. Меня так внезапно поражает эта мысль, что приходится стиснуть челюсти, чтобы не заплакать.

Я была так близка к тому, чтобы узнать правду… Но недостаточно, чтобы докопаться до самой сути. И от этого мне больно. Хотя нет, слово неверное. Осознание убивает меня. Скорее всего, я никогда не узнаю правду про свою мать.

Внезапный скрежет шин с другой стороны улицы заставляет меня вскинуть голову: какой-то фургон так резко срывается с парковки, что оставляет за собой облачко дыма от шин.

– Придурки, – бурчит парень за кассой.

А потом я вижу это. «Хозтовары Гекльберри», – гласит вывеска над магазином.

Невольно усмехаюсь: как Гекльберри Финн.

И тут в памяти у меня щелкает: «Гекльберри», хозтовары.

Я таращусь на вывеску, и земля уходит у меня из-под ног. Этого не может быть.

Выбегаю наружу.

– Джон, Джон! Я знаю это название!

– Какое название?

– Магазин. – Киваю на ту сторону улицы. – Из него звонили пару недель назад сказать, что мы не оплатили счет. Я не поняла, что за счет, и выбросила его из головы. Но с какой стати моим родителям тут расплачиваться?

– Может, просто названия одинаковые? – Они с Дайан обмениваются встревоженными взглядами, будто я схожу с ума.

– А если нет? – Я умоляюще гляжу на него.

Вижу сопротивление на его лице, но все-таки Джон покоряется.

– Идем. – Он кивает. – Мы сейчас вернемся, – говорит он Дайан.

– Поспешите, – ворчит она. – Иначе опоздаете на рейс.

Мы с Джоном заходим в маленький магазинчик; он выглядит так, будто хозяева просто свалили товары на полки, не заботясь о внешнем впечатлении.

– Чем могу помочь? – спрашивает пожилая леди из-за прилавка, оторвавшись от своего ноутбука.

– Видите ли, – начинаю я неуверенно, – у моих родителей здесь был счет. Вроде бы, – добавляю я, волнуясь, не схожу ли и правда с ума. – У вас так можно? Завести счет и оплачивать покупки? Товары там или услуги?

– Да, конечно. Мы доставляем по всему округу.

– А вы не могли бы проверить?

– Я не могу просто так выдавать информацию, дорогуша.

– Да. Ясно. Но мои родители вам задолжали. Счет просрочен.

Ее лицо уже не такое суровое.

– А как фамилия?

– Каспер.

– Каспер, Каспер, Каспер… – Она не сводит глаз с экрана компьютера и щелкает мышкой. – Нет, у нас таких нет.

Я едва не плачу от разочарования.

– Может, они использовали другое имя?

– А вы его знаете?

У меня падает сердце.

– Нет.

Джон встает у меня за спиной.

– На какой номер они звонили? Из магазина? – спрашивает он меня.

– На домашний. – Я сразу понимаю, к чему он клонит. – А вы можете проверить по номеру телефона?

Дама пожимает плечами.

– Диктуйте.

Я диктую наш номер, и она снова утыкается в экран. Ее наморщенный лоб разглаживается.

– Да. Вот он. На семь недель просрочен, – говорит она. – Счет оформлен на компанию «Загородная недвижимость». Все верно?

Она вопросительно на меня смотрит.

Я гляжу на Джона.

– Никогда не слышала о такой компании. Но если номер принадлежит родителям, он же их, верно? Погодите…

Новое осознание настигает меня. Я выхватываю мобильный и звоню ЭйДжею, но звонок слетает. Связи нет. Дрожащими пальцами снова набираю номер.

Над дверью звенит колокольчик, и входит Дайан.

– Вы опоздаете на самолет. Или мне придется гнать как сумасшедшей, – говорит она, но Джон многозначительно на нее косится, и Дайан, развернувшись, смотрит на меня.

– Слушайте… – говорю я; мое сердце бьется так, что я с трудом дышу.

– Маккензи, успокойся. Отдышись, – говорит мне Джон. – Ты в последнее время принимала свои лекарства?

Я качаю головой.

– Дело не в этом. Просто… Мы с другом кое-что разузнали. У Тони была недвижимость где-то под Олд-Боу, примерно тогда, когда мама с папой учились в колледже. Позднее она продала ее какой-то компании. Я не помню название, но похоже… вдруг это та самая?

Джон с Дайан переглядываются.

Я не схожу с ума. Я была права. Мои родители имеют отношение к этому хозяйственному магазину.

– Если компания принадлежит моим родителям и у нее здесь счет…

– Вы собираетесь платить? Что вообще происходит? – грубо перебивает меня дама за прилавком, уставившись на нас с мрачным видом.

Я разворачиваюсь к ней.

– Вы знаете, как долго у этой компании здесь есть счет?

Женщина секунду колеблется, потом переводит сердитый взгляд с меня на экран компьютера. Ее брови взлетают вверх.

– Больше двадцати лет.

У меня подкашиваются колени.

Джон запускает руку в волосы.

Дайан делает шаг к прилавку.

– Мэм! – Она приветственно кивает головой. – А куда доставляли заказы?

– По адресу.

– Этот адрес есть в компьютере?

