На заброшенном аэродроме за городом этой августовской ночью собралось немало людей. Часть из них приехала веселиться и делать ставки. А часть — участвовать в нелегальных гонках.

Раньше гонки проходили в другом месте, на заброшенной трассе, но пришлось «переехать» из-за проблем с полицией.

Новое место было дальше от города, но не хуже. Организаторы уверяли, что менты сюда не сунутся. Частная территория и все такое, катать можно без проблем. К тому же и мини трибуны тут есть. И даже ВИП-места для мажоров. Удобно.

Гремела музыка, ярко светили прожекторы, отражаясь на боках машин и хромированных деталях мотоциклов, в воздухе носился запах жженой резины. Кто-то разговаривал и смеялся, кто-то накачался какого-то дерьма и танцевал под мелодичный бит, кто-то дрифтил — на каждых гонках находились те, кто уходил в занос, считая это крутым занятиям.

Одна из машин стала импровизированной сценой — на ней вызывающе танцевали две девушки, одетые в откровенные наряды. На них с ухмылочками пялились все стоящие рядом парни.

Однако стоило пройти мимо другой девушке, одетой в слитную женскую мотоэкипировку, как парни сворачивали головы, провожая ее взглядами.

Невысокая, стройная, с распущенными светлыми волосами и милым личиком. В полной экипировке — черный комбинезон с белыми вставками и защитой. Внедорожные ботинки в цвет, перчатки, шлем с кошачьими ушками в руке. Сама хрупкость, только вот глаза кажутся решительными.

Ну разве должна такая участвовать в гонках наравне с парнями? Как она вообще управляет байком?

— Познакомимся, крошка? — нахально спросил один из парней, когда она проходила мимо. Высокий, с рыжими волосами и скуластым лицом. ВИП-гость.

Девушка лениво развернулась и показала ему средний палец.

— Как грубо, — хмыкнул он, но она не стала отвечать. Пошла дальше.

Тогда парень больно схватил ее за руку.

— Эй, давай познакомимся!

— Не хочу. Отпусти, — тихим голосом сказала девушка.

Ее глаза сверкнули. Синие, точно предгрозовое небо. Дерзкие.

Он таких любит. Любит ломать их гордость, затыкая ротики долларовыми купюрами.

— Не поняла? Сказал же — хочу познакомиться. Ты мне понравилась, байкерша. Хочешь со мной повеселиться? Заплачу.

Стоявшие рядом парни заржали. Знали, что у рыжего папаша — крутой бизнесмен, да еще и депутат. Балует сыночка, а тот делает, что хочет. И покупает, кого хочет.

— Отпусти. Третий раз повторять не стану, — предупредила девушка.

— Да ладно тебе ломаться. Давай повеселимся, — ухмыльнулся парень и потянулся за поцелуем. — Ты ведь горячая, да? Сделаешь мне хорошо?

— Сделаю.

На лице девушки появилась недобрая улыбка. Одним жестом она достала перцовый баллончик и брызнула ему в лицо.

Заорав, рыжий отпустил ее и начал тереть глаза, которые будто горели.

— Тварь, мразь! — кричал он. — Найду тебя, прикончу! Стерва тупая! Да ты вообще знаешь, кто я такой?! Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?!

К нему подскочили помощники организаторов. У одного из них была бутилированная вода — ею рыжий парень спешно стал промывать глаза, продолжая выкрикивать угрозы.

Стоящие рядом наблюдали за всем этим и посмеивались. В отличие от рыжего им было весело. А девушке было плевать на его угрозы. Она пошла дальше — в предстартовую зону, где ее ждал байк.

Ее нагнал главный орг — Гремлин.

— Полина, ты с ума сошла? — с укоризной спросил он. Но с вежливой укоризной. Портить отношения с той, которая приносила кучу бабла, он не хотел.

— Я просил отпустить, — спокойно ответила она.

— Этот чел постоянно просаживает тут деньги. ВИП-персона и все такое. Будь тактичнее, а?

— Гремлин, — Полина насмешливо глянула на орга, — откуда тут ВИП-персоны? Сборище идиотов, которым некуда спускать родительские деньги.

— Какая нам разница? — пожал тот плечами. — Да и вообще, по твоей логике, дорогая, тут все идиоты, которым нечего делать.

— Я здесь ради скорости, — нахмурилась она.

— Ты здесь ради него, — возразил Гремлин. — Ради Барса.

Полина резко остановилась. Будто это слово — Барс — было для нее табу.

Ее губы плотно сжались. В глазах появилась пустота.

— Делая то же, что делал он, думаешь, что становишься к нему ближе, — продолжал Гремлин. — Мне это знакомо, поверь. Я ведь тоже терял близких, как и ты Барса.

— Я просила не говорить о нем, — процедила сквозь зубы Полина.

— Прости, прости. Не подумал. Просто мы все знаем, что вы…

— Заткнись.

— Окей. Окей. — Поднял ладони вверх Гремлин. — Молчу. Просто не делай больше ничего подобного. Тебе стартовать скоро, — посмотрел он на часы. — Удачи, малая!

— Я не малая.

— Ладно, удачи, здоровенная, — хмыкнул Гремлин, зная, что этой странной девчонке удача не потребуется — она и без нее справится. Обойдет всех соперников. Как сделал бы это Барс.

Жаль, что его больше нет. Хороший был пацан. Со своей дурью в башке, зато с характером. Волевой, упорный. Эта Полина будто бы стала им. Своим любимым Барсом. Не девочка, а кремень.

Полина убрала волосы и надела мотошлем. Затем привычно села на байк и подъехала к стартовой линии, нарисованной на асфальте белой краской. Удивительно, но на мощном мотоцикле хрупкая девушка смотрелась хорошо. Наверное, все дело было в уверенности, которая исходила от нее.

Полина знала, что победит. Она любила скорость, и та отвечала ей взаимностью. Всегда была на ее стороне. Стала ее талисманом, ее крыльями. И заменила пустоту в сердце.

Соперником Полины был парень — высокий тип с мощными бицепсами, украшенных грубыми татуировками. Он эффектно вырулил к старту под крики зрителей. Рядом с девушкой он смотрелся настоящей скалой. И казалось бы, что может сделать она, маленькая и хрупкая, рядом с таким, как он? Ничего. Но это только на первый взгляд. Завсегдатаи гонок как один поставили на Рысь — так называли Полину в узких кругах. Знали, на что она способна.

— Проиграешь, куколка, — улыбнулся накачанный тип Полине.

В его глазах было снисхождение. Он был уверен, что победит. Он же мужик, а она — девчонка.

— Не думаю, пупсик, — в тон ему ответила девушка.

— А ты дерзкая, — усмехнулся он.

— А ты тупой.

— Может, поспорим? Проиграешь, переспим. Тебе понравится. Я умею делать девочкам хорошо. Потом еще попросишь.

Полина рассмеялась, откинув назад голову.

— А если ты проиграешь, пупсик? Что тогда сделаешь?

— Что захочешь, — расплылся в улыбке качок.

— Вот как? Тогда отдашь свой мотоцикл. Как тебе?

— Идет, — легко согласился он. И Полина тут же подняла руку, призывая к себе Гремлина, стоящего неподалеку. Несколько слов, и он весело объявил в микрофон их ставки. Зрители с шумом поддержали их. Им хотелось веселья, мяса! Ради этого они и пришли сюда. Ради этого делали ставки!

Полина закрыла защитное стекло и крепко взялась за руль.

Вперед вышла грид-герл в мини-юбке и полупрозрачном топике. Местная королева гонок, которая Полину терпеть не могла. Считала, что та хочет увести ее звание. Она приняла эффектную позу, срывая крики парней, и опустила белые флажки.

Мотоциклы с ревом сорвались с места под шум зрителей. Нужно было проехать несколько кругов по овальной трассе, которая появилась стараниями оргов на территории аэродрома. Два прямых участка, два левых поворотов. Никаких препятствий. Все просто.

Гремлин гордо говорил, что это спидвей — один из видов мотоциклетного спорта, соревнования, проводимые на эллиптическом треке. Но это была дикая чушь. Ничего общего со спортом нелегальные гонки не имели. Они проводились только ради денег. А участвовали в них либо такие, как Полина, — находящие в скорости свой кайф. Либо безбашенные придурки, которым, как правило, некуда было девать деньги.

Полина играючи вырывалась вперед еще на первом круге. Она уверенно держала руль и мчалась вперед, оставив противника позади. Сколько бы тот ни пытался ее нагнать — не получалось.

Первый круг. Второй. Третий.

Ветер в лицо, разгоряченная кровь, скорость, от которой кружится голова. Адреналин. Неуловимый вкус свободы. И ощущение крыльев за спиной — Полине казалось, будто она летит.

Четвертый, пятый…

Вдоль трека и на трибунах кричат зрители. Они смотрят на гонки, как на шоу, пьют дорогой алкоголь, снимают на камеры. Ждут победителя, чтобы понять, проиграли они сегодня или выиграли.

Шестой.

На седьмом, заключительном, Полина финишировала первой. Иначе и быть не могло. Ее приветствовали радостными криками. Но она не обращала на них внимания.

Когда приехал качок, девушка сидела на байке, поставив одну ногу на землю, а другой упираясь в подножку. И улыбалась.

— Твою мать! — только и выдал он, понимая, что проиграл девчонке.

— Ключи, — пошевелила пальцами в воздухе Полина.

— Какие ключи?

— Ну как какие? — склонила она голову на бок. — От твоего мотоцикла. Или забыл, пупсик?

Ее слова звучали издевательски.

— Ты офигела? В курсе, сколько мой зверь стоит? — рассердился парень.

— Конечно знаю, — улыбнулась она. — Поэтому и попросила. А ты согласился. Сам, заметь.

— Стерва, — скрипнул он зубами.

— Ты проиграл спор, — появился словно из ниоткуда Гремлин с широкой улыбкой. — Советую выполнить то, что обещал. Иначе будет нехорошо. Нашим гостям не понравится твое поведение, друг.

Выругавшись, качок кинул Полине ключи от мотоцикла, и та ловко их поймала. Реакция у нее была отменная.

— Подавись, тварь, — прошипел парень, понимая, что его развели.

— Тебя никто не просил открывать пасть и нести чушь про постель, — резко сказала Полина. — За свои слова нужно отмечать, пупсик.

С этими словами она небрежно кинула ключи на землю ему под ноги.

— Твое дерьмо мне не нужно.

С этими словами Полина села на свой байк и, заведя его, проехала мимо зрителей, которые приветствовали ее.

Провожая ее взглядом, Гремлин только головой покачал. Он бы ключи не вернул. Но это же Рысь.

— Кто она такая? — непонимающе спросил качок.

— Самая крутая девушка, которую я знаю, — ответил Гремлин, глядя ей вслед. На старт уже выходили следующие участники. Веселье продолжалось.

Полина отогнала байк на обочину, забрала причитающиеся ей деньги, но снова сесть на байк не успела. Увидела, как на дороге прямо перед ней затормозила алая спортивная машина. Из нее вышел Руслан. В университете его никто не называл Лаймом. Только по имени.

Увидев Полину, Руслан перегородил ей путь.

За эти три года он стал шире в плечах, казался более мужественным и стригся коротко, выбривая виски и укладывая светлые волосы гелем. Но на лице все так же оставалось недовольное выражение.

— Ты опять участвуешь в гонках? — спросил он тихо, не сводя пристального взгляда с девушки.

— Опять. И что? — равнодушно пожала она плечами.

— Я же просил, хватит! Ты не должна участвовать в гонках! — выкрикнул он.

— Ты? — Глаза Полины сверкнули в свете прожектора, словно осколки синего стекла на солнце. — Ты просил меня не делать того, чем занимался сам?

— Я был идиотом. Занимался фигней, — сердито сказал Руслан.

— Ты просто никогда не выигрывал, — хмыкнула Полина.

— Твоя мать волнуется из-за тебя.

— И что дальше?

— Не хочешь встретиться с ней? — Взгляд Руслана обжигал ее. Но Полине было все равно.

— Хватит лезть не в свое дело. Возвращайся домой. И перестань мне надоедать, — сказала она. И вдруг почувствовала на себе взгляд — такой, что мурашки побежали. Обернулась, но никого подозрительного не заметила. Если кто-то и смотрел на нее, то уже слился с толпой. Впрочем, на нее часто смотрели.

— Я переживаю из-за тебя, — не сразу, но ответил Руслан. В его серых глазах была тревога напополам со злостью.

— Лучше переживай из-за сестры, — хмыкнула девушка.

— Давай поговорим.

Руслан вдруг взял ее за руку и переплел свои пальцы с ее пальцами.

— Полина. Почему ты ведешь себя так? — спросил он устало.

— Может быть, потому что ты меня раздражаешь? Оставь меня в покое.

Вырвав ладонь из руки Руслана, Полина похлопала его по щеке, заставив сглотнуть, и направилась к своему байку. Села, завела и резко сорвалась с места. Ей не хотелось выяснять отношения — слишком тоскливо было на душе. В этот раз даже скорость не дала облегчения. А раньше она только ею и спасалась…

Полина выехала с территории аэродрома, вырулила на пустую трассу и помчалась в сторону города. Небо на востоке постепенно светлело, становилось медным. Девушка разгонялась все больше и больше, и ей казалось, что она летит прямо в него. В это самое небо.

Она приближалась к городу. Но решила ехать не обычным путем, а заскочить на набережную — на высокий обрывистый берег, на котором когда-то бывала с Димой.

За три года здесь ничего не изменилось. Все так же не было ограждений, мощенных дорожек и скамеек. Зато вид оставался все таким же шикарным — на другой берег, на реку, на пылающий рассветом кусок неба.

Иногда Полина приезжала сюда, когда становилось невмоготу, и одиночество грызло, словно цепная собака кость. Она шла знакомым путем и ей казалось, что Дима идет рядом незримой тенью. Он рядом, и вот-вот она сможет коснуться его руки. Или обнять. Иногда она даже разговаривала с ним, забывшись, — рассказывала о том, что произошло за день. А потом резко замолкала, понимая, насколько это нездорово. И до качелей шла молча. А потом садилась на них и с силой раскачивалась, глядя в небо, такое далекое и такое близкое одновременно.

Глядя в небо, Полина всегда вспоминала их. Папу и Диму.

А когда по нему пролетал самолет, улыбалась, провожая его глазами, полными слез от несбывшихся надежд и боли.

Она и сегодня хотела покачаться, но не вышло. Откуда-то появились несколько крепких парней с недобрыми ухмылками на лицах, а из-за их спин вышел тот самый рыжеволосый парень, в лицо которому Полина распылила баллончик до начала гонок. Глаза его были красными.

— Ну что, привет, мразь, — ухмыльнулся он. — Я же сказал, ты поплатишься за то, что сделала. Такие шутки со мной не проходят.

— Что тебе нужно? — резко спросила Полина, пытаясь рассчитать, успеет ли ускользнуть от них и завести байк.

Нет. Не успеет. Слишком далеко бежать. Они догонят. А она не справиться с ними. Их четверо. И каждый из них гораздо сильнее ее.

Вдоль позвоночника зазмеился противный липкий холод. Пальцы тоже похолодели. А вот в груди, наоборот, стало жарко. Черт, она конкретно попала! Откуда эти уроды вообще взялись?! Пасли ее, что ли? Но за ней никто не ехал. Она бы заметила. Может быть, «жучок» успели поставить?

— Что я хочу? — криво улыбнулся рыжий, приближаясь к Полине. — Хочу, чтобы ты вымаливала прощение, стерва.

Одной рукой он схватил ее за шею, другой — за волосы.

— Маленькая дрянь, — прошипел он. — Ты себя кем возомнила, а?! С кем связаться решила?! Тупая крыса! Со мной? Со мной, спрашиваю? Ты вообще знаешь, кто я? А?

Он ударил ее по лицу и оттолкнул — так, что девушка потеряла равновесие и упала на землю. Она инстинктивно закрыла голову, но рыжий не стал ее бить — поднял рывком и прижал к широкому стволу дерева, пытаясь расстегнуть мотокомбинезон. Полина начала вырываться, словно дикая кошка, но ее схватили за руки дружки рыжего. Им было смешно — они считали, что она в их власти. И похабно комментировали происходящее.

Отвратительные липкие руки. Отвратительные слова. Ощущение грязи — будто Полину касался не человек, а монстр.

Рыжий попытался поцеловать ее, но Полина плюнула ему в лицо, вызвав новую волну гнева.

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю, крыса? — ласково спросил рыжий, вытирая лицо. В его глазах крылась угроза. Он не шутил.

— Если хоть пальцем ее тронешь, узнаешь, что сделаю с тобой я, — раздался вдруг еще один мужской голос. И рыжий парень тотчас отпустил Полину, у которой внутри все замерло, а сердце сжалось в одну точку.

Забыв, как дышать, она медленно подняла глаза. И увидела перед собой того, кого три года считала мертвым.

Диму.

Ее Диму.

Он стоял на расстоянии несколько метров. Все такой же высокий, статный, сильный. Живой.

Лицо совсем взрослое. Жесткое. Но безумно красивое. Такое родное.

В его руке был пистолет. Настоящий. Он уверенно держал его в руке, наведя на рыжего. Будто прекрасно знал, как с ним обращаться.

— Отошли от нее, — хрипло сказал Дима, не сводя блестящих глаз с Полины. — Иначе пристрелю. Каждого.

Рыжий понял, что это не шутка. И тотчас оставил Полину в покое.  А та, прижавшись к стволу дерева, смотрела на Диму и не могла поверить, что это он. Ее трясло от ужаса, коленки подкашивались, дыхания не хватало — будто кислород перекрыли.

Не убирая оружие, Дима шагнул ближе. Взвел затвор пистолета.

— Чувак, ты чего? Ты вообще кто? — заорал рыжий испуганно. — Ты все не так понял! Это моя подружка! Развлекаемся мы с ней тут!

— Убери пушку, а! — поддержал его кто-то из друзей.

— На счет три пошли вон, — сказал Дима. — Раз, два…

Договорить «три» он не успел — парни бросились врассыпную. А он тотчас оказался рядом с Полиной, в глазах которой темнело — она едва стояла на ногах и тяжело дышала.

— Дима?.. — прошептала она, изо всех сил протягивая к нему ставшую тяжелой руку.

И потеряла сознание.

Последнее, что Полина слышала, прежде, чем погрузиться в объятия тьмы, было тихо:

— Девочка моя…

Чьи-то сильные руки подхватили ее. И тьма окончательно завладела сознанием Полины.

Я пришла в себя, лежа в машине скорой помощи — она не ехала, а просто стояла во дворе дома, и ее дверь была приоткрыта. За нею стоял Андрей.

Рядом со мной сидела перепуганная мама и какой-то мужчина в белом халате. Врач.

— Вот и пришла в себя. С девочкой все нормально, — сказал он, осматривая меня. — Потеряла сознание из-за стресса.

— Боже, — выдохнула мама, держа меня за руку. — Полинкин, ты очнулась… Девочка моя…

Я обвела их непонимающим взглядом. До меня не сразу дошло, что случилось.  А когда вспомнила, то почувствовала волну страха и ужаса. Она захлестывала меня, лишая кислорода. И мне стало сложно дышать — будто легкие были забиты мелким стеклом.

«Он погиб» — услышала я голос Саши. Он эхом отдавался в моей голове.

Погиб… Погиб… Погиб…

Это она ведь про Диму сказала. Про моего Диму!

Меня буквально подкинуло на кушетке. Как от удара током.

— Где Дима? — тяжело дыша, спросила я, вырывая руку из пальцев мамы. — Где Дима? Что с ним?

Мама отвела глаза в сторону, и в висках похолодело — будто их льдом натирали. Она что-то знает… Неужели?..

— Что с моим Димой?! — закричала я громче, не контролируя себя, и вскочила с места.

— Успокойся, пожалуйста, — прошептала мама. — Дочка, прошу тебя!

— Вернись на место! — попросил врач. — Тебе нельзя такие резкие движения делать! Вернись, говорю!

Но я не слушала ни маму, ни врача, а просто выскочила из машины скорой помощи и едва не натолкнулась на Андрея, который недовольно на меня уставился. Но на него мне было плевать. Мне нужен был не он, а Саша.

Она сидела на лавочке неподалеку. А рядом с ней был Игорь, который, кажется, пытался ее успокоить. Он протягивал ей воду, говорил что-то, но Саша будто не слышала. Смотрела в землю невидящим взглядом.

Она заметила меня, и ее губы искривились от боли.

— Полина, — прошептала Саша и заплакала, не закрывая лица, как будто бы ей было все равно, как она выглядит в этот момент.

— Его больше нет, да? — задыхаясь еще сильнее, спросила я. Она молча закивала, и я снова едва не рухнула, но устояла. Казалось, что земля подо мной ходит ходуном. Будто началось землетрясение.

— Он умер, — выдохнула Саша. И я почувствовала острую боль — то ли в сердце, то ли в душе. Такую сильную, что захотелось кричать, выть.

По моим щекам покатились слезы.

— Зачем ты мне врешь? — спросила я. — Что я тебе сделала? Что?

— Полина, она не врет, — осторожно сказал Игорь, вставая. Он явно не понимал, что делать.

— Она врет, — замотала я головой из стороны в сторону. Зачем они издеваются надо мной? Почему так ненавидят меня?

— Полина, вернись! — закричала мама, которая покинула скорую вместе с врачом, но мне было все равно.

— Она не врет, — тихо сказал Игорь, аккуратно обнимая меня за плечи. — Пойдем к врачу. Пожалуйста. Ты вся белая. Дрожишь.

— Игорь, я должна знать, почему Саша говорит неправду… — Упрямо твердила я, отталкивая его.

— Послушай, я знаю, что тебе больно, но… Это правда. Дима погиб.

— Нет, нет, нет, — снова замотала я головой, не понимая, что происходит. — Вы выдумываете… Или… Может быть, это сон?

Я царапнула себя ногтями по руке и почувствовала боль. Нет, не сон. Реальность. Ужасная сокрушительная реальность.

И тогда до меня стал доходить смысл сказанных ими слов.

Мой Дима ушел.

Дышать снова стало тяжело, и я начала хватать воздух ртом, не слыша криков приближающихся мамы и врача.

— Что с ним произошло? — прошептала я с трудом, глядя на Сашу.

Она молчала. Смотрела на меня, плакала и молчала.

— Что произошло? — повторила я громче. Ноль эффекта. И тогда я закричала во всю мощь легких:

— Говори мне, что произошло!

Я кинулась к Саше и стала трясти за плечи. Ее тело было бессильным, и голова болталась из стороны в сторону.

— Говори! Говори мне!

— Полина, успокойся! — закричал Игорь и поймал меня в объятия. — Прошу, успокойся. Ей тоже нелегко.

— Он разбился на самолете, — ответила вдруг она хриплым от слез голосом.

— На каком самолете?! Куда он летел?! Слушай, Саша, этого не может быть, — проговорила я, вдруг подумав — наверняка это какая-то чудовищная ошибка. — Он был со мной до самого утра. А потом уехал.

— Они все разбились, вся его семья, — ответила Саша и взглядом, полным слез, посмотрела на меня. — Как теперь жить, Полина? Я ведь так сильно любила его…

Ее слова стали стрелой, которая попала прямо в сердце.

Как.

Теперь.

Жить?

Силы снова покинули меня, и я осела на скамейку рядом с Сашей. И зарыдала, качаясь взад-вперед. В это время к нам подошли мама и врач, который выглядел не очень довольным.

— Парень, давай-ка, помоги ее увести в машину, — велел он Игорю. — Успокоительное поставлю.

— А это не опасно? — спросила мама, гладя меня по голове.

Врач покачал головой.

— Опасно ее в таком состоянии оставлять. У нее же истерика. Или вы хотите, чтобы она с собой что-нибудь сделала, дамочка?

— Полегче, — осадил его отчим, подошедший следом. — Какая она вам дамочка?

— А вы бы вообще подошли к дочери и сделали бы что-нибудь, — разозлился врач. — Видите, что у нее истерика. И столбом стоит, как идиот.

— Слушай, ты, — обозлился Андрей, — не указывай мне.

— А ты веди себя как отец, — нахмурился врач.

— Она не моя дочь, — процедил он сквозь зубы.

— Теперь понятно. Свою бы дочь успокоил, — хмыкнул врач.

— Ему и своя не нужна, — сказала вдруг Саша, и мама удивленно на нее уставилась.

— Андрей, это твоя дочь? — спросила она, держа меня за руку. Тот лишь коротко кивнул. А после велел Саше идти за ним. Она с трудом встала и пошла. Видимо, отчим решил увезти ее. Она плакала, и ее плечи мелко дрожали, а он даже не обнял ее. Чертов козел!

Пока мама была рядом, врач поставил мне какой-то укол, от которого меня резко потянуло в сон.

— Я не верю, — шептала я, сжимая ладонь мамы. — Мой Дима жив, он жив!

Я твердила это до тех пор, пока Игорь молча не показал мне статью с известного портала, заголовок которой красноречиво гласил:

«Бизнесмен Сперанский и его семья погибли в авиакатастрофе»

Десять человек погибли в результате крушения частного самолета, который направлялся в Москву. Самолет принадлежал известному бизнесмену Владимиру Сперанскому. На борту кроме него также находились его супруга, сын и две дочери, а также личный помощник, два пилота и стюардесса. Все они погибли.

По предварительным данным, авария произошла во время взлета. Наш источник сообщает, что на взлете произошел отказ техники. Обстоятельства происшедшего устанавливаются…»

Я читала и не верила.

Слезы катились по моему лицу градом, но я не издала ни звука — как будто потеряла возможность говорить. Дело было то ли в статье, то ли в уколе, но я вдруг обессилила. Руки и ноги стали тяжелыми, в голову будто запихали вату, и глаза начали закрываться. Я плохо помнила, как мама и Игорь довели меня до квартиры — прямо до кровати. Как я уснула, уткнувшись мокрым от слез лицом в подушку. И как провалилась в сон — точно в бездну.

Он пришел ко мне во сне. Такой же сильный и уверенный, как обычно. На нем была футболка с короткими рукавами, и я могла рассмотреть его татуировку в японском стиле с изображением чудесной птицей хоо — азиатским фениксом.

Мы вдвоем сидели на нагретой крыше и смотрели в высокое голубое небо — такое бывает лишь летом. Дима обнимал меня, а я положила голову ему на плечо. Тихое счастье окутывало меня подобно легкому облаку.

— Дим? — привычно позвала я его по имени, щурясь на ярком солнечном свете.

— Что, малыш? — нежно спросил он. Он редко бывал таким, и я особенно ценила эти мгновения.

— А что тебе во мне нравится больше всего?

— Все, — спокойно ответил Дима, и его слова одарили сердце радостью.

— А тогда что не нравится? — не отставала я.

— Сказал же — мне нравится в тебе все. Ты же моя девочка. — С этими словами он повернулся и поцеловал в щеку, на несколько секунд задержав горячие губы на коже. Приятный легкий поцелуй заставил меня улыбнуться. И я потерлась головой о его плечо.

— Твоя, — эхом повторила я и снова позвала его по имени: — Дим?

— Что?

— А ты… Ты меня любишь? — осмелилась спросить я.

Мы никогда напрямую не говорили о любви. И мне важно было знать — любит или нет?

Ведь я очень люблю.

Он повернулся ко мне, и его губы тронула грустная улыбка.

— Люблю, синеглазка. И всегда любил.

Я потянулась к нему за новым поцелуем — уже в губы. Но Дима вдруг стал растворяться в воздухе.

— Дима! — испуганно закричала я, пытаясь удержать его. — Дима! Не уходи!

Не получилось. Он стал солнечным светом на моих глазах.

Я осталась одна. Снова. Небо потемнело, и зарядил дождь.

— Дима, — прошептала я в отчаянии и… распахнула глаза.

Передо мной темнел потолок комнаты. Лицо было мокрым не от дождя, а от слез. Я плакала во сне.

Встав, я подошла к окну, за которым царила ночь, и нашла взглядом окна его квартиры, в которой было темно. Свет в них больше не загорится. И в его глазах — тоже.

Именно в этот момент до меня, наконец, дошло окончательно, что его больше нет. Я осознала это всем сердцем, всем телом, всей душой.

Мой Дима ушел. Ушел навсегда. Его забрало небо — как и моего папу.

Я снова осталась одна.

Одна. Как всегда. Навечно.

Беззвучно заплакав, я опустилась на холодный пол и сжала надетый на руку браслет. Тот браслет, который хотела подарить Диме на день рождения. Но который так и не получил его. Не успел.

Дима умер за день до своего совершеннолетия. Навеки остался семнадцатилетним. А мое сердце навеки осталось разбитым.

Меня трясло от слез, я давилась ими, закрывала рот обеими ладонями, чтобы не закричать от отчаяния. Царапала бедра и ноги, оставляя следы, надеясь, что боль физическая заглушит боль душевную. Получалось плохо.

Не знаю, сколько я просидела на полу, беззвучно рыдая и заламывая руки. Впервые в жизни я поняла, что рвать на себе волосы — это не просто слова. Это один из символов отчаяния, когда ты перестаешь контролировать себя, свои эмоции, свое тело.

Ломаешься на глазах.

Каждый твой нерв оголен от ужаса, каждая жила натянута так, что готова вот-вот порваться. Безумная холодная пустота начинает пожирать тебя изнутри. И ее становится так много, что ты теряешь не только родного человека. Ты теряешь себя.

Дверь открылась, и в темной комнате появился луч света — ко мне вошла мама. Она села рядом со мной на пол и крепко обняла, прижимаясь щекой к моему виску.

— Моя доченька, — тихо говорила она, укачивая меня. — Моя маленькая. Я знаю, как тебе тяжело. Знаю, знаю… Я бы так хотела, чтобы эта боль ушла. Но она не уйдет так просто. Я все знаю… Плачь, если хочешь, Полинка, не держи в себе, плачь…

И я плакала, цепляясь за маму.  Теперь уже громко, навзрыд. А она все так же обнимала меня, гладила по волосам и укачивала. И от нее, как в детстве, пахло чем-то неуловимо знакомым и теплым.

Спустя несколько часов у меня не осталось сил плакать. Слезы будто закончились вместе с ними. А вот отчаяние и боль — они оставались. Не собирались никуда уходить. Должно быть, теперь они со мной навечно.

— Мама, ему ведь было не больно? — хриплым от слез голосом прошептала я, испуганно глядя на нее. Утренние сумерки накрыли улицы, и где-то там. Далеко, занимался рассвет.

— Нет, доченька, не больно, — помотала она головой. — Он ничего не понял. Будто уснул.

— Ему ведь там не холодно, мама?

— Нет, ему не холодно. Ему всегда будет тепло, — ответила она сквозь слезы, которые стекали по ее лицу. — Им всем там тепло.

Ее голос дрогнул.

Им… Я вдруг подумала, что маме тяжелее пришлось, чем мне. Ее родители, ее муж — все ушли. Только я у нее и осталась. И от этого стало так невыносимо горько, что я стала утирать ее слезы.

— Да, им всем тепло, — повторила я, стараясь утешить ее. — Я верю, что смерть — это еще не конец. И что мы встретимся. Просто чуть позднее. Мы все встретимся.

Сначала я увижу папу, крепко обниму его за шею, как в детстве. А потом обниму Диму — прижимаясь щекой к груди, как привыкла.

Мы встретимся, я обещаю. Просто немного позднее.

Мама подняла меня с пола, и уложила меня на кровать. Принесла воды, заставила меня выпить. Потом села рядом — как в детстве. Она всегда так садилась рядом со мной, когда я не могла уснуть, и читала сказки.

— Мне очень жаль, что так вышло, — прошептала мама, взяв меня за руку. Мои пальцы все еще дрожали, и она попыталась унять эту дрожь. — Такой молодой мальчик… Живи еще и живи.

— Жизнь несправедлива, — тихо сказала я. — Хорошие люди уходят первыми. Как папа. Или как Дима. Почему так? Почему, мама?

Я хотела, чтобы она, как в детстве, ответила на все мои вопросы, но она не смогла.

— Не знаю, доченька, не знаю…

— Дима… он не обижал меня. Он защищал от Андрея. Веришь? — спросила я. Его имя было сложно произносить. Я начинала задыхаться.

— Верю, — чуть помолчав, сказала мама. — Давай обсудим это потом, хорошо? Спи, Полинкин, тебе нужно поспать.

— Только не уходи, — прошептала я в страхе. — Не уходи, ладно, мам?

— Не уйду.

Я закрыла глаза, саднящие из-за рыданий.

Перед глазами стоял он. Дима. Мой мальчик. Надеюсь, ему действительно там не холодно.

Надеюсь, его мама встретила его, чтобы согреть. Хотя бы там, за гранью, где живым нет места. Хотя бы там.

Мама сдержала обещание и не ушла — легла рядом со мной и уснула. А я смотрела то в окно, то на браслет, надетый на мое запястье. С внутренней стороны на нем была гравировка. Слова, которые Дима так и не увидел.

«Я буду любить тебя целую вечность и даже немного больше. Д. от П.»

Дима уже в вечности. А я буду ждать ее.

Мы встретимся там.

Обещаю.

Я проснулась спустя несколько часов, и первые пять секунд была в счастливом неведении — забыла обо всем, что случилось. И даже подумала, что пропустила школу. Но тут же стрелой меня пронзила ужасная мысль — Димы нет.

И тогда я резко вскочила с кровати.

На улице уже было светло. Должно быть, уроки уже давно начались, а я все еще не в школе. Плевать. Плевать на школу. На все плевать. На всех.

Я встала и, пошатываясь, направилась в ванную. Умыла лицо холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Спутанные волосы, бледное лицо, синяки под глазами. Глаза потухли.

Мама была дома. Увидев, что я встала, она бросилась ко мне и обняла. Ее глаза тоже были красными.

— Как ты, доченька?

Я пожала плечами.

Ничего не хотелось. Ни говорить, ни пить, ни есть. Хотелось вернуться в свою комнату и снова рухнуть на кровать. Сил так и не было. Я даже ходила с трудом. Но мне нужно было взять себя в руки. Понять, что произошло с Димой.

В сердце вдруг залетела искра надежды. А вдруг все-таки он спасся? Вдруг его не было в том самолете вместе с отцом? Вдруг это какая-то грандиозная ошибка?

— Мама, где мой телефон? — выкрикнула я, не помня, куда я его дела. Неужели потеряла? Обидно… В этом телефон фотографии Димы. Переписка с ним. Аудиосообщения с его голосом.

Я не могу потерять телефон. Не могу!

В обычное время я бы просто пошла искать его — свой телефон. А сейчас впала в панику, будто ребенок, у которого пропала мама.

— Телефон, телефон, — бормотала я. — Где же он, где…

— Вот он! — быстрым шагом подошла ко мне мама. — Не нервничай, все хорошо, все хорошо, держи! Ты его вчера обронила, мальчик занес… Игорь. Он вчера очень помог…

— Спасибо, — благодарно взглянула я на нее, схватила телефон и стала вновь звонить Диме. Нет. Не берет. Не берет…

Тогда я залезла в интернет и глазами, полными слез, стала читать статьи о том, что произошло.

Информации было мало. В статьях скупо говорилось о том, что известный во всем городе бизнесмен и депутат Сперанский, его жена и трое детей в срочном порядке вылетели в столицу. Самолет был частным, принадлежал отцу Димы и базировался в нашем местном аэропорту. При взлете произошел отказ техники из-за неустановленной неисправности. И самолет рухнул. Никто не выжил. Погибли все, включая экипаж. Почему это произошло, кто виноват, кто понесет наказание — про это не было ни слово. Обстоятельства уточняются и все. Все.

Хотелось кричать от бессилия. Бить кулаками стену — так, чтобы костяшки сбивались в кровь. Упасть на холодный пол. Но я будто окаменела. Сидела на своей кровати с телефоном в руках, и снова плакала, плакала, плакала. Не отвечала на сообщения и звонки. Просто сама медленно растворялась — как Дима в моем сне.

Я не понимала, кто его похоронит. Где, когда… Куда мне нужно идти и что делать? Как с ним попрощаться?

Эти вопросы взрывали мою голову. И в какой-то момент я просто стиснула виски ладонями и забилась в угол, мотая головой из стороны в сторону. Из этого состояния меня вытащила мама. Она снова пришла ко мне, обняла и говорила что-то теплое, прижимая к себе. Напоила горячим молоком, дала какую-то таблетку, чтобы я успокоилась, гладила по волосам.

Я снова пришла в себя. И подумала, как, должно быть, ей было тяжело, когда ушел папа. Рядом с ней не было матери, которая могла бы ее утешить — лишь испуганная маленькая дочь, которая от горя и страха залезла пол кровать, где тихонько плакала, боясь, что мама услышит и расстроится еще больше. Тогда мне на помощь пришла бабушка — папина мама. А моей маме… Ей никто не пришел на помощь.

Я запихала в себя несколько ложек супа и снова, как ненормальная, стала звонить Диме. Его телефон был отключен. И снова смотрела в его окна, надеясь увидеть в одном из них его — живого. И щипала себя, до последнего надеясь, что это все-таки сон, и сейчас я проснусь. И весь этот кошмар закончится.

Он не заканчивался.

Этот кошмар стал моей реальностью.

В какой-то момент до меня вдруг дошло — Лорд и Обед остались в квартире Димы одни! Они голодные! С псом никто не гулял! Боже!

Меня подбросило на месте. Я вскочила и, ни слова не говоря, кинулась одеваться. Сунула ноги в ботинки, накинула куртку, нашарила в ней ключи от Диминой квартиры и кинулась прочь.

— Ты куда?! — закричала мне вслед мама.

— Скоро вернусь! Я к Диме! За животными! — выкрикнула я и умчалась.

В его квартиру я буквально ворвалась — во мне вдруг появилось столько странной энергии, что я не могла усидеть на месте. У порога меня встретил только Обед, который тоненько запищал и бросился под ноги. Лорда нигде не было, и я поняла, что он так и остался на улице.

Мне стало плохо, и только силой воли я не позволила себе рухнуть на пол. Так, надо забрать котенка… Нет, сначала покормить и забрать. А потом бежать и искать Лорда.

Дрожащими руками я насыпала Обеду в миску корм, налила воды, и он тотчас бросился к еде. Пока он торопливо ел, я вымыла его лоток. Нашла переноску — не знаю, откуда она была у Димы. И посадила в нее Обеда. Он жалобно пищал, когда мы уходили из квартиры Димы — будто понимал, что не вернется.

А я… Я почему-то тоже понимала это — что не вернусь. Но не могла оставаться здесь. Мне нужно было отыскать Лорда. Ведь Диме не понравится, что я потеряла его собаку… Он хоть и взрослый, но каково ему снова очутиться на улице? Что с ним могут сделать, решив, что он — злой и опасный?

Все, что я успела сделать, так это взять Димину футболку с собой. Не знаю зачем… Глупо, да, но… Но я хотела сохранить его запах в своих воспоминаниях. Его частичку.

Когда я уже была готова уйти, в дверь позвонили. Я едва не выронила переноску с мяукающим Обедом. В голове пронеслась сумасшедшая мысль. Это Дима! Дима вернулся! Мой Дима!

Но почти тут же эта мысль погасла. Он бы не стал звонить в свою квартиру. Это кто-то другой.

Но кто?

Полиция? Родственники? Соседи? Кто?

Меня накрыло нехорошим предчувствием.

Я осторожно приблизилась к глазку и заглянула в него. Перед дверью стоял какой-то парень, склонивший голову. Он вдруг ударил кулаком по двери. Раз, второй, третий…

А потом я услышала мужской голос:

— Димка! Димка…

И облегченно выдохнула. Это был Леха.

Я торопливо открыла дверь.

— Димыч! — радостно закричал Леха, решив, должно быть, что это Барс. Но увидел меня и осекся. — Полин, ты чего тут делаешь?..

— За котенком пришла, — прошептала я.

Мы смотрели друг на друга — два потерянных подростка, которые не знали, что делать.

— А Барс? Он ведь… Он умер, да? — Лешин кадык нервно дернулся. — В школе сказали. И я… Я все бросил и сюда… К нему… Но…

Я впервые видела, чтобы парень плакал. Так плакал. Это были не те сдержанные мужские слезы, которые показывают в сериалах и фильмах. Они катились по его лицу, которое вдруг растеряло хулиганскую удаль и стало каким-то беззащитным, даже детским. А широкие плечи дрожали.

Я в который раз поняла — у слез нет пола. Проклятые стереотипы.

Слезы — это от боли. А боль одинаковая для всех. Никого не щадит. Как и смерть.

— Я не верю, — плакал Леха. — Не верю! Он не мог, не мог, понимаешь? Полина, он не мог так уйти! Это же прикол, это прикол, да? — Он с надеждой заглянул мне в глаза, но, заметив мои слезы, закрыл глаза ладонями — так, что большие пальцы касались висков. И этот жест был таким трогательным, таким искреннем, что я вдруг поняла, насколько сильно Дима был ему дорог.

— Леш, — со брав остатки сил, я погладила его по плечу. — Давай Лорда найдем? Я вчера его потеряла… Гуляла с ним, когда узнала, что Дима… Что его больше нет. Потеряла сознание и…

Договаривать не пришлось — он без слов понял меня и закивал, вытирая глаза.

— Да… Да… Пойдем. Поищем. Он же умный пес… Димка его тренировал столько. Он не мог убежать далеко…

— Успокойся, ладно? — попросила я, видя, что его вся так же трясет. Принесла воды, заставила выпить — как мама заставила меня ночью. Вытерла слезы, касаясь его лица как бы сестра касалась лица брата, желая утешить. Погладила по волосам. И, поняв, что Леха более-менее пришел в себя, закрыла квартиру.

Мы направились к лифтам — Я, Леха и Обед в переноске, который испуганно притих. Оба лифта пришло одновременно. Мы шагнули в один, а из второго вышло двое странных мужчин в кожаных куртках. Я заметила, как они направляются в сторону Диминой квартиры. И судорожно начала нажимать кнопку этажа ниже.

— Ты чего? — опешил Леха.

— Кое-что забыла. Езжай без меня. Сейчас догоню, — торопливо сказала, вылетела из лифта, как только дверцы распахнулись, и неслышно стала подниматься наверх по лестнице.

Я осторожно выглянула с лестничного проема — та двое мужчин открывали квартиру Димы, и я на всякий случай сфотографировала их, не понимая, кто они такие. И знают ли они что-нибудь о похоронах. Наверное, нужно было подойти и спросить у них прямо, но шестое чувство подсказывало мне, что делать этого не стоит.

Из квартиры они вышли быстро — я едва успела спрятаться за угол.

— Никого нет, чисто, Захар Владимирович, — услышала я голос одного из мужчин, который звонил по телефону.

— Сперанский же с сынком не общался, — сказал второй, когда тот отключил мобильник. — Зачем его с собой прихватил?

— Отцовские чувства взыграли? — хмыкнул первый.

— Да брось. Ты же знаешь, что малой ему нахрен не нужен был.

— Жалко стало. Решил спасти.

— Вот тебе и спас, — расхохотался второй. — Вся семья полегла.

— За некоторые вещи нужно отвечать по всей строгости закона, — назидательно сказал первый. Похоже им было все равно на то, что произошло. На то, что погибли люди. Уроды.

— Какого? Мусоркского? — еще громче расхохотался второй.

— Кармического, — назидательно ответил первый.

На этом они сели в лифт и уехали. А я прислонилась к стене, начиная кое-что понимать. Должно быть, отец Димы во что-то вляпался. Или кому-то перешел дорожку. Он ведь был не просто бизнесменом — Дима сам говорил, что Старик начинал в девяностые и был как-то связан с криминалом… Боже, боже, боже…

Выждав пару минут, я тоже спустилась вниз. Увидела Леху, который столбом стоял рядом с подъездом и бездумно смотрел в небо. Тронула его за плечо, заставив вздрогнуть.

— Занесу Обеда к нам, и мы пойдем искать Лорда, — сказала я, сама не понимая, откуда во мне силы на это. Он кивнул в ответ.

Я действительно принесла Обеда домой — на время, изрядно удивив маму.

— Полин, ты чего? Что случилось? Боже, я с ума чуть не сошла, когда ты убежала! — закричала она, и я обняла ее.

— Мамочка, прости! Надо было забрать котенка… Он у Димы жил. Я не могла его оставить. Ему есть нечего было… Мам, пусть он у меня в комнате побудет немного? Всего один день, прошу?

— Но у Андрея аллергия…

— Пожалуйста, пожалуйста! — молитвенно сложила я руки. — Я найду ему хозяина, обещаю! Мне некуда его деть…

— Хорошо, — согласилась она, испуганно заглядывая в переноску. Обед, увидев ее, снова начал жалобно мяукать.

Я отнесла его в свою комнату, зарыла дверь, а сама снова стала собираться на улицу, где меня ждал Леха. Меня колотило изнутри, и я даже стоять спокойно не могла — это странное состояние так и не отпускало меня. Хотелось бежать. Просто бежать, бежать, бежать… Задыхаясь, чувствуя, как напрягаются мышцы, как кровь прилипает к щекам. Просто бежать. Остановлюсь — растворюсь вслед за Димой.

— Дочка, ну куда ты опять?! — испуганно закричала мама, которая, кажется, боялась за меня. — Полина!

— Мамочка, я скоро буду! Мне нужно найти собаку Димы! Я вчера потеряла ее! Буду на связи!

С этими словами я выбежала из квартиры и пешком понеслась вниз. Пальцы так тряслись, что я едва не выронила телефон.

Не знаю, что со мной происходило. Я перестала чувствовать себя собой.

Наверное, я действительно исчезала.

Я снова выбежала на улицу, к Лехе, который сидел во дворе на заборе, закрыв лицо руками. Подойдя, я положила руку ему на плечо.

— Леш…

— Этого не может быть, — глухо сказал он. — Димка не мог. Не мог, понимаешь?

Он отнял ладони от лица и посмотрел на меня красными глазами.

— Он Старика ненавидел! Думаешь, полетел бы с ним куда-нибудь? — с затаенным отчаянием спросил парень. — Наверное, это ошибка. Да не может это быть правдой, не может! Они перепутали! Не мог он, не мог! Не мог!

Так всегда. Сначала не веришь, когда кто-то близкий уходит. Злишься, ненавидишь весь мир за ложь.

Они должны жить вечно — те, кого мы любим. Они не должны покидать нас. Это неправда. Неправда! Осознание приходит потом. Ударяет камнем по голове. И все меняется.

Леха вскочил и вдруг ударил кулаком по железной детской горке, что стояла рядом. С размаху, с силой — сразу разбил костяшки. Один раз ударил, второй, оставляя кровь на железе, но третий раз я не позволила ему это сделать. Схватила за руку, напряженную так, что она казалась стальной.

— Не надо, Леша! Не надо… Пожалуйста… — с трудом проговорила я, вновь чувствуя, как из глаз катятся слезы. — Не надо…

Увидев их, эти проклятые слезы, Леха вдруг взял себя в руки. Успокоился. Зажмурил глаза. Выдохнул.

— Извини. Просто я не могу в это поверить. Димка мой лучший друг. Мы всегда были вместе, понимаешь? Он за меня вписывался перед пацанами из колледжа, когда я накосячил. Помогал, если было нужно. Я не верю, что его больше нет.

— Я тоже, — прошептала я, и Леха неловко обнял меня.

— Идем искать Лорда, — сказал он глухо. — Потом пробьем, когда будут… Будет прощание.

Он не смог сказать слово «похороны». Я тоже не могла произносить его, когда папа ушел. Будто это слово обозначало конец. После них ничего нет. Никакой надежды.

Мы отправились на поиски Лорда. Под вой усиливающегося ветра, который порывами дул нами в спины, обошли все близлежащие дворы, однако не нашли его. Мы звали Лорда по имени, заглядывая под каждый чахлый куст, спрашивали прохожих, не видели ли они собаку, и показывали им фото Лорда. Но он будто растворился — его нигде не было.

Чем дольше мы с Лехой искали Лорда, тем больше я хотела кричать от отчаяния. Я потеряла его собаку…

— Боже, что скажет Дима, когда узнает, что Лорд пропал? — проговорила я, засовывая руки в карманы куртки — они так озябли на ветру, что стали ледяными.

— Ничего хорошего, — мрачно откликнулся Леха. — Скажет, что…

И тут он осекся. Мы переглянулись, поняв, что забыли о том, что Дима больше ничего никогда не скажет.

Что его больше нет.

Нет.

Я закрыла лицо ладонями, а Леха отвернулся. Мы оба не хотели видеть слез друг друга. Оба держались.

Какое-то время стояли молча. И ветер дул все сильнее и сильнее, пошатывая деревья и заставляя ветки с остатками листьев хлестать друг о друга. Холод пронзал до костей. Я закашлялась.

— Полина, иди домой, — хрипло сказал Леха, печатая что-то в телефоне. — Пацанов позову, они помогут поискать.

— Нет, я не могу уйти, — твердо ответила я. — Я потеряла, значит, должна и найти.

Не могу иначе.

Парни действительно пришли — во главе с Валом, на котором лица не было. Никаких привычных разговоров, шуток или смеха. Все молчали. Молчали по своему другу, которого больше не было.

Они помогали искать Лорда. Кто-то тоже ходил по дворам, обшаривая все вокруг. Кто-то начал распространять фото Лорда в соцсетях с призывом позвонить, если увидят собаку. Даже обещали вознаграждение — парни специально для этого сложились. С виду они были совсем мальчишками — такими, у которых на уме тусовки, девчонки и видеоигры. Но действовали, как настоящие мужчины. Они все хорошо общались с Димой, и каждому он чем-то помогал.

Во время поисков до меня дозвонилась Дилара. Голос у нее были хриплым — наверное, тоже плакала.

— Как ты, Полин? — всхлипнула она. — Ты чего трубку не берешь? Я звонила тебе, звонила…

— Прости… Просто… Я не могу… — прошептала я.

— Не объясняйся, Полин. Я все понимаю. Просто если тебе тяжело, ты скажи, я приду! — выкрикнула она в телефон.

— Нет, не надо пока, спасибо…

— Знаю, что Лорд пропал, я его тоже ищу, — сообщила подруга. — Мы с мамой ездим по дворам у нас, ищем, но глухо. Ты не волнуйся, ладно? Мы найдем его, слышишь?

— Найдем, — эхом отозвалась я. Мы попрощались.

Становилось все холоднее, ветер проникал сквозь одежду, и я начала дрожать. Но я собиралась искать Лорда до последнего.

В какой-то момент Леха взял меня за локоть и сказал:

— Все, Полина. Иди домой. Пожалуйста. Ты замерзла. Заболеешь. Я тебя прошу, иди, а? Димка бы мне что на это сказал? «Из-за тебя моя женщина заболела, почему не уследил за ней?»

Это так по-взрослому прозвучало — «моя женщина»… Как будто бы они оба были не семнадцатилетними подростками, а реально взрослыми мужчинами.

Я сдалась.

— Только найдите его, пожалуйста, — тихо сказала я, глядя в глаза Лехи, которые выдавали его, несмотря на то, что держался он хорошо, почти спокойно.

— Найду, — кивнул он. — Идем, я тебя отведу домой. А потом заскочу еще в пару дворов на Весенней. Может быть, Лорд там…

Он и еще двое парней повели меня к дому. К этому моменту у меня почти пропали силы — та странная энергия, тот непонятный адреналин, с которым я начинала искать пса, иссякли. И я с трудом переставляла ноги, чувствуя, какой пустой и бесполезной стала голова. Перед глазами стоял образ Димы. Он улыбался мне — дерзко, уверенно, но в то же время с той самой затаенной нежностью, к которой я так привыкла.

Леха и парни довели меня до двора, когда вдруг мне почудилось, что кто-то тихо скулит. Я встала, как вкопанная, пытаясь понять, откуда доносятся звуки.

— Ты чего? — удивился Леха.

— Слышишь? — прошептала я, и он тоже прислушался.

Слабое поскуливание доносилось со стороны мусорных баков, и я парни бросились к ним.

Лорд находился там. Спрятался под упавшей коробкой и выглядывал из-под нее. Его глаза лихорадочно блестели.

Леха аккуратно убрал коробку и выругался:

— Твою мать.

Лорд был в крови — часть засохла на свалявшейся шерсти, часть расплылась на грязном асфальте. На боку у него была рана.

Мне стало плохо, и я вновь почувствовала, как земля уплывает из-под ног, но парни не дали упасть. Леха тем временем стащил свою спортивную куртку и аккуратно вместе с другом переложил на него Лорда. Они вызвали такси и поехали в ветеринарную клинику, а меня отправили домой.

Лорд… Прости меня, мой хороший мальчик. Я не уследила за тобой. Это из-за меня ты потерялся. Из-за меня пострадал.

Дима, я не хотела. Не хотела! Не хотела, чтобы так произошло.

Слезы вновь захлёстывали меня. Я стояла на ветру, дрожала всем телом от горя и холода, и будто потерялась во времени и пространстве. Очнулась только тогда, когда меня вдруг обняли со спины.

Первая мысль была, что это Дима. Но нет, это была лишь глупая иллюзия. Я повернулась — позади стоял Игорь, и ветер играл с его светлыми волосами.

— Полина, — выдохнул он. — Ты чего тут стоишь? Замерзла же…

— Я не могу, — едва выдавила я из себя. — Не могу больше… Не могу. Не могу.

Я снова плакала, а Игорь успокаивал меня, гладя по волосам и говоря что-то хорошее. Он пытался защитить меня от ветра.

— Идем, я тебя провожу, — сказал Игорь, когда очередной приступ слез прекратился, и я едва стояла на ногах.

Друг детства повел меня в подъезд, сам моими ключами открыв дверь. Вызвали лифт. Нажал на кнопку.

— На всякий случай решил заехать, — сказал он. — Узнать, как ты… А то трубку не берешь. Волновался за тебя. Вчера твоей маме телефон передал, ты его выронила, когда потеряла сознание.

Я лишь кивнула — разговаривать не было сил.

— Ты как, держишься?

— Не знаю, — едва произнесла я.

— Глупый вопрос. Тебе больно, понимаю… Не знаю, что тебе сказать. Да тут что ни скажешь, все будет не то. Я соболезную, Полина. Твой Барс, он… Ну, ты знаешь, что мы не ладили и все такое, но я скорблю вместе с тобой по твоей потере. Только скажи, как тебе помочь, я все сделаю.

Игорь крепко сжал мое плечо, и я вновь устало кивнула.

— Ничем не поможешь. Но спасибо, — прошептала я.

— Вчера твой телефон нашел и отдал твоей маме, — сказал он.

Мы вышли из лифта, направились к моей квартире, и я с трудом открыла дверь.

— Звони, если что, — на прощание сказал Игорь. — Помогу, если нужно. Ладно?

Я с благодарностью взглянула на него и вошла в квартиру. Мама уже выбежала в прихожую. Глаза у нее были тревожные, да и сама — дерганная.

— Полина! — закричала она. — Ты где была?! Я тебе столько раз звонила! Уже не знала, что думать! Бегала тебя искать! Диларе позвонила, в школу позвонила, думала в больницы начать звонить!

— Прости, — едва вымолвила я. — У Димы потерялась собака, мы ее искали… А звонок я не слышала.

Моя взгляд упал на вешалку, и я поняла, что отчим дома. Приехал с работы.

Мама обняла меня.

— Не пугай меня так больше, — проговорила она, всхлипывая. — Я так за тебя переживаю. Знаю, тебе больно, но прошу, возьми себя в руки, доченька. Ладно?

Я кивнула.

В прихожую вышел Андрей и, увидев меня, приподнял бровь.

— Я же сказал, что с ней все хорошо, — холодно сказал он. — Видишь, сама пришла. А ты волновалась, Дана.

— Как я могу не волноваться?! — закричала мама. — Это же моя дочь! У нее горе! И она пропала.

— Тише-тише, — приобнял ее Андрей. — Тебе нельзя волноваться, дорогая. Все хорошо. Твоя дочь пришла. Она в порядке.

Он заботливо поцеловал ее в висок, и она прикусила губу.

Ничего ему не говоря, я прошла мимо них и направилась в свою комнату с одним лишь желанием лечь в кровать и никогда больше не вставать. Я действительно перестала чувствовать себя как личность. Стала человеком-функцией. Будто действительно растворилась после ухода Димы.

Я вошла в свою комнату, с размаху упала в постель, больше всего на свете желая закрыть глаза и больше не открывать. Но поняла, что сначала должна проверить Обеда.

Котенок все так же сидел в своей коробке. Сжался в комочек, и шерстка на его спинке топорщилась от страха. Увидев меня, он запищал и позволил взять себя в руки.

— Все хорошо, мой маленький, — прошептала я, гладя его под подбородком. — Я тебя защищу. Веришь?

Он верил — замурлыкал.

Кроме меня у него никого не было.

В комнату вошла мама. Принесла бутерброды и горячий чай со смородиновым джемом — варенье у нас в доме не водилось, потому что Андрей считал это совком. Пообнимала меня, погладила котенка, который сразу же потянулся к ней. Попыталась разговорить, но я молчала. Попыталась накормить, но к еде я чувствовала отвращение. Тогда она впихнула в меня еще одну успокаивающую таблетку. По глазам я видела, что мама беспокоится за меня, но не могла взять себя в руки.

Мама пробыла со мной несколько часов, прежде, чем уйти.

— Полинкин, — сказала она перед тем, как покинуть спальню, но почему-то осеклась.

— Что? — едва шевеля губами, спросила я.

— Да так. Ничего. Ты ложись спать, ладно? Поспи немного. В школу пока не ходи — я договорилась с классной.

Мама ушла, а я в очередной раз проверила мессенджер — что напишет Леха? Они с парнями до сих пор были в ветеринарной клинике. Врач сказал, что Лорда сбила машина, и что ему нужна срочная операция. Леха обещал написать, когда она закончится. И я ждала, ждала, ждала… А время тянулось, как жвачка.

Я снова мониторила интернет. После авиакатастрофы все местные СМИ словно с цепи сорвались. Многие не просто писали статьи, а поливали Сперанского грязью, припоминая все его грешки. Называли выходцем из девяностых, рассказывали о связях с какой-то преступной группировкой, пытались связать его смерть и смерть всего его семьи с бизнесом, который он вел.

Для кого-то авария стала лишь очередным инфоповодом. А для кого-то это стало трагедией и вечной болью.

До Димы в СМИ тоже добрались — писали, что у Сперанского был старший сын-одиннадцатиклассник. Кто-то деликатно называл его «сложным ребенком», а кто-то, не стесняясь, давал клеймо бандита. Мол, каким был отец, таким вырос и сын.

В одних новостях даже показали заблюренное лицо парня, подписанного как «ученик 105-ой школы». Измененным голосом он рассказывал, каким моральным уродом был Дима Барсов, как издевался над школьниками и учителями, как вымогал деньги и избивал.

У меня перехватило дыхание. Несмотря на измененный голос и заблюренное лицо я узнала в нем Егора Власова. Урода, который решил сделать меня изгоем, чтобы потом заработать на этом. Какой же подонок! Решил потоптаться на Диме напоследок!

Разозлившись, я схватила телефон и едва не кинула его в стену — остановила себя в самый последний момент. Нет, мне нельзя ломать телефон. Это средство связи.

Во мне все еще жила надежда, что Дима жив.

Глупая надежда.

В местных новостных пабликах про смерть Сперанского тоже писали. Человеком он был известным, считался влиятельным и богатым, поэтому его все знали. И в очередной раз человеческая жестокость ударила по сердцу. Для кого-то его смерть и смерть его семьи, включая маленькую дочку была «актом справедливости», ведь «богатые совсем зажрались». А кто-то даже злорадствовал. Мол, давно ждали, когда этого Сперанского пристукнут.

Я не смогла это читать — меня будто по сердцу ножом резали. Я не знала, что не так с этими людьми. И я рассматривала фотографии Димы на своем телефоне, и все плакала, плакала, плакала. Слезам не было конца. И боли — тоже.

Леха позвонил через час и напряженным голосом сказал, что операция прошла успешно. Лорда на несколько дней нужно оставить в клинике, но врач говорит, все будет хорошо.

— Я его себе заберу, — сказал он. — Мать почти уговорил.

— Спасибо, Леш, — прошептала я с облегчением. — Я буду тебе помогать! Корм покупать, лекарства. Гулять с Лордом.

— Все в порядке, я сам, — ответил Леха. — Ладно, мне пора. Ты это… не плачь.

— Сегодня его день рождения, — с трудом произнесла я, снова и снова касаясь браслета на руке. Пусть он будет моим талисманом. Вечным напоминанием о моем Диме.

— Я купил ему квадрокоптер, он давно хотел. Шутил, что будет тебе по утрам записки приносить.

На моих губах появилась улыбка — невеселая, а жалкая.

Я пообещала ему не плакать и не выполнила это обещание. И даже во сне снова плакала. Только Дима мне больше не снился.

А еще я все время думала — что это за люди, которые приходили к нему в квартиру? Может быть, это была не просто авария? Может быть, за этим всем кто-то стоит?

Я попала на похороны. Прощание со Сперанским и его семьей проходило на Стрелецком кладбище, и людей на нем было немало. Я была не одна — вместе с Диларой, Ольгой Владимировной, Лехой, Валом,  несколькими одноклассниками и друзьями Димы. В толпе я заметила Вику. А вот Саши не было. Или я просто не нашла ее взглядом среди всей этой огромной толпы.

Это было ужасно, и я плохо помню этот момент. В голове сохранились лишь неясные обрывки — чей-то плачь, голоса, теплая рука Дилары, которая не отпускала меня все это время. Бесконечные цветы, грустная музыка. Дикий холод, от которого стыла кровь. И боль.

К этому дню я почти не плакала — больше не могла. Все, на что меня хватало — просто стоять, смотреть и молчать, время от времени приходя в себя. Один из таких моментов пришелся на самый конец, когда вниз стали кидать горсти земли. А я кинуть не смогла. Отвернулась, чувствуя, как меня заполняет паника. Дилара обняла меня и стала гладить по спине, шепча, что все хорошо, и она рядом. Паника немного отпустила, но мне стало плохо, и Ольга Владимировна поспешила увести меня.

Я не смогла проводить Диму достойно. Но пообещала себе, что вернусь. Что буду приходить часто — как к папе, пока не уехала из родного города.

Уже потом, вечером, я говорила себе, что буду сильной. Что главное — попрощаться с Димой в душе, а не там, на кладбище, но…

Но я не могла его отпустить.

Отпустить его — значит, потерять себя. Остатки себя. То, что еще не растворилось в этом чужом злом мире.

Время остановилось. Дни шли за днями, а я сидела в своей комнате, лишь изредка выходя в туалет. Почти ничего не ела — мама силой пихала еду. Она заботилась обо мне, но, кажется, сама чувствовала себя не очень хорошо. Ей часто было плохо, и тогда я говорила сама себе, что не имею права мучить ее и старалась есть. Ну или делать вид, что ем.

Отчим все это время вел себя спокойно, а может быть, мне просто не было до него дела, как и ему до меня. То, что произошло в подъезде, так и осталось висеть в воздухе. Мне было плевать, а Андрею это было на руку. Мама почему-то тоже больше не поднимала эту тему.

Лорд приходил в себя. Леха забрал его себе домой, и я была рада этому. Теперь нужно было пристроить Обеда, к которому я за эти дни очень привыкла. Он жил в моей комнате, никуда не выходя, и вел себя примерно. Но порою сидел на подоконнике, смотрел на дом, в котором когда-то жил, и глаза его были грустными. А может быть, мне просто казалось.

В школу я не ходила. И часами пересматривала те несколько видео с Димой, которые у меня были, кляня себя за то, что не сделала больше. Ведь была возможность, была! А я…

Я выучила их наизусть — каждый кадр. Знала каждое слово, каждое движение. Но каждый раз смотрела, как в первый. Затаив дыхание.

Первое видео. Дима сидит на диване в своей квартире, по одну сторону от него лежит Обед, по другую — Лорд, еще здоровый. Он смотрит на меня с осуждением, потому что не хочет, чтобы я снимала его, а я смеюсь за кадром. И говорю, что Дима похож на заботливого отца двух детей. Он закатывает глаза, а мне становится еще смешнее.

Второе. Дима стоит на балконе, лениво щурится, наблюдая за отблесками заката. На нем футболка, обнажающая сильную руку, на которой набита татуировка. Он такой красивый. Я фокусируюсь на его глазах, делаю приближение. Они разного цвета: один — карий, второй — зеленый. И они обрамлены густыми темными ресницами. Я касаюсь их кончиком указательного пальцы, и Дима зажмуривает один глаз, не сводя с меня взгляда. А потом ловит мою руку и прижимает к своей щеке.

Третье. Мы в обнимку лежим на диване, и я, подняв руку, снимаю нас двоих — его и себя. На Диме нет футболки, и я чувствую жар его тела. Этот жар будоражит меня, и я глажу его по руке, тая от счастья. Дима смотрит в камеру, и мне каждый раз кажется, что он смотрит прямо в душу. А потом целует в щеку. Но не меня, а другую Полину. Ту, которая все еще остается в неведение о том, что произойдёт совсем скоро. Дима целует меня в щеку.

«Ты моя девочка», — хрипло говорит он мне и закрывается пальцами в распущенные волосы.

Все мысли были о нем. И я даже спала в его футболке, которую успела забрать из квартиры. Теперь она принадлежала другим людям — в ней сменили замок.

В школу я пошла в ноябре, когда более менее пришла в себя, и перестала плакать ни с того, ни с сего, или бездумно смотреть в одну точку, теряясь во времени и пространстве.

Лишь за день до этого я узнала, что Вала и Леху выгнали из школы. Формально — за очередную мелкую провинность. Но на самом деле это произошло потому, что парни были из простых семей и к школе их прикрепили из-за прописки. Но после того, как Димы и его могущественного отца не стало, активизировалась мать Есина, которая до сих пор точила зуб и на директора, и на Диму, и на его друзей из-за сыночка.

По слухам она пришла в администрацию школы и потребовала выгнать Леху и Вала, потому что они мешают учится ее ненаглядному сыночку. Запугивают, как и Барсов в свое время. И она просит, нет, требует, чтобы этих аморальных личностей исключили. Иначе придется отправлять в школу серьезную проверку — мать Есина занимала высокую должность в министерстве образования, поэтому могла это организовать.

Дамблдор испугался за должность и, поняв, что Сперанский больше не сможет ему помочь, нашел повод выгнать парней из школы. Уж не знаю, как он это провернул, но больше Вал и Леха с нами не учились.

Обо всем этом мне рассказала Дилара, когда пришла ко мне в гости. Из дома после похорон я не выходила. Сидела в своей комнате, не замечая, как дни проходят за днями. Я жила словно робот, все делала на автомате. Могла не есть, если не напоминала мама, забыла, что нужно мыть голову, стала равнодушной ко всему, даже к любимой музыке. И не испытывала почти никаких эмоций. Если бы не котенок, за которым нужно было ухаживать, я бы совсем пропала. Обед так и жил в моей комнате — тут у него стояли миски и кошачий туалет.

— Выгнали? — переспросила я подругу. Удивление — это была первая эмоция, кроме боли за долгое время.

— Да… Уроды! Я просто в шоке. Это все мать Есина. Из-за нее выгнали Лешу с Валом.

Я тяжело вздохнула. Ну как же так?

— Вы помирились с Лехой? — спросила я тихо.

— Нет… — Покачала Дилара головой и сжала пальцами школьную юбку — ко мне она зашла после школы. — Не получилось. Мы разговаривали, Полин. И ничего не получилось…

Дилара и Леха встретились спустя несколько дней после похорон Барса. Пришли в кафешку неподалеку от школы, где иногда зависали вместе, смеясь, дурачась, воруя друг у друга еду или украдкой целуясь. Но в этот раз между ними не искрило — напротив, оба чувствовали холод.

Леха тяжело переживал потерю друга. Сидел поникший, с опущенным взглядом, положив руки на колени. И не смотрел на Дилару, словно стыдясь встретиться с ней взглядом. Его лицо осунулось, а вместо привычной улыбки на лице застыла горечь.

В школу он не ходил, на звонки не отвечал, и это была их первая с Диларой встреча за долгое время.

Девушке хотелось обнять его или хотя бы коснуться руки, но она неподвижно сидела, вцепившись в рюкзак, лежащий на коленях. Смерть Димы она тоже тяжело переживала.

В последние недели они так здорово общались все вчетвером, и его Дилара считала уже не просто своим одноклассником, которым восхищалась со стороны и вместе с тем побаивалась, а другом. Сколько раз они сидели у него в гостях до самого вечера, сначала занимаясь с Полиной, которая была умнее всех их троих вместе взятых! А потом ели пиццу, играли во что-нибудь или просто болтали о жизни. Дилара привыкла к Барсу. И не понимала, почему он ушел так рано — за день до своего восемнадцатилетия. Это было ужасно, ужасно несправедливо!

Что чувствовала бедная Полина, Дилара даже представить не могла. Потерять любимого человека — большая трагедия. Незаживающая рана на душе, которая всегда будет болеть. Дилара старалась поддерживать подругу, но та почти не шла на контакт — была в депрессии. Лешу она тоже хотела поддержать, но и он затаился, переживая боль утраты в одиночестве.

Дилара настояла на встрече не только потому, что хотела обсудить то, что произошло между ними. Она просто хотела увидеть того, кого любила. Понять, как он. Утешить. Поддержать.

Сначала они оба молчали.

— Как ты? — спросила Дилара первой.

Леха пожал плечами.

— Норм. А ты?

— И я… Норм.

Норм — дурацкое слово. Фальшивое.

Снова молчание.

— Я знаю, что ты очень переживаешь из-за того, что случилось с Барсом, — сказала Дилара, еще крепче сжимая рюкзак на коленях. — Это ужасно.

Он кивнул.

— Не понимаю, как это произошло.

— Никто не понимает, — отрывисто сказал парень.

— Бедный Дима… Боже. Все время думаю о нем. Тебе, наверное, тяжело?

— Не хочу говорить об этом, — оборвал ее Леха, и девушке почудилось, что на в его глазах блеснули слезы. Будто осколки.

— Ладно… А о чем ты хочешь поговорить? — нервно сглотнув, спросила Дилара. — Может быть, о нас?

— О чем разговаривать? Ты меня бросила, — ответил он, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. — По телефону.

— Потому что ты мне изменил, — свела густые брови к переносице девушка. И добавила: — Со своей бывшей. Так, напоминаю на всякий случай.

Холод между ними усилился.

— Я же сказал тебе. Ничего не помню о вписке у Мэла, — сказал Леха, глядя Диларе прямо в глаза.

— Как удобно, — вырвалось у нее.

— Не веришь? Зря. Повторяю еще раз. Мы с пацанами выпили какой-то дряни из бара отца Мэла, и я пришел в себя только утром. Если что-то и было… Я реально не помню. И отрицать ничего не буду. Да, моя бывшая действительно там была. Я писал Барсу об этом. Что она как будто меня преследует. Может быть, я потерял контроль. Не знаю я! Короче, не буду сейчас сидеть и гнать тебе, что хороший. И что этого не могло быть.

— Конечно, не будешь, — выдохнула Дилара. — Я ведь видела те ваши фотки. И слышала ее голос, когда звонила. Не поверю, что ничего не было.

— Она ворвалась ко мне в комнату! — начал закипать парень.

— Сколько совпадений, правда? Еще и ночь вы провели вместе в одной комнате. Кое-кто сказал мне об этом.

Леха тяжело вздохнул.

— Что ты хочешь услышать, Диль? Что я сожалею? Что мне жесть как стыдно? Что готов на все, чтобы тебя вернуть? Что?

Сердце предательски екнуло.

Диля… Только Леша ее так называл, когда они были наедине. Даже дома ее называли только полным именем.

— Может быть, ты хочешь извиниться? — хрипло спросила девушка.

— Прости, что, возможно, изменил тебе. Стало легче? — ухмыльнулся Леха. — Мне — нет. Я ведь отвратительный. И ты жалеешь о каждом дне, который ты провела со мной.

Он цитировал ее сообщение, в котором Дилара бросила его.

— Неужели ты обиделся на меня? — криво улыбнулась девушка. — За то, что я не захотела остаться с тобой после всего этого? Какая у тебя тонкая душевная организация, оказывается, Леш. Подумать только, я узнала о твоей измене, а ты обиделся!

— Прикинь, да? Какой я козел, — хмыкнул Леха.

Она не этого ждала от их разговора. Дилара думала, что Леша попытается объясниться, искренне попросит прощения, скажет, что ему плохо без нее. Ей ведь тоже плохо! А вместо этого он стал наезжать в ответ. А ей не хотелось с ним ругаться. Он ведь не в себе после потери друга.

Им не нужно ссориться… По крайней мере, сейчас. Это неправильно.

Девушка молчала.

— Я не буду умолять тебя быть со мной. Или там начинать сначала. Потому что я типа виноват. Мне не хочется выяснять отношения. Мне вообще ничего не хочется.

— Хорошо, я поняла, — кивнула Дилара. — Не уверена, что я смогу тебя простить. Измена — это табу. Даже если ты не помнишь ее, она была.

Его лицо исказила боль, и Леха крепко стиснул зубы — так, что на скулах заиграли желваки.

— Не хочу ссор и выяснения отношений. Знаю, тебе сейчас фигово, — проложила девушка, чувствуя, как сильно колотиться от волнения сердце. — Держись. А я пойду.

Дилара резко встала из-за стола, сделала пару шагов, но вернулась к Лехе, который сидел неподвижно и глядел в одну точку.

— Не прогуливай школу, Леш. Это неправильно. Вас и выгнать могут. Пока.

Понимая, что вот-вот расплачется, Дилара сделала шаг в сторону, но парень вдруг схватил ее за руку.

— Постой, — едва слышно сказал он.

— Что?.. — прошептала она. И вдруг подумала — вдруг он скажет, что не хочет, чтобы она уходила?

Но Леха сказал другое:

— Прости. Если сможешь.

— Конечно, — улыбнулась Дилара. — Когда-нибудь.

Она с трудом вырвала руку из его пальцев и ушла, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Теперь все окончательно кончено.

— Скучаешь по нему? — спросила я, выслушав подругу, и она кивнула.

— Скучаю, Полин. Очень. Знаешь, если бы Леша просил, умолял, клялся никогда бы так больше не поступать, я бы, может, простила его, но… Он не стал отрицать. Сказал, что, возможно, реально изменил. Что не будет строить из себя хорошего парня.

— Он был честным с тобой, — вздохнула я. —

— Да… Но от этого еще сложнее. Может быть, ему и не нужны были наши отношения. Он не цеплялся за меня, — сказала Дилара. — А может быть, после смерти Димы ему стало все равно. Я очень хотела поддержать Лешу. Но он о Диме даже и говорить не захотел…

Я судорожно сцепила руки на коленях. Его имя сложно было даже слышать. Поэтому Леху я в чем-то понимала. Самой ничего не хотелось. Хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Раствориться в ноябрьском стылом небе.

— Наверное, нам лучше не быть вместе, вот и все, — закончила подруга. — Он не звонил, не писал, хотя я его разблокировала. В школе мы почти не общались. Стали чужими.

— Но он хотя бы жив, цени это, — сказала я, прикрыв глаза. — Я бы все отдала, чтобы Дима жил. Даже если бы мы были не вместе. Главное, чтобы жил…

Сердце заныло. Как он там один? Встретила ли его мама?..

— Полина! — Подруга обняла меня. — Моя хорошая… Не знаю, как ты все это переживаешь. Ты очень сильная. Очень. Ты со всем справишься!

Мы просидели вместе пару часов. И я была благодарна Диларе за то, что она была рядом, и все это время пыталась меня поддерживать, как могла.

На следующий день мы встретились перед школьными воротами, взялись за руки и вместе пошли в здание. На улице было темно, лишь на востоке горела узкая полоса неба — занимался осенний холодный закат. Листья уже облетели, но снега еще не было, и деревья казались голыми и беззащитными. А всюду царила серость.

На стенде перед входом висела большая фотография Димы в черной рамочке. А внизу располагался стол, на котором стояли свечи и лежали засохшие цветы. Символ памяти о погибшем ученике.

Я остолбенела от неожиданности. Казалось, Дима смотрел прямо мне в глаза, и от этого было не по себе.

Любимый, как ты? Подай знак, если все хорошо. Пожалуйста.

Поняв, что мне нехорошо, Дилара потянула меня за собой.

На меня снова смотрели — как и раньше. Только взгляды были иными. Кто-то смотрел с сочувствием, а кто-то — как будто с издевкой, словно радуясь, что моему счастью пришел конец. Но мне было все равно. Расправив плечи, я шагала по школьным коридорам и лестницам. Это раньше взгляды сводили меня с ума, а сейчас было все равно. Когда теряешь самое важное, остальное потерять уже не боишься. Мне не было дела до других.

Оставив вещи в шкафчиках, мы с Диларой поднялись на второй этаж в кабинет математики. Едва я переступила порог, как все одноклассники и одноклассницы повернули головы в наши стороны. Кто-то смотрел с опаской, кто-то — с сочувствием, кто-то — с радостью, как, например, тот самый Есин, которого Дима однажды ударил.

Глядя на его физиономию, осветившуюся улыбкой, я почувствовала злость. Захотелось подойти к Есину, схватить за ворот выглаженной мамочкой рубашки, встряхнуть и спросить: «Радуешься, что Димы нет, уродец?» Но я не стала этого делать. Просто исподлобья смотрела на Есина, и он, наткнувшись на мой взгляд, вдруг отвернулся. Будто не выдержал его.

Я опустилась на свое место. Рядом было пусто. И позади — тоже. Леха ведь больше с нами.

— Сяду к тебе, — сказала я Диларе и кинула рюкзак на ее парту.

— Ольга Владимировна не позволит, — вздохнула она.

— Плевать. Я сама себе позволю, — ответила я.

В класс вошли Милана и близняшки. Увидев меня, они переглянулись и поспешили к нашей с Диларой парте.

— Мне так жаль, что Барс умер, соболезную, — сказала Милана, коснувшись моего плеча, и меня почему-то передернуло от этого.

— Спасибо, — ответила я.

— Понимаю, что мы с вами были в плохих отношениях, — продолжала Милана, — но хочу, чтобы вы знали, девочки. Мне правда жаль.

— И нам жаль, — подхватили близняшки. — Это просто ужасно!

— Если я могу тебе чем-то помочь, только скажи, — улыбнулась Милана.

Я ничего не ответила — лишь кивнула, выкладывая из рюкзака вещи.

Следующим, кого я увидела, был Егор Власов. Он вошел в класс легкой беззаботной походкой короля жизни, слушая музыку через дорогие беспроводные наушники. И выглядел как человек, довольный жизнью. А я вспомнила его интервью местному каналу, в котором он говорил о Диме гадости. Урод!

Меня поглотила злость — такая что лицо начало гореть, а кончики пальцев, напротив, стали ледяными. Я поднялась из-за парты и направилась к нему, не слушая тихие протесты Дилары, которая все поняла. Остановилась напротив, склонив голову на бок. И улыбнулась.

— О, привет, новенькая, — ухмыльнулся Власов, с любопытством разглядывая меня. — Как дела?

— А как ты думаешь? — спросила я чужим голосом. В этот момент меня раздирала на части ярость, и я едва сдерживала себя.

— Думаю, плохо, у тебя же умер парень, — с фальшивым сожалением сказал Власов. — Прими соболезнования.

— Обойдусь без них.

— Тогда что ты хочешь? — просил Власов.

— Сколько тебе заплатили за то, чтобы ты наговорил журналистам фигню о Диме? — прямо спросила я, чувствуя непреодолимое желание ударить его, да как можно больнее.

— О чем ты? — поднял бровь Власов.

— Не придуривайся. Я тебя узнала.

На лице одноклассника расплылась улыбка, которая сделала его красивое лицо отвратительным. Он склонился ко мне и прошептал на ухо:

— Прилично, Туманова. Хватило на новый айфон и аирподсы.

— С этого момента береги себя, Егор, — тихо сказала я. — Оборачивайся по вечерам. И не ходи один.

Улыбка исчезла с его лица. Он ждал, что я начну кричать, истерить или плакать. А я угрожала.

— Что ты мне сделаешь? — спросил он деланно весело, но в глазах появилось беспокойство.

Я улыбнулась еще шире и похлопала его по щеке, чувствуя при этом отвращение.

— Скоро узнаешь, дорогой. Только дай мне время.

— Эй, крыса! — вдруг раздался голос Малиновской. — Не смей трогать моего парня!

Чьи-то цепкие пальцы вцепились в мои волосы. Меня оттащили от Власова и толкнули в спину, заставив больно врезаться в учительский стол. Я резко обернулась и увидела Лику Малиновскую и ее подружек. Они довольно скалились, глядя на меня. Без Димы, Лехи и Вала они вновь почувствовали себя главными.

— Значит так. С этого момента Туманова у нас больше не королева школы, — с ухмылкой провозгласила Малиновская. — Барсова больше нет. Моисевич с Костровым выгнали. Кто будет защищать тебя, детка? Я ведь все запомнила. Все! Ты на коленях передо мной ползать будешь, поняла, тварь? Поняла? Эй, не слышу ответа!

— Пошла в задницу, Малиновская, — отчетливо ответила я, чувствуя, как в висках бьется пульс. — Пошла! В задницу!

Перестав контролировать себя, я бросилась на Лику и схватила — но не за волосы, как обычно это делают девчонки во время драки. А за шею — как показывал Дима, когда учил меня приемам самообороны и нападения. Он называл это «захват за кадык». Дима много всяких приемов показывал. И отрабатывал их со мной. Говорил, что на всякий случай. Мало ли что может случиться.

Многое из этого я запомнила. Хотя обычно наши небольшие тренировки заканчивались поцелуями, когда мы лежали на полу или диване…

От неожиданности Малиновская даже не смогла сопротивляться. Я прижала ее к стене, не отпуская шеи. У меня не было достаточно опыта, а может быть, и сил, чтобы сжать ее гортань должным образом. Так, чтобы она потеряла сознание от нехватки кислорода. Поэтому Малиновская быстро пришла в себя и стала бить меня по плечам изо всех сил.

— Отпусти меня, тварь, отпусти, — шипела она змеей, пока одноклассники за нашими спинами оживленно переговаривались. Только Дилара кричала, чтобы мы остановились.

Я пыталась блокировать удары Малиновской свободной рукой, другой все так же больно удерживая ее за горло. Но получалось плохо. Тогда я тоже несколько раз ударила ее.

— Вы что делаете?! — раздался возмущенный голос Ольги Владимировны. — Немедленно прекратите! Полина, Лика! С ума сошли?! Вы что устроили в классе?!

Услышав голос классной руководительницы, я отпустила Малиновскую, а та перестала бить меня по плечам и отпрыгнула в сторону, держась за шею.

— Туманова меня чуть не задушила! — жалобно закричала она, сразу же приняв позицию жертвы. — Она ненормальная!

— Полина, что случилось? — нахмурилась классная, глядя на меня.

Но я ничего не говорила. Молчала. Зато Малиновская не закрывала рот:

— Туманова на меня напала! Просто так! Говорю же, поехавшая!

— Лика, помолчи, — поморщилась Ольга Владимировна и сказала мне идти следом за ней, а остальным велела сесть и начать делать упражнение.

Мы молча вышли из класса и попали в пустой коридор — оказывается, уже прозвенел звонок, и начались уроки. Классная отвела меня за угол и остановилась. Я думала, она начнет ругать меня, он нет. Ольга Владимировна вдруг коснулась моего предплечья и мягко произнесла:

— Полина, как ты? Ты можешь мне рассказать обо всем. Я помогу, если нужно.

В ее голосе было столько заботы, что я растерялась. И вся та ярость, что кипела в груди, испарилась, оставив после себя горечь.

— Полина, я знаю, что ты очень переживаешь из-за того, что случилось с Димой. Мы все переживаем, все скорбим, — продолжала она тем самым тоном, который обезоруживал меня. — Ты близко общалась с Димой. Наверняка он был для тебя особенным человеком. И его уход… повлиял на тебя. Но ты должна держаться, Полина. Ради него. Не ввязывайся в конфликты с Малиновской и ее компанией. Это ничем хорошим не закончится. К тому же ее мать — завуч. Хоть и завуч младших классов, но влияние на директора имеет. Дочь всегда подстрахует. А кто подстрахует тебя, Полина?

Никто. Разве ответ не очевиден?

— Конечно, я буду тебя отстаивать, но не все в моих силах. Поэтому, повторюсь, держись. И ни во что ни вмешивайся.

— Хорошо, Ольга Владимировна, — ответила я и она с теплой улыбкой, за которой скрывалась грусть, погладила меня по голове. Как маленькую.

— Что между вами происходит? Я же знаю — вы не ладите.

Я задумчиво поглядела на учительницу. Она ведь наверняка не в курсе того, что произошло в первые учебные дни. Как я стала изгоем, а потом — девушкой самого опасного парня. Учителя часто вообще не догадываются о том, что происходит с нами на самом деле. И рассказывать я ничего не стану. Если раньше было стыдно говорить об этом, то сейчас я просто сама хочу решить все свои проблемы. Чувствую, что могу сделать это сама. Без взрослых.

— Просто я ей не нравлюсь. А она не нравится мне.

— Мне тоже много кто не нравится, — вздохнула классная. — Но если я буду драться со всеми, кто мне не нравится, начнется дурдом.

Я улыбнулась против воли. Не могла представить хрупкую классную в драке.