– Естественно, есть, – вмешиваюсь я.

Дама злобно на меня зыркает.

– Я не имею права выдавать персональную информацию.

Дайан опирается о прилавок.

– Мы понимаем. Но речь может идти о преступлении.

– Извините? – Дама прожигает ее взглядом.

– Я это вот к чему: либо мы с вами посмотрим адрес по вашей базе, либо нам придется пойти в полицию – и тогда они явятся к вам с ордером на обыск.

– Да что вы? Серьезно? Пускай приходят. – Дама за прилавком выпячивает грудь.

Дайан нисколько не обескуражена.

– Конечно, пускай. Проблема в том, что они, скорее всего, конфискуют ваш компьютер. И запрут магазин, чтобы провести обыск. Мы же этого не хотим, правда?

Взгляд женщины по-прежнему пронизывающий, но она все-таки опускает глаза на экран ноутбука и резко отвечает:

– Саргановая просека, двадцать два. В двадцати минутах отсюда.

Не могу унять дрожь, пока мы едем назад в сторону Олд-Боу.

– Вы пропустите рейс, – предупреждает Дайан.

– Ничего. Мы должны проверить, – говорит Джон. – На всякий случай. Я забронирую нам билеты на завтрашнее утро. Переночуем в отеле. – Он через плечо оглядывается на меня. – Ты в норме?

Я киваю, но мое сердце бешено стучит. Я совсем не в норме. Совсем.

И Джон тоже. Он постоянно трет руки о джинсы, и следующие двадцать минут проходят в полном молчании.

Я не свожу глаз с офлайн-трекера GPS в телефоне и нашего пункта назначения – точки на берегу озера, к которой не ведет никакой видимой дороги.

В какой-то момент я шумно выдыхаю.

– Маккензи, все будет хорошо, – говорит Джон, пытаясь успокоить меня. – Скорее всего, там просто арендаторы.

– И мои родители платили им за доставку припасов аж двадцать лет?

– Мы же не спросили, что они заказывали. Может, дрова для камина. Или уголь. Такие вещи…

– Джон! – перебивает Дайан, оглядываясь на меня. – Держись, милая.

Я не смотрю на дорогу – только на точку и на поворот, приближающийся мучительно медленно.

– Вот здесь, – говорю наконец, переводя взгляд с трекера на дорогу. На обочине – уродливый указатель с рыбой.

– По указателю? – спрашивает Дайан.

– Ага. – Мое сердце делает скачок такой силы, что грозит пробить грудную клетку. – Острые зубы, – снова бормочу я.

Через милю от поворота мы выезжаем на лужайку перед небольшим бунгало. У крыльца припаркована старенькая голубая «Тойота». За деревьями поблескивает озеро.

– Мы можем войти? – спрашиваю я.

Дайан вздыхает.

– Ну раз уж приехали… Идемте.

Мы вылезаем из машины.

Я подхожу к Джону и останавливаюсь. Втроем мы стоим возле пикапа, глядя на дом и не шевелясь. Я с усилием делаю вдох. Джон кладет руку мне на плечо.

– Маккензи?

Я поднимаю на него глаза.

– Ее там нет. Успокойся. Просто дыши, хорошо? Скорее всего, это не то, что ты ожидаешь.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю.

– Ладно.

Но на самом деле я в ужасе. В ужасе, что мы ошибаемся. Что уже слишком поздно. Что мы обнаружим нечто куда более страшное, чем могли себе представить.

Втроем мы медленно идем к дому. Тут открывается дверь, и мы снова замираем.

Как и мое сердце.

Кажется, от волнения меня сейчас стошнит.

Женщине на крыльце лет сорок; она в спортивных брюках, халате медсестры и куртке-парке. Ее темные волосы собраны на макушке в небрежный пучок.

Я вопросительно смотрю на Джона.

– Это не она, – заверяет меня он. – Не она, Маккензи. Дыши, о'кей?

– Уф… – Я выдыхаю, сглатывая желчь в горле. Веселая таблеточка сейчас очень пригодилась бы.

– Я могу вам чем-то помочь? – громко спрашивает женщина, сходя с крыльца и направляясь к нам.

Снова смотрю на Джона. Похоже, я потеряла дар речи. Я вообще не знаю, что сказать.

– Здравствуйте. Да. Мы кое-кого ищем, – говорит он. – Не уверен, что мы приехали по адресу…

Джон улыбается женщине, которая остановилась в нескольких шагах от нас; она держит руки в карманах парки и несколько секунд не мигая смотрит на меня, а потом окидывает взглядом Дайан и Джона.

– Это ваше бунгало? – спрашивает он.

– Нет. Я просто здесь работаю. – Она снова переводит взгляд на меня.

– Работаете? Кем, если позволите спросить?

Она с трудом отводит от меня взгляд.

– Я сиделка.

– Сиделка?

– Да. В частной компании. Ухаживаю за больными.

– И здесь тоже?

– Да. И здесь тоже. А в чем дело?

Я изучаю дом у нее за спиной: дым, идущий из трубы, выметенное крыльцо, клумбы, пока пустые, но чистые и подготовленные к будущим посадкам.