— Что ты улыбаешься? — усмехнулась Ольга Владимировна. — У меня пояс по тхэквондо. Если нужно — могу за себя постоять, да еще как.

— Ничего себе.

— Если в тебе много боли или злости, ты тоже можешь заняться спортом. И выплескивать их на тренировках. Поверь, это работает.

— Спасибо, я подумаю над этим, — ответила я.

— Я уже предлагала тебе через маму занятия со школьным психологом. И предложу еще раз. Если тебе нужна поддержка, я отведу тебя к нему. Вы будете заниматься. Со временем тебе станет легче.

Я помотала головой.

— Спасибо, но не надо. Я не могу говорить об этом. По крайней мере, сейчас.

— Понимаю. Но если тебе понадобится поддержка или помощь — неважно, какая, обещай, что попросишь их у меня.

Снова кивок.

— С Ликой я поговорю после урока. Она умеет провоцировать, но ты не должна поддаваться. Пожалуйста, держи себя в руках и все вопросы старайся решать словами, а не кулаками. Иначе придется вызывать твоих родителей. И решать все в кабинете директора. Вы уже не маленькие. Выпускники. Должны все понимать.

— Хорошо, я постараюсь.

— Вот и умничка. А теперь идем на урок.

Учительница первой развернулась, чтобы направится в кабинет. А я окликнула ее по имени:

— Ольга Владимировна.

— Что?

— Не был, — тихо сказала я, глядя в окно, за которым бушевал ветер, качая голые ветки.

— Не поняла, — нахмурилась она.

— Дима не был для меня особенным человеком. Он до сих пор остается им.

Классная лишь кивнула и поспешила отвернуться — я заметила, как в ее глазах блеснули слезы. Ей было жаль Диму. На похоронах она плакала — единственная из всех учителей, которые пришли в тот день.

Мы вернулись в кабинет. Я села на свое место рядом с Диларой, и Ольга Владимировна, заметив это, ничего не сказала. Кажется, она дала молчаливое согласие на то, чтобы теперь мы сидели вместе.

— Что она тебе сказала? — встревоженно прошептала Дилара. — Родителей вызовет?

— Нет, просто попросила не драться, — тихо ответила я.

— Ты с ума сошла! Полезла в драку с Малиной! Я чуть не умерла от страха!

— Все ведь хорошо? — через силу улыбнулась я. И Дилара легонько пнула меня под столом.

Начался урок. Но я не слушала классную — не могла сосредоточится. Зато чувствовала на себя взгляды одноклассников и порою слышала шепотки. Наверняка обсуждали меня.

В конце урока мне на парту прилетела записка. Я развернула ее и прочитала: «Тебе не жить, крыса». Очередной привет от Малиновской. Знакомая волна злости захлестнул меня, и я обернулась на Лику, которая сидела за последней партой и ухмылялась, глядя на меня. Власов тоже смотрел со своего места, но без ухмылки, а спокойно — он ничего больше не боялся и чувствовал себя безнаказанно.

Спокойно, Полина. Спокойно. Не совершай опрометчивых поступков.

Я несколько раз вдохнула и выдохнула. Злость медленно отступила.

Прозвенел звонок. Ольга Владимировна дала домашнее задание и позвала за собой Малиновскую и ее подруг — видимо, на разговор. Им пришлось уйти. Остальные одноклассники и одноклассники ничего мне не говорили. Делали вид, что меня не существует. Ну и Дилары тоже. Власов без Малины тоже особой смелостью не блистал. Кинув на меня неприятный взгляд, он свалил из класса.

Мы с Диларой тоже пошли на второй урок. Обе старались держаться уверенно, хотя я заметила, что пальцы подруги слегка дрожат.

— Насчет Обеда. У меня две новости, — уже не лестнице сказала Дилара.

Она помогала мне искать ему новый дом — я чувствовала, что отчим больше не станет терпеть присутствие в своем доме кота. И так несколько раз выговаривал маме о том, что теперь ему приходится пить кучу лекарств от аллергии. Как назло, найти добрые руки Обеду не получалось. А может быть, я просто не хотела отдавать его кому-то. Как будто тем самым я предавала Диму.

— Какие? — встрепенулась я.

— Плохая и еще хуже, — ответила Дилара. — С какой начать?

— С плохой.

— Наша соседка, которая хотела забрать Обеда, отказалась. Сказала, что хочет породистого.

Я вздохнула.

— А какая новость еще хуже?

— Мы с сестрой уговорили маму взять Обеда! — радостно выпалила подруга. — Расслабься, Полинка, я пошутила, что новость плохая!

— Серьезно?! — воскликнула я. Отдать Обеда Диларе было лучшим решением. Я всегда смогу видеться с ним.

— Да! Так что мы его забираем.

На эмоциях я обняла подругу. Впервые со дня гибели Димы я чувствовала радость. Ну или ее подобие.

Несколько уроков прошло спокойно, хотя взгляды и шепотки не прекращались. На большой перемене Дилара потащила меня в столовую. Взяв еду, мы по привычке пошли к столику, который считали своим — там мы обедали со своими мальчишками раньше. Однако он был Малиновской и ее компанией, среди которой я заметила Есина и даже нескольких парней из параллельного класса, с которыми некогда общался Дима. Заметив нас, они перестали смеяться и замолчали, как-то странно глядя.

Разумеется, мы ушли. Сели за свободный столик, но внутри осталось гадкое чувство. Из чувства мести Малина и Власов настраивали против нас с Диларой людей не только из класса, но и со всей школы.

— Я боюсь, — вдруг призналась подруга, когда мы молча пили чай.

— Чего? — нахмурилась я, снова чувствуя на себя эти дурацкие взгляды.

— Нехорошее предчувствие. Как будто должно произойти что-то плохое.

— Оно уже произошло. Что может быть еще хуже?

Странно, но мне было все равно. Я не боялась. Только злилась.

Наверное, во мне что-то сломалось.

Услышав звонок, мы погнали на следующий урок. Атом не любила, когда кто-то опаздывал.

Интуиция Дилары оправдала себя. Мы пришли на следующий урок, который вела Атом. Пока она объясняла новую тему, повернувшись к доске и записывая на ней что-то, в меня прилетела смятая бумажка. Потом вторая, третья… А потом прилетела жвачка. Попала прямо в волосы. Я поняла это, коснувшись головы и почувствовав запах ментола.

Сначала было изумление. Что? У меня в волосах жвачка? Которая только что была у кого-то во рту? Серьезно?..

Потом растерянность. Хотелось вскочить с места и убежать подальше. Спрятаться от всех.

А затем… Затем пришла ярость. Холодная злая ярость, от которой леденела кровь в венах.

Я медленно встала.

— Кто это сделал? — тихо, но отчетливо спросила я.

Весь класс уставился на меня. Кто-то с удивлением, кто-то со страхом, а кто-то с весельем. Малина и ее компания.

Услышав мой голос, Атом тотчас повернулась и сузила глаза:

— Туманова, сядь!

— Я спросила — кто это сделал? — повторила я, игнорируя учительницу.

— Сядь немедленно! Ты что себе позволяешь?

— Кто. Это. Сделал? — повысила голос я.

Сначала я думала, что это Есин — больно уж он погано улыбался. А потом поняла, что не он, а сидевший рядом парень — Стас Бочкарев. Откинувшись на заднюю спинку стула, он смотрел на меня с вызовом. А потом повернулся к веселой Малине и улыбнулся ей, словно говоря: «Посмотри, это я сделал». Бочкарев хотел ей понравится.

Ярость овладела мной так, что я забыла обо всем на свете. Я встала, подошла к Бочкареву, и, не понимая, что делаю, взяла его сумку. Подскочила к окну и выбросила ее — хорошо, хоть додумалась открыть окно.

Бочкарев даже сказать ничего не успел — так опешил. Весь класс изумленно замолчал. А у Атома из руки выпал мел.

Секунд десять стояла тишина — до тех пор, пока я не вернулась на свое место. А потом заорала Атом:

— Туманова, ты с ума сошла?!

И Бочкарев кинулся на меня, схватил за плечо и поднял с места.

— Ты охренела?! Что с моей сумкой сделала, дура тупорылая?! — закричал он яростно и начал меня трясти.

Он был сильнее и выше. Он был парнем. А я — хрупкой девушкой. Но я не собиралась отступать. Поймала его взгляд и прошипела:

— Отпусти меня, иначе пожалеешь.

Словно наяву я услышала слова Димы: «Самое главное — это взгляд. Победит тот, кто первый опустит глаза».

И я смотрела на Бочкарева так, как на него бы смотрел Барс.

Одноклассник вдруг отступил. Перестал меня трясти. Убрал руки. Облизал губы.

Мой взгляд заставил его отступить.

— Быстро пошла за сумкой! — как-то неуверенно выкрикнул одноклассник и резко замолчал. Потому что я шагнула к нему и коснулась щеки, заставив оторопеть не только Бочкарева, но и всех остальных, включая Атома, которая даже перестала верещать.

— А что сделал ты? — спросила я нежно. Мой пристальный взгляд и эта нежность совсем не вязались друг с другом. — Ты испортил мою прическу. Я испортила тебе сумку. Мы теперь квиты, не находишь? Или мне нужно было выкинуть тебя, а не сумку?

— Туманова, ты ненормальная! — закричала одна из подружек Малины.

— Крыса совсем чокнулась! — подхватили другие.

— А ну быстро все расселись по своим местам! — рявкнула Атом. — Бочкарев, бегом за своей сумкой! Только одеться на забудь. А ты, Туманова, к директору после урока пойдешь.

— Могу и сейчас пойти, — спокойно ответила я.

— Молчать! — стукнула она кулаком по столу. — Остальным немедленно сосредоточится на новой теме!

Бочкарев вернулся вместе с рюкзаком спустя пять минут. Жаль, я попала на траву, а на не в лужу на асфальте. Так что его потери были минимальными — ничего не повредилось, ничего не замаралось.

После урока обозленная Атом потащила меня за собой — но не к директору, который, как оказалось, в этот момент отсутствовал, а в учительскую. Там уже были Ольга Владимировна и еще несколько педагогов, которые отчитали меня, а после попросили выйти из учительской.

Не знаю, что там происходило — кажется, классная пыталась отстоять меня. И, кажется, у нее это получилось. Она вышла из учительской и повела меня к себе в класс, который сейчас пустовал.

— Полина, мы же только утром с тобой разговаривали, — хмуро сказала Ольга Владимировна, когда мы оказались внутри. — Что происходит?

Я пожала плечами.

— Полина, милая, я понимаю, что сейчас у тебя нелегкий период. Поверь, мне тоже тяжело. Но ты не должна вести себя так, понимаешь? Я едва уговорила Алену Томасовну замять конфликт — только потому, что у Бочкарева, слава богу, в рюкзаке ничего не поломалось и не оторвалось. А если бы там телефон лежал? Представляешь, что было бы, если бы ты ему телефон сломала?

Я снова пожала плечами. А что тут скажешь? Что мне плевать?

— В общем, Алене Томасовне я обещала, что переговорю с тобой. Но если ты еще что-нибудь вытворишь, мне придется вызвать твою маму.

— Простите, — сказала я. Неискренне. Мне было плевать. Не на классную, а на то, вызовет ли она маму или нет.

— Ладно, беги на урок. Понимаю, что ты ничего мне рассказывать не собираешься. Но если у тебя проблемы — все-таки дай знать, ладно?

Я молча кивнула и повернулась к двери.

— Стой. Что с волосами? — вдруг спросила Ольга Владимировна. Заметила все же. Кроме нее никто из взрослых не заметил.

— Жвачка, — коротко ответила я.

— Бочкарев кинул? — догадалась классная. — Вот же мерзав… То есть, я хотела сказать, мерзкий поступок, — поправилась она спешно. — Так, давай я аккуратно состригу прядь волос. Незаметно получится. Хорошо?

— Хорошо.

Ольга Владимировна действительно состригла небольшую прядь волос, к которым намертво прилипла жвачка, все так же отвратительно пахнущая ментолом.

— Ты мне кое-что напомнила, — неожиданно сказала она, поправляя мои волосы.

— Что? — без особого интереса спросила я.

— У меня поначалу такие разговоры с Димой были, когда он только перевелся. Он ведь сначала вообще был как волчонок. Дикий. Бросался на всех. Потом уже повзрослел. Одумался.

Сердце защемило, и я поспешила уйти, чтобы не расплакаться перед классной. В школе я никогда не буду плакать. Никогда.

Я вернулась в класс, снова и снова ловя на себе чужие взгляды и отчего-то злясь. Отсидела последний урок, погрузившись в свои мысли и не слыша не единого слова учителя. И на автомате стала собираться, когда прозвенел звонок.

Возле шкафиков меня поджидали Малина и ее свора. Во взгляде Лики взгляде было отвращение. Ну и что еще ей нужно?

— Туманова, — перегородила она мне дорогу. — Нам бы с тобой поговорить по-взрослому. По-особенному.

— Это как? — ухмыльнулась я, закрывая собой Дилару, которая испугалась.

— Сама как думаешь? — процедила она сквозь зубы.

— Это как в фильмах восемнадцать плюс? Извини, с тобой я так разговаривать не готова, — хмыкнула я.

— Больная! Думаешь, самая крутая? Или как?

— О тебе вообще не думаю, — отрезала я. — Дай пройти.

Я попыталась оттолкнуть Малиновскую, а она схватила меня за локоть.

— Жду тебя на точке. Побазарим за жизнь.

Точкой называлась заброшенная стройка неподалеку от школы. Когда-то там возвели несколько первых этажей дома, но потом компания разорилась и строительство прекратилось. От Димы, Лехи и Вала я слышала, что там порой проходили разборки между парнями. Но сама ни разу не была. И не собиралась.

— Побазарим за жизнь? У тебя словарный запас, как у гопника, — заметила я. — Базарить я с тобой ни о чем не собираюсь. И отпусти меня.

Малина развернулась и ушла вместе со своей сворой. А я взяла свои вещи и натолкнулась взглядом на шкафчик Димы. Его имени на нем больше не было. Значит, скоро его отдадут кому-то другому. А вещи?.. Вдруг там были какие-то вещи? Неужели их выбросили?

Я застыла, борясь с новой порцией подступающих к горлу слез. А Дилара перехватила мой взгляд и словно бы все поняла:

— Полин, я такая дура, совсем забыла сказать! Вещи Димы у Ольги Владимировны! Ты можешь их забрать.

— Правда? — улыбнулась я.

— Правда. Ты сейчас к репетитору?

— Нет, сегодня сразу домой.

— Здорово! — обрадовалась Дилара. — Погуляем немного? А хочешь ко мне в гости? Купим вкусняшек и посмотрим ранов с бантанами!

— Давай в следующий раз? — улыбнулась я. — Домой пойду. Голова болит.

— Хорошо! — обрадовалась Дилара. Она проводила меня до дома, всю дорогу болтая о нашем любимом шоу, а после перешла на знаменитостей, рассказывая, что у кого произошло за это время.

— Скучаешь по нему? — перебила ее я, когда мы подошли к нашему двору, и по старой привычке мой взгляд скользнул на окна Димы.

Подруга сразу поняла, о ком речь.

— Скучаю, — совсем другим голосом сказала она — безжизненным. — И злюсь. Почему у нас все так по-глупому вышло? Почему я ему не нужна?

— С чего решила, что не нужна? — спросила я.

— Просто чувствую. Не нужна, — ответила Дилара.

— А тебе он нужен?

— Нужен. Но я не хочу навязываться. И простить его тоже не могу. Я все прощаю, кроме предательства. Поэтому и с Миланой не могу общаться.

Мы замолчали — каждая молчала о своем.

— Полин, а ты? — спросила Дилара какое-то время спустя.

— Что я?

— Скучаешь?

— Очень, — прошептала я.

Каждую минуту скучаю. Каждое мгновение.

Но я не заплакала — вместо этого широко улыбнулась. Хватит слез.

Мы с Диларой поговорили еще немного, и теперь уже я пошла ее провожать. Домой вернулась спустя полчаса.

В квартире мама была не одна. Я из прихожей услышала щебечущий женский голосок и поморщилась — мать Андрея, Фаина Ивановна.

Я видела ее раза два, и ощущение она оставила неприятное — сладкое, липкое. Будто на тебя вылили ведро патоки, от которой сложно отмыться. А на эту патоку слетелись мухи и облепили со всех сторон. Фаина Ивановна рассыпалась в комплиментах и умилении, но взгляд у нее был острый, и она казалась мне женщиной хитрой и расчётливой. Она напоминала мне Амбридж, только розовый цвет не любила — тяготела ко всем оттенкам желтого.

Не слыша того, что я пришла, они разговаривали. А вот я слышала все.

— Как же я за тебя рада, моя дорогая! И за Андрюшу рада! Надеюсь, у вас будет мальчик. Андрюше нужен наследник!

У меня едва мир не перевернулся. Я затаила дыхание, не в силах поверить в услышанное?

Наследник?..

Мне вдруг стали понятно, почему в последнее время маму часто тошнило. Значит, она беремена.

Но почему мне никто не сказал об этом?

Снова злость — я чувствовала ее отголоски.

— У Андрея ведь уже есть сын, — раздался смущенный голос мамы.

— И что? — ответила Фаина Ивановна. — Ему нужен настоящий наследник! С таким же железным характером, как у моего сына! А Руслан… Избалованный мальчишка! Скверный, наглый. Хамит, дерзит, взрослых не почитает. Родной отец ему не указ! Гонками занимается! Позор какой! Гонки, батюшки святы!

— Это все переходный возраст, — осторожно сказала мама.

— Это все воспитание их матери! Я была против их свадьбы, Дана! Против! Разбалованная хабалка! И что мой интеллигентный Андрюша в ней нашел?

Деньги. Вот что нашел в ней твой Андрюша.

Я механически раздевалась, все еще не понимая, как такое возможно. У мамы будет ребенок от Андрея?

— Но ты сына воспитаешь отлично, Даночка! — прощебетала Фаина Ивановна. — Ты моему Андрюше под стать. Умная, интеллигентная. К тому же и любит он тебя уже сколько лет… Вот увидишь, у вас родится мальчик! Я сон вещий видела! У нас вся семья так рада! Все поздравляют!

— Присоединяюсь к поздравлением, — вошла я в гостиную, и мама вздрогнула, увидев меня. Тотчас вскочила и улыбнулась, но как-то натянуто. Она чувствовала себя виноватой.

— Я и не думала, что ты так рано придешь, Полинкин!

— К репетитору не пошла, — ответила я. — А я не думала, что ты будешь от меня скрывать такие вещи.

Мама опустила глаза.

— Я не хотела тебя беспокоить.

— Спасибо за заботу, — хмыкнула я, чувствуя холод — не от нее, а от себя. — А, да, здравствуйте, Фаина Ивановна. Рада вас видеть.

Пожилая женщина одарила меня нелестным взглядом, но ее губы растянулись в улыбочке.

— А что, Полиночка не знала? — прощебетала она. — Полиночка, у тебя братик родится скоро, да! Ты теперь у мамы не одна будешь! Ой, Даночка, как хорошо, что у тебя дочь взрослая есть! Помощница! Будет с ребенком сидеть, и няню даже нанимать не нужно! Ночью чередоваться можно — ночь ты с ребеночком, ночь она!

— Я не собираюсь быть нянькой, — неожиданно для самой себя сказала я. Вышло резко. Фаина Ивановна состроила такую гримасу, будто бы я оскорбила ее последними словами.

— Полин, ты чего? — растерянно сказала мама. — Я и не прошу. Понимаешь, мы с Андреем…

Я не дала ей договорить. Оборвала.

— Мне пора уроки делать.

И пошла прочь из гостиной, все еще не понимая, почему от меня скрыли такую важную новость.

— Что-то она у тебя распустилась, Даночка, — услышала я нарочито громкий шепот Фаины Ивановны. — Дерзит. Ты бы построже с ней!

— Я сама знаю, как обращаться со своей дочерью, — ответила мама.

Больше слушать я не стала. Ушла в свою полутемную комнату. Растерянно села на кровать. Что вообще происходит? Почему о том, что у мамы и отчима будет ребенок знает вся его родня, а я — нет?

Злость сменилась непониманием. Я гладила мурлыкающего Обеда и все не могла понять, почему? Изредка я кидала взгляды в сторону окна. Глупая привычка искать глазами окна Димы. Но теперь шторы в моей комнате всегда были закрытыми — так я пыталась отучить себя от этого.

Мама пришла спустя полчаса — после того, как выпроводила Фаину Ивановну.

— Полина, — тихо сказала она, постучавшись в дверь. — Можно к тебе?

— Что? — подняла я голову.

— Хочу поговорить.

Мама села рядом со мной и взяла за руку, и мне почему-то захотелось скорее вырвать ладонь из ее пальцев.

— Прости, что не сказала раньше, — вздохнула она. — Просто мы с Андреем решили, что тебе рано об этом знать.

— Рано? — подняла я бровь. — В смысле?

— Ты была так подавлена из-за смерти Димы, что мы не стали ничего говорить. Решили, что скажем потом, — ответила мама.

— Потом — это когда скрывать уже будет нельзя? — с иронией спросила я.

— Потом — это когда тебе станет лучше.

— Мне никогда не станет лучше, мам, — прошептала я.

— Ты еще полюбишь, — проговорила она, сведя брови к переносице. — Найдешь своего человека. Сейчас только кажется, что мир рухнул. И что никого другого больше не будет. Поверь…

— Не суди по себе, — ответила я. — Я ведь не ты. Через несколько лет не стану рожать от другого.

Да, это было грубо. Да, я должна была сдерживать себя.

Но нет, я не могла. Слишком больно стало. Эта боль обвилась вокруг моей шеи — будто невидимая удавка.

— Так и знала. Ты будешь ревновать! — воскликнула мама. В ее голосе слышались нотки раздражения.

— Мама. Это не ревность, — вспыхнула я. — Очнись! Это другое! Это совсем другое! Я узнала о том, что ты беремена, от другого человека, не от тебя!

Но она меня не слышала.

— Я буду любить тебя не меньше, чем малыша. Понимаешь? С его появлением ничего не изменится! Ничего! Ты все так же останешься моей девочкой!

— Да не в ревности дело! Я не понимаю, почему ты не сказала раньше? Почему скрывала? Я ведь несколько раз спрашивала, что с тобой не так? Мне обидно, что мой самый близкий человек все скрывал, — прошептала я.

— Это ради твоего блага, Полина.

— Абсурд! Мама, я поверить в это не могу! Ты родишь ребенка от этого урода… Боже!

— Ты ревнуешь, Андрей был прав… Прошу тебя, не надо. И не говори так о нем. Он твой отчим.

Снова Андрей. Мне захотелось разорвать его на части. Он внушил маме, что я буду ревновать. Что я плохая дочь. Ну разве не урод?!

— Я хочу этого ребенка, Полина, — мама отпустила мою руку и прижала ее к своему животу. — Это мой шанс начать новую жизнь, понимаешь? Забыть обо всем, что было, и идти дальше. Для меня это важно. Знаю, что ты против. Но тебе придется смирится с тем, что вскоре у тебя появится братик или сестренка.

Она будто повторяла заученные слова. И, кажется, была уверена, что я действительно против рождения брата или сестры. Но это было не так. Я была против Андрея, только против этого козла, не больше!

— Я буду одинаково вас любить.

— Хорошо, — прикрыла я глаза. — Я тебя поняла. Теперь можешь идти. Я хочу отдохнуть.

— Полина, это звучит эгоистично, — со слезами на глазах сказала мама. — Мне хотелось, чтобы ты обрадовалась за нас. А ты…

— А я плохая дочь, да, — дернула я плечом. — Сойдемся на этом.

Мне хотелось спросить у нее — а ты не думаешь, что раз Андрей так равнодушен к своим старшим детям, он будет любить твоего? Но промолчала. Иначе она точно будет считать меня законченной мразью.

— Я не говорила этого! Не передергивай!

— Но ты имела это в виду. Ты скрывала, что ждешь ребенка.

— Потому что ты была сама не своя! Я хотела тебя защитить!

— От чего? — холодно улыбнулась я. — Рождение ребенка — это всегда радость. Почему ты решила защищать меня от этого? Потому что считала — я не приму эту новость. Мне это не понравится. Ты решила за меня. Или Андрей решил и внушил тебе. Это неприятно, мама. Я думала, ты мой самый близкий человек.

— Это ревность, — повторила мама снова. — Полинкин, я же сказала — ты всегда будешь моей дочкой. Моей малышкой.

В ответ я лишь кивнула. Мне хотелось спросить у нее — а ты не думаешь, что раз Андрей так равнодушен к своим старшим детям, он будет любить твоего? Но промолчала. Иначе она точно будет считать меня законченной мразью.

Я промолчала, все еще пытаюсь переварить услышанное.

У меня будет брат или сестра. Это хорошо. Но… Почему я чувствую себя преданной?

— Обещаю, имя придумаешь ты, — зачем-то пообещала мама.

— Как думаешь, он согласиться назвать сына в честь папы? — вырвался смешок из моей груди. Мама так тоскливо вздохнула, что я замолчала. А, плевать. На все плевать.

Обида поселилась в моем сердце, и я не могла вырвать ее оттуда. Чувство одиночества захлестнуло с головой, и мне было страшно задохнуться в нем. Казалось, меня оставляют все, кого я любила. И даже мама, даже мама будто становилась чужой.

Я не знала, как с ней разговаривать. И о чем. Наверное, в глубине души я была рада тому, что у меня будет брат или сестра. Но одна только мысль о том, что отцом этого ребенка будет Андрей, вселяла отвращение. Отчим затаился — вел себя нейтрально, но, видимо, только из-за беременности мамы. Я знала, что вскоре он нападет.

Весь день я пролежала в кровати, чувствуя себя физически истощенной. В ушах у меня были наушники, и я слушала любимую группу. Музыка помогала мне прийти в себя. Склеивала разбитое сердце.

Никаких уроков, никаких репетиторов — все, на что меня хватало, была лишь переписка. Сначала с Лехой, который прислал фото Лорда. По его словам, пес все время грустил, почти не играл и плохо ел. Ветеринары говорили, что он все еще восстанавливается после операции, к тому же сказывается перенесенный стресс после потери хозяина.

«Не жалеешь, что взял его?» — спросила я парня, и он вдруг признался:

«Нет. Это же собака Димаса. У нас давно был уговор. Если со мной что-то случится, он присмотрит за сестренкой. Если с ним — я присмотрю за Лордом».

Это звучало так грустно, что я на миг прикрыла глаза. Собака. Это было его единственное близкое живое существо. Только собака. Должно быть, Диме всегда было одиноко. Только такие, как он, не признаются в этом.

«Извини, что спрашиваю. Но что у вас с Диларой?» — написала я Лехе. Этот вопрос тоже волновал меня. Я видела, что подруга хоть и пытается казаться веселой, изменилась. Осунулась от переживаний, и взгляд стал печальным.

«Ты же знаешь. Ничего», — коротко ответил он.

«Ты не хочешь снова с ней пообщаться?»

«Зачем? Все закончилось, Поль. Я козел, который обидел свою женщину. Она рассталась со мной, потому что не смогла простить», — ответил Леха.

«Знаю, что это не мое дело, но… Может быть, ты попробуешь вернуть ее? Она страдает по тебе», — написала я.

«Мне тоже хреново. Но я ведь, по ходу, реально накосячил», — ответил Леха и тут же прислал еще одно сообщение:

«Забей, Полина. Диле не нужен такой, как я»

«Хотя бы попробуй…»

Наша переписка зашла в тупик. Я не видела смысла настаивать.

Около одиннадцати вечера, когда на улице стало сосем темно, мне позвонила Саша. После того дня мы ни разу не общались. И странно было слышать ее вновь.

— Привет, — тихо-тихо сказала она, словно боясь говорить.

— Привет, — эхом отозвалась я.

— Как ты?

— Нормально. А ты?

— И я…

Она замолчала. И это молчание, что повисло между мной и первой любимой девочкой Димы напрягало меня.

— Что ты хотела, Саша? — спросила я.

— Узнать, как ты, — вздохнула она и добавила: — Мне тоскливо. Все время вспоминаю его. Диму. Да, мы не давно не общались, он всего лишь моя детская привязанность, но… Но все равно так плохо. Наверное, и тебе тоже.

Да, мне было плохо. Но я ничего не сказала. Молчала.

— Мне страшно, — вдруг произнесла Саша. — Мама опять в больнице. Папе на нас плевать. Говорят, твоя мама родит ему ребенка. Наверное, он нас совсем забудет.

В ее голосе звучала обреченность.

— Что с мамой? — спросила я.

— Не знаю. Что-то с сердцем. Она не говорит. Не хочет нас расстраивать. Но я понимаю — она что-то скрывает. Мне так страшно, Полина, — прошептала Саша. — Мне кажется, я схожу с ума. Боже, как холодно…

— Где ты? — спросила я, заподозрив неладное. Слишком уж странной была эта девчонка.

— На крыше… — Призналась она, и я нервно сглотнула.

— И что ты там делаешь?

— Смотрю на звезды. Отсюда лучше видно. И город видно, как на ладони. Тут двадцать три этажа, и вид шикарный. А мы живем на третьем. И ничего не видим, — продолжала Саша. — Знаешь, когда я смотрю на звезды, думаю, что одна из них — это Дима. Что он смотрит на меня оттуда. Со своей звезды. Видит. Слышит. Может быть, даже улыбается. Мне кажется, что, если взять разбег и прыгнуть, можно будет попасть на одну из звезд.

Девушка рассмеялась.

— Саша, иди домой, — вздохнула я, понимая, что она не в себе. Мало ли что ей взбредет в голову на этой самой крыше? Двадцать три этажа — это целая пропасть. Вдруг правда прыгнет?

— Не хочу. Брат притащил друзей, я не люблю, когда они у нас, — ответила девушка. — Извини, что надоедаю тебе. Я просто хотела поговорить хоть с кем-то… Пока…

— Стой! — воскликнула я. — Саша, мне тоже хочется с кем-нибудь поговорить…

Я стала нести какую-то чушь, что-то про звезды и небо, а сама поставила звонок на громкую связь, и одновременно стала набирать сообщение ее брату. Благо, номер этого придурка Руслана сохранился.

«Твоя сестра на крыше вашего дома. Забери ее оттуда, с ней что-то не так», — написала я ему, ни на что особенно не надеясь. Если он не ответит, мне придется идти к Андрею. Но сомневаюсь, что ему есть дела до дочери, которую он бросил.

На удивление Руслан быстро ответил мне:

«В смысле? Ты о чем?»

«Саша позвонила мне. Я разговариваю с ней по телефону. И она странная. Забери ее оттуда, пока я с ней разговариваю».

«Ок».

Руслан написал всего одно слово — две буквы. И я не понимала, действительно ли он заберет сестру, или же ему плевать. Я слушала Сашу, которая рассказывала какую-то историю о том, как они с Русланом, матерью и отцом поехали в детстве в Анапу, и не понимала, что делать дальше.

— Тогда папа казался таким хорошим, — говорила Саша. — С большим уважением и нежностью относился к маме. И баловал нас с Русиком — нам было лет по пять-шесть. В тайне от мамы он покупал нам конфеты. И…

Закончить она не успела — видимо, увидела брата.

— Ты что тут делаешь? — удивленно спросила Саша.

— Тебя ищу, — услышала я голос Руслана, и выдохнула с облегчением. Пришел.

— Зачем?

— Чтобы отвести домой.

— Там твои друзья.

— Они ушли. Идем. Саша. Саша! — рявкнул Руслан. Наверное, он схватил ее за руку, и она закричала:

— Пусти меня! Пусти! Русик! Я не хочу домой, не хочу…

— Идем. Тут холодно. Замерзнешь. Не усложняй мне жизнь! Я и так на пределе. Хватит вести себя, как идиотка! Все, иди ко мне.

На этом связь оборвалась, однако спустя несколько минут от Руслана пришло сообщение: «Спасибо». И ни словом больше.

Не знаю, что с Сашей. Депрессия или какое-то расстройство. Но ей явно нужна помощь отца. А ее папочке плевать. Ненависть к Андрею только росла.

Я вышла из комнаты, чтобы попить воды. И когда проходила мимо полутемной гостиной, увидела маму и отчима — они сидели на диване в обнимку и смотрели какой-то фильм. Настоящая влюбленная парочка.

Когда я возвращалась обратно, услышала приглушенный голос Андрея:

— Раз ты все рассказала своей дочери, предлагаю завтра поездить по детским магазинам и присмотреть нашему сыну кроватку, коляску… Что там еще нужно малышам?

— Не рано еще? — спросила мама счастливым голосом.

— Ты ведь хочешь этого. Я знаю — хочешь. Так зачем откладывать? Возьму завтра отгул. Как тебе такой план?

— Хороший план, Андрюш!

Меня передернуло. Фразы «своей дочери» и «нашему сыну» резали слух.

Я легла в кровать. Перед сном пересматривала видео с Димой. И заснула с мыслями о нем.

Шторы в комнате я так и не распахнула — боялась увидеть, что в окнах Димы загорится свет. Мне не хотелось наблюдать за тем, как его квартира становится чужой. Душой я все еще находилась там.

Я находилась в прошлом.

На следующее утро я специально рано вышла из дома, чтобы не встречаться утром ни с мамой, ни с отчимом. Надела наушники и, включив плей-лист, состоявший из песен любимой группы, неспешно пошла в школу. Ноябрь был серым и унылым, снега еще не было, и тоска, что застыла в холодном воздухе, разъедала душу.

В школу я пришла одной из первых. Сидела на подоконнике, погрузившись в музыку и воспоминания.  Здесь я больше не чувствовала себя в безопасности. Напротив, отовсюду ждала подвоха, ведь Малина объявила войну. Однако на уроках ничего необычного не происходило.

В воздухе витало напряжение. За мной наблюдали — я чувствовала это, как никогда. Но молчали. Ничего не делали.

Никаких обидных слов, насмешек или издевок. Ничего. Только взгляды в спину. Их бросали в меня, словно кинжалы. Но боль от расставания с Димой была такой, что боли от этих взглядов-кинжалов я не ощущала.

Все началось перед последним уроком. На перемене я пошла в туалет, пока Дилара разговаривала с учительницей по поводу отвратительно написанной контрольной работы. И только вышла из кабинки, как натолкнулась на бывшую Димы — Вику. Ту самую, с которой видела их когда-то на балконе его квартиры.

Собранные в высокий хвост светлые волосы, прищуренные глаза, никакого дружелюбия на лице. Она молча сунула мне записку в руки и ушла. Я с недоумением развернула ее. «Нужно поговорить в библиотеке после шестого урока. Это важно».

Ничего не понимая, я долго мыла руки под холодной водой. Что-то определенно происходит. Но что? Идти или нет? Библиотека не опасное место. Почему бы и нет?

Я вернулась в класс, снова почувствовав на себе взгляды, но стоило мне поднять глаза, как остальные опустили их. Дилара сидела на своем месте и переписывалась с кем-то. Я оставила ее одну в кабинете только потому, что знала — учительница проверяет контрольные и никуда не уйдет. При ней Малина и ее свора ничего не станут делать.

— Я пойду на свидание, — огорошила меня Дилара, едва я села рядом с ней.

— С кем? — удивилась я.

— С Ильдаром. Это сын маминой знакомой. Мы с детства знакомы. Он сейчас на втором курсе в медакадемии учится. Отличник, подает надежды и все такое, — торопливо объяснила Дилара. — Кажется, я ему нравлюсь.

— А он тебе?

— Не знаю, — пожала она плечами. — На самом деле, я хочу узнать у него об учебе в меде.

— Только это? — продолжала я.

— И хочу снова влюбиться, чтобы Лешу забыть, — призналась Дилара. — Я дура, да?

— Вовсе нет, — улыбнулась я и потрепала подругу по волосам. А потом поняла, что точно так же часто делал Дима.

Я перенимала его привычки. Постепенно становилась таким же, как он. И мне нравилось это. Таким образом я могла быть чуть ближе к нему.

— Любить больно. Надеюсь, у тебя получится его забыть, — сказала я. И Дилара вздохнула в ответ.

Этот Ильдар заехал за ней после школы. Оказывается, он уже водил машину — знакомые мамы Дилары тоже были людьми обеспеченными.

Проводив подругу взглядом, я вернулась в школу и пошла в библиотеку, где меня ждала Вика. Я надеялась, что это не ловушка вроде той, когда тебя зовут на разговор, а в итоге нападают, заманив в укромное местечко. В библиотеке всегда находятся люди. Там поймать меня не удастся. А в школьных коридорах установлены камеры.

Диларе я ничего говорить не стала. Знала, что она сорвется с этого своего свидания и пойдет со мной. Я все решу сама. А она пусть пытается забыть своего Леху.

Я вошла в библиотеку, в которой, казалось бы, еще недавно получила книги, которые Дима помог мне донести до квартиры. Это воспоминание стало словно удавка на шее — затянулась, заставляя начать задыхаться от боли. Но я все же сумела взять себя в руки. И в библиотеку вошла, уверенно расправив плечи.

Библиотекарша была на месте. Она смерила меня строгим взглядом и спросила, что нужно. Я в это время заметила в читальном зале Вику — она сидела за одним из длинных столов, лениво листая какую-то книгу. Поэтому сказала библиотекарше, что хочу поработать над домашним заданием в зале. Ученики так иногда делали — сидели в обычном читальном зале или уходили в компьютерный, где можно было занять компьютер и заходить в интернет.

Я села за тот же стол, что и Вика, только не рядом, а напротив. Она подняла на меня глаза и поджала губы.

— Ты опоздала. Я тебя уже десять минут жду.

— Что ты хочешь? — прямо спросила я.

Она вдруг захлопнула книгу, которую листа. Это была энциклопедия про ведьм, и это почему-то развеселило меня.

— Я тебя ненавижу, — выдала Вика.

На моем лице появилась улыбка. Я забрала ее книгу и открыла ее. Забавные иллюстрации.

— Ты для этого меня позвала? — спросила я, перелистывая страницы. — Чтобы поделиться чувствами? Они не взаимны. Мне на тебя плевать.

— Думаешь, крутая? — прошипела Вика.

— Это ты так думаешь. Не я.

— Кто ты такая? — еще больше начала закипать она. — Сначала Барс. Теперь Игорь. Ты бессмертная, что ли?

— Причем тут Игорь? — едва не закатила я глаза к потолку.

— Я знаю, что ты с ним общаешься. Вы из одного города. Друзья детства. Только его ты не получишь, детка. — Взгляд Вики горел огнем. — Второго парня ты у меня не заберешь.

Она сказала это громче, чем нужно, и библиотекарша повернулась в нашу сторону с недовольной миной на лице. Прям как кукла из «Игры в кальмара», готова убить.

Вика тотчас замолчала.

— Ты его бросила, не помнишь? — тихо усмехнулась я. — Изменила и бросила. Теперь опять к нему прибежала? Надеюсь, Игорь послал тебя на три буквы.

— Это не твое дело, — поморщилась Вика. — В наших отношениях были временные трудности. Не смей встречать.

Идиотка.

— Если это все, что ты хотела мне сообщить, то я пойду.

Я встала, но Вика попросила меня сесть.

— У меня есть кое-что для тебя, — прошептала она и на всякий случай огляделась по сторонам. В читальном зале никого, кроме нас и библиотекарши не было.

— Что?

— Это инсайдерская инфа. Я дам тебе ее в обмен на то, что ты отстанешь от Игоря. Я хочу к нему вернуться. Но ты не должна меня слить, Туманова.

— Договорились. Давай свою инфу, — легко согласилась я.

Вика снова оглянулась по сторонам.

— Малиновская и ее подружайки готовят кое-что. Без понятия, что именно. Но тебя хотят поймать вне школы. Так что будь осторожна. А может быть, надавят через подружку. Ту, черноволосую.

Когда она говорила это, я открыла страницу с изображением шабаша. Забавное совпадение.

По рукам пробежал мороз. Вот как. Поймать вне школы.

— Малина считает, что ты ее унизила. И хочет вернуть себе титул королевы школы. Хотя, конечно, он занят мной, — улыбнулась Вика. — Имей в виду.

— Поняла. Спасибо, — медленно кивнула я, переваривая информацию.

— Я об этом тебе не за спасибо рассказываю. Не смей приближаться к Игорю. Он мой.

— Думаю, Игорь сам решит, чей он. Но будь спокойна, Игорь для меня всегда будет оставаться другом детства.

Вика смерила меня подозрительным взглядом и встала из-за стола.

— Ты не скучаешь по нему? — зачем-то спросила я.

— Что? — не поняла она.

— Ты не скучаешь по Диме? Вы же встречались какое-то время.

Ее лицо стало будто каменным, а в глазах, которые излучали уверенность, появилась растерянность. Она вновь села напротив и ее пальцы забарабанили по столу.

— Может быть. Я обиделась, когда он променял меня на тебя. Никто никогда так не поступал со мной. Но я не хотела, чтобы Барс умирал. Меня радует только то, что его не стало до того, как я окончательно потеряла от него голову, — вдруг призналась Вика. — Не знаю, как ты это переживаешь. Я тебя ненавижу, и в то же время мне тебя жалко. Странное чувство. Знаешь, я долгое время пыталась проанализировать, с какого момента я тебя ненавижу.

— И с какого же? — полюбопытствовала я.

— С того, как ты стояла на балконе и снимала нас на камеру, — выдала Вика. — Потом ушли в комнату, целовались, а Барс все время поворачивался к окну. Как будто снова хотел увидеть тебя. И тогда я подумала: «Почему он все время смотрит на окна этой девки?» Ладно. Какая теперь разница. Ходи с оглядкой, Туманова. Малина и ее девки тебя ненавидят гораздо больше, чем я. И не смей общаться с моим Игорем!

С этими словами Вика снова встала и, покачивая бедрами, ушла.

Какое-то время я неподвижно сидела и прокручивала в голове наш странный разговор. А на глазах вновь наворачивались слезы. В какой-то момент их стало так много, что я не выдержала и ушла к стеллажам. Затерялась среди книг и беззвучно плакала. А успокоившись, пошла домой, то и дело оглядываясь по сторонам.

Перейдя дорогу, я увидела розу — длинную, почти в мой рост, но с поломанным стеблем.

Она лежала на холодной земле, и на алые лепестки падали хлопья белого снега. Первого в этом году снега.

Роза умирала под этим снегом.

Леха пришел к старой школе, прогуляв новую. Ему до сих пор не верилось, что их с Валом выгнали. Хотя это было ожидаемо. Нет Барса и его отца — нет и никакой защиты. Они с Валом из обычных семей, попали в школу по прописке, а не по связям. А мать Есина хотела хоть как-то отомстить за унижение по вине Сперанского.