– А как зовут вашего пациента? – спрашивает Джон.

Сиделка отступает на шаг назад.

– Слушайте, мне неприятности не нужны. Я не имею права разглашать личную информацию. Мне платят за мои услуги, поэтому…

– Я понимаю. Мы просто ищем одного человека… Честно говоря, мы сами не уверены, кого именно…

Сестра фыркает и отступает еще на шаг, готовясь нырнуть назад в дом. Я перевожу взгляд на окна и вижу в одном из них лицо. Не могу понять, чье оно, но занавеска шевелится – и лицо исчезает.

– В доме кто-то есть, – бормочу я.

Джон глядит на меня, потом на медсестру.

– Вы знаете, кто здесь живет?

Она снова смотрит на меня, очень внимательно, а потом на Джона. Наклоняет голову и с подозрением щурится.

– Вы родственники или кто-то в этом роде?

– Возможно.

Она кивает, окидывая Джона взглядом с головы до ног.

– Никогда вас тут раньше не видела. – И тут же ее взгляд возвращается ко мне.

– Мы… Мы только что узнали, что она может жить здесь, – туманно и неуверенно произношу я.

Лицо медсестры светлеет. Она заглядывает мне в глаза.

– Посетителям сюда нельзя, – отвечает женщина. – У меня четкое распоряжение. Никакого разглашения личной информации. – Она переводит взгляд на Джона. – Простите, ребята, ничем не могу помочь.

– Но почему? – настаивает Джон.

– Моя клиентка в нестабильном состоянии.

– Ч-что это значит? – с колотящимся сердцем спрашиваю я. Мне хочется узнать хоть что-нибудь. Позднее я постараюсь вернуться, пробраться в дом и выяснить, кто тут живет.

– Сегодня у нее спокойный день. – Сиделка кивает в сторону дома. – На нее влияет погода. Она мало говорит. Иногда бормочет какие-то слова. И пишет. Пишет чудесные вещи, почти не имеющие смысла. Практически ни с кем не общается. В этом-то и проблема. У меня строгие инструкции не подпускать к ней никого, чтобы не спровоцировать новое обострение.

Но из всего, что она говорит, меня цепляет одно-единственное слово. Пишет.

– Она пишет? – шепотом переспрашиваю я и умоляюще гляжу на Джона, а потом на Дайан. – Она пишет. Женщина в доме пишет.

– Она редко выходит на улицу, – продолжает медсестра. – Особенно в такую погоду. И я не могу вас к ней впустить. Простите, но мне хорошо платят, чтобы я заботилась о ее безопасности.

Мы втроем переглядываемся. Я расстроена. И встревожена. И возбуждена. Но прежде всего мне хочется знать, кто там внутри. Всю нашу поездку я надеялась отыскать часть себя самой в этом городе, в этом штате – что-нибудь, чего никогда не находила в женщине, которая растила меня, или в мужчине, которого я называла отцом…

Джон, похоже, волнуется не меньше моего.

– В общем… – Медсестра вытаскивает из кармана телефон. – Я вынуждена просить вас удалиться. Или я вызову службу безопасности.

От отчаяния мое сердце грозит вырваться из груди.

И тут дверь со скрипом приоткрывается.

Медсестра оглядывается на звук.

– Это очень необычно, – бормочет она, от потрясения роняя руки, когда на крыльцо выходит женщина. – Она почти не бывает на улице. У вас посетители, Тоня!

От этого имени волоски у меня на шее встают дыбом.

– Господи Иисусе! – шепчет Дайан.

Женщине в дверях около сорока. Густые распущенные волосы падают ей на плечи. Она в толстом вязаном свитере, пижамных брюках и домашних тапочках.

Женщина стоит на крыльце, глядя на нас.

Раздается громкое «ох!» – это снова Дайан. Она прикрывает рот ладонью, уставившись на женщину на крыльце.

– Боже! – восклицает Джон рядом со мной. Он запускает пальцы в волосы, не сводя с женщины глаз.

– Это… это она? – шепотом спрашиваю я, боясь собственных слов.

Но когда присматриваюсь внимательней, необходимость в подтверждении отпадает. Сходство налицо. Если б я использовала одно из тех приложений, которые могут состарить фото на двадцать лет, то получилась бы она – женщина с темными седеющими волосами и мягкими чертами, которая медленно спускается по ступеням и идет к нам.

Медсестра приподнимает руки, выставив ладони вперед, словно готовясь поддержать ее, чтобы она не упала.

Мы еще не знаем, что с ней, понимает ли она, что происходит. Но мои глаза наполняются слезами.

– Боже мой, – опять выдыхает Джон, и я, бросив на него взгляд, вижу, как его лицо застывает от шока.

Они не обманывали: я ее точная копия.

Ошибки быть не может: хотя женщина, которая меня растила, была похожа, разницу заметил бы любой, кто знал их достаточно хорошо.

Я чуть слышно всхлипываю. Мы никогда не встречались с этой женщиной, моей биологической матерью, но не потому я готова разразиться слезами.

Знаете, что такое настоящая жестокость? Отобрать у ни в чем не повинного человека его талант, его достижения, его любимых людей и двадцать один год держать взаперти!

Знаете, что хуже убийства? Похоронить кого-то заживо.

Взгляд женщины ненадолго останавливается на Дайан. Потом на Джоне.

Она идет медленно, неуверенно, дергаными шагами, как будто ноги ее не слушаются. Потом ее глаза фокусируются на мне, возвращая меня к страницам дневника и истории прекрасного разума, который разрушила невероятная жестокость.

Женщина останавливается, вглядываясь в мое лицо. Она прямо передо мной.

Тот же рост, что и у меня. То же телосложение. Те же черты. Ее руки, как плети, висят по бокам. От нее пахнет дымом очага и цветами. Ветер шевелит ее длинные волосы с проседью, которые – можно сказать с уверенностью – раньше были цвета воронова крыла. У нее сухие губы и бледная кожа. Морщинки в уголках глаз. Красота этой женщины увяла за годы одиночества и страданий, но одухотворенность никуда не делась.

Ее ни с кем невозможно спутать – смотря на нее, я словно заглядываю в свое будущее.

Мне кажется, весь мир остановился.

Ее глаза спокойные и какие-то пустые, взгляд скользит по моему лицу. Потом она слегка наклонят голову.

– Здравствуй, – говорю я еле слышным шепотом.

В груди у меня так тесно, что трудно дышать. Единственное, что заставляет меня улыбаться, – отсутствие в глазах этой женщины печали, горечи или безумия. Они спокойны, как океан.

Она медленно поднимает руку, словно это стоит ей больших усилий. Я слегка вздрагиваю, когда кончики ее пальцев дюйм за дюймом обводят контуры моего лица.

Прикосновение у нее теплое и легкое как перышко. Материнское. Хотя ей так и не дали почувствовать себя матерью.

На секунду мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется. Скорее всего, эта женщина никогда не поймет по-настоящему, кто я такая. Это самые долгие секунды в моей жизни; от движений ее пальцев по моему лицу у меня заходится сердце. Я стою, замерев, боясь шевельнуться и отпугнуть ее.

Она опускает руку, и уголки ее губ изгибаются в бледном подобии улыбки. Глаза начинают стекленеть.

Она закрывается в себе? Нет! Прошу! Нет-нет-нет!

Но вдруг я вижу в ее глазах блеск и понимаю, что это слезы. Не может быть!

Сердце рвется у меня из груди. Глаза, как и у нее, наполняются слезами, грозящими вот-вот пролиться.

– Я Маккензи, – говорю дрожащим голосом и улыбаюсь ей.

И тут ее ласковый взгляд встречается с моим, глаза сияют добротой, а губы приоткрываются в первом слове.

Слове, которое я повторяла множество раз, читая ее дневники.

Сейчас она произносит его вслух, мягким шепотом, который кажется мне оглушительным:

– Цветочек…

– Давай быстрей! – кричит ЭйДжей из гостиной.

– Мне нужна помощь! – отзываюсь из кухни, пытаясь вытащить противень с запеченной брюссельской капустой из духовки.

Я слышу смех Джона и Дайан и, хотя едва не обжигаюсь противнем, не могу удержаться от улыбки.

Мы собираемся у Джона почти каждую неделю с тех пор, как отыскали маму год назад. Но это первый День благодарения, который мы встречаем вместе: я, ЭйДжей, Дайан и мама. Дайан называет нас «отряд справедливости».

Технически это ЭйДжей откопал информацию о прошлом моей мамы, включая адрес Дайан. Благодаря ему безумная цепь событий в прошлом году привела к нашему открытию. Но без помощи Дайан и Джона я никогда не докопалась бы до правды там, в Олд-Боу. Поэтому мы действительно команда.

Я ставлю противень на столешницу и, наклонившись, втягиваю носом аппетитный аромат. Слышу за спиной торопливые шаги.

– Тебе помочь? – ЭйДжей обнимает меня за талию и щекочет носом шею. – Ну давай, копуша…

– Я стараюсь. Перестань меня отвлекать, – бурчу я, хихикая, когда он меня целует.

– Я и не стал бы, не отвлекай ты меня, – шепчет ЭйДжей мне на ухо.

– Эй, следи за своими загребущими ручонками!

– Если и дальше продолжишь грубить, придется отвезти тебя в какую-нибудь глушь и там проучить. – Одна его рука пробирается мне под блузку.

Я хохочу и отбиваюсь от нее.

– Все ждут, – напоминаю ему.

Он чмокает меня в щеку и тянется к стопке чистых тарелок.

– Капусту положим сюда? – Берет одну из них.

– Ага.

Я наблюдаю за тем, как он строит из себя образцового ухажера, и не могу перестать улыбаться.

Мне очень повезло. Я повторяю ему это постоянно, и ЭйДжей раздувается от гордости. Но я и правда самая счастливая девушка в мире.

– Давай-давай-давай! Все заждались, – торопит он меня, подхватывая блюдо с капустой и бутылку газировки.

В этот День благодарения у меня целый стол людей, за которых я признательна мирозданию.

Джон – теперь он просто Джон, а не профессор Робертсон – что-то проверяет в телефоне.