Мать Лехи хотела пойти к директору разбираться. Ее не устраивало, что сына выгоняют посредине учебного года. Но он не дал. Понимал, что ее визит к Дамблдору ничего не изменит. К тому же в школе учится еще и младшая сестренка. Ей нужно было закончить ее — сто пятая школа славится на весь город. Считается элитной. У выпускников больше шансов поступить в хороший универ. А мелкая должна поступить. Она умная. Ей нужно попасть на бюджет — мать не потянет платку.

К старой школе Леха пришел не из чувства ностальгии. Ему вообще было плевать, где учится. Он пришел сюда из-за Дилары, которую не мог забыть. Леха до сих пор не понимал, что произошло на вписке у друга. Ничего не помнил. И чувствовал себя виноватым.

Леха пытался поговорить с бывшей, и та выдала, что он к ней приставал. А она не могла противиться. Ведь до сих пор любит его и все такое.

Он ненавидел предательство. Все мог простить, кроме него. И понимал, что Дилара точно его простить не сможет. Это ведь полная жесть — он ей изменил, по ходу! И сам этого не помнит. А она об этом узнала. Увидела какие-то фотки и все поняла. Что за фотки, Леха, правда, сам не знал. Бывшая лишь пожимала плечами. И тогда он решил узнать об этом напрямую у Дилары. Подумал, что нужно встретиться еще раз. И еще раз поговорить — без эмоций. Понять, что произошло.

В голове вновь и вновь всплывала переписка с Полиной.

«Знаю, что это не мое дело, но… Может быть, ты попробуешь вернуть ее? Она страдает по тебе».

Хотя бы попробуй. Вот что она сказала.

Он должен попробовать. Переступить через себя, через страх, гордость и отвращение к самому себе. И попробовать.

Может быть, он и раньше бы попробовал. Но произошедшее с другом полностью выбило Леху из колеи. Он все еще приходил в себя.

И все сильнее скучал по Диларе.

В этот день Леха решился поговорить с ней. Даже тренировался перед зеркалом, что будет говорить и как. Он чувствовал себя ущербным придурком, но понимал — не сделает этого, будет жалеть всю жизнь.

Так странно. Чем дольше он не виделся с Диларой, тем сильнее понимал, как она ему дорога.

Была ли это любовь?

Он не знал.

Хотел узнать.

Леха даже розу купил. Не обычную, а длинную, высотой в человеческий рост. Подумал, что Диларе понравится. Особенный цветок для особенной девушки.

С этой розой он, как дурак, подошел к школе. Но не стал заходить на ее территорию, не желая встретиться со знакомыми пацанами. Придется каждому ведь объяснять, зачем вернулся. А встал у дома напротив ворот, высматривая Дилару.

Его сердце замерло, когда он увидел ее. Девушка была без шапки, и с ее длинными черными волосами играл ветер. Она была одета в женскую школьную форму, поверх которой накинула куртку — даже не застегнула ее, лишь прижимала рукой.

Парню вдруг захотелось подойти к Диларе и сказать, чтобы застегнула куртку и надела шапку. Заболеет ведь. И он даже сделал несколько шагов в сторону школьных ворот. Однако вдруг увидел, что к ним подъезжает машина — черный «паркетник».

Из нее выбрался тип среднего роста в очках, который, увидев Дилару, радостно заулыбался. Он обнял ее и открыл дверь. Девушка что-то сказала ему и села на переднее сидение. Тип поспешил занять водительское сидение, и «паркетник» тронулся с места.

Лехе оставалось лишь проводить его взглядом.

Вот так. Он пришел к Диларе, а у нее уже был кто-то другой.

— Твою мать, — выругался сквозь зубы Леха и со злостью разломал розу. Бросил на землю и ушел, сунув озябшие руки в карманы.

Он ей точно не нужен. Быстро она нашла ему замену, его Диля.

Стоп. Уже не его.

Пошел снег.

Это произошло на следующий день, после уроков.

В школе все было также, как вчера — взгляды и молчание. И напряжение, витающее в воздухе. Как сказала Дилара, было так тихо и душно, словно перед грозой.

Гроза прогремела тогда, когда ее никто не ждал.

Мы с Диларой вышли из школы. По дороге она снова рассказывала о неудавшимся свидании с тем самым сыном приятельницы ее мамы.

— Этот Ильдар… Он хороший. Симпатичный, умный, заботливый. Цветы подарил. Мечта, а не парень. Только меня к нему не тянет. Искры нет. Когда он брал меня за руку, хотелось одернуть ее. Когда попытался поцеловать в щеку на прощание, я отшатнулась. Почему так, Поль? Все время думаю о Леше. И говорю все время о нем. Извини, я тебе надоела, все ною и ною, — выдохнула подруга. Выглядела она поникшей.

Я положила на ее плечи руку.

— Не надоела. Тебе больно и ты делишься своей болью. Это нормально. Я всегда тебя выслушаю. Для чего еще нужны друзья? Не для того же, чтобы только веселиться вместе.

— А ты почти ничего не говоришь, — нахмурилась Дилара обнимая меня в ответ. — Тебе ведь тоже больно. Я знаю. Чувствую.

О Диме я действительно по большей части молчала. Не могла говорить. Одно его имя — и я начинала плакать.

— Не могу, — едва вымолвила я. — Может быть, потом…

Мы остановились у перекрестка, где Диларе нужно было поворачивать в одну сторону, а мне — в другую.

— Все будет хорошо, — уверенно сказала ей я. — У нас обеих. Помнишь о том, что я тебе говорила?

— Помню, — кивнула подруга.

— Будь осторожна. Если что, ты знаешь, что делать.

— Знаю. Мы справимся, Полин!

Мы попрощались и разделились — я пошла к репетитору по обществознанию, а Дилара — к репетитору по биологию. После расставания с Лехой она еще решительнее взялась за учебу. Ей не хотелось быть дурой. Правда, и в мед поступать тоже не хотелось.

Я вышла с занятия спустя полтора часа и почти тут же получила сообщение от Дилары:

«Нам нужно встретится, прямо сейчас. Кое-что произошло на Точке, ты мне очень нужна».

А следом шел стикер с плачущим зайчиком.

Мое сердце бешено застучало. Я глубоко вдохнула, выдохнула, сделала важный звонок. И, сунув телефон в карман и побежала по дороге. До Точки, той самой заброшенной стройки, было не так уж и далеко, и можно было дойти за пятнадцать минут, но я не хотела медлить. Мне нужно попасть туда, как можно быстрее.

Я бежала изо всех сил, и рюкзак бил меня по спине, но я не обращала внимания. Изредка я останавливалась, чтобы отдышаться и начать бег заново.

До Точки оставалось не так уж и далеко. Здание школы уже осталось за спиной, и мне нужно было пройти несколько дворов, чтобы попасть на заброшенную стройку, которая пряталась за забором от посторонних взглядов.

Я знала, что меня ждет. И кто.

Перед входом меня вдруг остановили — кто-то дернул за плечо, и от неожиданности я вздрогнула. Это был Есин, который то и дело оглядывался.

— Не ходи, — тихо сказал он и нервно облизал губы. — Не ходи туда.

— Почему? — спросила я, не понимая, зачем Есин говорит мне это.

— Они тебя ждут. Малина пипец какая злая. Ты просто так не уйдешь, Туманова.

— Знаю, — улыбнулась я. — Но зачем?

— Что? — нервно переспросил Есин.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Да стремно мне перед тобой, — отвел взгляд одноклассник. — Все, не ходи. Я предупреждал.

Больше, ничего не говоря, он ретировался. А я включила диктофон на телефон, сунула его в карман, и пересекла территорию Точки.

Я понимала, что сообщение Дилара написала не просто так. И что она по своей воли не пошла бы в это жутковатое место с многометровыми сваями, торчащими из земли.

Ее заставили. Сделали приманкой. Хотели, чтобы я все-таки пришла сюда.

Когда Дима учил меня самообороне, то часто говорил: «Лучшее средство спастись — это убежать. Без шуток. Тебе будет тяжело справится даже с одним мужиком. А если их несколько — вообще без вариантов. Поэтому, если что, просто беги. Поняла?»

Тогда я смеялась, тая от прикосновений, и говорила, что поняла.

Но сейчас не следовала этому совету.

Не бежала.

Я больше никогда не буду бегать. Ни от кого.

Их было человек двадцать, если не больше. Малина, ее свора — девицы из нашего и параллельных классов, какие-то парни, большая часть которых казалась мне незнакомой. Кто-то громко разговаривал, кто-то ржал, кто-то пил пиво. У кого-то играла колонка с четкими битами рэпа.

Малина сидела на груде кирпичей рядом с каким-то лысым парнем, а Егора Власова нигде не было. Неподалеку стояла Дилара в окружении подружек Малиновской. Она была белой, как мел, ее губа была разбита до крови, на скуле красовался подтек, а юбка была порвана. Однако Дилара не выглядела испуганной. Напротив, задрала подбородок. Гордая.

Дилара первой увидела меня, и не выдержала — в ее глазах заблестели слезы. Я улыбнулась ей, словно говоря, что все хорошо. И сжала кулаки.

— О-о-о, кто пришел! — заметила меня Малиновская и лениво встала. — Сама крыса! Народ, поприветствуйте крысу!

Все вокруг тотчас замолчали и повернулись ко мне. Кто-то заулыбался, кто-то, напортив, посерьезнел, рассматривая меня.

— А она так ниче, — заметил какой-то неприятного вида парень, разглядывая меня, как картинку из журнала для взрослых. С тем же самым интересом, будто прикидывая, какая я без одежды.

— Эй, может с нами повеселишься, малая? — подхватил его друг с сигаретой в руках. — Я тебя не обижу, если послушной будешь!

Урод.

Его дружки грохнули. Какие-то девицы заржали словно гиены. Они и были гиенами. Стая гиен, которая ждала, когда тигр порвет жертву — тогда можно будет наброситься на нее и растерзать на части.

Только настоящие гиены делали это для того, чтобы утолить голод. А они — чтобы не стать следующей жертвой.

— Так че, как я тебе? — не отставал парень с сигаретой. — Хочешь стать моей подружкой, а? Я могу быть нежным!

— Пошел ты, — показала я ему средний палец.

Он скривился, а его друзья грохнули снова.

— А ты смелая, крыса. Посмотрим, как долго смелой будешь! — выкрикнул он и хотел было подойти ко мне, но Малина остановила его.

— Дай мне сначала с ней поговорить. Потом ты, ок?

— Ну ок, — сплюнул парень.

— Что ты хотела? — спросила я громко, не сводя с одноклассницы злого взгляда. Кажется, я даже почти не мигала — смотрела на нее в упор и чувствуя, как колотится сердце. Не из-за страха, а из-за ярости, что жила во мне.

— Подружка-то тебя слила, — сказала Малина, с любопытством глядя на меня. — Это я сказала ей написать. Мы ее поймали, притащили сюда. И решили, что и ты, крыса, должна прийти. И знаешь, твоя подружка сразу согласилась. Даже не спорила. Испугалась, что мы ей личико попортим.

— И не только личико! — выкрикнул еще какой-то парень. Он опустил вульгарную шутку, и гнев сменило отвращение.

Как такие, как этот подонок, спокойно живут на свете?

Я перевела взгляд на Дилару, и она сглотнула. Я снова улыбнулась ей.

Все хорошо. Я с ними справлюсь. Мы справимся.

— Так что, крыса, не обидно? — продолжала Малиновская.

Она чувствовала себя уверенно. И эта уверенность порождала безнаказанность. Лика не первый раз самоутверждалась за счет других людей, при это зная, что мать-завуч прикроет ее. Власть вскружила ей голову. Но зря. Ей не стоило связываться со мной.

— Ты слышала мой вопрос? — холодно спросила я, взяв себя в руки. — Я спросила, что тебе нужно?

— А сама как думаешь? — Малина склонила голову на бок.

— Без понятия. Отпусти Дилару. И мы уйдем.

Она расхохоталась.

— Ты реально такая тупорылая? Или прикидываешься? Мне нужно тебя наказать, Туманова. За то, как ты себя вела. Думала, можешь унижать меня, прикрываясь Барсом? Только Барса больше нет. Кто тебя теперь защитит? Кто?

Малиновская совсем потеряла берега и приблизилась ко мне так, будто хотела обнять. Она явно копировала кого-то из парней — они часто так делали на разборках.

— Кто? — повторила Малина издевательским тоном. — Ты теперь одна, крыса.

— Сама себя защищу, — усмехнулась я, продолжая смотреть ей в глаза.

Ярость полыхала во мне, словно костер. Уверена, в моем взгляде отражались искры. А страха все так и не было — я чувствовала себя натянутой стрелой, которая вот-вот должна была сорваться и вонзится в цель.

Моей целью была Малина.

— Серьезно? — прищурилась она. — Крыса, ты реально настолько поехавшая? Камон, как ты себя защитишь? Ты никто. Слабая тварь. Жила спокойно только из-за Барса.

— А Барс подох, — выдал кто-то из толпы. И я поняла — Малина собрала его врагов. Тех, которые ненавидели его. Но боялись. Ведь он был сильнее — а в их мире сила решала.

— Еще раз — что ты хочешь? — спросила я, проглотив слова про Диму. Они пожалеют. Они все пожалеют.

— Короче, либо ты встаешь на колени и умоляешь меня простить тебя. Либо тебе и твоей подружке будет очень плохо.

— Мы постараемся, крыса! — радостно выкрикнула одна из ее подружек, с камерой наготове. Она снимала то, как меня били в прошлый раз. Но тогда Дима велел избавится от ее телефона, и Малина сделала это лично — так боялась его.

— Проси так, чтобы я подобрела. Умоляй. Лижи мою обувь.

— А если не стану? — спросила я, пытаясь потянуть время.

— Кто знает, что будет тогда? — пожала она плечами. — Может быть, парни повеселятся с твоей подружкой. Или с тобой.

Услышав это, Дилара всхлипнула.

— Прикинь, какие видосы получатся? — подхватила другая подружка Малины. — А может быть, мы тебя просто побьем. Не знаю, все зависит от того, как ты будешь меня умолять.

— У тебя ведь мама завуч в нашей школе. Не боишься ее подставить своим поведением? — спросила я Лику.

— Мать всегда меня прикроет, крысятина. Не волнуйся.

Я глянула на наручные часы.

— Кого ждешь? — усмехнулась Малина. — Барса? А, извини, забыла, что он умер.

Снова смех — громкий, злорадный. И снова ярость — она билась в висках, будто пульс.

— Ну же, давай, умоляй, уродка! — закричала подружка с камерой. Эти слова стали командой — свора Малиновской набросилась на меня. Кто-то схватил меня за волосы, кто-то стал бить по спине и бедрам. Слыша крик Дарины, которую держал какой-то придурок, я закрыла голову от ударов.

— Перестаньте! Не трогайте ее! Не смейте!

Боль. Удар. Еще удар. Еще. Вкус крови на губах.

Пожалуйста, пожалуйста. Они должны успеть.

— Хватит! Хватит, я сказал! — раздался вдруг мужской голос — до того, как я успела получить серьезные травмы.

— Хватит! — подхватила Малина тут же.

Меня оставили в покое, и я словила чувство дежавю. Однажды меня уже спасали от побоев. И тоже парень.

Только тогда это был Дима Барсов. А сейчас… Руслан. Или Лайм, как его называли все остальные.

Он стоял напротив, тяжело дыша, а за его спиной маячил перепуганный Власов, какой-то кудрявый тип и еще несколько незнакомых парней.

— Какого черта? Вы что творите? — сквозь зубы процедил Руслан, глядя на меня. Его взгляд казался странным. Глаза широко распахнуты — в них плещутся страх и гнев. И, кажется, боль.

— Это еще что за хрен нарисовался? — раздался непонимающий мужской голос — тот самый парень с сигаретой.

— Помолчи, — прошипела Малина. Она знала Руслана. И почему-то пресмыкалась перед ним.

— Лайм, что случилось? — нервно спросил Власов. — Разве тебе не…

— Заткнись! — выкрикнул Руслан.

В это время Дилара вырвалась и подбежала ко мне. Плача, помогла встать.

— Ты в порядке? — спросила она со слезами.

— Да. А ты? — прошептала я.

— В полном. Зачем, Полин?

— Все хорошо.

Мы взялись за руки, и в это же время на Руслана кинулся парень с сигаретой. Я и глазом моргнуть не успела, как завязалась драка между теми, кто пришел с Русланом, и теми, кто ждал меня с Малиной. Девушки не участвовали — только парни. И это было жестко. Наверное, только тогда я почувствовала страх.

Мы с Диларой хотели убежать, но не успели — наконец, приехала полиция.

Подруга не сливала меня, как сказала Малина. Она знала, что я приду и спасу ее. Вчера мы долго разговаривали с ней по телефону, и я рассказала о том, что сообщила Вика — про Малину и ее месть. Мы придумали кодовое слово. Если одна из нас скажет его, значит, вторая поймет, что она в опасности и вызовет полицию. А еще придумали кодовый стикер — того самого плачущего зайчика. Наш тайный символ опасности.

Когда Дилара прислала то сообщение, я все поняла. Вызвала полицию, наговорив какой-то чуши и молясь, чтобы они приехали. И побежала к подруге.

Полиция приехала, хоть и с опозданием. И я намеривалась отдать им запись, сделанную на телефон.

Я долго думала, что делать. И в итоге пришла к решению, что только вмешательство взрослых поможет мне обезопасить себя и Дилару.

Только вот откуда здесь взялся Руслан? Что вообще происходит?

Я не знала. Знала лишь то, что сильнее, чем Малиновская. не физически. Морально.

Руслан сидел на последнем, седьмом уроке, когда зазвонил его телефон. Громко зазвонил. На весь класс.

Он глянул на экран и поморщился — звонил тот уродец, Егор Власов. Чел из школы, в которой училась Полина. В телефоне Руслана до сих пор хранилось то видео, где Егор пил кофе, в которую тот плюнул. Не побрезговал же выпить ради бабок.

— Кто не отключил телефон во время урока? — раздался строгий биологички. — Руслан, у тебя? Выключи, пожалуйста.

Он нехотя отклонил звонок. Не потому, что училка так сказала, а потому, что не хотел разговаривать с Егором.

Но тот не успокаивался. Начал звонить вновь.

— Что? — раздраженно спросил Руслан, все-таки ответив. Из кабинета он так и не вышел. Развалился за партой и разговаривал, глядя прямо в лицо учительницы, которая недобро на него смотрела, сжимая губы, но при этом молчала.

— Слушай, чел, у нас есть для тебя сюрприз, — радостно сказал Егор. — Ты офигеешь!

Руслан поморщился. Этот жалкий придурок разговаривает с ним, как с другом.

— Какой? — хмуро спросил он, но ответа не услышал — вмешалась учительница:

— Руслан, пожалуйста, прекрати. В конце концов, идет урок.

Она ненавидела его в этот момент, но терпеливо сносила выходку. Все учителя все так делали. Боялись гнева богатеньких родителей.

Ничего не говоря, парень встал со своего места и просто вышел за дверь, зная, что ему ничего не будет.

В школьном коридоре он прижался спиной к стене и презрительно спросил:

— Еще раз — какой сюрприз?

— Офигенный! — хохотнул Егор. — Просто приезжай на Точку через полчаса.

— Ты мне указываешь? — лениво ухмыльнулся Руслан.

— Да нет, чел, вообще ни разу не указываю! Приезжай! Говорю же, тебе понравится. А если очень понравится — ты мне доплатишь, — нагло заявил Егор.

— Ты не охренел ли, псина? — лениво поинтересовался Руслан.

— Это нереально крутая тема! — проигнорировал хамство его собеседник. — Просто приезжай и все увидишь. Только в стороне будь, чтобы не палится.

— Не понял. Ты о чем?

— О сюрпризе! Ты должен увидеть это своими глазами! Отвечаю, кайфанешь! Там будет…

— Пошел ты, — отмахнулся Руслан, не дослушав, и отключился. Ему было плевать на Власова. На всех плевать. Хотя…

Нет, не на всех.

В последнее время он часто думал о Полине. Не хотел, а думал. Ее образ сам собой появлялся перед глазами.

Синие глаза, ямочки на щеках, длинные ресницы, загнутые вверх. Милая девочка с боевым характером. Даже жаль, что она была дочерью новой отцовской женушки.

Один раз она даже снилась ему — они целовались, лежа на его кровати, и одежды на них было неприлично мало. В ту ночь он проснулся, тяжело дыша, и сначала не понял, где Полина. Ведь только что была рядом, в его объятиях. Только потом до него дошло — она лишь снилась.

Иногда Руслан просто представлял образ Полины, а иногда — против воли — думал, каково ей сейчас? После того, как Барс умер? Она страдает так же, как Сашка? Насколько ей больно?

Странно, но теперь он не хотел, чтобы ей было больно. Даже сочувствовал. Но решил, что общаться не будет. Ни к чему. Она — враг. Новая отцовская доченька, замена им с Сашкой.

Интересно, а как она целуется?..

Руслан оборвал себя на этой мысли и стукнул кулаком по стене. К дьяволу ее. Он может заполучить любых красоток, зачем ему эта Полина?

Да и проблем выше крыши.

Мама продолжала болеть. Она говорила, что это все ерунда, все лечится, но он не верил ей. Почему — и сам не знал. Что-то было в ее глазах, что заставляло его сомневаться.

Отец готовился стать папочкой в третий раз. Его новая женушка залетела. Об этом они узнали случайно, через родственницу бабки, которая утверждала, что это будет мальчик, новый наследник. И хотя Руслан хотел класть на отца болт, это его бесило.

А Сашка до сих пор была не в себе после смерти Барса. Руслан не понимал, почему она так зациклилась на нем. Его бывшая Карина как-то сказала, что Барс восполнял Саше мужское внимание, потому что отцу всегда было не до них. И тогда его, Руслана, это сильно взбесило.

Какого черта? В их семье был еще и он. И от него сестра всегда получала много внимания. Тогда они едва не поругались с Кариной из-за этого. И больше она никогда не поднимала эту тему.

Сестра постоянно запиралась в своей комнате, плакала или же просто сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Руслан не понимал — что с ней не так?

Ок, Барс погиб. Ок, это грустно. Но он же не был ее парнем. Они встречались давным-давно! Когда были совсем малолетками! Между ними давно ничего нет! Иногда Руслан даже думал, что у сестры поехала крыша.

Он тоже устал. Тоже больше не вывозил все это дерьмо.

В кабинет Руслан вернулся лишь со звонком. Ничего не говоря учительнице, собрал вещи и вместе с друзьям направился к выходу. Семь уроков в день утомляли. Кому вообще нужна эта учеба?

Они покинули гимназию и сели в тачку друга-студента, который специально заехал за ними. Руслану он не очень нравился, но пока что он держал его при себе, как личного водителя. Потом получит права и будет гонять сам. А пока только байк… Хотя, после того, как он второй раз оказался у ментов, байка ему было не видать до совершеннолетия.

Жаль, он так и не сделал Барса. Тот опять выиграл.

О звонке отброса Власова Руслан и не вспоминал. До тех пор, пока один из друзей — кудрявый шатен с веселой улыбочкой — не сказал:

— Слушай, Лайм, а ты что, не поедешь?

— Куда?

— На Точку. Тебе разве Егор не звонил? Они тебе сюрприз приготовили.

— Какой? — недовольно посмотрел на приятеля Руслан.

— На Точке будет та девчонка, которая тебя бесила. Полина Туманова или как там ее. Егор и Малина строят веселье, как ты и хотел. Типа отдадут должок. Барса нет, малышку теперь никто защитить не сможет.

— Не понял, — сощурился Руслан, чувствуя холодную ярость. А почему — и сам не понимал.

— Ты тупой, что ли? — хохотнул друг. — Ты хотел увидеть, как буллят эту девчонку. Но из-за Барса все сорвалось. Теперь хотят загладить вину. Ну и думают, что ты бабок подкинешь еще.

Руслан нахмурился.

Так вот, значит, какой сюрприз.

— Поехали, — хрипло велел он, чувствуя, как ярость поднимается все выше. Достигает до самого сердца и опаляет его.

— Куда? — не понял водитель.

— На Точку.

Там он никогда не был. Но знал, что местные отбросы часто собираются на стройке.

Руслан не понимал, что с ним. Откуда эта проклятая ярость, хотя он ведь сам хотел повеселиться с Полиной. Отыграться на ней за все то, что отец сотворил с их семьей. Она должна была стать его боксерской грушей, на которой вымещают злость. С каких пор злятся, когда по груше бьет кто-то другой?

Наверное, все дело в том, что она дважды спасла его сестру. Первый раз — на дороге. Второй — на крыше.

Это произошло недавно. Сашка опять заплакала ни с того, ни с сего, страдая по Барсу, а он не выдержал. Сказал ей: «Хватит уже разыгрывать трагедию! Вы давно уже друг другу никто, перестань так себя вести! И так проблем миллион».

Да, может быть, он был неправ. Не сдержался. Был в напряге из-за матери, которая снова была в больнице. И из-за отца, у которого было счастливое пополнение в новой семейке.

Саша стала кричать, говорить ему, что он такой же, как отец. «Такой же холодный и эгоистичный!» — так сказала она ему сквозь слезы.

Руслана это задело. Он взбесился. И на эмоциях сказал сестре все, что думает о ее поведении.

«Ты должна взять себя в руки, потому что мама болеет. А ты наслаждаешься своими страданиями!»

Сашка ушла в свою комнату, а он остался в гостиной. Сначала резался в приставку, потом позвал друзей — одиночество било наотмашь. Сестре это не понравилось, и она ушла из дома, ничего не сказав. А потом Руслану позвонила Полина и рассказала, что Сашка на крыше.

Ему пришлось сломя голову нестись туда и буквально утаскивать ее. Тогда он реально испугался, что сестра может спрыгнуть. Двадцать третий этаж — это пропасть. Упал — и не вернешься.

Ему даже не хотелось думать, что могло произойти, если бы не эта Полина.

— Быстрее гони, — процедил Руслан сквозь зубы.

Он пытался дозвониться до девушки, но не смог — села батарея.

— Куда быстрее? — пожал плечами друг за рулем. — Видишь, пробка!

— Выезжай на встречку!

— Иди ты нафиг! Тут камеры!

— Я сказал, выезжай, — прошипел Руслан. Ярость заполнила его до отказа — холодная, обжигающая. Он не хотел, чтобы с Полиной что-то случилось.

«Только из-за Сашки», — думал парень, оправдывая себя и боясь подумать, что могут быть и другие причины.

На встречную полосу выезжать не пришлось — машины в пробке тронулись вперед. И уже спустя минут десять они подъезжали к заброшенной стройке — высокие сваи издалека напоминали Руслану надгробья.

Они вошли на территорию заброшки и без труда отыскали толпу, которая столпилась вокруг нескольких девчонок.

Руслан сначала даже и не понял, что они делают. Только потом до него дошло — эти девки окружили Полину, и бьют ее, а она закрывает голову руками. Егор и Малина стоят поодаль и, улыбаясь, смотрят. А заметив Руслана, начинают махать руками. Приветствуют.

— Перестаньте! Не трогайте ее! Не смейте! — закричала какая-то брюнетка с окровавленной губой. Но они будто не слушали ее.

И тогда ярость, что собралась в Руслане, взорвалась.

— Хватит! — закричал он чужим голосом. Громким и злым.

Они не останавливались.

— Хватит, я сказал!

— Хватит! — подхватила Малина тут же.

От Полины тотчас отстали.

Руслан сделал несколько шагов вперед, поближе к девушке, тяжело дыша от злости.

— Лайм, ты чего? — подбежал к нему Власов. — Тебе сюрприз не понравился?

Но тот ему даже не ответил.

— Какого черта? Вы что творите? — сквозь зубы процедил Руслан, глядя на Полину. Маленькая, хрупкая, беззащитная — она лежала на земле, все еще закрывая голову, и смотрела на него. Только в ее взгляде не было страха. В нем было что-то другое.

Сила.

Злость.

Желание наказать.

А вот в его взгляде сплелись воедино нежность и боль.

— Это еще что за хрен нарисовался? — спросил какой-то гопник с сигаретой.

— Помолчи, — заставила его заткнуться Малина.

— Лайм, что случилось? — опять встрял Власов. — Разве тебе не…

— Заткнись! — выкрикнул Руслан, наблюдая, как Полина встает при помощи подружки. Кажется, с ней все было хорошо.

Гопник попытался начать быковать, в разговор влезли его быдловатые дружки. И внезапно началась драка.

— Перестаньте! — закричала Малина в ужасе, понимая, какие у этого всего могут быть последствия. Но дружки-гопники не слушали ее. Им не понравилось, что незнакомые парни решили установить свои порядки на их территории. Они решили их проучить.

Руслан не часто дрался — предпочитал, быть наблюдателем, а не участником. Он никогда не был слабым, занимался спортом, но опыта в боях не имел никакого, поэтому сразу позволил противнику сбить себя с ног. И получил несколько сильных ударов по корпусу.

— Че, мажор, типа самый умный тут, да? — прокричал его противник. — Приказывать тут будешь? А пошел ты в задницу!

Еще один удар — теперь по плечу ногой.

И хохот — отвратительный издевательский хохот.

— Ну че, мажор, да ты мешок мешком! Тебя одной левой уложить можно!

С трудом поднявшись, Руслан сориентировался и достал перцовый баллончик из куртки, который всегда был при нем.

Пользоваться баллончиком он умел — специально тренировался, когда у партнера матери по бизнесу напали на сына, чтобы украсть. Теперь это умение пришлось как нельзя кстати.

Резкое и долгое нажатие на кнопку — и противник заорал от жгучей боли. С криком он начал тереть глаза и лицо, а в воздухе появился специфический перечный запах. Руслан тотчас отпрыгнул в сторону, чтобы облако газа не накрыло его самого.

— Тварь! Я тебя порешаю, урод! — орал гопник, не переставая тереть лицо. — Мразь! Урою!

— Тупое быдло!

Теперь уже Руслан сбил его с ног и несколько раз ударил вышедшего из строя противника по ребрам. Затем его взгляд скользнул на Полину и ее подружку, с которой они не держались за руки. Взгляд у девушки был…

Нет, не испуганный. Сконцентрированный.

Они медленно отступал спиной вперед, пока парни дрались. Руслан хотел было побежать к Полине, сам не понимая, зачем, но на него напал другой гопник с криком:

— Ты что с моим корешом сделал, ублюдок?!

Теперь Руслан получил по лицу и почувствовал вкус собственной крови, который внезапно разъярил его. И он с новыми силами набросился на соперника.

Сложно сказать, чем закончилась бы эта драка, если бы не менты. Никто не понял, откуда появился наряд. Но сориентировались быстро. Кто-то побежал прочь со стройки, кто-то решил спрятаться, но повязали многих. К тому же приехало подкрепление на автозаке, и менты поймали еще нескольких человек — в том числе Власова и Малину.

— Кто мусарню вызвал? — закричал кто-то из гопников. И к своему недоумению Руслан вдруг заметил, как на лице Полины появилась довольная полуулыбка.

Что? Она?.. Но когда?

Менты не церемонились. Парней обыскали и погрузили в автозак. Кто из гопоты сопротивлялся при задержании, тех приложили дубинками. С Русланом и его друзьям обращались иначе — поняли, кто богатенькие сынки. Девчонок тоже не трогали.

Уже сидя в автозаке, у окна, Руслан снова глянул на Полину. Все так же держа подругу за руку, она стояла рядом с двумя копами, которые внимательно ее слушали. Девушка была бледной, но глаза ее решительно горели. И Руслан вдруг подумал, что она все-таки красива.

А потом хрипло рассмеялся, вытирая кровь с губы.

Третий привод в полицию за последнее время. Кажется, отцу снова придется его вытаскивать. Будет забавно.

Отец действительно приехал в полицию, злой, как черт.

— Ты опять устроил непонятно что? — прошипел он, увидев сына, сидящего с равнодушным видом рядом с одним из полицейских, который что-то печатал в компьютере. Тут уже знали, кто отец Руслана. Сами его вызвали — ему даже звонить не пришлось.

— Я вообще не причем, — пожал плечами Руслан, и отец тотчас схватил его за ворот. Его лицо было перекошено от ярости.

— Ты тут гонор свой показывать решил, сосунок? Сколько раз я из-за тебя позорится должен, а?! — Потом, правда, осекся под взглядами ментов, отпустил сына, дружелюбно  улыбнулся им и сел рядом с Русланом. — И что ты опять устроил? Это третий раз. Третий раз, когда я за тобой приезжаю в отделение. Ты в своем уме? Или как? Ты меня позоришь. Признайся, ты же специально это делаешь? — В глазах отца, которые были так похожи на его собственные глаза, промелькнула ненависть.

— Конечно, специально, — растянулись губы Руслана в неприятной улыбке. — Я ведь вижу тебя, папочка, только когда ты вытаскиваешь меня из мусарни.

— Что за жаргон отбросов? — с отвращением спросил отец. — Посмотри на себя. В кого ты превратился, идиот? Мать совсем тебя разбаловала. Только баловала тебя.

— Ни слова про мать, — мигом разозлился Руслан.

— Или что? — внимательно глянул на него отец. — Ударишь меня? Ну давай, бей собственного отца.

— Ты мне не отец.

— Тогда что же ты каждый раз, как попадаешь в задницу, звонишь мне? Может быть, уйти? И сам решай свои проблемы, раз такой умный.

Руслан крепко стиснул зубы. Если не отец, тогда придется приехать матери. Но она в больнице. И вообще ее нельзя волновать. Пусть лучше этот урод его вытащит отсюда.

Отец словно понял его мысли и усмехнулся.

— Значит так, это последний раз, когда я буду унижаться, чтобы тебя вытащить и отмазать. Ты, вообще, в курсе, что несовершеннолетним нельзя пользоваться перцовыми баллончиками?

— Это была самооборона. И да, папочка, в августе мне исполнилось восемнадцать, — ответил Руслан.

Отец всегда забывал про их с Сашкой дни рождения. И мамин — тоже. Зато бабка говорила, что на день рождения новой женушки поехал с ней отдыхать заграницу.

Это было унизительно, но пришлось замолчать и тупо ждать, когда отец договорится с одним из главных ментов. Заодно отмазал и всех его друзей. Не из-за великой любви, а потому что знал, кто их родители. Предусмотрительный.

— Все, уходим, — сказал час спустя отец сухим голосом.

— А дочку свою забрать не хочешь? — насмешливо поинтересовался Руслан.

— Что? — недоверчиво спросил отец. И в его глазах вновь полыхнул гнев. — А Саша-то тут каким образом очутилась?

— А это не Саша, — ответил парень. — Это дочурка твоей тупой бабы. Полина или как ее там. Она тоже тут.

— Ее ты зачем притащил? — рыкнул отец. И у Руслана опять заиграла в голове обида. Вот, значит, как. О ней-то он заботится.

— Хотел гопоте отдать, — заржал парень. Пусть отец видит, какой он подонок. Такой же, как он сам.

Отец ничего не сказал. Обжег сына взглядом и вновь пошел к ментам.

Из отдела он забрал их обоих — и Руслана, и Полину, взгляд которой был отсутствующий. Они вышли на улицу спустя часа три или даже больше. И там же отец ударил его по щеке — не кулаком, а дал пощечину. Хлесткую. И обидную.

— Никогда не говори так о моей жене. Не тупая баба. А моя жена. Понял?

— Да пошел ты! — Руслан схватился за горящую щеку.

— И если еще раз тебя загребут в полицию, я тебя вытаскивать не буду. Сам решай свои проблемы, если такой взрослый.

— Я сказал — пошел ты!

Парень с чувством сказал отцу, куда ему нужно идти, и свалил сам.

Он обернулся и увидел, как Полина садится в его машину. А спустя несколько минут ему пришло сообщение от нее. Всего лишь одно слово:

«Спасибо».

Знала бы она, из-за кого на нее открыли охоту в школе, не благодарила бы.

Руслан вдруг остро ощутил, как сильно не хочет, чтобы Полина узнала правду.

«Откуда ты узнал, где я?» — вдруг спросила девушка.

«Один чел сказал», — обтекаемо ответил он.

«Есин?»

«Ага», — соврал Руслан и вдруг подумал, что хочет увидеться с ней один на один и коснуться ее лица. Или волос. Или просто взять за руку.

Бред! Пошел вон из головы! Убирайся, убирайся!

Но образ Полины не покидал его. Очаровывал и одновременно мучал.

«Эй, не думай, что я благородный принц. Это была моя благодарность за сестру», — написал ей зачем-то Руслан.

«Знаю», — ответила девушка.

Больше они не переписывались, но он то и дело хватался за телефон, думая, что она вновь пришлет ему сообщение.

Я села в машину отчима только из-за мамы. Он сказал, что я довела ее, и что она плохо себя чувствует. И я просто обязана встретиться с ней и сказать лично, что со мной все в порядке.

Да, я знала, что это была очередная манипуляция. Но с мамой мне действительно нужно было встретиться и поговорить. Серьезно.

Всю дорогу я молчала, сидя на заднем сидении и прислонившись головой к холодному окну машины. Сегодняшние события стали рубежом, той самой поворотной точкой, которая отделяла друг от друга двух Полин: старую и новую.

Я перестала чувствовать себя прежней. Окончательно поменялась. И сделала для себя несколько выводов. Во-первых, я сама могу решать свои проблемы. Во-вторых, я не хочу жить с мамой и отчимом. В-третьих, я сильная. Я смогу делать то, что раньше мне казалось чем-то непостижимым. Например, противостоять толпе.

Как только я узнала о том, что Малина и ее свора решили достать меня, возможно еще и через Дилару, я поняла одно. Сама я с ними не справлюсь. По крайней мере, сейчас. Мне нужна помощь взрослых. А еще — доказательства. Иначе от Малиновской мне не избавится. Мать всегда ее прикроет, да и сама она достаточно хитрая. Вывернется из любой ситуации, как змея. Я или поставлю ее на место, или она попытается сломать меня. Другого не дано.

План был шит белыми нитками, и, если честно, я не думала, что Малина решится на активные действия так быстро. Уже находясь в полиции, я поняла, как это было опасно, и что пострадать могла и я сама, и Дилара. Но нет, все обошлось. Теперь у меня были и свидетели, и аудиозапись, которую я передала полиции.

Было весело. Они вызвали матерей Малиновской, ее подружек и Власова, а также Ольгу Владимировну, инспектора по делам несовершеннолетних и даже директора. Приехала мама Дилары, и моя тоже должна была приехать, но отчим не допустил этого. Сказал, что она плохо себя чувствует, и что мои интересы будет представлять он.

Мне было противно видеть его, но я только кивнула. Он, так он. Мне без разницы. К тому же на людях Андрей играл роль заботливого папочки. Мне аж тошно стало от его двуличия.

Сначала никто не верил, что Малиновская и Власов устроили травлю. Мать Лики кричала, брызгая слюной, что ее дочь не может участвовать в таком безобразии. Мол, она идеально воспитала ее, и вообще, дочь педагога — это априори прекрасный ребенок, который и мухи не обидит.

Малина при этом вела себя скромно и даже плакала, заставляя мамочку-завуча орать все громче и громче. Ее мать действительно верила в том, что Лика потерпевшая сторона. Она и мысли не допускала, что ее дочь — моральный урод. И ей нравится издеваться над другими.

— Да как вы только посмели обвинять мою дочь в таком! Как посмели измазать ее в такой грязи! Думаете, я не защищу своего ребенка?! Ошибаетесь, господа хорошие! Не на тех напали! Я за свою Лику порву!

— Думаете, я за свою Дилару не порву? — не выдержала мама подруги. Женщиной она была эмоциональной, и с трудом сдерживалась от того, чтобы вцепиться в волосы Малиновской-старшей. — Ваша дорогая доченька начала травить мою дочь! Унижала, оскорбляла, даже била! Я этого так не оставлю, уж поверьте!

— Не смейте наговаривать на мою дочь! Лучше за своей следите! Одна из худших по успеваемости в классе! Да во всей параллели! А все потому, что вы ею не занимаетесь! Девочка растет без материнской поддержки!

— Слушайте, вы, госпожа хорошая! Не смейте о Диларе так говорить! Может, она и учится не так хорошо, зато она нормальная девочка. И ей детская колония не светит!

Они ругались долго и громко и, кажется, даже полицейские утомились слушать все это. Пока они кричали, Дамблдор нервно пытался разрулить вопрос — для него главным была репутация школы. Но не получилось.

В итоге я включила запись со своего телефона, на который удалось записать все, что происходило. Услышав свой голос, Лика опешила. Она не думала, что я веду запись. И вся бравада мигом с нее слетела. А следом она слетела и с Егора.

Они поняли, что выкрутится не получится.

«У тебя ведь мама завуч в нашей школе. Не боишься ее подставить своим поведением?» — спрашиваю я специально.

«Мать всегда меня прикроет, крысятина. Не волнуйся. Кого ждешь? Барса? А, извини, забыла, что он умер», — мерзко смеется Малина.

На этом моменте ее матери стало плохо — она осела на стул, схватившись за сердце. И мама Дилары капала ей в стакан какое-то лекарство, которое у нее было с собой.

Скандал получился страшный. Я уходила уставшей, но при этом чувствовало себя победительницей. Я сделала это. Избавилась от своих мучителей. Сомневаюсь, что кто-то начнет вновь задирать нас с Диларой.

Ко мне и отчиму присоединился Руслан, который непонятно откуда взялся. О нем я тоже рассказала. Он пришел спасти меня. И Андрей, услышав это, недовольно дернул кончиками губ. Ему не понравился тот факт, что мы знакомы.

Из здания полиции мы вышли втроем. Я, отчим и Руслан, который выглядел откровенно злым. На его лице вновь появилась маска отвращения, и я не понимала, к кому — ко мне, к отцу или ко всему миру в целом.

Мне хотелось его поблагодарить. Я действительно не ожидала, что он появится на Точке. Но не получилось. Отчим ударил его по лицу, они поссорились, и Руслан ушел.

— Садись в машину, — сухо сказал мне Андрей. — Немедленно. Твоя мать сходит с ума из-за тебя. А беременным волноваться нельзя. Ты ведь не хочешь быть виноватой, если что-то случится с нашим ребенком?

Чертов манипулятор.

Я села в машину.

— Откуда знаешь моего сына? — спросил он, заводя ее.

— Я и дочь твою знаю.

— Я спросил — откуда?

— Случайно познакомились, — ответила я, чувствуя новую волну отвращения к этому человеку. Боже, почему мама любит его? Неужели он лучше папы?

— Я запрещаю тебе общаться с моими детьми, — выдал отчим.

— Думаешь, я буду плохо на них влиять? — рассмеялась я. Страх перед ним тоже пропал окончательно. Во мне вообще в последнее время многие чувства пропали. Заморозились.

— Мой сын сложный. Может сделать все, что угодно. А дочери общение с тобой будет неприятно, — процедил сквозь зубы отчим. — Так что держись от них подальше. От тебя и так одни неприятности. Это был последний раз, когда я решал твои проблемы.

— Предлагаю бартер, — сказала я, закинув ногу на ногу. Странно, пальцы дрожали, а вот голос был другим — уверенным и взрослым.

— Какой же? — хмыкнул отчим, явно воспринимая меня, как идиотку.

— Я собираюсь жить отдельно. Сделай так, чтобы мама отпустила меня. Ты ведь задурил ей голову. Она тебя послушается. А я не стану поднимать тему того, что ты поднимал на меня руку.

— Какая ты смелая стала, а, — усмехнулся отчим.

— Тебе это выгодно. Что тебе больше нравится? Жить втроем с женой и ребенком счастливой жизнью? Или жить вчетвером с дочерью жены от типа, который отбил ее у тебя в юности?

На скулах отчима появились желваки.

— Ты не заговаривайся. Помни, кто ты, и кто я.

— Я предлагаю тебе идеальный вариант. Живите вместе. А мне дайте вернуться к бабушке.

— Что мешает мне просто отправить тебя в закрытую школу? — усмехнулся отчим.

— Мама. Она будет против. И будет волноваться, если не сможет общаться со мной, — ответила я с улыбочкой. — А ведь я могу сбежать. Порезать вены. Сделать еще что-нибудь безумное. Представляешь, сколько со мной может быть проблем? У бабушки я буду жить спокойно. Не отсвечивать. Ну как тебе?

Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида.

— Я подумаю, — нехотя сказал отчим. Теперь он понимал, что я способна на многое. И пытался взвесить на чаще весов все «за» и «против».

До дома мы доехали молча. Я смотрела в окно, на темные улицы, украшенные подсветкой, и думала, что если бы рядом был мой родной папа, он бы меня утешил. А не думал, как половчее от меня избавится.

Пап, я скучаю. Если увидишь там Диму, присмотри за ним, ладно?

Мама так и не узнала о том, что случилось. О том, что я долгое время была жертвой в школе, и что не нашла другого выхода, кроме как сделать запись разговора с Малиновской. Отчим сказал ей, что ездил в школу якобы из-за того, что в школе у меня случился конфликт с одной девочкой, и мы подрались. Ссадины на моем лице сложно было скрыть, как и синяки на ногах и разбитые ладони —  они появились, когда я упала. Слава богу, серьезных повреждений свора Малины мне не нанесла. Хотя, если честно, у меня был запасной план — в случае чего снять побои и заявить на нее в полицию.

Выдуманная причина все равно расстроила маму. Она бросилась ко мне со слезами на глазах и обняла, хотя я совершенно этого не хотела.

— Моя девочка, — говорила она, гладя меня по растрепанным волосам. — Как же так? Как это произошло? Полинкин, ты ведь всегда была такой хорошей девочкой, такой милой, такой послушной… Она тебя не сильно ударила? Ничего не болит?

— Все в порядке, мама, — отстранилась я от нее. — Это недоразумение. Такого больше не повторится.

— Надеюсь! Андрей, я хочу сходить в школу и поговорить с классной руководительницей, — повернулась мама к отчиму. — Это же просто безобразие! Ты говорил, что эта школа хорошая, а что на самом деле там творится?

— Брось, любимая, — фальшиво улыбнулся отчим. — Обычные детские разборки.

Я тихо фыркнула. Смешно. Детские разборки.

— Но я все равно хочу пообщаться с классной!

— Не стоит. Я уже пообщался с ней. И с мамой той девочки. Конфликт решили.

— Но я должна…

— Дорогая, — прервал ее Андрей, обнимая за талию. — Ты мне не доверяешь? Обидно.

— Что? Нет, — замотала головой мама. — Просто…

— Тогда доверяй мне, — снова не дал ей сказать отчим. — Повторю: я все решил. А тебе нельзя волноваться.

И он погладил ее по животу, словно давая понять, почему ей нельзя волноваться.

В конечном итоге мама успокоилась, поверив ему. А мне вдруг впервые за долгое время стало понятно — она готова была поверить в любую ложь, лишь бы не знать ложь, от которой болит сердце. И это касается не только сегодняшней ситуации. Это касается всей ее жизни в последние годы.

Наверное, это защитная реакция. Только мне от этого не легче.

Они с отчимом отправились в спальню.

— Мам, — сказала я ей в спину, и она повернулась ко мне с уставшей улыбкой.

— Что такое, Полинкин?

— Не называй меня так больше, — попросила я.

— Что? — удивилась мама. — Почему?

— Не нравится. Слишком по-детски, — ответила я.

Так могла называть меня та мама, другая, которая беспокоилась обо мне и переживала. А не та, которая нашла мужика, задурившего ей голову.

Я не хотела, чтобы она называла меня старым детским прозвищем, придуманным папой. И вместе с этим странным желанием внутри что-то окончательно поломалось.

Надеюсь, отчим поскорее промоет ей мозги с тем, чтобы меня отправили обратно в родной город. Я не могу находиться с ними рядом. Не могу ходить мимо дома, в котором жил Дима. И смотреть в его окна тоже не могу.

Слишком больно.

На кухне я встретила отчима — он пришел налить маме гранатовый сок, который она в последнее время полюбила. Иногда он бывал сверх-заботливым.

— Надеюсь, ты выполнишь то, о чем мы договаривались, — тихо сказала я.

— Посмотрим. Сначала убери из моего дома кота. Я даю тебе последний шанс сделать это.

— Чем он тебе мешает?

— Это моя квартира. И я буду решать, станут тут жить животные или нет, — холодно сказал отчим. — На моей территории их не будет. Или я, или они. Уяснила?

Андрей был прав — квартира его, и правила устанавливает он. И меня это ужасно бесило. Потому что я еще острее чувствовала себя чужой.

— Да ты просто ненавидишь животных, — вырвалось у меня.

— Конечно же, нет. Ты же знаешь, у меня аллергия. Я пью горстями таблетки, но все равно мучаюсь, — совсем другим голосом — дружелюбным и в то же время виноватым — вдруг сказал отчим. И следом раздался голос мамы:

— Полинкин, ну чего ты в самом деле, как ребенок? У Андрея сильная аллергия на шерсть!

— Да, конечно, — раздраженно фыркнула я. — Не дай бог коту будут уделять больше внимания, чем ему!

Отчим улыбнулся — мол, какая забавная глупость. А мама рассердилась.

— Полина, имей совесть, в конце концов! Аллергия — это болезнь! Котенка действительно пора уже пристроить! Не испытывай терпение своего отчима…

— Отца, — подсказал Андрей. И меня просто перекосило от отвращения. Отца?! Да пошли вы все!

— Боже, — выдохнула я. Опять этот урод подставил меня перед мамой. А, пофиг. Плевать на него. И на нее уже тоже.

— Полина, что за поведение?! — закричала мама.

— Перестань, Дана, не злись. Нашему малышу не нужно, чтобы ты волновалась, — заворковал отчим.

Стремительно покинув кухню, я вошла в свою темную спальню и рухнула на кровать, а Обед спрыгнул с подоконника и ляг мне на живот, начав мурчать и перебирать передними лапками. Я читала, что так кошки выражают свои любовь и заботу. Обед любил меня, а мне нужно было отдать его поскорее. Хорошо, что Диларе…

Однако этого не произошло.

На следующий день, в пятницу, в школу я пошла, как и Дилара. А вот Малиновской, ее подружек и Власова не было. После того, как в классе не стало Димы, Лехи и Вала, наши ряды заметно поредели.

Разумеется, каким-то образом все уже были в курсе насчет вчерашнего. И смотрели на нас с опаской. Я была уверена, что случившееся обросло слухами, и нас с Диларой побаивались. Та же Милана взглянула с осторожностью и кивнула, приветствуя. Ей не хотелось приближаться к нам, но и не поздороваться она не могла.

— Милан, — окликнула ее Дилара, и та, вздрогнув, медленно обернулась.

— Что?

— Ты ведь знала?

— А?

Дилара вдруг подскочила к бывшей подружке и схватила за плечо.

— Ты же знала, верно? — тихо спросила она. — Про то, что готовит Малина. Я уверена, что знала. Многие знали. Иначе бы не переглядывались так.

— Ты о чем? — забормотала Милана. — Ничего я не знала. Никто ничего не знал…

Глаза ее забегали, и Дилара отпустила ее, поняв, что была права. Милана поспешила к близняшкам, которые тоже прятали глаза. А Дилара рассерженно выдохнула:

— А я ведь в точку попала! Все она знала! Многие знали и молчали. Знаешь, я только что осознала, что навсегда потеряла подругу. Навсегда.

— Зато у тебя есть я, — подбодрила я ее улыбкой и положила руку на плечо. Странный жест. Раньше я так не делала. А теперь с его помощью давала понять — я с тобой. Не брошу. Защищу.

Так делал Дима.

Больше никто не лез к нам — ни девчонки, ни парни. Никто. И я поняла — мы выиграли. Победили их всех. Вс. Эту толпу, которая боялась пойти против лидеров.

После уроков нас с Диларой вызвала к себе Ольга Владимировна. Мы очень долго разговаривали, и она настояла, чтобы мы обе пошли к школьному психологу. Пришлось пообещать.

— Почему ты не рассказала мне сразу? — спросила классная руководительница тихим голосом, когда мы с ней остались наедине — Диларе позвонила мама, и она вышла в коридор.

— Что? — подняла я на нее глаза.

— Что с начала сентября Малиновская задирала тебя.

Видимо, Ольге Владимировне все стало известно. Только она не была рассерженной — в ее глазах читались боль и горечь. То, что я хотела увидеть в глазах мамы. А она так ничего и не узнала… И теперь не узнает.

— А что бы вы сделали? — прямо спросила я.

— Мы бы нашли выход! — нахмурилась учительница.

— Сначала мне было страшно и стыдно. Потом я решила, что справлюсь сама. Вот и все.

— Кто же тебя так обидел, что ты не доверяешь взрослым? — вздохнула Ольга Владимировна. Я ничего не ответила. Мне действительно нечего было отвечать.

После разговора с классной мы с Диларой пошли ко мне — она, наконец, должна была забрать Обеда. Я знала, что они с сестренкой уже купили ему новые миски, лоток, игрушки и когтеточку, знала, что у них ему будет хорошо, но все равно переживала.

Однако когда мы пришли домой, я не нашла Обеда. Его не было ни в моей комнате, ни во всей квартире.

— Где мой кот? — спросила я с ужасом маму, и она удивленно посмотрела на меня.

— Не знаю, наверное, как всегда, в твоей комнате, — ответила она. — Где же ему еще быть?

Но Обеда нигде не было. Совершенно нигде. Я едва с ума не сошла, да и на Дидаре лица не было. Мама тоже начала волноваться. И мы втроем обыскали весь дом. Даже на лестничной площадке смотрели!

Его кто-то выкинул.

Отчим. У меня не было сомнений, что если его кто-то и выкинул, то это он. Больше некому.

Горе вновь навалилось на меня — как тогда, когда пропал Лорд. В голове зазвенело, дышать стало трудно.

— Твой дорогой муж выбросил моего котенка, — сказала я маме, сжимая кулаки. — На улицу. В холод.

— Не говори глупости! Зачем ему это? — рассердилась мама.

— Он животных ненавидит.

— Не придумывай. Он ведь разрешил котенку остаться на долгое время в твоей комнате, несмотря на аллергию.

— Несуществующую.

Андрей сделал это только по одной причине. Не хотел возвращаться к теме того, что поднимал на меня руку. Это был его тактический ход, не иначе. Да и перед мамой хотелось выглядеть белым и пушистым.

— Полина! — выкрикнула мама.

— Ненавижу его! — выкрикнула я и потащила Дилару за собой на улицу — искать Обеда. Мысли в голове крутились одна хуже другой.

Нам повезло — ребята, которые гуляли во дворе, сказали, что какие-то мальчишки недавно находили котенка и утащили куда-то. Не помня себя, я бросилась искать их в соседний двор. Там их найти не удалось, зато нашлись другие дети, которые сказали, что знают адрес этих мальчишек, забравших котенка. Мол, они решили оставить его себе.

По описанию котенок походил на Обеда, поэтому мы с Полиной побежали к нужному дому, позвонили в домофон, долго объяснялись с какой-то женщиной, которая, по всей видимости, была матерью мальчиков. В итоге она лично вышла на улицу, не став нас пускать к себе, и вынесла коробку с котенком, который отчаянно мяукал. Ее сыновья действительно притащили его, но не домой, а в подъезд.

В коробке действительно сидел Обед. У меня с плеч упала целая гора. Слава богу!..

Увидев его, я позорно расплакалась. Опустилась на ближайшую лавочку, и стала беззвучно рыдать — от облегчения. Зато Обед, увидев меня, успокоился, перестал мяукать и с удобством устроился у Полины на коленях. В коробку ему не очень хотелось. Она гладила его и пыталась успокоить меня.

В итоге мы с Диларой пошли к ней. С Обедом я прощалась тяжело, хотя знала, что не навсегда, что я буду приходить к нему в гости. Но это была последняя ниточка, которая соединяла меня с Димой. И терять ее было больно.

Домой я вернулась вечером. Зашла в квартиру и на удивление спокойно сказала прямо с порога:

— Я уезжаю домой.

— В каком смысле? Ты с ума сошла? — закричала мама. — Почему телефон дома оставила? Я с ума от волнения схожу!

— Случайно оставила, — пожала я плечами. Это была правда.

— Что с котенком?

— Нашли. Теперь он будет у Дилары.

Мама с облегчением выдохнула — тоже переживала.

— Но ты должна была сразу вернуться домой, Полина! Я ведь переживаю!

— Лучше переживай из-за того, что твой муж выбросил моего котенка, — прямо сказала я. Да, я была спокойна, но злость, холодная и сильная, переполняла меня.

— Я не выбрасывал твоего кота, — появился Андрей. — Не придумывай.

— Тогда кто это сделал? Только ты мог. Живодер.

— Полина! — закричала мама еще громче. — Не смей так говорить!

— Я говорю правду. Твой муж выкинул на улицу в холод беззащитное животное. Выбрала себе урода.

— Что?..

— Урод, — повторила я. — Вот он кто.

— Хватит! Перестань!

Мама вдруг дала мне пощечину. Слабую — я сама могла так ударить себя.

Но, боже мой, как же это было ужасно! Она будто окончательно меня предала.

Мама в ужасе смотрела на меня, будто сама не могла поверить в то, что сделала. А я улыбнулась, хотя мне было не весело — мне было больно. Так больно, что даже говорить не было сил.

— Не говори так об Андрее, — дрожащим голосом сказала мама. — Не смей.

— Дорогая, не нужно ссорится, — обнял ее отчим, победно на меня глядя. — В сотый раз повторяю — тебе не нужно волноваться. Понимаешь? Тебе нужен полный покой. А ты… — Он поднял на меня недобрый взгляд. — Не разговаривай так со своей матерью. Со мной можешь разговаривать, как угодно. С матерью — не позволю.

На глазах мамы появились слезы.

— Да мне вообще на тебя плевать. Я уезжаю домой, — повторила я. — Живите счастливо своей семьей.

— Никуда ты не поедешь! — выкрикнула мама. — Я тебе не позволю!

— Тогда я сбегу. Жить с вами больше не буду.

— Как ты себя ведешь?! Как? За что? Неужели… Неужели из-за нашего ребенка? — Ее губы задрожали, а рука снова дотронулась до живота. А я вдруг подумала — это точно моя мама?

— Причем тут ребенок?! — воскликнула я, прожигая Андрея взглядом. — Я же вижу, что лишняя! Так дайте мне уехать! И сами живите счастливо! Без меня! Хватит! Не могу так больше!

Мене будто прорвало — я кричала, что больше не собираюсь так жить, что устала, что не могу. Что хочу вернуться. А мама слушала, плакала, потом долго разговаривала с Андреем на кухне, пока я сидела в своей спальне и смотрела в пол.

Потом отчим появился на пороге комнаты и сообщил:

— Собирай вещи. — И тихо добавил: — Можешь поблагодарить меня.

— Спасибо, — усмехнулась я. — А разве тебе самому легче не будет?

— Как знать, — оскалился Андрей, зная, что мама не увидит и не услышит. — Видеть перед собой копию этого ублюдка не самое приятное занятие.

Под «этим ублюдком» он имел в виду моего папу.

— Он был лучше тебя, — прошипела я.

— Не сомневаюсь. Но советую заткнуться. Не то вместо родного города отправишься в закрытую школу для трудных подростков, — усмехнулся Андрей и закрыл дверь.

Отчим так и не признался, что выбросил Обеда, и уже потом я узнала, что это сделала его мать, когда забегала утром. Увидела Обеда и вышвырнула на лестничную площадку. А оттуда он попал на улицу.

Я думала, что буду уезжать из этого города с легким сердцем, но нет. В действительности на сердце было так тяжело, что я хотела выть. Но держалась. Держалась так уверенно, будто ничего и не произошло. Даже улыбалась, когда стояла на вокзале с вещами и слушала, как неразборчивый женский голос объявляет поезда. На самолете было бы быстрее, но я не могла. Боялась до безумия. И папа, и Дима умерли в небе. Оно стало для меня проклятьем.

А вот мама плакала, обнимая меня и прощаясь, будто бы навсегда. Она гладила по волосам, заглядывала в глаза, прося звонить несколько раз в день, то и дело проверяла, все ли я взяла документы. Мама до последнего не хотела меня отпускать, но, наверное, и она понимала, что так будет лучше для нас всех.

— Пожалуйста, будь со мной на связи все время, — в который раз умоляющим тоном попросила мама.

— Конечно, — ответила я, крепче сжимая лямку рюкзака.

— Может быть, я все-таки поеду с тобой, дочка?

— Дана, как ты это себе представляешь? У тебя нет билета, — мягко заметил отчим, который сегодня был в маске тактичного и заботливого мужа и папочки, чем ужасно бесил меня с самого утра.

— Мы можем взять другие билеты! — воскликнула мама. — Для меня и для Полинки! И поехать вместе! Я первое время побуду с ней.

Андрей поморщился. Ее отпускать он не собирался.

— Дана, ты в положении. Какие поезда? — чуть более твердым голосом сказал Андрей. — Тебе нужно отдыхать, как сказал врач. Твоя дочь взрослая. Сама благополучно доберется. А там ее встретят.

— Мама, все будет хорошо, — сказала я, не понимая, почему мой голос звучит так холодно.

— Ты точно будешь мне звонить каждый день? Обещаешь?

— Обещаю.

Объявили мой поезд, и я первой направилась к выходу, который вел к нужной платформе. Свой чемодан я катила сама — не хотела, чтобы это делал Андрей. Мне хватило того, что он привез нас на вокзал. С собой я взяла самое необходимое — остальное мама должна была отправить транспортной службой.

Мы оказалась на шумной платформе.  Я сама нашла нужный вагон и показала проводнице документы и билет. Пока мама просила ее присматривать за мной в пути, а отчим разговаривал по телефону, я смотрела на людской поток, и отстраненно думала, что исполнилась моя мечта. Уехать обратно.

Только почему так больно? И почему я чувствую себя такой взрослой?

Несмотря на эту боль я все так же не плакала. А вот у мамы слезы текли, не переставая, и, заглянув ей в лицо на прощание, я поняла — она чувствует вину.

— Мам, все будет хорошо, — тихо сказала я, обнимая ее. — Нам всем будет лучше. Я сосредоточусь на учебе в прежней школе, буду помогать бабушке, мы с тобой все время будем на связи. Я возвращаюсь в наш родной город, а не переезжаю в другую страну.

— Но это все равно неправильно — оставлять тебя, — всхлипнула она.

— Не ты уезжаешь, а я, — пришлось напомнить мне. Внутри стало больно, и, наверное, я бы тоже все-таки проронила слезу, если бы мама вдруг не выдала:

— Понимаю тебя, малышка… Ты хочешь сбежать отсюда — слишком больно думать о Диме. Я тоже хотела все бросить и уехать, когда твоего папы не стало.

И всю ту нежность, которая была во мне в этот миг, оборвало.

Я отпустила маму.

Серьезно? Она думает, что я уезжаю только из-за Димы?

«Ты что, не видишь, что происходит?! — хотелось выкрикнуть мне. — Неужели ты не видишь, как твой муж относится ко мне? Почему ты не веришь родной дочери?! Почему ты сделала вид, будто забыла, что он поднимал на меня руку?»

Этих «почему» внутри скопилось столько, что действительно хотелось кричать. Но я молчала.

В этом нет смысла. Мои слова ничего не изменят. Отчим заколдовал ее. Будто паук пробрался в нашу семью и опутал маму паутиной, чтобы высосать из нее душу.

— Пора занимать свое место, — появилась рядом с нами вежливая проводница, и я кивнула. Поскорее бы уже оказаться в вагоне.

— Обними напоследок Андрея, — добила меня мама и, увидев, как я закатила глаза, сделала умоляющее лицо.

Хорошо, обниму. Но не для того, чтобы поблагодарить. За другим.

— Обидишь ее — тебе будет плохо, — тихо сказала я отчиму, с отвращением дотрагиваясь до его плеча.

— Не появляйся в нашей жизни, не порти будущее матери, — ответил он тихо, но с угрозой. До меня даже не дотронулся — ему явно было противно.

Больше ничего не говоря, я поднялась в вагон. Нашла свое купе, села на нижнее место возле окна и даже устало помахала маме.

С протяжными гудками поезд тронулся. Я откинулась назад, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает меня. А вот боль — нет.

Она все так же удавкой обвивалась вокруг моей шеи. Разве что стала чуть свободнее, не давая мне задыхаться.

Мимо проносились дома, в окнах которых играло заходящее оранжевое солнце. Потом — пригород. Затем — луга и поля, которые вскоре сменил смешанный лес, над которым горело ноябрьское зарево. Яркое, словно небесный пожар.

Точно так же горело мое сердце. Мне действительно было тяжело уезжать.

Сложно было оставлять маму с этим козлом. Хотя я понимала, что быть с ним — это ее выбор. Я не проживу ее жизнь за нее.

Сложно было оставлять Дилару. Нас связывала не только любовь к BTS, разговоры, смех и шоколадки, которые мы вечно делили на двоих. Она была не просто моей подругой, а буквально пожертвовала собой ради, чтобы помочь тогда, когда меня травили. За это короткое время она стала для меня настоящей сестрой. Я надеялась, что наше общение не прекратится.

А еще сложно было оставлять Диму. На могиле папы я бывала часто, а на его — всего раз. Не могла приходить туда. Меня начинало трясти от ужаса от одной только мысли… Что-то в глубине меня, какая-то частица продолжала верить в то, что он не умер… И что это не его могила. И что он однажды появится.

Небо стало темнеть и похолодало. Сверху футболки я надела рубашку Димы — все, что у меня от него осталось. Я берегла ее, будто сокровище. В ней было теплее, чем в самом толстом свитере.

Чувствуя его запах, который сохранился на ткани, я успокаивалась. Свернувшись калачиком на своей нижней полке, я смотрела в окно, слушала мерный стук колес, крутила браслет на запястье и вспоминала его голос.

Встреча с ним — это лучшее, что со мной случилось.

Я действительно буду любить тебя целую вечность и даже немного больше, мой мальчик.

Мое сердце разбито на осколки. Но это не значит, что я опускаю руки.

Я стала другой. Новой Полиной, сильной и смелой.

И я проживу эту жизнь за нас двоих. А через вечность мы встретимся.

Обещаю.

Бабуля встретила меня на платформе, хоть я и говорила, что доеду сама. Она обняла меня, и мы обе заплакали — очень сильно друг по другу соскучились. Домой поехали не на такси, а на машине сына ее подруги.

Бабушкина квартира в старой хрущевке кардинально отличалась от квартиры Андрея в новом комфортном жилом комплексе. Но все здесь было родным и привычным. Все, начиная от запаха бабушкиных духов, заканчивая кружевными салфетками на столе.

Первым делом я схватила своего любимого кота, по которому безумно соскучилась и, прижимая его к груди, села в любимое кресло.

Я дома.

Наконец-то я дома.

Не выпуская кота, который, разумеется, начал мяукать от негодования, я подошла к окну кухни, что выходило во двор, сейчас заваленный снегом. В небе — неожиданно ярко-голубом — вдалеке пролетал самолет, оставляя после себя белую полосу.

Я грустно улыбнулась.

Пап, я скоро приду к тебе, не обижайся, что долго не было.

Все случилось так, как и должно было случиться. Зло всегда возвращается обратно, словно бумеранг. Иногда это просто случается не сразу, и порою нужно просто подождать.

Власова, Малиновскую и ее свору выгнали из школы. Директор, видимо, побоялся, что они могут навредить другим ученикам. Все-таки в нашем учебном заведении учились разные дети — в том числе, непростых родителей. Кроме того, их всех поставили на учет в полицию.

Класс расформировали и остатки разбросали по параллели. Милане, правда, повезло, и она оказалась в классе Женьки Соколова, с которым продолжала встречаться.

Мать Малиновской уволили. Директор велел написать ей заявление по собственному желанию, та не согласилась, тогда он быстренько нашел причину, из-за которой сам уволил ее.

Уже потом Дилара рассказала мне, что по словам знакомой ее мамы, он директор дал своим коллегам такую рекомендацию, что мать Малиновской не могла устроиться ни в одно учебное заведение в районе. Никто не хотел ее брать, к тому же на место завуча. Сама Малина перешла в другую школу. И опять-таки по словам той самой знакомой, училась она отвратительно, да и поведение ее было просто ужасным. А еще ее бросил Власов. А сам замутил с дочерью какого-то депутата.

С Сашей и Русланом я больше не общалась. Она перестала мне писать — резко пропала. И я подумала, что они решили не общаться с дочерью новой жены отца. Наверное, это было правильно. Мы должны оставаться в стороне друг от друга.

Дилара тоже не осталась в старой школе. Не хотела видеть лица одноклассников и вспоминать обо всем, что произошло. Поговорим с мамой, она перевелась на домашнее обучение, решив, что должна по максимуму выжать из себя все до конца одиннадцатого класса. Ей не хотелось быть тупой, как она сама говорила. И подруга усиленно занималась с многочисленными репетиторами, которых ей нанимали.

С Лехой они больше не общались. Он не писал ей, а когда она все-таки осмелилась написать ему, то получила долгий игнор. Леха не отвечал ей почти неделю, зато засветился в сторис у какого-то их общего знакомого, где обнимался с какой-то новой девушкой. После этого Дилара ревела целый день. А затем снова заблокировала его. Решила, что пусть он идет на все четыре стороны. Но я знала — подруга продолжала его любить. И никакие другие парни не могли заменить ей его.

Дилара шутила, что теперь любит только одного Обеда, который быстро освоился, в первую неделю ободрал им новые обои, пару раз нагадил в папины тапки, разбил дорогую вазу и разодрал тетрадь младшей сестры. И в итоге стал всеобщим любимчиком, которому все члены семьи едва ли не поклонялись.

Сама я с Лехой поддерживала контакт — ради Лорда. С псом все было хорошо, хотя он очень скучал по Диме и часами лежал на пороге, положив голову на лапы, будто ждал хозяина. Но это общение было редким и мимолетным, словно Лехе неловко было со мной общаться, а мне — с ним.

Я восстановилась в старой школе, но сблизиться, как прежде, со старыми подругами, не могла. Отстранилась от всех. Стала одиночкой. Но это меня не напрягало — так мне было комфортнее.

Я часто общалась с Диларой, и она обещала прилететь ко мне на Новый год. В отличие от меня она не боялась самолетов. Созванивалась с мамой, которая сначала переживала за меня так, будто бы я улетела на Луну, а потом, поняв, что со мной все хорошо, и сама, наверное, поняла, что без меня лучше. Она все время говорила о своем новом ребенке и надеялась, что это будет мальчик. Ведь этого хочет Андрей!

Бабушка молчаливо осуждала ее, но ничего мне не говорила, только раз проронила: «Дура она, твоя мать». И жить с ней было комфортно и тепло. Даже мой котик простил меня за долгое отсутствие и снова стал ласковым, как и прежде.

А еще я заинтересовалась байками.

Жизнь продолжалась.

Три года спустя

В тату-студии было светло и играла музыка. Качающий бит нового трека Дрейка наполнял зал и заставлял легонько и покачивать плечами.

Закинув ногу на ногу, я сидела на кожаном диване, пила охлажденный латте, который принесла с собой, и ждала мастера. Его еще не было, и я разглядывала постеры на кирпичной стене, слыша из-за двери звук тату-машинки.

Мой мастер появился спустя пару минут, когда я допила кофе. Высокий, крепко сложенный парень с забитыми татуировками рукавами и несколькими надписями на лице. Он казался брутальным, но с идеальной стрижкой, будто только что вышел из барбершопа.

— Привет, Полина, — улыбнулся мастер.

— Привет, Максим, — вернула ему улыбку я.

— Рад видеть.

— И я тебя. Ты начал забивать лицо? Прикольно.

— Нравится? — Спросил он, с интересом рассматривая меня.

Я понимала, что симпатична ему. В прошлом году Макс невзначай предложил мне погулять вместе. Но я отказала. Я часто отказывала. Но если все-таки шла, то начинала чувствовать раздражение, а то и отвращение. С Максом хотелось сохранить хорошие отношения. Он классный тату-мастер.

— Очень, — кивнула я. — Смело и ярко. Тебе идет.

— Спасибо! Идем?

— Идем.

Я направилась следом за ним. Мы прошли по коридору и оказались в зале с несколькими кушетками для клиентов. На одной из них другой мастер набивал крупному парню тату на ноге. Остальные были свободны. Четкие биты другой песни Дрейка слышались еще отчетливее, чем в холле. На стенах красовалась аэрография. Стильно.

Макс закрыл свое рабочее место плотной черной шторой, и я стянула футболку. Бить тату предстояло на ключице. Эскиз мы утвердили заранее — по переписке. Как и всегда.

Каждый год — новое тату. Я решила это тогда, когда переехала к бабушке.

Первый год — та самая фраза «Я буду любить тебя целую вечность» на ребрах с левой стороны. Ниже — две даты. Дни, когда умерли папа и Дима.

Второй год — летящий вверх самолет, за которым тянулся тонкий след в виде сердца на предплечье.

Третий год — созвездия на ключице, соединенные тонкими точками. Символ вечности.

Мастер дезинфицировал нужный участок кожи, нанес специальный гель, сверху — трансферную бумагу с эскизом. Потом попросил меня лечь на кушетку, включил тату-машинку и принялся наносить краску. Я попыталась расслабиться.

По большей части мы молчали — Макс был сосредоточен на работе, а я вслушивалась в ритмичное звучание музыки на заднем плане. Было немного больно, но я сдерживала себя. Привыкла не реагировать ни на душевную боль, ни на физическую. Иногда мне казалось, что я стала какой-то бесчувственной. Но, наверное, это хорошо. Так легче.

— Твою ж мать! Больно! — в очередной раздался из-за ширмы крик парня, которому набивали татуировку на ноге.

— Да потерпи ты, Серый! — раздался голос его мастера — кажется, они были приятелями. — Вон девчонка за ширмой ни разу даже не пискнула!

— Она у меня героиня, — громко ответил Макс, стирая салфеткой краску с кожи и обратился ко мне: — Слушай, разве тебе не больно? Я ж вижу, как ты иногда вздрагиваешь.

— Больно, — равнодушно ответила я.

— А почему не говоришь? На ключицах кожа чувствительная.

— Зачем? Что от этого изменится?

Мастер заглянул мне в глаза.

— Ты права. Ничего.

Спустя несколько часов я покинула тату-студию с новой татуировкой на ключице. Она была закрыта пленкой, и я все еще чувствовала небольшое жжение, но настроение было хорошим. Даже несмотря на то, что Макс снова позвал меня на свидание. А я снова отказала.

— Твое сердце занято? — спросил он, не обидевшись на отказ.

— Разбито — ответила я и, улыбнувшись, ушла.

В нем навеки остался Дима.

Я села за байк, который был припаркован неподалеку, надела шлем и погнала по душным безветренным улицам.

С тех пор, как Димы не стало, прошло три года.

Лишь каких-то три года. А все изменилось.

Я осталась жить в родном городе вместе с бабушкой. Отучилась в школе, но так и не смогла сблизиться с теми, с кем раньше дружила. Будто мы стали совершенно чужими за то время, пока я отсутствовала. Я стала одиночкой, и мне это даже нравилось, хотя те, с кем я общалась, даже Ирка, некогда лучшая подружка, смотрели на меня странно и часто шептались. Кажется, они не верили, что я с кем-то встречалась, хоть и видели наши с Димой совместные фото. А рассказывать о том, что случилось, я никому не хотела.

Единственными людьми, с которыми я хорошо общалась, стали Дилара и, как ни странно, Игорь. Они оба поддерживали меня, мы часто болтали по скайпу и даже встретили Новый год вместе — они специально прилетели ко мне на каникулах.

Я продолжала хорошо учиться, занималась с репетиторами, но при этом пошла в секцию по самообороне для девушек и стала заниматься физической формой, хотя раньше никогда об этом даже не думала. Бегая, или делая силовые упражнения, я отвлекалась от плохих мыслей. Чем больше я выматывалась на тренировках и в спортзале, тем меньше думала о Диме, о маме, о самой себе…

Уроки помогли. Действительно сделали меня сильнее. В конце одиннадцатого класса я вступилась за девочку из девятого класса, к которой привязались уроды прямо на школьном дворе. Лапали ее, хохотали и дразнили уродливой. Пока остальные стояли в стороне, я попросила их замолчать и извиниться. Вместо этого меня послали, потом попытались ударить. Я ответила. Да так, что в итоге во всем пришлось разбираться директору.

В школу вызвали бабушку. Я думала, ей будет стыдно за меня, но она сделала директору выговор — мол, почему ваших учеников защищают не учителя, а другие ученики? И гордо удалилась домой. Меня, конечно, пожурила, но сказала, что к директору ей идти не впервой. Из-за папы она ходила в школу как на работу. Зато та девочка поблагодарила меня и даже подарила шоколадку. Она была милой и смешной. И чем-то напоминала меня саму раньше.

Я не ходила на дискотеки, не была даже на выпускном. Жила сама по себе. В университет поступила легко, но и там никого не нашла, кто смог бы стать мне близким человеком. А еще поняла, что диджитал-сфера, которая раньше казалась мне чем-то невероятным, мне не очень-то и нравится. Я перевелась на заочное обучение, устроилась на работу, сдала на права. Накопила первые деньги, купила байк — поддержанный, конечно, но надежный. И влюбилась в скорость.

Так же, как это однажды сделал Дима.

Я начала кататься на байке, влилась в местную тусовку ребят, которые, как и я, были влюблены в скорость и адреналин. Мы не были друзьями, скорее — единомышленниками. Были в одной теме. Поддерживали друг друга. Но близкого я никого не подпускала.

Рассекая улицы на мотоцикле, я чувствовала себя ближе к Диме. Мне нравилось заниматься тем, чем занимался он. Мне хотелось быть похожей на него. Из хорошей девочки я стала плохой. Из Полины превратилась в Рысь.

В нашей тусовке почти у всех имелись какие-то прозвища, по именам обращались редко. У меня был мотошлем с кошачьими ушками, и меня прозвали Рысью. А я и не сопротивлялась. Подумала, что Барсу Рысь вполне под стать.

Мне нравилось разгоняться так, что кровь стыла в жилах. Я обожала выполнять трюки типа разных вариантов вилли — проезда на одном заднем колесе. Или стоппи — проезде на переднем колесе. Обожала варианты бернаута в движении и поворотах. Правда, до акробатики не дошла. От стантрайдинга[1] и мотофристайла[2] я была далека. Больше любила скорость.

Ольга Владимировна была права — мне нужно было заняться спортом. И я нашла себя в мотоспорте. Да, не обходилось без травм, и как-то раз я даже сломала руку. Но всего есть своя цена.

В какой-то момент мне стало мало. Захотелось настоящих соревнований — с теми, кто, как и я, обожает скорость и может совладать с ней. У меня даже появился поддержанный спортбайк — простая серийная модель с мощным двигателем, которую мне помогли модифицировать.

На нем я участвовала в нескольких одноэтапных любительских соревнованиях, в которых побеждала, хотя была единственной девушкой среди парней. Однажды мне пришлось участвовать в любительских соревах на трассе, мокрой после дождя. Финишировать удалось не всем, а я смогла. Стала второй.

Это окрылило меня, но… Меня мягко «устранили». Я не нравилась местному председателю комиссии шоссейно-кольцевых гонок — он продвигал чью-то дочь, а я и мои скромные успехи мешали этому самому продвижению. Девушек в мотоспорте немного, а на моем фоне эта девочка терялась. Меня перестали брать куда-либо под разными предлогами, и я забила на это. Перегорела.

Уже потом знающие люди мне объяснили, что в спорте это частое дело. Не все талантливые люди попадают на соревнования. Да и вообще, чтобы идти вперед в этом спорте, нужна поддержка спонсоров, чтобы покупать очень дорогие модели супербайков.

Пока ту самую чью-то дочь продвигали, сунув на старт Кубка России по шоссейно-кольцевым гонкам, мне предложили участвовать совсем в других гонках. Нелегальных.

Когда живешь в мире хороших мальчиков и хороших девочек, многое не знаешь. Например, о подпольных соревнованиях — начиная от боев без правила, заканчивая гонками. В каждом большом городе на этом делают огромные деньги. Тем, кто занимается этим бизнесом, всегда нужна новая кровь. Они находят тех, кто так или иначе хорош в каком-либо деле. И предлагают сделки.

Мне тоже предложили.

Когда-то я ругала Диму за то, что он согласился на это. И… согласилась сама. В тот момент мне нужны были деньги — заболела бабушка, и ей нужна была операция на сердце. К тому же мы умудрились затопить соседей, которые сделали ремонт. И я согласилась. Единственным моим условием стало то, что я не участвовала в ночных забегах по городу. Это было небезопасно. Только закрытые от чужих трассы.

Это был азарт, драйв и легкие деньги. А еще — слава в узких кругах. Они не знали моего настоящего имени. Только прозвище. Рысь. И считали крутой.

Сначала мне нравилось это, поднимало самооценку, потом стало просто забавлять. А затем я стала к этому равнодушной.

В родном городе в гонках я почти не участвовала. Все крупные ставки делались в родном городе моего Димы. В том самом, из которого я сбежала. Этот город будто не отпускал меня — как и сам Дима. Меня тянуло туда. И несколько раз в году я возвращалась. В мотосезон гнала на своем байке — дорога занимала около восьми часов. Зимой могла приехать на поезде.

Я снимала квартиру на несколько недель и тусовалась с Диларой и Игорем. Участвовала в гонках. Проведывала Диму. Но каждый раз все равно ревела на его могиле, как ненормальная.

Иронично, но с мамой я виделась только тогда, когда приезжала. И делала это редко — она стала для меня чужой, хотя мама будто этого не понимала. Все твердила, как любит меня.

За три года ко мне она не приехала ни разу, хоть и обещала. Сначала у нее была отговорка, что жить у бабушки она не может — они ведь в ссоре. А нашу квартиру они с Андреем продали. Потом у мамы было плохое самочувствие из-за беременности. А затем ей было некогда из-за второго ребенка.

Но мне было хорошо и без нее.

Так я и жила на два города. Без особых целей в жизни. Без любви. Никого не могла впустить в свое разбитое сердце.

Любовь мне заменяла скорость.

Я припарковалась рядом с модным рестораном, в котором работала официанткой. Кому-то казалось, что эта работа не очень, а меня все устраивало. Платили неплохо, к тому же гости часто оставляли чаевые. Впрочем, это была не единственная моя работа.

Несмотря на субботу, днем гостей было немного. Люди предпочитали отсиживаться дома, под прохладным кондиционером, а не бродить по жарким улицам. Мы с другими официантками почти все время сидели без дела, болтали, пока администратор не слышала, или же сидели в телефоне.

[1] Трюковая езда на мотоцикле.

[2] Вид мотоспорта в котором спортсмены совершают прыжки со специальных трамплинов, выполняя в полете трюки.

Я перекидывалась сообщениями с Диларой. Странно, она находилась далеко, но для меня всегда была рядом. Мы были друг другу словно сестры.

«Жду тебя, малышка, — написала подруга. — Когда ты уже приедешь?»

«Через несколько дней», — ответила я.

«Я уже не могу дождаться! Скучаю ужасно!»

«И я скучаю:😘»

«Обед ждет тебя в гости!»

Следом прилетела фотография селфи Дилары и Обеда, который из милого котенка стал настоящим матерым котярой с пушистым хвостом.

За последние годы подруга стала еще более женственной. Черная грива волос, длинные ресницы, тонкая талия, коварный огонек в глазах. Настоящая кошечка. Красотка. За ней бегали толпы парней, только у нее никого не было. Как и у меня. Как меня не отпускал Дима, ее не отпускал Леха.

В ответ я прислала Диларе фото ключицы с татуировкой, кожа вокруг которой немного покраснела.

«Офигенно! Может быть, я тоже однажды решусь на тату», — ответила она. Подруга всегда поддерживала меня.

Вечером гостей стало на порядок больше. И приходилось кружить по залу, принимая заказы и разнося блюда.

— Полина, обслужи гостя за восемнадцатым столом, Лена не успевает, — сказала мне администратор странным голосом. Часть столов находилась на втором уровне заведения — вид оттуда открывался на центральные улицы города. Эти столы считались более «элитными» и были ограждены друг от друга перегородками. Места там почти всегда были забронированными.

С блокнотом наготове я подошла к восемнадцатому столу и увидела Руслана. За эти годы он несколько изменился — возмужал. На волосах — модный андеркат, плечи стали шире, на руке появилась татуировка. Мальчик-мажор в стильной одежде и кроссовках, которые стоят больше, чем у кого-то телефон. Он учился в Москве в престижном вузе, водил крутую тачку и чувствовал себя уверенным. Сейчас у него были каникулы. Скорее всего, прилетел на самолете. Расстояние между нашими городами всего ничего.

Сводный брат сидел, откинувшись на спинку диванчика, и что-то писал в телефоне. В мою сторону даже не смотрел, будто бы меня не существовало.

Мне стало смешно, но я скрыла улыбку.

— Добрый вечер, рада приветствовать вас в нашем заведении, — сказала я отработанным тоном. — Готовы ли вы сделать заказ?

Только тогда Руслан поднял на меня взгляд — недовольно-высокомерный, как и всегда. Он и сам не понимал, как этот взгляд делал его похожим на отца. Только в отличие от него он мог быть хорошим. Иногда. После смерти матери он словно с катушек сорвался. Потом пришел в себя.

— Сядь. Хочу поговорить с тобой, — попросил Руслан.

— Я не могу садиться к гостям, — улыбнулась я.

— Да сядь ты, — повторил Руслан с нажимом. — Пожалуйста.

Что ж — если гость просит…

Я опустилась на диван рядом, положив блокнот на колени.

— Что ты здесь забыл, Русик? — спросила я уже другим тоном. Своим обычным.