Мама сидит рядом с ним. Она проходит долгосрочное лечение, и врачи говорят, что прежней она никогда не станет, даже наполовину. Мама почти не говорит, но я знаю, что она многое понимает и чувствует. Мне нравится, как она смотрит на меня – будто я весь ее мир.

Мама мягко улыбается нам, когда мы с ЭйДжеем входим в гостиную.

Дайан с прошлого года снимает квартиру у нас в городе – на это пришлось пойти из-за суда и шумихи в прессе. Она неоднократно давала свидетельские показания против Бена и Эвелин Каспер, а также Тони Шаффер, жившей под именем Элизабет Данн все это время.

– Только посмотрите на это, – говорит Джон, глядя в свой телефон. – Последний номер «Нью-Йорк пост».

Он протягивает мне телефон.

– Они называют это литературным мошенничеством века, – добавляет Джон.

Так оно и есть.

Когда мы нашли маму, мою настоящую маму, за дело взялось ФБР. Мы неделю провели в Олд-Боу: Джон, Дайан и я. ЭйДжей прилетел к нам сразу же. Как и детектив Хименес.

А потом наши жизни перевернулись. И это еще мягко сказано.

Дайан стала первой свидетельницей, подтвердившей кражу личности. Потом нашлись другие люди из приюта, узнавшие Тоню по ее давнишним фотографиям с отцом и опознавшие ее как Тоню Шаффер. Некоторые друзья отца по колледжу тоже дали показания насчет Тони и Лиззи. Профессора из Олд-Боу тоже. Кто-то раскопал старые снимки с церемонии посвящения в студенты. Оказалось, что у Джона были негативы с тех времен, которые он так и не проявил. Конечно, там было множество фото Лиззи.

Анализ ДНК подтвердил, что женщина из бунгало на озере – действительно моя биологическая мать. Медсестры, которые ухаживали за ней эти двадцать лет, сообщили, какие лекарства она получала, – в основном седативные. Спустя некоторое время они прекратили ей их давать. Никто из них не встречался с Тоней Шаффер, изображавшей Элизабет Данн, лично.

Документы компании «Загородная недвижимость», купившей бунгало и оплачивавшей содержание там моей мамы, привели к моим родителям. Им следовало бы избавиться от дневников и оригинальных рукописей – на них сохранились отпечатки пальцев женщины из бунгало.

Но вот что самое главное. Ели бы бабушка не сфотографировала тогда Тоню с отцом, было бы куда сложней опознать Тоню в молодости. Собственно, расследование могло вообще не начаться.

Найти мужчину, который шантажировал мою семью и которому родители годами платили, так и не удалось. Отец обвинял свою жену в измене и подкупе любовника. Он сел в тюрьму на пожизненный срок.

И бабушка тоже – за пособничество в похищении и мошенничество. Она могла бы выйти сухой из воды, не подтверди медсестры, ухаживавшие за мамой, что Эвелин Каспер не раз заезжала в бунгало за последние двадцать лет.

По сути, как только Тоня с отцом переехали на Восточное побережье, бабушка ринулась в Олд-Боу «улаживать дела». Она участвовала во всем с самого начала. И получала за это щедрую долю гонораров Е.В. Ранш. Четверть, если быть точной. Теперь она сидит в тюрьме, а ее имущество конфисковано.

Видишь, мам? Я же говорила, что бабушка – чудовище.

Мне ее не жаль. Я видела, в каких условиях моя мать жила все эти годы. В бунгало нашли ее рукописи – сотни страниц. Благослови боже криминалистов, которые доказали, что почерк на них тот же, что в оригинальных рукописях уже опубликованных книг.

За кражей личности стояли безжалостные монстры.

К делу привлекли и адвокатов по авторскому праву. Мой трастовый фонд единственный остался нетронутым. Все остальное у отца и бабушки с дедом конфисковали – недвижимость, сбережения, будущие роялти.

Адвокаты здорово нажились на этом процессе. Маму защищали лучшие из лучших. Она победила. И хотя ей были возвращены деньги и авторские права, она не может официально пользоваться ими из-за психического состояния. Меня назначили попечителем траста Е.В. Ранш. И маминым опекуном.

Но, что важнее всего, маме вернули ее имя – Элизабет Данн – и права на книги. Она этого не понимает, и ее это не беспокоит. Но я вижу в ее глазах, когда она смотрит на меня и на Джона, как она счастлива быть с нами рядом, и это единственное, что имеет значение.

Та сучка Лайма Рот? Ее допросили и обвинили в пособничестве. Но, конечно, издательство и пиарщики нашли ей отличных адвокатов.

«Я понятия не имела о подмене, – заявила она на пресс-конференции. – Мы с Элизабет Данн ни разу не встречались лично до подписания контракта. Я – главная жертва в этом деле».

Лайма, может, и не села в тюрьму, но журналисты разнесли ее в пух и прах. Когда в дело вступает ФБР, договоры о неразглашении перестают действовать. Она так и не смогла объяснить, почему для Элизабет Данн-Каспер приходилось нанимать райтеров, которые дописывали недостающие фрагменты ее книг.