— Хотел увидеть тебя. Теперь это запрещено? — прищурился он, не сводя с меня глаз.

— Нет. Но для чего? — пожала я плечами.

Руслан гневно выдохнул.

— Я скучаю. Веская причина? Или тебе этого мало?

— Еще раз — я не понимаю, что ты хочешь, — ответила я.

— Я хочу тебя.

— Ты сумасшедший, — рассмеялась я, а он широко улыбнулся.

— Знаю.

— Серьезно, ты прилетел сюда, потому что хотел увидеть меня? Понимаешь, как это звучит? — нахмурилась я.

— Я прилетел к другу на днюху. Но не мог не увидеть тебя. Реально скучаю.

Не понимаю, как это вышло, но Руслан вдруг решил, что я ему нравлюсь. Даже называл это любовью. Но… у меня к нему чувств не было, о чем я честно ему сказала. Только Руслан будто не понял. Решил, что добьется меня.

Сначала я жалела его, потом стала раздражаться. Его и самого это раздражало — то, что он испытывал ко мне чувства.

— Найди себе девушку, — нахмурилась я. — И живи счастливо.

— Не могу, — хрипло ответил он. — Все время думаю о тебе.

— Тогда иди к психотерапевту. И проработай это, — посоветовала я.

— Я не настолько поехавший, чтобы идти к врачам, — отмахнулся сводный брат и склонил голову на бок. — Ты стала еще красивее.

— Спасибо. Если это все, я могу идти? У меня много заказов.

— Я не понимаю, — нахмурился Руслан. — Почему я тебе не нравлюсь? Разве я настолько тебе отвратителен, Полина? Или потому что я типа твой брат?

— Ты мне не отвратителен, — мягко ответила я. — И нас сложно назвать братом и сестрой. Просто… Разбитое сердце любить не может. Вот и все. Хватит тратить на меня свое время. Возвращайся домой. Если не к отцу, то к сестре.

— Ты стала моим проклятьем, — усмехнулся он.

— Мне жаль. Правда. Я пойду.

Я встала, а Руслан поймал меня за руку — касался ее не крепко, а осторожно, зная, что мне это не понравится.

— Я правда скучал.

Мои пальцы коснулись его волос. Если бы я могла, полюбила его. Или кого-то другого. Но… Я не могла.

— Езжай домой, — повторила я.

— Не участвуй в гонках. Я за тебя волнуюсь, Полина.

— Я сама буду решать, что мне делать. Пока. И да, тебе принесут самые лучшие блюда.

На этом я ушла.

Мне было жаль, что между нами сложились такие странные отношения. Я знала, что Руслан может быть хорошим братом — видела по Саше. И, может быть, хотела, чтобы у меня был такой брат. А еще была благодарна за то, что тогда, три года назад он спас меня от Малины и ее своры.

Когда я переехала в родной город, они с Сашей пропали. Уже потом я узнала, что это произошло из-за болезни мамы, которой не стало. Не знаю, каким образом, ее фирмой завладел Андрей. Теперь он успешно управлял ею. Саша жила в старой квартире, а Руслан учился в Москве. Мы встретились полтора года назад в доме мамы и отчима. И его будто переклинило. А я держала его на расстоянии. Знала, что между нами ничего не может быть.

Освободилась я ночью, и, слава богу, сводный брат не стал меня дожидаться. Уехал. А я на байке помчалась домой, чувствуя, как жжет и одновременно чешется татуировка.

Спустя несколько дней я приехала в город, который не отпускал меня. Я ненавидела его, но не могла навсегда вычеркнуть из своего сердца. Дилара, мама, даже Дима — все оставались там. И моя воспоминания о любви — тоже.

Добиралась я на байке, благо, что расстояние между двумя городами было не таким уж и большим. Правда не одна, а в компании ребят из нашей тусовки. Мы заранее договорились и двинулись в путь рано утром, с рассветом.

Три года назад я и подумать не могла, что буду ездить по трассам на мотоцикле, однако сейчас все изменилось. Бабушка, правда, думала, что я еду на поезде. Мое увлечение ей не очень нравилось — казалось небезопасным. Зато я была за нее спокойна — к ней в гости на пару месяцев приехала сестра. И я знала, что за бабушкой будет кому присмотреть.

Сделав в пути несколько остановок, мы без проблем добрались к вечеру до города и попрощались, поехав каждый по своему адресу — кто-то на правый берег, кто-то на левый. Мне нужно было попасть в район, где я когда-то жила. И, двигаясь по дорогам навстречу оранжевому закату, я ловила флешбеки. А вместе с ними — тоску.

По этим улицам я гуляла с Димой. В этом парке мы слушали музыку, используя одни проводные наушники на двоих. А в этой кафешке целовались, пока шел дождь…

Дилара уже ждала меня во дворе своего дома. Когда она жила с родителями, я приезжала и снимала квартиру, и она на время перебиралась ко мне. А сейчас подруга настояла, чтобы я пожила с ней то время, пока буду в городе.

— Полинка! — радостно закричала Дилара, едва мне удалось  припарковалась.

Я слезла с байка и, сняв шлем, крепко обняла подругу.

— Какая ты у меня красивая, — улыбнулась она, отстранившись и держа меня за руки, на которых все еще были перчатки.

— Ты красивее, — рассмеялась я. — Настоящая куколка.

— Тебе так здорово с нострилом. Подчеркивает твой бойцовский характер!

Нострил — прокол крыла носа. Мой маленький эксперимент.

Мы взяли вещи, которых у меня было не особо много, и пошли к Диларе. Она уже заказала суши и пиццу — любила меня баловать. Мы ели и болтали обо всем на свете, сидя на просторной лоджии с видом за разгорающийся закат. Игоря с нами не было — он отдыхал на море с братом и родителями.

Дилара рассказывала обо всех наших общих знакомых. А в конце выдала:

— Слышала от мамы, что Милана замуж выходит! За Женьку Соколова. Помнишь, парень из параллельного класса? Капитан баскетбольной команды. Она начала встречаться с ним, когда мы перестали общаться.

— Рада за них, — зевнула я. До этой Миланы мне не было никакого дела. — Она же в Питер хотела уехать, нет?

— Видимо, не поступила, — пожала плечами Дилара. — Или из-за Женьки не уехала. Не знаю.

— До сих пор переживаешь из-за нее?

— Нет, просто… Это все так странно. Мы ведь несколько лет дружили, — вздохнула подруга. — Были лучшими подругами. И обещали друг другу, что я позову ее на свою свадьбу, а она — меня. А теперь чужие. Я не скучаю по ней. И помню ее предательство. Но до сих пор обидно, что человек, которого ты считал своим оказался таким.

— Так бывает, — задумчиво кивнула я.

— Да еще и папа масла в огонь подливает. Услышал от мамы, что Милана замуж выходит, заладил, что и мне пора. Я ему говорю — пап, мне двадцать один, какое замужество? А он — тебя мама в двадцать один уже родила. У него в семье все рано замуж выходят, а у меня даже парня нет. И по его мнению, я не занимаюсь нормальным делом, — в голосе Дилары проскользнул сарказм. — Это ужасно бесит!

Да, врачом она так и не стала. Поступила на платное отделение факультета стоматологии, но, прежде чем родители заплатили за первый семестр, нашла в себе силы сказать им, что не хочет заниматься семейным делом. Был грандиозный скандал, но Дилара выстояла. Объявила, что будет визажистом и собрала вещи, всерьез намереваясь уйти из дома.

Если мама с трудом, но приняла ее решение, то папа кричал, что это не профессия, что она обязана получить высшее образование, что она позорит своим решением их уважаемую семью… Но Дилару уже было не переубедить. И потом даже отец сдался.

В результате они пришли к компромиссу. Дали Диларе год на то, чтобы она подумала. Вернее, одумалась. И разрешили заниматься тем, что ей нравилось. Видимо, считали, что она одумается.

Подруга осталась в доме родителей. Стала ходить на специальные курсы по визажу, потом решила заниматься бровями и ресницами. И постепенно начала работать с клиентами. Сначала это был салон красоты средней руки, потом более интересное место, а затем она стала работать сама на себя, попутно повышая уровень и участвуя в соревнованиях.

Через два года Дилара все равно ушла от родителей. Снимала квартиру, снова училась на каких-то очередных курсах, вела свою страничку в инстаграме и стала довольно известным в своей сфере мастером. Может быть, не самым лучшим, но клиентов у нее было много. Просто так, без записи, и не попадешь. Только ее отец все равно был недоволен. Он руководил стоматологической клиникой с несколькими филиалами. А его дочь делала брови. И ему казалось это ужасным.

— Твой папа хороший человек. Но у него другой взгляд на жизнь, — сказала я. — Тебе отца не изменить. Остается только принять его таким, какой он есть. Лично я считаю, что ты молодец. И однажды откроешь свой салон красоты.

— Открою! — энергично закивала подруга. — Денег только накоплю и опыта больше получу. А потом приведу его и скажу. Смотри, это я сделала! И не такая я тупая, как вы думали!

— Ты не тупая, ты умная и талантливая, — улыбнулась ей я и обняла. Мы правда скучали друг без друга.

— Я тебе брови сделаю и ламинирование ресниц, — объявила Дилара. — Будешь у меня завтра моделью! Мне фотки новые нужны.

— Без проблем, — легко согласилась я.

Мы разговаривали до самой ночи. Закат давно догорел, растворившись в ночи, а высокое небо стало темно-синим. На одной его стороне перемигивались звезды. На другой тонкими волнами стелились серебристые облака. Дилара жила на двенадцатом этаже, и с лоджии их было отлично видно.

— Пойдем спать? — улыбнулась я, чувствуя, как накопившаяся во время поездки усталость дает знать. Пора было отдохнуть.

— Пойдем, — кивнула подруга. — Я расправила диван. Чувствуй себя как дома, хорошо?

— Хорошо.

— Кстати, совсем забыла! — хлопнула она себя по лбу. — Еще одна новость! Малина беремена!

— Надо же, — улыбнулась я. Ту, которая издевалась надо мной в школе, я ни разу не видела за это время. — И от кого?

— Говорят, от Власова. Они же то сходились, то расходились. Там вообще все непонятно. Честно говоря, я не представляю такого человека, как Малина, матерью. После того, как ее выперли из школы, она то с гопниками местными тусовалась ночами, а мать ее искала. То во всякие истории попадала...

— Пожелаем ей всего хорошего и забудем, — хмыкнула я. Думать о прошлом не хотелось.

— Покатаешь меня завтра после работы на своем мотике? — попросила подруга. В отличие от меня, водить она не умела.

— Конечно, — ответила я.

— Ты ж моя зайка, — потрепала меня за щеку Дилара.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам. Дилара — в спальню. Я — в гостиную, совмещенную с кухней.

Проснулась я поздно, когда Дилара уже убежала на работу. Она и еще несколько девочек вместе снимали помещение неподалеку, где каждая занималась своей работой. Встав и позавтракав, я снова оседлала свой черно-зеленый байк. Сейчас у меня был довольно мощный и высокоманевренный «Кавасаки», не самый новый, но с классным тюнингом и великолепной управляемостью. Я хотела завезти его одному спецу в мастерскую, чтобы он заменил масло и фильтр и посмотрел одно колесо.

После этого хотела посидеть в кафе, но позвонила мама. Трубку брать не хотелось, но пришлось.

— Полина, твоя бабушка сказала, что вчера ты приехала к нам. Почему не предупредила? — с обидой спросила мама.

— Еще не успела, — ответила я.

— А в гости зайти? Я же скучаю, дочка…

В ее голосе было столько грусти, что мне стало не по себе.

— Зайду, — пришлось пообещать мне. Хотя видеться мне ни с ней, ни с отчимом не хотелось от слова совсем.

— Может быть, сегодня? Мы как раз дома с Женечкой.

Женечка — это мой братик. В мае ему исполнилось два годика. Он хорошенький, светловолосый и милый, но вредный и точная копия Руслана в детстве.

— Я могу приехать сейчас. На пару часов. Вечером занята, — ответила я.

Ладно, я плохая дочь. Вечером мне хотелось погулять с Диларой и покатать ее. Да и Андрей придет домой. А мне с ним видеться не хочется.

— Приезжай, — обрадовалась мама. — Женечка тебя очень ждет!

— А я думала, меня ждешь ты, — вырвалось у меня.

— Ну что ты такое говоришь? И я тоже!

Пришлось ехать к ней.

А так не хотелось. До ужаса.

Они все так и жили в том же доме. Еще три года назад он находился почти на самом краю нового дорого района, неподалеку от лесопарка, а сейчас за ним выстроился еще один жилой комплекс. Дома росли как грибы после дождя. А расстояния между ними сокращались все больше.

От остановки до дома мамы и отчима я шла медленно, словно нехотя. Стало тяжело дышать от нахлынувшей волны непонятного страха.

Снова воспоминания. Они накрыли меня и не отпускали.

На этой улице мы с Лехой и парнями искали Лорда. На этой лавочке сидели с Димой. А в этом дворе… В этом дворе я узнала, что его больше нет. В нашем дворе.

Чтобы справиться с панической атакой, мне пришлось купить ледяную воду и сесть на лавочку. Только тогда мне стало лучше.

Перед тем, как зайти к маме, я забежала в супармаркет, накупила всяких детских сладостей для Жени, конфет для мамы и пошла к подъезду, отгоняя от себя проклятые воспоминания, как назойливых мух.

Позвонила по домофону, поднялась на лифте на нужный этаж и попала в объятия мамы.

— Полинкин, ты приехала!

Я поморщилась вместо того, чтобы улыбнуться. Ненавидела, когда она называла меня так. Хотя несколько раз просила этого не делать. Мама забывала.

Дома, как назло, мама была не одна с братиком. Приехала мать Андрея, Фаина Ивановна, которую я ненавидела так же сильно, как и его самого.

— Она без предупреждения, — шепнула мне мама. — Я не знала, что приедет… Полин, дай я на тебя посмотрю. Ты такая у меня красавица!

Она взяла меня за руки и улыбнулась. Только улыбка у нее была не такой, как раньше. Она стала тусклой, будто то солнце, что появилось в маме вместе с Андреем, начало гаснуть.

В последнее время мама похудела, и, хотя все так же была хороша собой, я видела, как ее лицо осунулась, а в глазах появился усталый блеск. Она стала более нервной, замкнутой и, как мне казалось, одинокой. Но все так же пыталась делать вид, что счастлива. А ее семья — идеальна.

— Слушай, а что это у тебя такое в носу? Колечко? — удивилась мама.

— Да, — осторожно ответила я.

— Неожиданно! Но тебе идет! Прямо твое, — удивила меня она.

— Я думала, тебе не понравится.

— Мне все в тебе нравится, дочка. У тебя замечательный вкус.

— А байк? — вздернула я бровь. — Тебе он тоже нравится?

— Я горжусь, что ты на нем ездишь, — сказала она.

— Знаешь, а другие мамы своим дочерям запрещают гонять на байках, — хрипло рассмеялась я, вдруг на какое-то время почувствовав себя не взрослой и самостоятельной девушкой, какой привыкла быть, а покинутым подростком, каким уезжала от нее три года назад.

— Это несовременно. Они не доверяют своим дочерям так, как я доверяю тебя.

— Да? А я думала, тебе просто все равно, — стало смешно мне.

— Ты опять начинаешь ревновать, — выдохнула мама. — Я думала, мы уже прошли этот этап. Но Андрей говорит, что это может затянуться надолго и…

— Стоп, — оборвала я ее. — Про Андрея и его умозаключения, основанные ни на чем, даже слушать не хочу.

В глазах мамы заблестели слезы, но она, слава богу, не стала плакать. А сменила тему, взяв меня за руку.

— Что это мы с тобой в прихожей застряли… Ну же, идем, Женечка очень хочет тебя увидеть!

Она потянула меня в прихожую, где я увидела Фаину Ивановну на диване и Женю на полу, который сидел перед ней на специальном коврике и с увлечением играл в кубики. Увидев меня, он улыбнулся и неуклюже встал. Светленький, голубоглазый, с пухлыми щечками — настоящий ангелок. И так вырос за то время, пока я его не видела. Совсем большой стал.

— Здравствуйте, — сказала я Фаине Ивановне, которая недовольно уставилась на меня. И помахала братику. Он отвернулся. Застеснялся.

— Здравствуй, Полиночка, — просюсюкала она. С виду мать Андрея была божьим одуванчиком. Но на деле — настоящая ведьма.

— Женечка, это твоя старшая сестра, Полина, — сказала мама, с любовью глядя на сына. — Обними сестренку, сынок!

Разумеется, Женя не помнил меня. А поэтому обниматься не побежал, застыл рядом с бабушкой.

— Это он подарок ждет, — выдала Фаина Ивановна. — Что там Женечке привезли?

Спохватившись, я вытащила из пакета сладости.

— Ему ведь такое можно? — спохватившись, спросила я у мамы.

— В ограниченном количестве, — кивнула она. — Не нужно было ничего покупать, Полин. Ты что!

Однако и за сладостями Женя ко мне не пошел. Отвлекся и вновь принялся играть, но уже не с кубиками, а с паровозиком. До взрослых ему не было дела.

— Это он подарок от тебя ждал, а не вкусняшки, вкусняшки у него каждый день, — назидательно сказала Фаина Ивановна. — Андрюша покупает специальные, чтобы полезные были. Что ж ты к братику без подарка-то? Да, Женечка? Мы привыкли к подарочкам, машинки любим! Бабушка каждый раз новые приносит!

И она тут же захихикала, давая понять, что это, мол, шутка такая. А я рассердилась.

— Фаина Ивановна, да какие машинки? — нахмурилась мама. — У нас ими и так весь дом забит.

Она взяла малыша на руки.

— Женечка, смотри, это твоя сестрёнка Полина! Скажи: «Привет, Полина»!

— Пивет, Лина, — сказал Женя, глядя на меня своими большими голубыми глазами. Милый до невозможности — таким детям только в рекламе сниматься. Но как будто чужой…

— Возьми его, — предложила мама, и я послушно взяла брата на руки. Однако на руках он сидеть не хотел — захныкал, желая, чтобы его отпустили. Хотел играть дальше.

Женю мама оставила с Фаиной Ивановной, которая все так же подозрительно на меня смотрела, и повела меня на кухню. Пока она готовила что-то, я решила зайти в свою старую комнату, которую теперь переделали под детскую.

Ничего моего не осталось. Цвет стен — и тот поменялся. Только вид из окна оставался прежним. Оно все так же выходило на дом, в котором жил Дима. На его окна.

Я подошла поближе, рассматривая дом и вспоминая, как снимала видео для своего тик-тока. Что-то монтировала, накладывала эффекты и музыку… Теперь забросила.

Мой взгляд по старой привычке остановился на окне Диминой комнаты. И я вздрогнула — в его квартире кто-то был. Какой-то парень стоял у окна и смотрел на меня.

Он был похож на Диму.

И я забыла, как дышать.

Я закрыла глаза всего на мгновение, слыша, как сердце стучит в ушах.

А когда открыла, в окне никого не оказалось.

Никого.

Что это было? Я видела призрака? Окончательно сошла с ума?

Мне стало не по себе. Галлюцинации — это плохой знак. Я не должна поддаваться тоске по Диме. Иначе окончательно разрушу себя.

Не сводя взгляда с его окна, я застыла на месте, обхватив себя руками, будто замерзла, хотя во дворе стояло лето.

— Полин, пойдем на кухню, я стол накрыла! — появилась в комнате мама. — Что с тобой? Ты чего?

Она подошла ко мне и погладила по плечу. Я отошла в сторону — ее прикосновения были мне неприятны. Если мама и заметила это, то не подала вида.

— Что случилось, дочка? — повторила она. — Ты такая испуганная? Воспоминания, да? Они не могут отпустить до конца, но ты борись, хорошо? Ты у меня сильная — гораздо сильнее, чем я. Со всем справишься.

Ее голос звучал грустно. Мама понимала меня. Сама тосковала по папе.

Разумеется, пока не нашла ему замену.

— Увидела человека в окне Димы, — хрипло сказала я. — Мне показалось, что это он.

Мама тяжело вздохнула.

— Полина, там живут другие люди. Видимо, ты увидела кого-то из жильцов, и тебе показалось, что это он… Так бывает. Я твоего папу тоже сначала в каждом прохожем видела. Все надеялась, что он… — Ее голос дрогнул. — Что он жив. Но… Потом мне пришлось принять правду.

Господи, почему так тяжело говорить об этом?

Но с другой стороны, у меня не галлюцинации — в окне действительно кто-то был. Просто я приняла его за Диму. Уже легче. Значит, я не поехавшая. И у меня есть шансы вернуться к нормальной жизни.

— Идем за стол, — снова позвала меня мама. И я пошла следом за ней. Но перед дверью остановилась и еще раз оглядела комнату брата. Красивая детская. Все сделано со вкусом, дорогая отделка, куча игрушек… Спальня для любимого ребенка. И ни одного напоминания обо мне. Ни здесь, ни во всем доме. Будто бы меня никогда не было в жизни мамы.

Она, кажется, заметила, каким стал мой взгляд.

— Мы все поменяли… Андрей настоял. Сказал, что для маленького ребенка не подходит, — каким-то извиняющимся тоном сказала мама. — Но ты должна знать, что в этом доме тебя всегда ждут.

— Поэтому ты ни разу не сказала мне, чтобы я жила у вас, а не снимала квартиру, — хмыкнула я. — Тебе вообще интересно было, откуда у меня деньги, чтобы снять квартиру?

Мама сглотнула.

— Полин, я не говорила об этом, чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Знаю же, что ты не захочешь жить с нами.

— Правда? Мамуль, ты такая заботливая, — холодно улыбнулась я.

Странно, но сейчас я чувствовала себя взрослее, чем она. Сама научилась решать свои проблемы. Начала зарабатывать. И жила, как умела.

— Я знаю, что ты на меня злишься, — тихо сказала мама, пряча глаза. — И я виновата перед тобой. Но я старалась помогать тебе. Звонила каждый день, высылала деньги вам с бабушкой, пока ты не перестала принимать их, поддерживала. Понимаю, что меня было мало в твоей жизни в эти три года, но это не значит, что я тебя не люблю. Или что больше люблю Женю.

— Это значит, что ты больше любишь себя, — ответила я. — Но я приехала к тебе не для того, чтобы спорить. Я приехала, потому что ты попросила.

— Ты для меня всегда будешь на первом мес…

— Мам, не начинай, — оборвала я ее. — Это уже становится смешно. Всем очевидно, что на первом месте у тебя не я.

Я хотела добавить, что даже не Женя, а Андрей, но мне помешали договорить. Отчим. Прям как в поговорке — вспомнишь черта, он и появится.

— Ты уже такая взрослая, а до сих пор ревнуешь к брату. Он младше и, очевидно, требует больше внимания, — раздался его голос.

Я обернулась. Андрей за эти три года, на удивление, только похорошел. Мне на мгновение показалось, что он тянет из мамы жизненные силы. Отчим подкачался, поменял прическу на более модную, загорел — они недавно вернулись с морского курорта. Только вот глаза за стеклами очков оставались все таким же безразличными.

Меня передернуло от одного его вида.

— Причем тут младший брат? — спросила я, стараясь не показывать того, что закипаю. Эмоции — это слабость. Я хочу, чтобы они видели меня только сильной.

— Ты продолжаешь ревновать, — уверенно продолжал отчим. — Но пора понять, Полина, что мир не крутится вокруг тебя.

— Андрюша, перестань, — нахмурилась мама, а он обнял ее, словно показывая мне, что она — его собственность.

— Я говорю, как есть. Уж, увы, привык к этому. И твоя дочь прекрасно это понимает. Но свои ошибки тяжело признавать.

Мне хотелось вмазать ему по роже за эти лицемерные слова. Но вместо этого я лишь позволила себе улыбнуться.

— Такое ощущение, что ты говоришь это не мне, а самому себе. Надеюсь, ты-то уж точно не ревнуешь маму к собственному сыну.

Его глаза вспыхнули. Мама испуганно на меня взглянула. И я была готова поклясться, что попала в точку. Он из тех мужчин, которые будут ревновать свою жену даже к собственному ребенку.

— Не советую говорить такие слова в моем доме, — процедил он сквозь зубы.

— Могу уйти, — пожала я плечами.

Кто знает, может быть, так бы и произошло, но тут вмешалась мама.

— Прошу вас, не надо, — со слезами на глазах воскликнула она. — Не ссорьтесь, умоляю! Андрей, прошу…

— Все хорошо, любимая. Я не гоню твоя дочь. Наш дом — ее дом, — тотчас заявил он.

— Спасибо, такая честь, — ответила я.

В этом время раздался звонкий детский плач и крик Фаины Ивановны. Там явно что-то произошло, и мама бросилась в гостиную. А отчим — за ней. Мне тоже пришлось идти следом.

Женя ревел на весь дом, даже покраснел от натуги, хотя, слава богу, ничего страшного не произошло. Играя с паровозиком, он умудрился упасть и ударится. Но плакал скорее от обиды, чем от боли. А Фаина Ивановна голосила от того, что не доглядела.

Мама взяла Женю на руки, стала успокаивать, и он затих. Затем на руки его взял отец, и братик довольно заулыбался. Андрей хоть и был полным придурком, но сына любил. По крайней мере, сейчас. Возможно, когда Женя вырастет, Андрей начнет относится к нему так же, как к Руслану.

Почему-то я была уверена в этом, хотя мама искренне считала его превосходным отцом.

На кухне мы обедали все вместе, будто дружная семья: я, мама, отчим и Фаина Андреевна. Ну и Женя, конечно же. Его усадили на специальный детский стульчик и кормили. Разумеется, началась суматоха, как это бывает, когда на кухне появляется ребенок. Разговора с мамой — хоть какого-нибудь — не получилось. Я все так же чувствовала себя совершенно чужой.

Зато от души повеселилась, когда Женя плюнул кашей прямо Фаине Ивановне в глаз, а потом и на ворот дорогого костюма Андрея. На лице отчима появилось такое отвращение, что я едва сдержала смех.

— А ты что, себе нос проколола? — спросила Фаина Ивановна, когда мы пили чай. Она разглядывала меня, как товар на витрине. Терпеть меня не могла и все искала повод, как бы подколоть. И делала это ангельским голосочком.

— Как видите, да, — отозвалась я.

— А как сморкаться? А на холоде не отморозишь нос? — допытывалась мать Андрея.

— Надеюсь, — стало смешно мне.

— А это у тебя что на руке, татуировка? Ой, а как ты в старости-то будешь? Это ж навсегда… Ой, Даночка, что ж ты за дочкой не доглядела? — зацокала языком Фаина Ивановна, всем своим видом выражая скорбь. — Может, вывести этот ужас можно как-нибудь? Андрюш, узнай, как этот ужас вывести, у тебя ведь знакомых много.

— Это не нужно выводить, — ответила я со смешком. Из-за закрытой футболки она еще тату на ключице не видела, которая постепенно заживала.

— Почему же не нужно?

— Мне нравится.

— Как это может нравится? Полиночка, это ты сейчас так говоришь, потому что ребенок еще и не понимаешь, что делаешь! Потом жалеть будешь!

— Вы меня утомили, — мило улыбнулась я. — Жалеть точно не буду.

— Тебе мужа найти надо, детишек рожать, а ты выглядишь не пойми как!

— Меня все устраивает.

— Парня найти не можешь, потому что в носу железяка и наколка на руке, — не отставала Фаина Ивановна. — Надо юбочки носить, платьица, а не эти ваши джинсы да шорты! Как пацанка!

— Что вы хотите? — прямо спросила я, закинув ногу за ногу. — Обсудить мой внешний вид?  Повторюсь — меня все устраивает.

— Полина! — ткнула меня в бок мама. Она привыкла слушать свекровь и ходить перед ней на задних лапках. А я не собиралась. Моя бабушка никогда так себя не вела.

— Ты уж, Полиночка, меня, старую дуру, прости. Ты ж мне как внучка! Я тебе добра желаю! Помочь хочу.

— Ваша лучшая помощь — молчание, — сказала я.

Фаина Ивановна злобно на меня зыркнула. Но поменяла тему.

— Ой, а Руслан-то, Руслан, на всю руку эту свою зэковскую наколку сделал, — заголосила еще громче мать Андрея. — Я как увидела, мне чуть плохо не стало. Андрей, сядет он! Вот точно тебе говорю, сядет! Совсем в этой своей Москве опупел! Грубит, дерзит, наглый, как бес!

— Не общайся с ним, — равнодушно ответил ей отчим.

— Так внук же мой! Я теперь у них с Сашкой вместо матери, — заявила Фаина Ивановна. — Одни они остались. Руслан-то на поклонной пошел. А с Сашки еще может быть толк. Замуж ее надо выдать. За Виктора, партнера твоего. А что? И девочке своя семья, и тебе выгода.

— Мама, я сам разберусь, — одернул ее Андрей, встал и ушел из кухни — ему позвонили по телефону. Потом и вовсе уехал обратно на работу.

Я оставаться в этой квартире долго тоже не стала. Попила чай, поиграла с Женей, который перестал стесняться и показал мне, как делают курочки, а как петушки. Потаскала его на руках, послушала очередной бред из уст Фаины Ивановны и, не став разговаривать больше с мамой, засобиралась. Скоро у Дилары закончится рабочий день, а мне нужно успеть заехать за ней.

Мама провожала меня, держа Женю на руках, и, если честно, счастливой она не выглядела. Скорее бесконечно несчастной. Ее тусклый взгляд пугал.

— Полина, — вдруг позвала она меня, когда я обувалась.

— Что?

— Я знаю, что плохая мать. И не могу давать советы. Но ты не живи прошлым, ладно? Найди себе достойного парня.

На прощание она неловко обняла меня и сунула в карман джинсов несколько крупных купюр. Я хотела отдать их ей, но она замотала головой.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо! Купи себе платье новое.

— Я их не ношу.

— Давай встретимся, Полин! Погуляем! Я по тебе очень скучаю.

— Я тебе позвоню, — не стала ничего обещать я.

Накинув на плечо рюкзак и помахав братику, я покинула квартиру. Вышла из подъезда и, щурясь на солнце, надела темные очки. Настроение было мерзким — таким оно всегда становилось после посещения этого дома.

Я машинально глянула на окна Димы. Интересно, кто там сейчас живет? Как вообще продали квартиру? Кому перешли права владения?

Мне безумно захотелось пойти туда, в эту самую квартиру, понять, кто там живет, но… Но я поняла, что не должна делать это. Пора действительно отпустить прошлое. Иначе я действительно сойду с ума.

Я вызвала такси, потому что уже опаздывала, и села на одну из лавочек. Меня вновь накрыло чувство дежавю… Как будто бы и не было этих трех лет. Все те же улицы, дома, деревья. Даже помойка, где мы нашли Обеда!

Все то же. Только я другая.

Мне вдруг стало не по себе. Появилось странное ощущение, будто бы на меня смотрят. Пристально смотрят. Разглядывают.

По спине побежали мурашки, и я резко обернулась.

Пустой, освещенный солнцем, летний двор. Никого, кроме меня, шумных детей в песочнице и пожилой пары, которая прогуливалась под ручку. Если и смотрят, то из окна. Но не из окон квартиры Андрея и мамы. В них никого нет.

Приложение показывало, что моя машина уже совсем близко. В этот двор не сможет заехать из-за шлагбаума, будет ждать в соседнем. Я поднялась и направилась в тот двор, снова чувствуя на себе взгляд. В спине появились покалывание и холодок.

Я опять резко повернулась. Ни дети, ни пожилая пара на меня не смотрели. Может быть, за мной наблюдают из какой-нибудь припаркованной во дворе машины?..

Плевать. Пусть смотрят, если хотят. Я сейчас уеду. Уже вижу свое такси.

Во двор вдруг с визгом свернула дорогая машина. Из нее едва ли не на ходу выскочила беловолосая девушка с длинными растрепанными волосами — явно наращенными. Одна ее щека была алой, как от пощечины.

— Оставь меня в покое! — закричала она яростно. — Дай мне уйти!

Следом за ней из машины выскочил парень с бородкой и злыми глазами.

— Сядь в тачку, овца! — заорал он в ответ.

— Отвяжись от меня!

— В тачку, сказал, дура! Быстро!

— Отстань!

Я нахмурилась, застыв неподалеку от своего такси. Это что еще такое?

— Что происходит? — громко спросила я. — Девушка, вам помощь нужна?

— Спрячься, — нахмурился парень с бородкой, а блондинка бросилась ко мне и схватила за руку.

— Помоги, пожалуйста, — взмолилась она. — Это мой бывший, он меня преследует!

В ее глазах было столько мольбы, что мне стало не по себе.

— Садись, — велела я, коротко кивнув на такси. — Поедем вместе.

Уговаривать ее не пришлось — блондинка юркнула на заднее сидение. А ее бывший пришел в ярость.

— А ну вышла оттуда, стерва! — заорал он на весь двор, пугая голубей. — Слышь, ты, вылезай! Поговорить надо!

— Я полицию вызову, если не угомонишься, герой, — сказала я громко.

И сама села в такси, велел водителю ехать. Уговаривать того не пришлось.

— Если он за нами поедет, я остановлюсь, — честно предупредил водитель, который все прекрасно видели слышал. — Мне разборки ни к чему.

— Просто поезжайте, — нахмурилась я.

Задним ходом он поехал по узкой дороге, которая тянулась вдоль двора. В это же время бывший блондинки бросился в свою машину — явно хотел помчатся следом. Однако этого у него не получилось. Одна из припаркованных машин неожиданно ожила и перекрыла ему дорогу.

Парень принялся орать что-то, но вдруг изменился в лице и спешно начал сдавать назад, словно чего-то испугавшись.

Я мысленно поблагодарила этого человека.

А мы выехали со двора и повернули на главную дорогу. Погони за нами не было. А вот ощущение чьего-то пристального взгляда осталось.

Бывший парень той самой блондинки, которая села в такси вместе с Полиной, хотел поехать следом. Догнать. Подрезать. И вытащить эту охреневшую тварь за волосы. Он был в бешенстве — как только эта стерва посмела сбежать?

Ему хотелось газануть следом за такси, но не вышло. Какая-то тачка с перегородила ему дорогу. Он в нее едва не вписался! Хорошо, что резко затормозил!

Парень высунулся из окна и заорал:

— Ты, чмо вонючее, а ну это свалил отсюда!

Водитель тачки не реагировал. Просто стоял и не давал ему проехать и догнать такси. Это бесило еще больше.

— Мне с битой выйти, что ли?! Табло тебе разнести?! — снова закричал парень. — Эй, мразота! Я с тобой разговариваю! Слышь, я тебя сейчас протараню!

Стекло отъехало вниз, и он увидел странного чела. Лица не разглядеть — на нем были бейсболка и защитная маска. Зато по развороту плеч сразу видно — мощный. С такими, как он, лучше не разговаривать один на один. Лучше толпой идти. И забивать к чертям собачьим!

— Я сказал — свали или я твою телегу разнесу нахрен, урод!

Тип в тачке ничего не ответил. Просто достал пушку. И взвел затвор.

Черный пистолет, как влитой, сидел в его руке. И пользоваться им он явно умел.

Парень оторопел. Изменился в лице. Даже зачем-то поднял вверх обе руки.

— Ладно-ладно, брат. Ты это… Отпусти пушку! Я же просто шучу!

В глазах незнакомца промелькнула насмешка.

— Я дико извиняюсь, погорячился. Брат, да ты отпусти ее. Отпусти, а? Телка моя свалила с какой-то бабой. А мне ее проучить надо было, они же все твари… — забормотал парень.

Такси с девушками скрылось из вида.

Незнакомец с пушкой, кажется, улыбнулся. Прицелился и нажал на спусковой крючок.

Парень заорал, но… Вместо пули из него вырвалось пламя.

Дьявол! Да это у него зажигалка была! Вот же тварь! Развел его, как малолетку! А он повелся!

— Ну все, тебе не жить! — в новом приступе бешенства заорал парень, понимая, что бывшая ускользнула. — Урою, мразь!

Он пулей вылетел из машины, открыл багажник, чтобы достать ту самую биту и разбить шутнику морду, однако вдруг понял, что тот оказался позади. Очень близко. И когда только успел?!

Что-то знакомо щелкнуло, и в бок ткнулось что-то холодное, и пыл парня вновь поугас. Шестым чувством парень понял, что это не зажигала, а настоящее оружие.

Внутри все перевернулось.

— Веди себя с девушками достойно, — раздался тихий мужской голос. — Иначе мне придется проводить с тобой воспитательную беседу.

— Да это я так… Шучу, шутка такая, понимаешь? Ты убери пушку, ладно?

— Даю тебе десять секунд, чтобы сесть в машину и убраться.

Он убрал пистолет, и парень спешно последовал совету. Сел в тачку и поехал в противоположную сторону, то и дело оглядываясь — вдруг этот урод стрелять начнет?

Не начал.

Незнакомец вернулся в машину, развернулся и выехал со двора. Однако вдруг остановился, с силой ударил кулаком по панели приборов. А потом уронил голову к рулю. Будто в отчаянии.

Его зубы были плотно стиснуты, а дыхание было прерывистым, словно ему было больно. Но не физически. Душевно. На кистях проявились вены — так сильно он сжимал руль руками.

Едва справившись с самим собой, парень выдохнул, взял телефон, ответил на сообщение и решил снова продолжить путь. Завел машину и бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Его глаза были разного цвета. Один — карий, второй — зеленый.

А на заставке телефона, брошенного на переднее сидение, была изображена Полина. Она счастливо улыбалась, сидя на стуле и глядя на кого-то влюбленными глазами.

Блондинку звали Ира. Ира не вышла из такси вместе со мной — поехала дальше. Денег у нее с собой не было, и я оплатила ей дорогу домой. Взамен она взяла мой телефон и обещала все вернуть.

Парень, от которого она сбежала, был ее бывшим. Начиналось у них все красиво — цветы, подарки и море. А потом они стали ругаться. Думаю, он бил ее, только она молчала. Не говорила. Об унижениях вообще чаще всего молчат — из-за стыда. Не думают, что виноваты не они, а те, кто унижал. Это я поняла еще в школе. На своей шкуре.

В машине Ира плакала и будто пыталась оправдаться. Сказала, что надеется, будто Ваня все поймет и изменится.

— Не изменится. Уходи от него, — сказала я ей на прощание.

— Можно, я тебе позвоню, если будет плохо? — вдруг спросила она. — У меня никого тут нет. Не с кем поговорить.

— Конечно, — кивнула я и закрыла дверь такси. Машина тронулась с места. Я же забрала байк и поехала за Диларой. Нацепила на нее шлем — у нее самой не получалось нормально его застегнуть, и мы поехали кататься, как я и обещала.

Мчались по основным дорогам города, обгоняя машины и с легкостью минуя пробки, потом выехали за его пределы. Дилара боялась высоких скоростей, поэтому выжимать все из своего байка я не стала. Просто мчалась вперед, думая, что мне повезло — у меня есть она, моя лучшая подруга. Наверное, благодаря ей и Игорю я окончательно не замкнулась в себе.

Мы поужинали на набережной гамбургерами из Мака, сделали кучу фото и пошли гулять. Вечерняя речная прохлада успокаивала после жаркого дня. А мороженое поднимало настроение. Пару раз с нами пытались познакомиться какие-то парни, но у них ничего не выходило. Я научилась смотреть на людей так, что они понимали — нужно отстать. Сама не знаю, как это вышло.

— Знаешь тренд из Тик-тока? «Чтобы чувствовать себя в безопасности, беру с собой злую собаку?» А следом в видео появляется подруга, — хихикнула Дилара, держа меня под руку.

— Знаю, — закатила я глаза.

— Так вот, это я и ты, — рассмеялась она. — С тобой нигде не страшно. Ты у меня очень крутая. И вообще, знаешь, что? Выползай из своей раковины и учись заново любить, а не игнорить парней. Ты красивая, Полин. И умная. И смелая. Вообще офигенная! К тебе любой парень по щелчку прибежит, вот правда. Тебе Руслан совсем не нравится?

— Не нравится, — помотала я головой. Время от времени Дилара вела такие разговоры. Считала, что я зациклилась на прошлом. И это, наверное, было правдой. Я только-только начала отходить. В отличие от меня, она часто общалась с парнями. Ходила на свидания. Только серьезных отношений у нее не было.

— Ну, он симпатичный и богатый, — подмигнула подруга. — И сохнет по тебе.

— У нас ничего не получится.

— А Игорь? — не отставала Дилара. — Он вообще идеальный вариант.

— Есть только одно «но». Он мой друг, — насмешливо ответила я.

— Господи, бедный парень, заложник френдзоны. Тогда может быть, зарегистрируешься в Тиндере? Или еще в каком-нибудь приложении. Пора отпускать прошлое и…

Дилара неожиданно замолчала. Ее взгляд стал холодным.

— Что и? — спросила я, но вдруг поняла, что случилось.

Впереди, рядом с перилами, в окружении смеющихся парней, стоял Леха. Не смеялся лишь он. Просто смотрел на Дилару так, будто увидел ее впервые, и теперь не мог оторвать взгляд.

Смешно, но Дилара не сразу узнала его. Того, кто забрал ее сердца три года назад, чтобы потом разбить. Леху. Лешу.

Разговаривая с Полиной, она смотрела сквозь веселую мужскую компанию, и не замечала его. Парень и парень. В футболке, джинсах и темно-зеленой олимпийке, которую он натянул из-за вечерней прохлады, что тянулась от реки. Стоит полубоком, сунув руки в карманы.

Дилара услышала его голос — громкий, чуть грубоватый, насмешливый. И только тогда поняла, кто это. Подняла на него ошарашенный взгляд, и в это же время Леха, будто что-то почувствовав, повернулся к ней.

Они встретились глазами.

Дилара замолчала на полуслове. С лица Лехи пропала улыбка. И на мгновение все краски поблекли, а звуки потухли, и хорошо было слышно лишь стук собственного сердца.

Три удара. Три года. Одна любовь и боль — тоже одна.

Он все такой же, но при этом незримо изменился. Стал выше, шире в плечах, но привычка стричь волосы коротко сохранилась до сих пор. На скуластом лице нет мальчишеской дерзости, что была тогда. Вместо нее — взрослая насмешливая уверенность. Она чувствуется во всем — в развороте плеч, во взгляде, в позе с засунутыми в карманы руками…

Странно, что с того момента, как его выгнали из школы, они больше ни разу не встретились.

«Не думай о нем», — сама себе приказала девушка и отвернулась.

— Ты в порядке? — тихо спросила Полина, которая тоже заметила Леху.

Он все смотрел на Дилару. Не сводил глаз.

— Валим отсюда, — прошипела она неожиданно для самой себя, вдруг почувствовав уязвленной.  — Не хочу его видеть.