Джон уже нашел для мамы новых литературных агентов. Предыдущее издательство лишилось прав на опубликованные произведения Е.В. Ранш. Какой же они устроили скандал! Мы подписали контракт с другим издателем. Предыдущие экземпляры уже распроданы за невероятные деньги, а новые выходят грандиозными тиражами.

Недавно я говорила с детективом Хименесом. Он теперь местная знаменитость. И до сих пор поддразнивает меня насчет доклада о краже личности.

Так что сегодня мы собрались отпраздновать победу. Мою – в том, что я нашла маму. И ее – в том, что восторжествовало правосудие.

Она мягко улыбается, ловя мой взгляд. По словам врачей, во время родов у нее, скорее всего, случился инсульт, приведший к нарушению функций мозга и потере памяти. А потом она долгое время провела под действием седативных препаратов, пока медсестры, которые за ней ухаживали, не пришли к выводу, что тут что-то нечисто, и не прекратили скармливать ей таблетки. Не говорит она, скорее всего, по собственной воле. Может, когда-нибудь еще побеседует со мной… Сейчас же ей нравится слушать, как я читаю вслух мои рассказы.

Она уже год находится в специальной лечебнице. Мы пока подыскиваем ей дом; когда она туда переедет, мы обеспечим ей должный медицинский уход.

– Что тебе сказал новый агент? – спрашивает Джон, когда мы рассаживаемся за столом.

– Спросил, не собираюсь ли я написать книгу о маме.

– Напиши! – восклицает ЭйДжей, набивая рот жареным бататом. – Ты талантливая. Лучше тебя этого никто не сделает. Можешь назвать книгу «Острые з; убы».

Я бросаю на него предупреждающий взгляд, а потом снова смотрю на маму. Не стоило при ней произносить эти слова.

– Посмотрим, – бормочу уклончиво.

– А я там буду? – интересуется ЭйДжей.

– Какой тщеславный! – Я закатываю глаза.

Джон с Дайан хохочут.

Мама теперь знаменитость. Ее фотография – без помады, с проседью в темных волосах – вовсю вирусится в Сети. Она – новая легенда. Мученица.

День благодарения проходит весело. Джон ухаживает за мамой, подливает ей воды и подает пирог. Мне кажется, когда-то он очень любил ее. Наверное, до сих пор любит, но по-другому.

В дверь звонят. Высоко подняв брови, Джон встает из-за стола.

– Только бы не папарацци, – бормочет он.

Минуту спустя возвращается. Вид у него недоумевающий, в руках – конверт.

– У двери никого, – говорит Джон и протягивает конверт мне.

Маккензи Данн. От фаната № 1. ХОХО

Сглатываю, оглядывая людей за столом, которые выжидающе на меня смотрят.

– Что там? – нетерпеливо спрашивает ЭйДжей, не сводя глаз с конверта.

Дрожащими руками я распечатываю письмо. Там всего одна страница – такая же, как те, что я получала год назад. Из того же дневника. Тот же почерк. И начинается она с оборванного предложения.

В ступоре смотрю на эти слова, пытаясь вспомнить, чем начиналась фраза в письме, которое я не перечитывала уже много месяцев.

– Кензи, ну же! Что там? – торопит меня ЭйДжей.

В памяти медленно встает последнее послание от мамы: она в доме Джона, беременная, и хочет бросить моего отца. Текст обрывался вот где:

Снова смотрю на страницу, которую держу дрожащими руками.

Возможно, Бен не имеет к тебе никакого отношения.

– Можно?

Я поднимаю глаза на Джона и рефлекторно протягиваю ему страницу, не в силах отвести от него взгляд.

Джон всегда был рядом с мамой в Олд-Боу. К нему она обратилась за помощью. И он пообещал ей помочь.

– Прощу прощения, – говорю я, вставая так резко, что мой стул падает.

– Маккензи… – Голос Джона долетает до меня уже у входа в ванную.

Запираю за собой дверь, поворачиваю кран и крепко зажмуриваюсь. Мне трудно дышать, но еще трудней осознать правду, внезапно бьющую прямо в лицо.

– Не может быть, – шепчу я, глядя в зеркало и пытаясь отыскать в отражении черты моего отца.

Слезы текут у меня по щекам. Пробую сделать глубокий вдох, но грудь словно сдавило железными клещами, а кровь так и стучит в ушах.

Мне надо успокоиться, но руки продолжают трястись, и ледяная вода из крана, под которую я их подставляю, нисколько не помогает.

Все еще дрожа, я открываю шкафчик над раковиной. Мне нужно обезболивающее или снотворное – что угодно, лишь бы усмирить нервы. На средней полке несколько флаконов, включая лекарства по рецепту, но я как зомби смотрю лишь на один – со знакомым названием на этикетке.

Я не поняла бы, что это, если б мне не прописали такое же лекарство от моего наследственного заболевания, обычно передающегося от одного из родителей.

Мой рот распахивается в безмолвном «ох!». Воспоминания мечутся в голове, как рой насекомых, – мамино письмо, где она рассказывает, как явилась к Джону с бутылкой виски. И ее слова из последнего письма:

Я помню, как Джон смотрел на меня после лекции, когда спросил о моем здоровье и я ему рассказала про заболевание. В его глазах была не жалость, а шок от осознания, что он страдает той же болезнью. И ведь он уже знал, что я – дочь Элизабет.