— Это будет странно. Просто пройдем мимо и поздороваемся. Покажи ему, что тебе плевать, — ответила Полина. — Если мы сейчас развернемся и убежим, он подумает, что ты до сих пор по нему сохнешь.

Она была права.

— Хорошо. — Дилара крепче вцепилась в подругу и надела на лицо маску равнодушия.

Они приближались к Лехе и его компании с гордым видом. Две подружки-красотки — одна яркая брюнетка с длинными стройными ногами, другая — хрупкая блондинка с кукольным лицом. Обе — в коротких летних шортиках.

Дилара старалась идти так, словно модель на подиуме. И, кажется, у нее это получилось, потому что один из Лехиных друзей заметил ее и заулыбался. Остальные тоже повернулись. В их глазах читалось одобрение.

— Привет, — хрипло сказал Леха, все так же не сводя взгляда с Дилары.

Полина поздоровалась в ответ, а Дилара следом за ней равнодушно обронила:

— Привет.

Ее голос звучал холодно, зато в душе бушевал пожар. Она и не думала, что спустя столько времени в душе опять что-то всколыхнётся.

— Ты надолго приехала? — спросил вдруг Полину Леха, и девушкам невольно пришлось остановиться.

— На месяц или больше, — ответила та. — Как Лорд? Все хорошо?

— Да, все в порядке. Звони, если хочешь его увидеть. Он тебе обрадуется. Скучает.

Вроде бы Леха общался с Полиной, но смотрел все так же на Дилару. И на мгновение ей почудилось, что говорит он не о собаке, а о себе.

Он скучает.

По ней.

Но нет, это точно глупости. Нужно уходить.

— Идем, — дернула Полину за руку Дилара. — Мы опаздываем.

— Нам пора, — кивнула подруга. — Пока.

— Леха, это твои подружки? Слушай, а познакомь, а? — встрял какой-то парень в кепке, которому Дилара явно понравилась. — Меня Анатолий зовут, а вас, девочки?

— Им пора, — мрачно сказал Леха. — Не слышал?

— Да ладно тебе, брат, — развеселился парень. — Пусть с нами потусят. Смотри, какие красотки. Темненькая моя!

Леха сжал челюсти. Ему это не нравилось.

Дилара потянула Полину дальше, потому что стоять рядом с ним и делать вид, что они едва знакомы, ей надоело. Однако не успели они и шага сделать, как приятель Лехи вдруг нагнал их и схватил Дилару за запястье.

— Оставайся с нами, малыш! Развлечемся! Нам без девчонок скучно!

— Отпусти меня, — сердито сказала Дилара. Она не любила, когда чужие люди касаются ее без разрешения.

— Да ладно тебе ломаться, — заулыбался Анатолий. Кажется, он был немного нетрезв, а потому развязен. — Оставайся!

— Отпусти. Мою. Руку.

— Ну я же тебе нравлюсь! По глазам вижу, что хочешь меня, — заржал парень.

— Она же тебе сказала — отпусти! — вдруг вырос за его спиной Леха. Прежде, чем успела вмешаться Полина.

Анатолий и сказать ничего не успел, как Леха схватил его за плечо, надавил на какую-то болевую точку, и пальцы того сами собой разжались. Он отпустил Дилару. И девушка с брезгливым видом потерла запястье.

— Больше ее не касайся, — бросил Леха.

— Ты охренел? — взвился парень.

— Завали пасть, Толян. Не беси.

— Из-за телки мне предъявы кидаешь? Серьезно? Она твоя подружка, что ли? Или ты с ней спишь?

— Сказал же — завали, — процедил сквозь зубы Леха.

Анатолий вдруг бросился на него, попытался схватить за грудки. Не вышло. Леха не дал этого сделать — в ответ сам схватил приятеля одной рукой, второй замахнулся, но не ударил. То ли не успел, то ли вовсе не захотел.

— Мужики, вы чего, вы чего?! Брейк! — тотчас засуетились остальные парни в компании. — Хватит! Перестаньте! Что делить собрались?

Их растащили друг от друга. А подруги, взявшись за руки, пошли дальше. Не стали стоять и смотреть на разборки парней. Правда, Дилара все-таки оглянулась один раз. Не выдержала. Вид у Лехи был яростный. Ему явно не понравилось поведение друга.

Вид Дилары был все таким же гордым и независимым, но сердце стучало в два раза быстрее.

— Что это сейчас было? — тихо спросила она.

— Без понятия. Хотя… — Подруга вдруг прищурила ярко-синие глаза — такого необычного цвета Дилара ни у кого не видела.

— Что — хотя?

— Мне показалось, что ты ему небезразлична.

— Зато мне на него плевать, — вздернула подбородок Дилара, и подруга насмешливо на нее посмотрела, будто сомневалась в ее словах. Но ничего не сказала.

Настроение было испорчено. Гулять больше не хотелось. Девушки поднялись на верхний ярус, добрались до стоянки, где Полина припарковала байк, и уехали домой.

Во время поездки, когда ветер холодил оголенные ноги, Дилара думала о Леше.

Раньше она часто вспоминала его. Вспоминала и плакала, ненавидя себя за слезы, а его — за предательство.

Потом решила, что все, хватит, наревелась. Было и было. И вообще, клин клином вышибают. Она найдет другого.

Дилара стала общаться с парнями. Переписывалась с ними в приложениях для знакомств, ходила на ничего не значащие свидания. С двумя встречалась почти серьезно. Почти — это потому, что расставалась с ними. Понимала, что эти отношения в итоге ни к чему не приведут. Что она почти ничего не чувствует к этим парням. Что на душевном уровне они чужие друг другу. И что на физическом ее почти к ним не тянет. Вот к Леше влечение было таким, что крышу сносило. Хотелось все время касаться его, целовать, обнимать, чувствовать его запах… Рядом с ним она испытывала столько эмоций, сколько не испытывала ни с кем.

Возможно, это были просто гормоны. Но было кое-что еще. Кое-что важное. Рядом с Лешей она чувствовала себя в безопасности. А рядом с другими — нет.

Потом Дилара вообще забила на отношения. Никого нет, ну и не надо. У нее много работы, а уж парня найти себе она всегда успеет.

По дороге домой Полина предложила заскочить в KFC, а рядом с домом купила фрукты и мороженое, зная, что это точно отвлечет Дилару от дурацких мыслей. Она шутила, смеялась и всячески отвлекала подругу от мыслей о прошлом. И та была благодарна ей за это.

— Хочешь поговорить о Лехе? — спросила Полина вдруг, понимая, что все ее мысли о нем.

Дилара замотала головой.

— Нет. Не хочу. Потом.

— Как скажешь. Тогда давай посмотрим что-нибудь ламповое? — предложила Полина. —  «Гарри Поттера», например…

— Нет, это на Новый год, — воспротивилась Дилара. — Не порти традицию!

— Тогда что?

— Давай я напишу три названия на бумажке, а ты вытянешь…

Они часто так делали, когда не могли выбрать, что смотреть.

Пара минут — и в руке Дилары появилось несколько бумажных  полосок. Полина задумчиво поводила по ним указательным пальцем и ткнула в ту, которая была посредине.

— «Игра в кальмара», — прочитала Полина и расхохоталась. — Очень ламповый сериал! Давай мы его на Хеллоуин посмотрим…

— Давай! Перетягивай, — легко согласилась Дилара.

В итоге они с удобством устроились на ковре перед телевизором и стали пересматривать диснеевский мультик «Мулан», а затем включили первую серию «Шерлока Холмса». План Полины сработал — Дилара отвлеклась от мыслей о Леше, и настроение ее повысилось.

Однако на самом интересном моменте ей пришлось отвлечься от сериала — в одном из мессенджеров пришло новое сообщение. Девушка схватила телефон, глянула на экран и подавилась мороженным.

— Ты чего? — спросила Полина, услужливо стуча по спине подруге, пока та кашляла.

— Это Леша… Он мне написал, представляешь? — выдохнула Дилара, и веселые искры из глаз Полины тотчас исчезли. Она нахмурилась.

— Костров? И что он хочет?

— Без понятия… Откуда только новый номер узнал?!

Дилара открыла сообщение от Лехи, и подруги, едва не столкнувшись лбами, склонились к экрану ее телефона.

«Привет, это я, Леха. Узнал твой новый номер у одноклов. Мне жаль, что сегодня так вышло. Мой приятель повел себя нехорошо. Да и я не сдержался :) Извини за сцену, не хотел тебя обидеть или напугать».

Подруги переглянулись.

Дилара нервно сглотнула. Она несколько лет хотела, чтобы Леша ей написал. А когда выбросила его из головы, это случилось. И что теперь? Как ей быть? Что ответить?

Следом прилетело еще одно сообщение:

«Знаешь, ты очень красивая. Я скучал».

Красивая. Скучал. Придурок!

Прежде, чем Полина успела что-то сказать, Дилара удалила сообщение от Лехи. Ее пальцы дрожали.

— И зачем? — удивленно спросила Полина.

— От греха подальше. Чтобы не отвечать, — усмехнулась Дилара. — Я только пришла в себя. И не хочу начинать сначала отношения с предателем. А еще…

Ее голос дрогнул, потому что к горлу подступили слезы.

— Что еще? — со вздохом спросила Полина, будто заранее зная ответ подруги.

— Еще… Когда я его увидела, в груди что-то екнуло. И я все вспомнила, — призналась Дилара. — Все то, что испытывала к Леше тогда. Мне захотелось обнять его, поцеловать… Захотелось, чтобы он снова был со мной. Был моим. Чтобы гладил по волосам и называл Дилей, как раньше. Я ведь действительно любила его, Полин. И это чувство — оно до сих пор со мной, как бы я не ломала его, как бы ни пыталась избавиться. Я не могу вырвать его из груди. Почти отболело, а он опять появился у меня на пути. Называет красивой. Для него это глупости, очередное развлечение, а для меня — пустота. Не хочу видеть его. Не хочу!

— Понимаю, моя хорошая, — прошептала Полина и обняла Дилару. И она знала — подруга чувствует то же самое. Не может забыть своего Диму. И ей гораздо сложнее, ведь Димы не стало…

Дилара уткнулась лицом в плечо подруги, стараясь не плакать, но слезы все равно скатывались по щекам.

Она действительно почти забыла Лешу. Считала своей первой любовью. Несчастливой. А у кого первая любовь бывает счастливой? У кого проходит без слез, горечи, обид и запоздалого сожаления?

Какого черта он опять появился в ее жизни?

Пусть проваливает туда, откуда пришел.

А она… Она завтра же пойдет с кем-нибудь на свидание. Влюбиться по-настоящему и забудет его.

Леха в одиночестве стоял на балконе квартиры друга. Пока остальные веселились, он то и дело заглядывал в телефон. Ждал, когда Дилара ответит.

Но она не отвечала. Молчала, прочитав его сообщение, которое он с таким трудом отправил.

— Эй, ты чего один скучаешь? — появилась на балконе какая-то блондинка. Ее в компании подруг привел кто-то из парней.

— Не скучаю, — ответил Леха.

Блондинка оценивающе на него взглянула и встала рядом, касаясь своим бедром его бедра. Она весь вечер строила Лехе глазки, но ему было все равно. Думал о другом. Вернее — о другой. О Диларе.

— Точно? — промурлыкала блондинка. Она встала вплотную к нему, и ее рука легла на его плечо. — Может быть, потанцуем?

— Нет настроения.

— А я подниму. Прямо сейчас. Хочешь?

Тонкие пальчики игриво пробежались от плеча к каменной груди. Потом прошлись вниз, по животу. Но едва только коснулись пряжки ремня, как Леха поймал ее ладонь и аккуратно убрал от себя.

— Не надо, — предупредил он блондинку.

— Тебе понравится…

— Я сказал — не надо.

Девушка капризно надула и без того пухлые губки.

— Я тебе совсем не нравлюсь? Или ты по мальчикам?

— Считай, как хочешь, — отмахнулся Леха.

— Ты многое потерял сегодня, — обиженно сказала блондинка и с недовольным видом ушла с балкона.

Леха снова заглянул в телефон. Дилара все так же молчала. И тогда он зачем-то написал второе. Что скучает, и что она красивая.

Ни разу не соврал. Дилара и раньше была хорошенькой — с женственной фигуркой и густой копной волос, которая доставала до талии. А теперь, повзрослев, и вовсе превратилась в куколку. В ней появилась уверенность и особая женская грация, из-за которой он не мог отвести от нее взгляд, когда случайно заметил на набережной.

Она шла легкой походкой — будто летела. И ветер играл с ее волосами. Только вот Дилара не улыбалась, как раньше. Будто вовсе забыла, как это делать. Просто смотрела на него своими большими темными глазами. И он понимал, что тонет в них.

Жизнь развела их, но Леха часто вспоминал Дилару. Он хотел забыть ее, но не мог. Пытался забыться сам — в объятьях других девчонок, но и этого не получалось. Ни с кем больше он не чувствовал себя таким… Нужным? Счастливым?

Понятное дело, он не жил лишь мыслями о ней. Встречался, тусовался, но… Но порой что-то находило на него, и Леха думал, почему все так получилось? Как у него вообще это получилось — изменить своей подруге? И почему Дилара так быстро нашла себе нового парня?

Ему вдруг снова вспомнилось, как она садилась в машину незнакомца, как выложила в инсту фото, где они вместе сидят в каком-то пафосном местечке, которое он, тогда еще совсем пацан, позволить не мог. Вспомнил, как один чел из школы, кажется, Жека Соколов, сказал ему, что Дилара из обеспеченной семьи. И ей нужен парень с таким же достатком, как у нее.

А еще в который раз он вспомнил ту тусовку у Мэла, на которой он изменил Диларе с бывшей. От самого себя было противно.

Потом еще и Димки не стало.

Странно, но называть погибшего друга Барсом он не хотел.

Димка. Димас. Димыч. Лучше вспоминать имя, не кличку. Так правильно. Человек живет, пока помнят его имя.

И он, Леха, будет всегда помнить имя своего лучшего друга.

После того, как Димка ушел, стало пусто. Да, Вал был рядом. Даже когда их турнули из школы, они снова оказались в одном классе. Общались, поддерживали друг друга, тусовались вместе. Но Вал все больше проводил время со своей девушкой Ритой. А у Лехи появились новые друзья.

После школы они отдалились. Вал стал жить с Ритой, сделал ей предложение. А Леха пошел в армию, потому что понятия не имел, что делать.

Вернулся. Поступил на заочку в технический университет. Стал работать в автомастерской, решил, что хочет иметь свое дело в будущем. Работа дофига. Помогал матери и сестре. Тусовался в компании друзей, хотя действительно близких так и не появилось.

Серьезные отношения тоже были, одни. Но… с той девочкой они не сошлись. Пожили вместе пару месяцев, и поняли, что пора разбежаться. Ему было с ней скучно, а она обвиняла его в том, что он не любит ее по-настоящему, и ко всем ревновала.

Сейчас Леха снимал квартиру неподалеку от дома матери и сестры. Жил вместе с Лордом. Учился, работал, веселился. Купил тачку. И все шло хорошо, пока он не встретил школьную любовь. И в груди что-то болезненно сжалось. Вернулись воспоминания, которые он отогнал прочь.

Почему она его так зацепила? Между ними ведь ничего серьезного даже не было. Так, поцелуи, обнимашки. И переписки пол ночи.

Может быть, все дело в эмоциях? Так хорошо, как с Диларой, он ни с кем себя не чувствовал.

Черт, и нахлынуло же…

Неожиданно зазвонил телефон, и Леха тотчас взял его с подоконника, решив, что это Дилара звонит. Но нет. Не Дилара. Ее подруга.

Они иногда общались через соцсети. Но не о Диларе — она стала табу в их разговорах. А о Лорде. Полине важно было знать, что с псом.

А еще иногда они вспоминали Диму.

— Привет, Леха, — раздался приглушенный голос девушки. Ее голос стал другим, не таким милым и жизнерадостным, как раньше. Он стал холодным.

— Привет, Полина.

— Ты ведь знаешь, почему я звоню?

— Догадываюсь, — хмыкнул Леха. — Из-за Дилары.

— Бинго. Спрошу прямо — зачем ты ей написал?

— Не знаю, — честно сказал парень. — Просто захотелось. Глупо все получилось. Хотел извиниться.

— Только извиниться? — прямо спросила Полина.

— Да не знаю я. Что ты хочешь? Тебя Дилара попросила позвонить?

— Нет. Она в душе. Не знает, что я звоню тебе.

— Тогда что ты хочешь?

— Нет, это мой вопрос, — рассмеялась Полина. — Чего хочешь ты? Диларе нелегко было забыть тебя и то, что ты сделал. Не влезай в ее жизнь снова. Не делай ей больно.

Леха рассердился, но и сам не понял, на кого — на Полину или на себя.

— Я не хотел делать ей больно. Просто вспомнил, как нам было круто вместе. И написал. Она ведь не ответит, да? — вдруг понял он.

— Не ответит, — вздохнула Полина. — Так, Дилара вышла из душа, я не могу говорить. Давай завтра встретимся. Хочу поговорить с тобой.

— Без проблем, — легко согласился Леха.

— Я тебе напишу.

— Окей.

Они попрощались, и Полина отключилась, а Леха все так же продолжал слушать короткие телефонные гудки. Потом снова бросил телефон на подоконник и взял бутылку, что стояла рядом.

— За тебя, друг, — поднял бутылку Леха, глядя в темное небо.

Одна из звезд ярко сверкнула. А может быть, ему показалось.

Не допив, парень покинул балкон и оказался в полутемной комнате, в которой никого не было, за исключением целующейся парочки на диване, которая не замечала никого на свете. Остальные веселились в большой комнате, откуда играло техно.

Леха попрощался с друзьями и пошел домой. Ему хотелось побыть одному.

Проклятье это было или нет, но Дилара не выходила из его головы. А беспроводные наушники разрядились, и заткнуть мысли музыкой не получилось.

До дома он шел пешком. Темные улицы его не пугали — Леха знал, что любому сможет дать отпор. Но кое-что его напрягло.

Во дворе на лавке сидел какой-то тип. Лица не было видно — его спрятала густая ночная тень. Только смотрел он странно. Леха чувствовал его взгляд, и от этого взгляда ему стало не по себе.

Он даже подумал, что будет делать, если тип захочет напасть и отжать бабло или телефон. Драться Леха умел, но не любил. Хватило драк в школе, на которые они с пацанами втроем то и дело ходили. Мать одно время даже на улицу его пускать не хотела — боялась.

Однако незнакомец не собирался отжимать у Лехи мобилу. Он просто сидел и смотрел.

Когда Леха подошел к подъездной двери, у типа в тени неожиданно зазвонил  телефон. От неожиданности Леха выронил ключи на асфальт.

Это был почти забытый им трек Лил Пипа, что-то про то, что жизнь прекрасна. Одно время он стоял на звонке у Димы. Они с Валом не слушали Лил Пипа, а Дима слушал часто.

Странно было осознавать, что у кого-то на звонке стоит такой же трек, как у погибшего друга.

Мелодия резко смолкла. Послышались шаги.

Перед тем, как войти в подъезд, Леха оглянулся. Но никого во дворе уже не было.

Дилара не сразу успокоилась — сообщение Лехи действительно будто разбередило старую рану. Однако она вроде бы пришла в себя. Мы даже посмотрели еще одну серию «Шерлока», прежде, чем лечь спать. И она делала вид, что все хорошо.

Я не стала говорить ей, что звонила Лехе, пока она была в душе. Его номер был забит у меня в телефоне — иногда мы общались. Редко, но все же перекидывались сообщениями. Обычно насчет Лорда. Ну или поздравляли друг друга с праздниками.

Завтра я намеривалась встретиться с Лехой и поговорить с ним о Диларе. Мне хотелось увидеть его глаза, чтобы понять, что он чувствует к ней. Я не дам ему снова оставить рану на его сердце, если пойму, что он неискренен.

Утром Дилара умчалась на работу — клиенты были записаны к ней с девяти часов. Я же дала себе время поспать, переговорила по телефону с оргами гонок, а потом, собравшись, поехала на встречу с Лехой.

Только встретиться с ним у меня не вышло.

Я припарковалась рядом с кафе, в котором мы договорились встретиться. И снова окунулась в прошлое — совсем рядом находилась школа. Я шла в нее по этой дороге, и чаще всего вместе с Димой. И возвращалась по ней же. Такая счастливая наивная дурочка, которая думала, что поймала счастье за хвост.

Приехала я раньше Лехи — не рассчитала время. И уже хотела зайти внутрь, как вдруг заметила, что какой-то девушке в свободном летнем платье стало плохо. Она вдруг осела на тротуар под палящим солнцем. И люди, проходившие рядом, не подходили к ней. Только смотрели и обходили стороной.

Может быть, она пьяная? Что с ней? Почему все мимо идут?

Не знаю, почему это всегда срабатывало во мне — желание помочь другим. Я не была спасителем, но не могла пройти мимо тех, кому плохо. Тотчас вспоминались слова папы о том, что это нормально — помогать людям. Это правильно. Благородно.

Я поспешила к девушке, которая сидела на асфальте, держась за живот. Только вблизи я поняла, что он выпирал под свободным платьем. Неужели она беременна?

— Что с вами? — спросила я, присев на корточки рядом. — Вам плохо? Может быть, скорую вызвать?

Она подняла голову, и я обомлела.

Это была Лика Малиновская.

Ее лицо казалось бледным и опухшим, под глазами залегли синяки. В глазах — тех самых глазах, в которых я когда-то видела лишь насмешку, злость и презрение — сверкал страх.

— Помоги, пожалуйста, — прошептала она, хватая меня за руку. — Мне очень плохо. Очень…

— Что с тобой? — быстро спросила я.

— Живот… Болит… Очень… — С трудом проговорила Малиновская. Ее губы казались серыми, а сама она побелела еще больше. — Я ребеночка жду… Вызови скорую… Полина, не уходи.

Она еще сильнее сжала мою руку, словно была уверена, что я уйду. Встану и оставлю ее одну лежать на этом нагретом на солнце асфальте.

— Пожалуйста, — прошептала она, и я заметила кровь.

Мое сердце забилось чаще — от внезапного страха, который я давно уже не испытывала.

— Сейчас, — сказала я. — Сейчас вызову. Не двигайся, хорошо? На каком ты месяце?

— На последнем…

Сев на колени перед Малиновской, я вытащила телефон и, чувствуя на себе взгляды прохожих, которые все так же проходили мимо, стала вызывать скорую. С первого раза не получилось — только с третьего.

Диспетчер задала мне кучу вопросов, и в конце концов, я, глядя на Малиновскую, которая находилась в полуобморочном состоянии, выкрикнула:

— Приезжайте быстрее, пожалуйста! Она отключается!

Мне пообещали, что карета «скорой помощи» приедет в самое ближайшее время, и отключились. К этому времени нас окружило небольшое количество людей. Какие-то пожилые женщины тревожно переговаривались, а какой-то синеволосый парень снимал на видео.

— Лика, все хорошо. Они скоро приедут, — сказала я Малиновской. — Слышишь? Держись!

— Да… — Прошептала та. Ее глаза казались стеклянными, а рука, которую я не отпускала, была ледяной.

— Кто у тебя будет? Мальчик или девочка? — спросила я, пытаясь отвлечь ее от боли.

В эти минуты я не хотела видеть в ней ту дерзкую девицу, которая ненавидела меня и пыталась сделать больно — и физически, и душевно. Я видела в ней беспомощную молодую женщину, которая вместе со своим ребенком находится в опасности.

— Девочка, — едва слышно ответила Малиновская и даже попыталась улыбнуться, но новый приступ боли заставил ее глухо вскрикнуть и прикусить губу.

— А имя? Ты уже придумала для нее имя? — продолжала я, стараясь казаться спокойной.

— Д-да… Эльвира, — выдавила она сквозь боль, и я погладила ее по голове, как маленькую.

— Все хорошо, потерпи еще чуть-чуть, врачи скоро приедут.

Малиновская закрыла глаза, из последних сил прижимая руку к животу.

— Я не хочу… не хочу ее терять, — прошептала она, и по ее щекам покатились слезы.

Она говорила о своей нерожденной дочери.

— Ты ее не потеряешь, — уверенно ответила я, продолжая гладить ее по волосам. — Что за глупости?

— Может быть, ее на лавочку перенести? — появились откуда-то молодые ребята.

— Нет, ее нельзя трогать, — покачала я головой. — Лика! Лика, ты меня слышишь? Не отключайся! Скорая едет!

Я разговаривала с Малиновской, которая почти перестала что-либо слышать — так страшно и больно ей было. Однако это продолжалось недолго — к нам быстро приехала карета «скорой помощи», и к бывшей однокласснице бросились врачи. Ее оперативно осмотрели и приняли решение экстренно везти в больницу.

— Что с ней? — спросила я женщину-врача, которая что-то спешно записывала. Та только головой покачала, давая понять, что все плохо, но прямо отвечать не стала. Лишь сказала:

— Угроза прерывания беременности.

И добавила, куда они повезут Лику.

С помощью тех самых ребят Малиновскую аккуратно переложили на носилки и понесли к машине. Она вдруг пришла в себя и, глядя на меня затуманенным взглядом, выговорила:

— Спасибо… что не прошла… мимо…

После чего снова закрыла глаза.

Ее погрузили в скорую. Полминуты — и та вклинилась в плотное движение, включив сирену.

О том, что здесь было плохо человеку напоминало лишь небольшое пятно крови на асфальте.

Я в изнеможении опустилась на лавочку рядом. Один из парней дал мне воды, и я с благодарностью ее приняла.

— Ты в порядке? — спросил он с сочувствием.

— Да, — кивнула я.

— Слушай, понимаю, что сейчас не время, но, может быть, телефонами обменяемся? — улыбнулся парень.

— Прости, но я сейчас не в настроении, — вздохнула я.

— Понимаю, — кивнул он с сожалением и исчез.

Мне все еще сложно было переварить произошедшее. Я только что помогла той, которая три года назад хотела меня сломать. Как же все-таки иронична жизнь. Порою нам нужно совершать вещи, которые раньше казались нам просто невероятными.

Разве могла я пройти мимо человека, чья жизнь находилась в опасности? И не одна жизнь, а целых две.

Нет, не могла.

В любой ситуации нужно оставаться человеком.

Помогать — это не слабость.

Помогать — это смелость.

Я вдруг поняла это так отчетливо, что показалось даже, что обострилось зрение, и я стала лучше видеть дома и людей, которые все так же проходили мимо.

А еще… Еще мне вдруг стало легче.

Не от того, что Лика Малиновская пострадала. Вовсе нет. А от того, что монстр, который носил маску с ее лицом все эти три года, вдруг развеялся.

Малиновская была для меня не обычной девушкой, такой же, как остальные. Она была для меня олицетворением зла, которое мне причиняли.

А теперь я вдруг поняла — она такая же, как и все.

Такая же, как и я.

Никакой не монстр, а человек.

И мне… Мне стало жалко ее до ужаса. До терпких слез в глазах. До мелкой дрожи в плечах.

Наверное, поэтому и появился страх, который, как мне казалось, я разучилась испытывать. И боль — не та, которая выедает душу. А светлая боль.

Пусть с Малиновской и ее дочерью все будет хорошо. Не хочу, чтобы кто-то из них пострадал.

Я смотрела вперед, на яркое голубое небо, не понимая, отчего на глазах слезы — от солнца или от этого странного чувства внутри.

И впервые за долгое время не чувствовала себя пустой.

Придя в себя, я поспешила к кафе, на ходу проверяя поставленный на беззвучный режим телефон. Леха уже ждал меня и не понимал, почему я не отвечаю на его звонки.

Он сидел за столиком у окна, которое выходило на другую сторону улицы, поэтому ничего не видел. Выглядел Леха классно — явно занимался в качалке, и чуть больше отрастил волосы, чем в школе.

Глядя на него, я вдруг подумала, что раньше он казался мне обычным парнем, из тех, которые «на спорте». А сейчас я заметила, как он хорош собой. Мужественный, с прямой спиной, широким разворотом плеч. Черты лица не плавные, а, напротив, довольно резкие. Линия скул, подбородка и челюсти четкие, а в глазах читается решительность.

Нет, он не нравился мне, как мужчина. Я просто представляла рядом с ним Дилару и думала, что они подходят друг другу.

Леха был порядком сердит, решив, что я опаздываю нарочно — чтобы его проучить. Однако стоило мне рассказать, почему я опоздала, как его лицо изменилось.

— Серьезно? Малиновской стало плохо? Офигеть! Что с ней? — спросил Леха с непониманием.

— Не знаю, врачи не сказали. Увезли ее в больницу, наверное, кесарево делать будут, — ответила я, сидя напротив него за столиком, на котором стояли чашки с кофе. Больше мы ничего пока не заказывали.

— Жестко. А я ведь знал от пацанов из школьного чата, что она беременная. От Власова вроде. Но Власов то в Москве, то не в Москве. То с ней, то не с ней. Набирает популярность в Тик-токе. — На лице Лехи появилась ухмылка. — Снимает типа смешные видосики.

— Забавно. Он еще в школе мечтал об этом, — усмехнулась я.

— Зря вы мне тогда не сказали, — нахмурился вдруг Леха.

— О чем?

— О том, что Власов, Малина и их компашка решила вас поймать. Мы бы с Валом вас в обиду не дали. Я ведь уже потом узнал обо всем. Через несколько дней. Злой был, просто жесть, как. Пытался дозвониться до Дилары, она меня в чс кинула.

— Поэтому ты звонил мне, — вспомнила я. — И ругался.

Леха действительно звонил — на тот момент я уже была у бабушки. И злой был как собака. Боже, как давно это было…

— Не знаю, почему мы не позвонили тебе, — улыбнулась я. — Дилара не хотела тебя видеть. А я… Я решила, что сама справлюсь.

— Глупые… Так, Полина, что ты хотела? — нахмурил широкие брови Леха. — Зачем позвала меня?

— Хотела лично сказать тебе одну вещь.

— Какую?

Я внимательно посмотрела на него и скрестила пальцы перед лицом.

— Не пиши Диларе, если ты не собираешься общаться с ней дальше. Не пиши ей просто так, потому что мы, девочки, может даже из одного сообщения сделать совершенно не те выводы. Не пиши ей, если тебе просто стало скучно, или ты вдруг подумал, что можешь потусоваться с ней пару дней.

— Это приказ? — ухмыльнулся Леха, но без злости. Он смотрел на меня с интересом, и в его темных глазах крылось что-то странное. Растерянность? Непонимание? Отголоски обиды и боли? Я не знала.

— Можешь считать и так, — отмахнулась я. — Дилара мне как сестра. Я не позволю тебе с ней играть, Леша. Она же нравилась тебе раньше. Не делай ей больно — хотя бы ради этих воспоминаний. Пожалуйста.

Он крепко сжал челюсти.

— Но, если ты до сих пор что-то чувствуешь к ней, — продолжила я, чуть подавшись вперед, — поговори с ней откровенно. Вам обоим будет полезно.

— А что я должен ей сказать, Полина? — хмуро спросил Леха. — Что по тупости изменил ей на вечеринке с бывшей, но мне дико жаль? Что спустя три года я типа одумался? Да она сразу после меня какого-то типа себе нашла! Да и потом у нее куча парней было. Я же видел в инсте.

— Откуда я знаю, что ты должен ей сказать? — пожала я плечами. — Ведь нашел же слова для сообщения. Так и для личного разговора найдешь. В общем, если ты до сих пор что-то чувствуешь к Диларе, поговори с ней. Но если это просто интерес — забудь и не пиши. Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Не хочу, чтобы ей снова было больно.

— Я понял тебя, — кивнул Леха. — Оставлю ее в покое. Не буду писать.

Я нахмурилась. Мне почему-то хотелось, чтобы они поговорили. Просто поговорили и отпустили друг друга. Ладно, чтобы Дилара его отпустила. Да, она общалась с другими парнями, но я знала, что она до сих пор вспоминает Леху. Злило ли меня это? Еще как! Я ведь тоже была в ловушке воспоминаний. Только… Только Димы больше не было, и поговорить с ним — хотя бы в последний раз — я не могла. А Дилара могла сделать это. И поставить жирную точку в их отношениях.

— Хорошо, — кивнула я, — твой выбор.

— Мой, — уголком губ улыбнулся парень. — Давай просто поедим, как старые друзья? Я покажу тебе видосы с Лордом. А ты расскажешь про свою жизнь. Давно ведь не общались.

Я кивнула.

Мы распрощались через пару часов. Леха поехал на работу, а я — кататься по пустым загородным дорогам, пытаясь раствориться в скорости и ветре. Потом вернулась домой, встретила Дилару, потащила ее гулять. О Лехе она не вспоминала, но я понимала, что с подругой что-то не то.

О нашей встрече с ее бывшим парнем я пока что не говорила. Знала, что она будет ругаться. Зато рассказала про встречу с Малиновской. Через каких-то общих знакомых Дилара узнала, что та жива, и что с ребенком все в порядке. Его каким-то чудом удалось спасти.

Потом мы сели на пароход, который плыл вдоль вечернего города, рассекая речную гладь, усеянную отблесками огней. Кутались в мягкие пледы, пили глинтвейн и любовались тонущим в воде закатом. Потом танцевали на верхней палубе, как ненормальные, и домой вернулись уставшие и довольные.

Тем вечером я окончательно отпустила прошлое. И решила, что начнется новая жизнь. В которой будет место новой любви.

Руслан сидел в гостиной и ждал сестру. Стояла утренняя полутьма. Звезды постепенно гасли на темном небе, зато на востоке уже разгоралась тонкая полоска заката.

Приехав в родной город, который не вызывал ничего, кроме приступов ненависти, Руслан остановился в старой квартире, где когда-то они жили вчетвером. Он, сестра, мама и отец.

Отец бросил их, мама… Мамы не стало из-за скоротечной болезни, сам он уехал в Москву, а Саша осталась.

Он хотел, чтобы и сестра уехала с ним. В столице у них была квартира на Патриарших прудах с дизайнерским ремонтом, который делала еще мама. Она хотела, чтобы они оба будут учиться в столице, но Саша не поехала. Не смогла.

Все произошло быстро.

Мамы не стало спустя несколько месяцев после того, как Саша впервые вызвала ей скорую. Она действительно скрывала тяжелое заболевание, решив, что так будет лучше. Но угасала, будто свеча. И они с сестрой это видели. Но до последнего верили в чудо. Потому что больше не во что было верить.

И ничего нельзя было сделать.

А больно было так, словно душу разрезали на куски, затем сшивали и разрезали снова. И так день за днем.

Смотреть на то, как уходит близкий человек, было сложным испытанием. Саша плакала ночами, и Руслан, слыша ее приглушенные всхлипы, вставал посредине ночи и шел к ней. Просто садился рядом, включал аудиокниги, и тогда сестра успокаивалась. И засыпала, а Руслан не мог спать до самого утра.

Эгоистично было так думать, но он был рад, что последний месяц мама провела не дома, а в больнице. Она сама так решила. Не хотела, чтобы ее дети мучались, понимая, как ей тяжело. Мать действительно их любила. И они любили её.

Отец так и не появился с ними рядом. Приехал только за несколько дней до похорон, чтобы взять на себя все вопросы по их организации и выглядеть в глазах родственников хорошим человеком.

Компанию матери отец забрал себе. Руслан был без понятия, как он это провернул. Но тогда ему было все равно. Он взял на себя все обязанности по управлению и исправно снабжал бабками и его, и сестру. Возможно, не хотел, чтобы они вдруг вспомнили, что тоже имеют право на компанию. Ведь гораздо легче жить, зная, что кто-то другой зарабатывает за тебя деньги. А ты просто берешь их и тратишь.

После того, как мамы не стало, Саша провалилась в черную депрессию. Она просто лежала в кровати, ничего не делала, ничего не ела и ни с кем не разговаривала. Руслан не знал, что с ней делать. Ему было жаль сестру, но он понимал, что и сам едва держится.

В какой-то момент он стал таким агрессивным, что просто разбил в классе окна, поругавшись с каким-то челом. Был скандал. В гимназию вызвали оцта и тот заплатил большую компенсацию за поведение сына.

В итоге Руслана направились к психотерапевту — это было условие директора. Они начали работать. Сначала дело шло со скрипом. Руслану плевать хотелось на всю эту психологию. Но постепенно они с психотерапевтом нашли общий язык, и Руслан постепенно научился контролировать свой гнев и стал лучше понимать себя.

Почувствовав себя лучше, Руслан настоял, чтобы психотерапевт занимался с Сашей, которая все так же сидела дома и никуда не ходила. Тот назначил сестре таблетки и тоже стал с ней заниматься.

В итоге сестра тоже пришла в себя. По крайней мере, так казалось.

Руслан поступил в Москву, как и хотел. Родной город раздражал его. А вот Саша категорически не захотела уезжать. Говорила, что не может бросить маму.

Наверное, ему тоже нужно было остаться. Чтобы присматривать за сестрой. Но… Он же чертов эгоист. Свалил. А она осталась.

Саша пришла домой в четыре утра. Приехала на такси, не с первого раза открыла дверь и рухнула на пуфик в прихожей.

Руслан вышел к ней, засунув руки в карманы домашних джинсов. Он был зол.

— Что? — Саша подняла на брата густо подведенные глаза.

Ее помада была чуть размазана, и она выглядела выглядела вызывающе в своем коротком коктейльном платье и туфлях на огромных каблуках. На коротких, едва достающих линии подбородка волосах, выкрашенных в платиновый цвет, блестела золотинка.

Девушка выглядела так, будто была не слишком трезвой, но алкоголем от нее не пахло.

— Ты где была? Почему опять только под утро появилась? — зло спросил Руслан.

— В клубе. У Алины был день рождения, — равнодушно ответила Саша. — А я должна отчитываться перед тобой?

— Ты должны не шляться каждую ночь, где попало! — рявкнул он.

— Не лезь ко мне. — Саша не без труда поднялась с пуфика и, размахивая сумочкой на серебристом ремне, пошла в свою комнату. Походка ее была нетвердой.

Руслан схватил сестру за руку.

— Ты меня слышишь? — прошипел он. — Больше не куда не пойдешь.

— А ты мне запретишь? — рассмеялась Саша. — Слушай, Русик, не надоедай мне нотациями. Ты только приехал, а уже мне надоел.

— Уедешь со мной в Москву, — сказал Руслан.

Вместо ответа Саша расхохоталась.

— Иди ты. Мне и тут хорошо.

— Я серьезно. Что с тобой случилось? Ты употребляешь? Эй, отвечай мне!

— Иди ты, — вырвала руку сестра. — Я спать. Не лезь ко мне. Живу, как хочу.

— Ты ломаешь свою жизнь.

— Ну не твою же! Так что иди в задницу, братик.

— Что бы сказала мама, если бы увидела, как ты живешь? — прищурился Руслан.

— Не говори о ней.

— А твой этот Барс? Прикинь, как бы он офигел, если бы увидел тебя такую, — продолжал он.

— Замолчи! Просто закрой свой рот и не лезь ко мне! — закричала вдруг Саша, настроение которой мгновенно изменилось.

Она швырнула сумочку на пол и в слезах убежала в свою комнату. А Руслан остался в гостиной, в бессильной ярости сжимая кулаки.

На первом курсе Сашу снова понесло. Видимо, из-за чувства одиночества она стала тусоваться с компанией ребят, которые только и делали, что прожигали деньги своих родителей. Бросила учебу. Ничем не занималась. Ходила по клубам и развлекалась.

Из девочки-ангела Саша превратилась в девочку-оторву.

— Твою ж мать, как все достало, — стукнул кулаком по стене парень и тоже ушел к себе. Заснуть не мог — у него вообще были с этим проблемы. Просто сидел у окна и думал о Полине.

Руслан не мог определиться, что чувствует к этой девчонке с большими синими глазами. Интерес, симпатию, привязанность?

Полина напоминала ему мать своей стойкостью и внутренней силой.

Она стала для него примером. Тем человеком, который никогда не ломался. А ведь он так хотел сделать это тогда, в школе. И не смог. А потом еще и заступился за нее.

В тот момент, когда ей, наконец, могли сделать больно, он вдруг понял, что не хочет этого.

Сначала Руслан гнал мысли о Полине прочь. Встречался с другими девчонками, развлекался и пытался наслаждаться жизнью. А потом случайно встретил у отца в доме, когда у его сына был день рождения. И понял, что поплыл.

Полина стала его наваждением. Он хотел заполучить ее, но не мог. И это еще больше разогревало интерес.

Он даже гордостью поплатился. Чего стоит только то, что он нашел ее в родном городе, когда приехал к другу. И пришел в то убогое кафе, в котором она работала.

Полина явно думала, что он поехавший. Руслан порою и сам себя считал таким.

Он реально по ней скучал — по этой синеглазой Полине, которая решительно дала ему понять, что между ними ничего не может быть.

Но он точно знал, что однажды она передумает.

Думая о ней, Руслан понял, что снова хочет увидеть ее. Заглянуть в синие глаза. Коснуться будто невзначай руки. Почувствовать ее запах.

Просто побыть рядом.

Может быть, ему просто нужно быть напористее?

Говорят, девчонки любят альфачей.

Жизнь решила подшутить надо мной, и новая любовь достаточно быстро появилась в моей жизни. Верно ведь говорят: «Бойся своих желаний — они могут исполнится».

Ладно, это была не совсем любовь. А человек, который меня любил. По крайней мере, говорил мне об этом.

Руслан. Мой сводный брат.

На следующий день он приехал ко мне, откуда-то узнав адрес Дилары. В это время я как раз находилась дома. Лениво листала Инстаграм и искала подходящий спортзал неподалеку. Фоном играла музыка — четкий пацанский рэп, который раньше слушал Дима. Мне тогда казалось, что это полная ерунда, а сейчас качала головой в ритм.

На мне была рубашка — та самая, которая когда-то принадлежала Диме. Я берегла ее и носила аккуратно и нечасто. Зачем я надела ее сегодня, и сама не понимала. Просто захотелось согреться. Не телом, а душой.  Рубашка была длинной, до середины бедер, и находиться в ней в квартире было комфортно.

Когда в дверь позвонили, я сразу поняла, что это не Дилара. У нее ключи. Может быть, ее родители? Но к ним мы должны съездить сегодня вечером — они зовут нас в гости. Да и на Обеда хочется посмотреть.

За дверью стоял Руслан, и я открыла ее.

— Откуда ты тут? — удивилась я.

— Знал, что ты остановишься у своей подруги. Пробил у знакомых ее адрес, — ответил тот.

— Что ты хотел?

— Поговорить, — пожал он плечами. — Могу пройти? Или тебе нравится держать меня на пороге, как пса?

Я нахмурилась. Порой Руслан говорил так же, как и его отец. А может быть, мне это только казалось.

— Заходи, — кивнула я.

Его взгляд скользнул по мне, и я сообразила, что кроме рубашки на мне ничего нет — ни штанов, ни шорт. Но она была достаточно длинной, чтобы сойти за короткое платье.