Слезы продолжают течь, пока я, зажмурившись, заново проживаю те чувства, что испытывала на суде – в первую очередь ненависть к отцу за то, что он сделал с мамой. Ненависть была настолько острой, что во время посещения в тюрьме я сказала ему: «Мне жаль, что ты мой отец».

Я улыбаюсь сквозь слезы и всхлипываю, силясь понять, что ощущаю сейчас.

– Маккензи? Кензи? – мягким голосом зовет Джон из-за двери, а потом осторожно стучит.

Снова всхлипываю от этого голоса – самого заботливого из всех, что мне приходилось слышать.

– Пожалуйста, открой, – ласково просит он. – Все хорошо. Давай поговорим.

Я отпираю дверь и медленно приоткрываю ее, впуская в свою жизнь новую часть, о существовании которой раньше не подозревала.

Джон стоит с письмом в руках и глядит мне в глаза. В его взгляде боль от моих слез.

Я показываю на флакон с лекарством и, собравшись с силами, говорю:

– Вы знали.

Джон смотрит на листок, потом на флакон, потом на меня.

– Да, – отвечает он еле слышно.

– Когда вы поняли?

– После той лекции. – Он слабо улыбается. – Когда ты рассказала про свою болезнь.

– Так… – Мне не удается сдержать всхлип. – Так вы знали все это время? Но почему же не сказали?

Он с трудом сглатывает.

– Хотел получше с тобой познакомиться. На тебя столько всего навалилось… Тебе требовалось время, Маккензи.

За ним возникает тень, рука нежно трогает его за плечо. Мама.

Она смотрит на него, потом на меня и на флакон. В ее глазах вопрос. Возможно, она пытается понять, что происходит. Хотелось бы мне, чтобы она могла рассказать нам всю историю…

И вдруг мама улыбается и прислоняется щекой к его плечу.

Джон кивает.

– Все будет хорошо, – говорит он, слабо улыбаясь, но взгляд его прежний, тот, что способен угомонить шторм или целую аудиторию студентов. А еще – стереть многие годы лжи. – Давай поговорим, Кензи. Пожалуйста. Время пришло.

Я с улыбкой киваю. Он, она, я – наконец-то все кусочки пазла совпали.

– Да. Давай поговорим.

Говорят, с приходом старости жалеешь, если в твоей жизни мало что происходило и тебе не о чем рассказать. У меня, наоборот, историй слишком много. И большинство из их мрачные.

Я много лет не праздновала День благодарения, но этот – особенный, потому что вся семья наконец-то в сборе. Бедняжка Лиззи: она прошла через настоящий ад.

И вдруг еще одно письмо – в такой-то день! Новости оглушительные: Джон может быть отцом Маккензи. Они в другой комнате, разговаривают. Джон, Маккензи, Лиззи.

Маккензи унаследовала не только доброту матери, но и ее решимость. Я недостаточно хорошо знаю Джона, но с такими родителями эта девочка покорит весь мир – никаких сомнений.

Мы с ее парнем, Эмерсоном, не члены семьи, но и у нас есть уши. Эмерсон вгрызается в индейку и лишь пожимает плечами, когда я шикаю на него, а потом подталкивает в мою сторону тарелку с запеченным бататом.

– Они там надолго, – говорит он. – Можно пока поесть.

– Ты ешь, мальчик, – отвечаю ему с улыбкой. Он, похоже, хороший человек.

Что еще нам делать? Видит бог, эта семья достаточно настрадалась. Лично я очень надеюсь, что они не продолжат копаться в прошлом и не найдут там новых тайн.

Своих детей у меня нет. Но за годы работы в приюте я повидала их множество – каждый со своей историей, своими проблемами и надеждами.

Я продолжала следить за Лиззи и Тоней после выпуска из Келлера. Тоня забеременела, еще когда жила в приюте. Какое-то агентство заплатило ей кругленькую сумму, чтобы она отдала ребенка на усыновление. Девицы вроде нее ловко находят способы нажиться даже на такой ситуации. Да и что из нее вышла бы за мать! Она ни о ком никогда не умела заботиться.

Лиззи поступила в колледж. Позванивала время от времени, на мой день рождения и Рождество, а потом пропала. Я не обижалась – многим детям не хотелось вспоминать о том, где они росли.

А потом, месяца три назад, я заглянула в магазинчик на заправке, где обычно заливаю бензин. За прилавком была Мари, а в руках у нее – книга. «Ложь, еще ложь и возмездие» – было написано на обложке.

– Интересная? – спросила я.

– Обалденная, поверишь? Не оторваться, – сказала она, качая головой. – Короче, девчонка растет в приюте, ну и трое парней ее насилуют. Вокруг всем плевать. Ну кроме одной там, завхоза, она малость помогает. В общем, девчонка вырастает и мстит этим говнюкам. Вытворяет с ними такое – мало не покажется… Я, конечно, это не одобряю, но, честно, они заслужили.

Я бросила взгляд на обложку и замерла при виде фотографии автора.

Я верю в совпадения. И не хожу по книжным. Но в тот день я проехала десять миль до ближайшего, купила книгу и прочла в один присест.

У меня нет компьютера, только старый телефон-раскладушка. Поэтому я пошла к Мари домой. У нее племянник ловко управляется со всякой техникой.

– Элизабет Каспер, – сказал он мне. – Это настоящее имя автора.

Он нашел фотографии – все, что были в интернете. Но сколько я их ни разглядывала, сходства с Лиззи не нашла.

Это была Тоня, совершенно точно.

Он нашел и ее домашний адрес. Сказал, ему пришлось повозиться, так что я дала ему двадцатку за труды.

А потом решила поехать и проверить сама. Я же старуха, свободного времени у меня хоть отбавляй. Вот и покатила на Восточное побережье. Три дня добиралась. И захватила с собой дробовик – на всякий случай.

Е.В. Ранш. Громкое имя. Роскошный особняк. Дорогущая машина. И все не по праву. Стоило мне увидеть ее – на парковке торгового центра поблизости от ее дома, – я сразу поняла, что это не Лиззи.

Я вылезла из машины.

– Тоня!

Видели бы вы, как она замерла на месте – словно олень в свете фар. Но не обернулась, просто порылась в сумке и продолжила идти. Она всегда была хорошей актрисой.

Я прошла за ней в магазин, не выпуская Тоню из виду.

Уложенные волосы. Хитрый макияж. Дизайнерская одежда. Но и они не могли скрыть, кто она на самом деле.

Она заметила, что я иду за ней, вся напряглась, когда я встала за ней в очереди, а потом едва не сорвалась на бег, когда я последовала за ней к машине.

Она быстро развернулась.

– Что вам надо? Почему вы ходите за мной?

Она меня не узнала – представляете? А вот Лиззи узнала бы наверняка.

– И как тебе изображать Лиззи? – спросила я ее, а потом добавила: – Тоня.

Ее взгляд остановился на мне, исполненный той же ненависти, что я заметила в ней еще в приюте.

– Держись от меня подальше, – прошипела она.

– Что ты с ней сделала, Тоня? – наступала я, приближаясь.

Она быстро завела мотор и чуть не отдавила мне ноги, сорвавшись с места.

Я приехала не ради мести, или денег, или шантажа. Единственное, что мне требовалось, – правда. Я хотела знать, что стало с Лиззи.

Я продолжила следить за Тоней, этой мошенницей. Не спрашивайте, как старая развалина вроде меня могла справиться с таким делом. Я охочусь. И мне попадалась добыча и потрудней.

Поблизости от их особняка было озеро – небольшой национальный парк с туристическими тропами. Она гуляла там каждый день, большую часть времени болтая по телефону.

Как-то утром на той же неделе она попалась мне на тропе – шла в лес. Я припарковала пикап на проселке, взяла дробовик и последовала за ней.

Иногда, чтобы узнать правду, достаточно легкого испуга.

Она заметила меня. Я и не пряталась, просто шла от нее на расстоянии пары десятков шагов, с дробовиком в руке. Я не волновалась, что меня кто-нибудь заметит. Я ведь приехала не убивать ее. Просто хотела поговорить.

Но в то утро в лесу не было ни души.

– Чего тебе надо, старая ведьма? – крикнула она, потом остановилась и развернулась ко мне, руки в боки, словно позировала для фото. Задрала голову, будто я ей не ровня. У нее очки были на пол-лица – закрывали ее бесстыжие зенки.

Я ей сказала, кто я такая и что мне известно.

– Что ты сделала с Лиззи, Тоня?

Она рассмеялась.

– Убирайся отсюда, старая карга! С какой стати ты вообще заявилась? Рассказывать мне свои дурацкие выдумки?

– Нет. Только правду, Тоня.

Она скривилась в уродливой ухмылке.

– Тебе деньги нужны? И не надейся. Ничего ты не получишь. Вот это, – она кивнула на мой дробовик, – тебе не поможет. Только попробуй выстрелить – тут полно бегунов, тебя сразу в тюрьму упекут. Так что убирай свою жирную задницу с моих глаз!

Я хотела, чтобы она призналась, что сделала с Лиззи: мне надо было это знать. Но она рассмеялась мне в лицо, и тогда я подняла дробовик.

– Ты все мне скажешь, Тоня! – Я пошла к ней, целясь из дробовика. Хотела припугнуть, так, слегка.

Она все смеялась, нахалка. Даже своих дурацких очков не сняла.

– Ой как стра-а-а-ашно! – хихикала она, маша руками в воздухе.

Социопат, говорите? Я так не думаю. Есть социопаты, а есть Тоня. Само воплощение зла.

Она так и продолжала махать руками, хотя я целилась ей в грудь. Ругалась и брызгала ядом, пока я не ткнула в нее стволом.

Я ничего не хотела ей делать. Тоня сама виновата.

Она поскользнулась и упала навзничь.

Удивительно, какими загадочными путями действует порой судьба…

Лиззи написала в своей книге, что наказание белого цвета, а месть – красного.

У моей не было цвета, но был звук – тот, с которым череп Тони раскололся о камень. Больше она не встала.

И знаете, что? Я ни о чем не жалею. Справедливость восстановлена.

Ложь, еще ложь и возмездие, верно?