Мы прошли в кухню-гостиную. Руслан огляделся, и я не была уверена, что ему понравился ремонт и мебель — он привык к более роскошным квартирам. Но он ничего не сказал. Просто сел на диван, откинувшись на его мягкую спинку. Я села рядом.

— Отлично выглядишь, — сказал Руслан.

— Ты тоже. — Я не лгала. Выглядел он действительно отлично. Был из тех парней, которые модно одеваются и следят за собой. — Может быть, хочешь что-нибудь выпить?

— Виски, — выдал он.

— У нас нет алкоголя, — рассмеялась я.

Руслан закатил глаза. Его лицо стало кислым, и я вспомнила его старое прозвище — Лайм. Сейчас Руслану не нравится, когда его так называют. Теперь он вырос.

— Ладно, тогда ничего.

— Как скажешь. Зачем ты пришел? — снова спросила я.

— Узнал, что ты приехала и решил встретиться с тобой, — ответил он, не сводя с меня чуть прищуренных глаз.

Боже, еще одна привычка отчима. Почему Руслан так сильно напоминает мне Андрея? Может быть, поэтому я не вижу в нем парня? Дилара несколько раз говорила мне присмотреться к нему. Но нет. Он будто не мой человек.

— Ой, не начинай.

— Ладно, и не собирался. На самом деле я приехал к тебе из-за Сашки. Поговори с ней, — вдруг выдал Руслан.

— О чем?

— О том, что она фигово себя ведет. Из клуба вчера приехала накуренная. Опять. В последнее время у нее крышу рвет капитально. Она больше меня не слушает. Но ты для нее авторитет. Тебя она может послушать.

Я вздохнула. Сашу я совсем не понимала. Да, я знала, что она была в депрессии. Потом оттуда ее вытащил брат при помощи какого-то крутого психотерапевта. Но спустя какое-то время с ней опять что-то случилось. Она бросила учебу и стала прожигать жизнь. Я виделась с ней однажды, когда приезжала к Диларе и Игорю зимой. И не сразу узнала. И дело было не в новой прическе и стиле в одежде. Дело было во взгляде. Саша была красива. А взгляд ее был… пустым.

Она стала совсем другой. Как и я.

— Ты серьезно думаешь, что меня она послушает? — спросила я со скепсисом.

— Ты два раза спасла ее.

— Но это не значит, что спасу и в третий раз.

— Пожалуйста, — попросил Руслан. — Поговори. Тебе ведь несложно.

— И как ты себе это представляешь? Я приду к ней, скажу: «Саша, завязывай», и она начнет новую жизнь?

— Просто поговори с ней. Со мной она не хочет говорить.

— Боже… Ты бы мог просто позвонить, — покачала я головой, а он хищно усмехнулся.

— Окей, детка, увидеть тебя я тоже хотел. И это был повод. Да, я чертов мазохист, можешь ничего не говорить.

— Вы с Сашей друг друга стоите. Хорошо, — согласилась я. — Но наш разговор ничего не даст. И не играй в спасателя. Если ты хочешь ей помочь, обратись к отцу и к докторам.

— Отцу на нас все так же плевать, если ты не заметила, — с горечью сказал парень. — Для него существует лишь малой.

Я ничего не сказала. Просто встала и направилась к холодильнику, чтобы достать апельсиновый сок — захотелось пить так, что пересохли губы. А когда стояла у гарнитура, разливая его по стаканам и добавляя лед, Руслан подошел ко мне сзади и обнял.

Его руки оказались на моей талии. Грудью он прижался к моей спине. И положил голову на мое плечо.

Так меня обнимал Дима.

— Отойди, — хмуро сказала я.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— Пожалуйста, убери руки.

— Полина, давай попробуем? — вдруг спросил Руслан приглушенным голосом и развернул меня к себе.

— Не начинай, — рассердилась я. Мне не нравилось то, что происходит?

— Почему ты меня отталкиваешь? — выдохнул он. — Я урод? Придурок?

— Ты просто не мой человек.

Я машинально облизнула пересохшие губы, и это стало для него сигналом. Ошибочным.

Я думала, Руслан отойдет, но нет. Он вдруг прижал меня к холодильнику, одной рукой обнимая, а другой гладя по плечу. И… стал целовать.

Его язык буквально ворвался в мой рот, и я так оторопела от этого, что на секунду или две просто застыла. А Руслан, видимо, решил, что я разрешила себя целовать.

Но нет. Нет!

Я с силой оттолкнула его, а он схватил меня за руку. Я дернулась и услышала тихий треск — порвалась рубашка. Димина рубашка.

Вырвавшись, я влепила Руслану звонкую пощечину и вытерла губы. Было такое ощущение, что по ним провели кусочком льда.

Впервые их коснулся кто-то, кроме Димы.

На меня накатила злость, но кроме нее чувствовался еще и страх. Руслан мужчина. Он больше и сильнее меня.

— Ты с ума сошел?!  Какого черт, а? — закричала я. — Ты что себе позволяешь?!

— Полина, я… Я не знаю, что на меня нашло, — изумленно проговорил Руслан, будто сам не понимал, что только что сделал. — Мне показалось, ты хочешь…

— Ничего я не хочу! Никогда так не делай, — прошипела я со злостью. — Понял?

— Я не хотел тебя обидеть! Не хотел сделать тебе больно!

— Уходи, — сказала я холодно.

— Прости, — выдохнул Руслан, коснувшись щеки, на которой отпечатался след. — Я дурак. Но меня так тянет к тебе. Это какое-то наваждение. Ты не понимаешь, насколько прекрасна.

— Я понимаю, что сейчас тебе лучше уйти. Немедленно.

Поняв, что я на намерена вести диалог, Руслан направился к двери. Но перед тем, как уйти, повернулся и улыбнулся мне.

— Ты реально мне нужна. Если поймешь, что я тебе тоже нужен, звони. Сделаю то, что ты захочешь. Помни об этом. Помни обо мне.

Вместо ответа я просто закрыла дверь и привалилась к ней спиной.

Я была ужасно зла. До дрожи.

Во-первых, из-за поцелуя Руслана.

Иногда он бывал просто невыносим, но я старалась относиться к нему с пониманием и терпением, как, наверное, могла бы относиться сестра к брату. Я помнила, как в школе он пришел защитить меня и Дилару. И сочувствовала ему из-за потери матери. Я знала, насколько это может быть больно. И насколько сильно чувствуешь себя одиноким, когда они уходят.

Те, кого мы любили.

Но сегодня он переступил все границы дозволенного.

Он не имел права дотрагиваться до меня. Не имел права целовать меня.

Своим поступком он еще больше напомнил мне Андрея. Тот тоже любил брать то, что ему не принадлежало.

Мою маму, например.

Я не верила, что все это время отчим любил ее и страдал. Он просто заполучил ту, которая однажды выбрала другого.

Андрей был неравнодушен к маме. А его сын — ко мне. Какая ирония. Я будто повторяю мамину судьбу.

Но я не хочу этого. Не хочу повторять.

И не хочу больше упиваться своим одиночеством.

Во-вторых, я была зла и расстроена из-за того, что порвалась Димина рубашка. Мне было безумно ее жаль! Как же так? Три года я берегла рубашку, как самое большое сокровище, а этот придурок порвал ее, когда стал ко мне приставать. Просто взял и порвал!

Ладно, технически я сама виновата — дернулась, когда Руслан держал меня. Но… какого черта, спрашивается?

И внутри тоже что-то порвалось. Стало больно от осознания того, что последние ниточки, которые связывают меня с Димой, истончаются.

Зашив рубашку, я спрятала ее. Сама переоделась в тунику. И, пытаясь успокоиться, пошла в душ. Прохладные струи били по телу, помогая прийти в себя.

Когда вскоре пришла Дилара, я была почти спокойна, хотя горечь на душе сохранилась. Сидя за столом, я рассказывала ей о том, что произошло, а она внимательно слышала и качала головой.

— Ненормальный, — заключила подруга.

— Не понимаю, что ему нужно. Я ведь несколько раз сказала ему, что между нами ничего не может быть. А он будто не слышит.

Дилара задумчиво почесала щеку и изрекла:

— Знаешь, Полин, мне кажется, Руслан ищет в тебе спасение.

— Что? — приподняла я бровь. — Какого спасения?

— Может быть, ты для него единственный источник света. И он тянется к тебе, после того, как потерял маму, а следом лишился общения с сестрой, — пояснила Дилара. — Как я понимаю, с папашей он не слишком общается. С остальными родственниками — тоже. Хороших друзей нет. Он одинок, хоть и богат. А тут ты. Сильная, красивая, добрая.

— В каком месте я добрая? — На моем лице появилась усмешка. Мне хотелось быть стервой. Непробиваемой железной леди, которая на первое место ставит себя, а не других.

— Да ладно тебе, — улыбнулась Дилара. — Ты светлый человек. Никогда не оставишь в беде. Не предашь. Не сделаешь больно. И я рада, что ты моя подруга.

Она потянулась ко мне и обняла, а я обняла ее в ответ.

— Для Руслана ты свет, которого ему так не хватает, — повторила Дилара.

— А мне кажется, что он поехавший. Его привязанность нездоровая. Когда тебе раз за разом прямо говорят, что между нами ничего не может быть, кроме дружеского общения, пора понять, что все. Нужно прекратить. Отстать. Забыть. Найти кого-то еще, — возразила я. — И вообще, девчонки-то у него были. И наверняка есть сейчас.

— Ну знаешь, свет и физическое желание — разные вещи, — хихикнула подруга.

— Да пусть спит, с кем хочет, — отмахнулась я. — Главное, чтобы от меня отстал. До сих пор чувствую вкус его губ.

— И какой он? — с любопытством спросила Дилара.

— Миндальный.

— Слушай, это даже мило! Я вот вообще ничего не чувствую ничего, когда целуюсь. Если, конечно, парень не курил… А миндальный вкус поцелуй — звучит романтично!

— Диль, ты в курсе, что привкус горького миндаля у цианида? — со смехом спросила я. — Не хочу травиться.

Подруга внимательно посмотрела на меня, высоко подняв идеальную черную бровь, но ничего не сказала — раздался звонок, и она побежала открывать дверь. А вернулась с шикарным  букетом белых роз, который едва тащила — их было штук пятьдесят или больше.

— Это еще от кого? — удивилась я. И почему-то решила, что Леха решил порадовать Дилару. Но нет. Это был подарок от Руслана.

«Прости, Полина, мне жаль. Я не хотел обидеть тебя», — было написано в маленькой открытке.

— Идиот, — нахмурилась я. — Неужели думает, что напишет один раз прости, и я все забуду?

— Идиот, — согласилась Дилара. — Зато в доме будут шикарные цветы! Чувствуешь, как пахнут? Сделаю селфи и подпишу: «Как прекрасно начинать день с подарка от любимого». И пусть все завидуют!

В отличие от меняя, цветы она очень любила. У меня же цветы по большей части ассоциировались не с романтикой, а с кладбищами. Я всегда приходила туда с цветами.

— У меня нет такой огромной вазы, поставим в ведро! Пересчитай, вдруг их четное количество, — сказала подруга.

— Делать мне больше нечего, — фыркнула я.

Вечером мы съездили в гости к ее родителям, и я наконец, смогла потискать Обеда. Диларе пришлось оставить его у них, потому что кот слишком сильно привык и к семье, и к квартире.

Из маленького пищащего пушистого комочка он стал здоровенной наглой мордой. Причем очень высокомерной, будто его не на помойке нашли, а купили в элитном питомнике. Вымахал Обед будь здоров, и квартиру Айдаровых обходил, высоко подняв пушистый хвост. Меня он помнил плохо, и на руки шел неохотно. Смотрел, как на низшее по развитию создание, и держался в стороне с видом: «Не пачкай мою великолепную шерсть своими грязными ручищами». Однако в самом конце вечера все-таки соизволил прыгнуть на диван и сесть рядом. Даже разрешил погладить себя и неожиданно замурлыкал — как в своем кошачьем детстве.

Мы пошли за стол, который, как и обычно, ломился от блюд. Алия Закировна — мама Дилары — как обычно, наготовила кучу всего. И как обычно, она была весела и радостна. Зато Юсуф Ильясович — папа Дилары, мужчина статный, крупный и серьезный — умудрился поссориться с дочерью.

За столом он завел разговор о замужестве.

— На следующей неделе у младшей дочери дяди Раиля свадьба. А она твоя ровесница. Тебе тоже пора бы уже задуматься.

— Пап, ну не начинай, а? — поморщилась Дилара. Ей не нравилась эта тема. И ее сестре — тоже.

— Хватит уже играть в бизнес-леди, возвращайся домой, поступай, наконец, в университет — куда хочешь. На медакадемии не настаиваю, — продолжал Юсуф Ильясович.

— Ну какой ты добрый! — всплеснула руками Дилара. — С ума сойти! Пап, я сто раз говорила тебе, что планирую дальше работать в сфере красоты. Тем более, что у меня получается!

— У меня несколько клиник. Я уважаемый человек. А моя дочь рисует брови за деньги, — нахмурился Юсуф Ильясович.

— Что тебя больше волнует? Что я брови за деньги рисую или что замуж не хочу? — рассмеялась Дилара. Но смех у нее был невеселый. Скорее, злой.

— Что мы с матерью сделали всё, чтобы ты не нуждалась. А ты вместо благодарности ерундой занимаешься, — посуровел ее отец.

— Давайте не будем выяснять отношения за столом, — вмешалась Алия Закировна. — К тому же у нас гостья. Нехорошо.

— Прошу извинить, Полина, — кивнул мне Юсуф Ильясович. Что меня всегда в нем удивляло в самом хорошем смысле, так это то, что имея в подчинении много человек, он со всеми умудрялся оставаться вежливым.

— Все в порядке, — улыбнулась я.

— Я всего лишь хочу, чтобы у моих дочерей был хороший муж, — нахмурился он. — Чтобы было кому позаботиться о них, если меня не станет. Элинка еще маленькая. А вот Диларе надо уже задуматься о будущем.

— Папа, ну что ты такое говоришь! — воскликнули сестры в один голос, а мама покачала головой.

— Между прочим, у одного моего приятеля сын вернулся с учебы. Мы с ним поговорили на днях и подумали, что можем вас познакомить, — упрямо гнул свою линию Юсуф Ильясович. — Парень хороший, умный, домашний. А его отец занимается поставкой медоборудования. Замечательная семья. Скромная, но с достатком.

— Папа, все! — громко стукнула по столу пустым стаканом Дилара. — Не надо меня ни с кем знакомить! А мужа я себе если и буду искать, то самостоятельно!

— Не повышай на отца голос, — нахмурилась Алия Закировна. — И вообще, давайте поговорим об этом потом.

— Когда потом? Можно подумать, я зла собственной дочери желаю! — рассердился ее супруг. — У всех дочери замуж выходят, а наша брови красит!

— Между прочим, это престижная профессия, папа!

— У других дети заграницей учатся, а наша… Даже говорить стыдно, чем занимается!

— Пожалуйста, хватит, — оборвала его жена.

Юсуф Ильясович замолчал, но было видно, что он зол. Да и Дилара тоже рассердилась. Из квартиры родителей она уходила в плохом настроении.

— Достал меня! — заявила она, когда мы ехали в такси домой. — То с одним сыном приятеля предлагает встретиться. То с другим! То про эту свадьбу начинает нести чушь. То про образование. Да, я занимаюсь бровями. Я делаю людей красивыми! И зарабатываю на этом. Что в этом постыдного?

— Зато он рядом, — успокаивающе коснулась я ее руки. — Твой папа жив и это самое главное, поверь.

— Ты права, — вздохнула подруга. — Я его люблю, но все это безумно злит.

— Понимаю. Но то, чем ты занимаешься, исключительно твое дело. Не слушай папу. Он человек старой закалки. Для него главное — чтобы ты получила образование, и плевать, что работать по нему не будешь. И чтобы замуж вышла. Ведь сама не в состоянии себя обеспечивать. Но ты ведь знаешь, что все иначе?

— Знаю, — кивнула Дилара. — Завтра, между прочим, я еду на курсы в крутую бьюти школу. Буду учиться делать ботекс ресниц.

— Это что еще такое?

— Специальная косметическая процедура. Пользуется популярностью у клиенток. Мне только модель нужно найти. Хочешь поехать?

— Не могу завтра. Гонки, — ответила я.

— Боже, опять? — нахмурилась Дилара. Ей не нравилось это. Наверное, я понимала ее, но… Не хотела отказываться от своего куска адреналина.

— Да. Мы же заранее договаривались с организаторами.

— Это опасно, Полин.

— Я умею управлять байком, — возразила я.

— А если вас полиция поймает? Что тогда? — воскликнула подруга.

— Тогда и буду думать. Главное — я не гоняю по городу. Только по специальной трассе.

— Я поеду с тобой!

— Нет, тебе туда не надо, — мягко отказалась я. Вдруг и правда, полиция? Да и неадекватов среди публики, которая веселится, делая ставки, собирается много. Диларе там не место.

— Понимаю, что мои слова ничего сейчас не значат, но… Завяжи с этим, — вздохнула подруга. — Это действительно опасно.

— Но это дает мне возможность ощутить жизнь. Проснуться. Все, тема закрыта.

Дилара лишь кивнула. Она понимала, что наш спор будет бессмысленным.

Остаток пути мы проделали молча. Дилара переписывалась с девочкой, которая должна была завтра стать ее моделью, а я смотрела в окно — на проносящиеся мимо улицы города, который я ненавидела.

Мама мне за эти дни так ни разу и не позвонила. Наверное, снова забыла, что я существую.

Уже в лифте зазвонил телефон Дилары, и она вздрогнула, глянув на экран.

— Это он, — сказала она глухим голосом.

— Кто? — не поняла я.

— Леша. Боже, зачем он звонит? Что ему надо?

— Так возьми и узнай.

— Не хочу, — вдруг заявила Дилара и отклонила вызов, а телефон сунула в сумочку. — У меня только отболело, а он опять появился. Пошел он…

Леха звонил ей еще пару раз, но она упрямо не брала трубку. Сказала, что не хочет общаться с тем, кто однажды ее предал — из этого ничего хорошего не получится. Разбивать свое сердце вновь она не готова. К тому же они не дети, как раньше.

— Может, ты все-таки с ним поговоришь? — вздохнула я, радуясь в душе, что Леха все-таки решил действовать. Значит, наш разговор прошел не зря. По крайней мере, мне хотелось на это надеяться.

— Не хочу. Я все эти годы держала его подальше от себя, Полин. Удалила все наши фотки, все переписки. Сдерживалась, чтобы не лазить в его соцсети. А он опять появляется в моей жизни. Такой красивый, — вдруг вырвалось у нее.

— Ну да, он неплохо выглядел.

— Заблокирую его нафиг! — Махнула рукой Дилара, рассердившись на саму себя.

На этом мы разошлись. Она — на кровать, я — на диван. Выключили свет.

Я лежала, включив в наушниках голосовые Димы. Делала так порой, когда не могла уснуть и вспоминала его. Хорошо, что мы часто перекидывались голосовыми. У меня осталось много записей его голоса. И я знала их едва ли не наизусть — переслушала за эти три года.

«Доброй ночи, малышка», — раздался в ушах голос Димы.

«Доброй…»

«После школы завтра будешь свободна? Отвезу тебя в Центральный парк»

«Да, репетитор перенес занятие на другой день».

«Окей. Я буду…»

Я не дослушала — сделала то, чего не делала несколько лет. Не стала засыпать под Димин голос, а выключила запись, вышла из приложения и сняла наушники.

С прошлым пора прощаться, иначе я полностью в нем растворюсь.

Завтра будут гонки. Я буду наслаждаться ветром, скорость и победой.

Целых два дня. Завтра и послезавтра. Так мы договорились с оргами.

Завтра будут групповые заезды по кольцевой трассе на старом аэродроме. На нас, как на лошадей, будут делать ставки, — кто быстрее придет, тот и победил.

Послезавтра начнутся двойные заезды, когда соперников будет двое, и ставить можно будет уже на одного из них.

Это не спорт. Это либо чистый адреналин, либо большие деньги.

А для меня возможность почувствовать жизнь.

Следующий день я ждала с нетерпением, но без страха. Я была безнаказанно уверена в себе, думая, что смогу одолеть почти любого. По крайней мере, на байке моего класса.

В гонках участвует мало девчонок, на этих я буду единственной. Поэтому орги так упорно зазывают меня к себе — знают, что если даже я не выиграю, то стану изюминкой заезда, как говорил Гремлин. Им хочется развлечь свою публику, которая жаждет зрелищ. Почему бы мне не показать им всем, чего я стою?

Я сходила на пробежку, приняла ароматическую ванну, сделала легкий макияж, привела в порядок волосы, хотя прекрасно знала, что и волосы, и лицо будут скрыты шлемом. Вытащила мотокостюм, который привезла с собой — этот был летним, легким, очень удобным, но эффектным. Оделась, не забыв про мотоперчатки. Взяла своя любимый шлем с кошачьими ушками. Приготовилась. На аэродроме нужно появится лишь в определенный час, поздно вечером. Сейчас мне остается только ждать.

Время тянулось медленно, и мне казалось, что я схожу с ума — тело было напряжено в ожидании. Хотелось поскорее догнать ветер и получить восхищенные взгляды и возгласы. Победить.

На территорию аэродрома так просто было не попасть. У ворот стояла мощная охрана, которая требовала особое приглашение — их рассылали на электронную почту и участникам, и гостям.

Я спокойно проехала пункт охраны и вскоре оказалась неподалеку от предстартовой зоны. Не снимая шлема, села, опираясь одной ногой на подножку, а другую опустив на землю. И стала наблюдать за происходящим.

Все как обычно.

Музыка, рев моторов, визг колес. Свет фар и прожекторов. Запах алкоголя и вонь жженной резины. И беснующийся толпа.

Я наблюдал за собравшимися в круг нетрезвыми девушки в бикини и с бутылками шампанского в руках. Они извивались под мелодичную музыку, а им заливисто свистели парни — не участники, а зрители. Девушки начали гладить друг друга и обливать шампанским, заводя парней еще больше. Один из них не выдержал и как животное бросился на какую-то брюнетку с пышной грудью. Она не сопротивлялась, и парочка слилась в страстном поцелуе.

— Сделай ее тут! — стали орать его друзья.

Идиоты. Боже, какие они все идиоты. Я отвернулась и в полутьме случайно увидела стоящий метрах в десяти-пятнадцати крутой «Судзуки» с мощным двигателем.

На «Судзуки» сидел высокий широкоплечий парень в кожаной куртке и шлеме, который полностью закрывал его лицо. Но на парня мне было плевать — куда больше интересовал его байк. Такие встречались редко, и мне было любопытно, откуда он взялся. Обычно на таких гоняют профи, но этого типа я явно вижу впервые. Откуда он?

Парень заметил мой взгляд и кивнул, явно спрашивая, что мне надо. Наверное, подумал, что я таращусь на него, прекрасного, а не на его байк. Придурок.

Я ничего не ответила, и тогда он поманил меня к себе двумя пальцами. Типа, камон, детка, поговорить хочу.

Я ему что, собачка? Разумеется, я никуда не пошла. А в ответ я показала ему средний палец.

Иди ты, чел.

Да, детский поступок, но я на взводе перед заездом, до которого все меньше времени.

Больше я на хозяина «Судзуки» не смотрела.

— Здорово, малая! — подошел ко мне Гремлин, которого уже, видимо, известили о моем прибытии. Бесило, когда он так меня называл.

— Я не малая, — нахмурилась я.

— Здоровенная, уговорила, — хохотнул он и по-дружески положил мне на плечо руку, которую я тотчас сбросила. — Я рад, что ты приехала, Рысь. Так лучше?

— Лучше.

— Сегодня в заезде будет один крутой чел. Не знаю, откуда он, даже лица не видел, но катает круто. Опасный соперник. Темная лошадка заезда.

Гремлин любил брать новеньких, которые отлично гоняли, и ставить с теми, кто в узких кругах считался «профи». На новичков, как правило, почти не ставили деньги. И проигрывали по-крупному.

— Плевать, — отмахнулась я.

— Он, кстати, позади тебя. На «Судзуки», — продолжал Гремлин. — Кого-то мне напоминает, но фиг знает, кого… Короче, опасайся, Рысь.

— Я же сказала — плевать.

— Люблю тебя за твою уверенность, — хмыкнул орг. — Из такой милой крошки превратилась в стерву.

— Слушай, ты не мог бы оставить меня в покое? — устало выдохнула я.

— Да ладно тебе. Удачи в заезде! Ты всех сделаешь!

Гремлин поднял руку, и я нехотя дала ему пять.

Еще немного — и начнется гонка.

До старта десять минут. Сейчас все байки выстроятся в предстартовом парке согласна номерам. Я — первая.

Номер один.

Он заметил ее издали. До того, как она въехала в предстартовую зону.

Ту незнакомку на черно-зеленом мощном «Кавасаки».

Она была единственной девушкой среди гонщиков, была одета в защитный экип и смешной шлем с рожками. Хрупкая, миниатюрная, но при этом держалась на байке так же уверенно, как мощные мужики.

Сразу видно — чувствует каву[1]. Знает, как управлять высокоманёвренным байком. Много тюнинга. Значит, не новичок, как и он.

Лицо незнакомки было скрыто, но парень не мог оторвать от нее взгляд. От единственной из всех девушек на гонках. Ему было плевать на полуголых танцовщиц, которые обливались шампанском. На грид-герл в крошечных бикини. На подружек мажоров в фирменных шмотках, которые все время строили глазки байкерам. На всех плевать.

А от этой не мог оторвать взгляд.

Как она гоняет на скорости?

Как выглядит?

Какой у нее голос?..

Стоп. Ему же плевать. Ему на всех плевать, кроме одной. Самой красивой, самой доброй, самой любимой. Его малышки с синими глазами, которая часто приходит к нему во снах до сих пор. Он безумно хочет ее обнять, но каждый раз бежит, зная, что не может.

Ему плевать на всех, кроме той, для которой он умер давным-давно.

В тот же день он и для самого себя умер. Похоронил свое прошлое и будущее. Остался под завалами настоящего.

Мертвый. Один. Навсегда.

Девушка на «Кавасаки» встала неподалеку, будто назло. И не уходила. Как и он, сторонилась других — предпочитала одиночество.

Он наблюдал за ней из-под стекла своего защитного шлема, зная, что она не увидит его глаз. А он — ее.

Но когда девушка вдруг посмотрела на него, он вздрогнул. Изнутри будто огнем опалило. По рукам, спрятанным под кожаной курткой, пробежала дрожь.

Чего она смотрит? Что нужно?

Он кивнул ей, пытаясь понять, чего незнакомка хочет. Она ничего не ответила, хотя могла крикнуть. Тогда он подозвал ее жестом. Если смелая — подойдет. И он спросит, что она хотела.

Вместо этого незнакомка вдруг показала ему средний палец. И ему внезапно стало смешно. Так он знакомился только с одной девчонкой. Своей. Той самой, о которой думал все эти долгие три года. Забавно. То, что было, не повторится.

Он не стал отвечать ей. Просто решил забить, но все время ловил себя на то, что смотрит на нее.

А к ней в это время подошел орг. Гремлин. За то это время он изменился — поправился, стал лощенным, отъевшимся. В нем больше не было студенческой суетливости, появилась расчетливая уверенность. Говорят, он и его дружки захватили бизнес целиком. Проводили нелегальные гонки в нескольких городах. Выкупили целый аэродром, на базе которого проходили соревы.

Говорили, что в самом здании аэродрома появился целый комплекс с баром, рестораном, комнатами для уединения и казино. Там крутились бешенные бабки. И там были нужные люди.

По крайней мере, человек, с которым ему нужно было встретиться. Только поэтому он снова вернулся к прошлому. К гонкам.

Гремлин разговаривал с девушкой так, как с ним когда-то. Весело, как будто по-братски, но при этом несколько снисходительно. Он — босс. Она — его подчиненная.

Беговая лошадь. Но с оговоркой — одна из лучших.

С остальными Гремлин не парился. Не видел нужды. Значит, девчонка ему нужна.

— Мужики, знаете ее? — спросил он у парней, которые стояли рядом.

— Кого? — повернулись они к нему

— Вон ту, на каве. В рогатом шлеме.

— А, это Рысь, — ответил один из них и широко улыбнулся. — Горячая штучка. Но одна из лучших. Катает мощно! Безбашенная! Если участвует — побеждает. Мужиков делает на раз-два!

— Ее бы многие уложили под себя, но она стерва. Всех динамит, — добавил второй. — Характер огненный.

— Может, она по девочкам? — расхохотался первый.

Рысь? Звучит забавно. Ей идет.

Он вдруг вспомнил старое прозвище. Тоже кошачье.

Барс.

Так его никто не называл уже три года. И фамилию он почти забыл — не использовал. Только имя — имя не поменялось. Осталось прежним.

До старта оставалось совсем немного. Еще чуть-чуть и они начнут готовится. Сегодня в заезде будет много гонщиков, а самих заездов — два. Завтра победители будут соревноваться за право называться лучшим. Ну и получат свою долю бабла — ставки еще принимают. И вживую, и онлайн. Гремлин и его друзья знают, как делать бабки. А еще у них крутая крыша среди ментов. Им многое можно.

Ему необязательно побеждать. Нужно попасть в здание аэродрома.  Но старые привычки неискоренимы. Привычка побеждать — тоже.

Все эти годы его единственной отдушиной был мотоцикл. И он не разучился чувствовать скорость.

Они еще не стартовали, но в его крови начал кипеть адреналин. Хороший знак. Сулит победу. У него крутой «Судзуки», а сам он умеет ездить.

Да, та девушка, которая любила его, просила не участвовать в нелегальных гонках. Говорила, что это опасно, и ей за него страшно. Они даже поругались тогда. Но он не мог отказать себе в удовольствии почувствовать азарт вновь. К тому же его малышка никогда этого не узнает. Для нее он мертв. И для самого себя — тоже.

А потом она просто проехала мимо.

И его сердце раскололось на части. Будто было сделано из хрусталя.

Девушка на «Кавасаки» проехала мимо, встала неподалеку — согласно своему номеру. Номеру один. А он — номер три.

Она зачем-то решила снять шлем, и он не нашел в себе силы отвести взгляд.

Длинные светлые волосы, мягкой волной ложащиеся на плечи. Их подсвечивает мощный прожектор, и кажется, что над ее головой золотистая рамка. Точеный профиль: пухлые губы, аккуратный чуть вздернутый носик, упрямый подбородок.

Она повернулась к нему, и парень вздрогнул.

Глаза.

В ночи их свет не был виден, но он знал, какого они цвета.

Синего.

Точно летнее небо. Высокое и прекрасное. Он никогда не видел таких глаз — ни до, ни после.

Он не мог дышать — его будто под дых ударили. Выбили весь воздух. Следом дали в голову, и боль пронзила виски. В них будто спицы вонзились. Пульс забился так часто, будто он бежал. Бессильная боль заставила его, замереть, и каждая мышца в теле болезненно напряглась. Рукой он сжал руль — так, что проявились вены.

Это была она. Та, которую он любил все это время.

Его Полина.

Нежная девочка с широко распахнутыми глазами превратилась в уверенную Рысь, которая считалась одной из лучших на нелегальных гонках.

Он смотрел на нее, и не мог поверить, что это она.

Синеглазка.

Нет, он видел ее издали, помог даже, хотя она никогда об этом и не узнает. Но не знал, что Полина изменилась настолько.

Не может быть. Нет.

Малышка, почему ты сидишь на байке здесь, среди этих придурков? Почему его зовут Рысью? Почему ты рискуешь собой на гонках?

Что с тобой случилось? Что ты с собой сделала?

Боль, бессилие и бесконечная нежность пронзили его словно меч. Он так скучал по ней, мечтал увидеть хоть раз вживую, но не мог. А теперь, когда это сбылось, в груди тянет рана. Не зарастающая. Вечная.

Он так скучал. Каждое мгновение. А теперь, когда она рядом, безумно больно.

Полина вдруг повернулась к нему. Он видел, что она смотрит на него. Она будто хотела подойти к нему, обнять и сказать:

«Дима, я так тебя ждала. Ты вернулся!»

Но этого не произошло. Ее взгляд стал презрительным. Полина надела шлем и крепко взялась за руль. С уверенностью в своей победе.

Та, которую он любил, будет его соперницей.

Что ему делать?

[1] Кава — слэнговое название мотоциклов Kawasaki.

Каждый заезд похож на предыдущий, но при этом в каждом заезде есть своя изюминка.

В этом заезде участвовал странный парень под номером три на «Судзуки». Тот, кому я показала средний палец. Я все так же не видела его лица, но понимала — он разглядывает меня. Это было странное ощущение, будто на меня в упор смотрит кто-то знакомый. Только… кто?

Я проехала мимо него, кожей чувствую этот взгляд. Встала не свое место согласно номеру. На всякий случай сняла шлем, чтобы проверить крепление. Да, я привыкла, что во время заездов на меня многие пялятся. Еще бы — единственная девушка среди гонщиков! Но номер три буквально не сводил с меня глаз. Так смотрят только на тех, кого любят или ненавидят.

Любить он меня не мог — мы впервые встретились.

Ненавидел. Боялся, что проиграет мне.

Девчонке.

Для многих проиграть девушке было настоящим ударом по самолюбию. Мотоспорт ведь неженское дело! Женское — это художественная гимнастика, фигурное катание и танцы. Скорость, драйв и азарт — не для нас, девочек. Это исключительно мужской вид развлечения. Мужское удовольствие.

Я часто сталкивалась с этим предубеждением. И мне нравилось разрушать его. Нет, я не считала себя суперпрофи — в конце концов, я катаю не так уж и долго. Но это то, что у меня получается. И более того, приносит удовольствие.

Не понимая, почему так болезненно реагирую на взгляд номера три, я повернулась к нему. Хотела спросить, что ему нужно?

И в этот момент мое дыхание перехватило.

На какое-то мгновение вдруг почудилось, что на байке сидит мой Дима. Их с незнакомцем фигуры были похожи — может быть, у того разворот плеч был немного шире. Кроме того, номер три сидел на «Судзуки» так, как порой сидел на своем пропавшем байке Дима. Одна рука лежит на руле, правой ногой упирается в землю. Корпус чуть наклонен вперед, к баку.

Нет, так многие сидят, но… И посадка, и фигура… Все напоминает о том, кто оставил меня. Так и хочется снять шлем и заглянуть в лицо, чтобы понять, кто прячется под ним.

Нет.

Это всего лишь наваждение.

Я смерила парня насмешливым взглядом, надела шлем и крепко взяла руль.

Я тебя сделаю, малыш. Кем бы ты ни был.

По команде мы выехали в стартовую зону. Каждый — напряжен. Но не каждый уверен в своей победе.

Зрители расположились вдоль трассы рядом со своими машинами. Они с азартом ждали начала заезда и подбадривали «своих» гонщиков — ведь каждый поставил ставки. Без них теперь зрители не допускались.

Мне тоже что-то кричали, но я сохраняла хладнокровие. Просто ждала команды от грид-герл. В «Формуле-1» отказались от модельных девушек в вызывающей одежде, посчитав, что это «идет вразрез с современными социальными нормами». Но тут все было иначе. Чем эффектнее и оголеннее девушка, тем лучше! Ко многим приставали, и кто-то из девочек был не против.

Гонщики замерли на стартовой решетке. Зажглись шесть пар красных сигналов специального светофора — начался отчет. Ведь Гремлину хочется, чтобы все походило на настоящие профессиональные гонки. Он гонит подальше мысли о том, что преступник.

Чем меньше времени оставалось до старта, тем больше пар красных сигналов гасло.

Три минуты.

Пять.

Одна.

Пятнадцать секунд.

Старт.

Погасла последняя пара сигналов, грид-герл задорно взмахнула белыми флажками и мотоциклы с ревом сорвались с мест.

Четверо человек сразу вырвались вперед. Я, номер три, номер пять и номер восемь.

Моей тактикой было находиться в числе лидеров, а затем завладеть лидерством. Я часто так делала.

Мы впятером мчались по треку, и я не слышала ни криков, ни громкой музыки позади. Для меня сейчас ничего не существовало, кроме шума ветра. Я гнала навстречу свободе, тонко чувствуя байк и состояние трассы. Контролируя ритм прохождения по кругу. Проходя повороты почти на полном газу.

Пульс зашкаливал. По венам струился адреналин. В голове стало легко. Тело наполнял восторг от скорости. Я рвалась вперед — за победой. И думала, что все будет легко.

Но ошибалась.

В какой-то момент меня начали выбивать с трассы.

Номер пять специально держался рядом. После одного из поворотов он начал теснить меня, заставляя снижать скорость. А все для того, чтобы вперед вырвался кто-то другой. Скорее всего, номер восемь.

Это было против правил. Номер пять могли дисквалифицировать — но не сразу. На нелегальных гонках главное — это зрелищность. Зрители должны насладиться гонками. И плевать, что пару раз были несчастные случаи.

Номер восемь свободно пролетел мимо.

Я почти вырвалась вперед, когда номер пять снова попробовал выбить меня с трассы. Каким-то чудом я увильнула в сторону — байк наклонился к земле так опасно, что мог бы и упасть.

Номер пять не отставал. Он хотел предпринять еще одну попытку, но… Его вдруг подрезал номер три — тот самый парень на «Судзуки». Да так умело, что тот не справился с управлением. Номера пять повело в сторону, он резко начал тормозить и сошел с трека.

Я на мгновение обернулась — номер пять не пострадал. Зато выбыл из гонки. А номер три ехал позади, и у меня вдруг появилось ощущение, что он… поддается. Гонит не на полную скорость. А еще этот джентльменский поступок… Или это какая-то хитрая тактика, чтобы выиграть?

Решив ни о чем не думать, я помчалась дальше. Обогнала номер восемь и вырвалась вперед. Все мои соперники остались позади — в том числе и парень на «Судзузки», который меня спас.

Я финишировала первой под громкий рев зрителей. Остановилась, злая, как волчица. Впервые за долгое время я чувствовала не восторг, а злость. Пронзительно-холодную злость.

Номер три пришел вторым — я слезала с байка, когда он пересек финишную черту. И снова было ощущение пронзительного взгляда, от которого стало не по себе.

Отовсюду были слышны выкрики:

— Рысь, ты крутая!

— Детка, так держать!

— Ты офигенная!

А я пыталась восстановить дыхание и пульс. Будто не ехала на мотоцикле, а бежала.

К парню на «Судзуки» подошли один из оргов и его помощник. И по разговорам я поняла, что его собираются дисквалифицировать. Злость тотчас переросла в гнев.

Сняв шлем, я подошла к ним.

— Какого черта происходит? — хмуро поинтересовалась я.

— Номер три выбывает, Рысь, — коротко пояснил орг. — Гремлин так решил.

Я выругалась, резко развернулась и пошла к нему. Разбираться.

Зрители продолжали кричать, но мне было все равно.

Но мне было все равно, что они кричат. Я была в ярости из-за того, что номер пять решил слить меня, нарушив правила. А в итоге дисквалифицировали не его, а номера три.

Того, кто меня спас.

Крепко сжимая шлем, я подошла к Гремлину, который со своими помощниками стоял в палатке чуть поодаль от остальных.

— Поздравляю, Рысь, — расплылся в улыбке Гремлин. — Я в тебе не сомневался.

— Как это понимать? — резко спросила я. — Номер пять выбивал меня с трассы. Дисквалифицируйте этого придурка.

Конечно же, они все видели по камерам. И были в курсе всего, что происходило на треке.

— Но не сделал этого. А вот номер три его выбил. Был физический контакт. Так что, Рысь, придется дисквалифицировать его. Мне жаль, но… — Гремлин развел руками, словно говоря, что ничего не может поделать.

— Вот как? — изогнула я бровь. — Когда в следующий раз я получу приглашение участвовать в гонках, придется ответить так же. Мне очень жаль, но…

— Полина, милая, — мягко улыбнулся Гремлин, но глаза его были жесткими. — Давай не будем делать поспешных выводов. Номер пять реально нарушил правила. Он дисквалифицирован. В ближайшее время участвовать не будет. А ты завтра катаешь с победителем второго заезда.

— А номер три?

— А с номером три нам придется попрощаться, — притворно вздохнул Гремлин. — Но ненадолго. Интересный. Напоминает мне кое-кого. А тебе?

Я нахмурилась.

— К чему клонишь?

— К тому, что он тоже напомнил тебе Барса. Поэтому ты побежала его защищать.

На мгновение мне пришлось прикрыть глаза. Чтобы успокоиться и не дать ярости выйти наружу.

— Он меня спас на треке, — тихо, но твердо сказала я. — От придурка, которого вы не собираетесь дисквалифицировать.

— Мы посмотрим, что можно сделать с ним. Мы ведь тоже заинтересованы в интересных гонщиках, — растянул губы в улыбке Гремлин.

Нет, вы заинтересованы в деньгах. Это все, что вам нужно.

Я развернулась и пошла обратно. Хотела поговорить с номером три. Поблагодарить. Мне действительно было жаль, что так вышло.

В это время готовились к заезду другие гонщики, и внимание зрителей, которые пьянели все больше — то ли от алкоголя, то ли от азарта, — переключилось на них. Я попыталась отыскать номера три, но нигде не могла найти. Мне чудом повезло заметить его в стороне ото всех — парень сидел на своем «Судзуки». Еще мгновение — и заведет мотор.

Нас отделяло метров пять, не больше.

— Подожди! — крикнула я, вдруг испугавшись, что он уедет. — Пожалуйста!

Он резко обернулся. Снова в шлеме. Я так и не увидела его лица.

— Спасибо за помощь! Мне жаль, что так вышло!

Парень молчал, а меня пробрали мурашки. И я сама не понимала, почему.

— Скажи мне свой телефон! Я отправлю тебе часть выигрыша, — продолжала я, чувствуя, как дрожат пальцы и крепче вцепилась ими в шлем.

Он покачал головой. Ему как будто бы было плевать. И на деньги, и на меня.

Я нахмурилась. Почему это так меня задевает?

— Не отказывайся! Без твоей помощи я бы не выиграла. Скажи телефон! Серьезно!

Снова качает головой. Нет.

— Они вернут тебя. Ты им понравился.

Мне показалось, что он рассмеялся. Я направилась к нему, потому что привыкла говорить с глазу на глаз, а не кричать, а он… Он вдруг просто стартанул. И умчался вдаль, оставив меня одну.

Я зябко потерла пальцы. Почему они так замерзли? И почему в душе так стыло? Будто и не летняя ночь, а зимняя?

Ответа не было.

Я получила свой выигрыш и уехала. На душе было тяжело.

Завтра я снова буду участвовать в гонках. Но, думаю, это будет последний раз. Нужно учиться чувствовать жизнь вне атмосферы скорости и драйва.

Я приехала домой усталая, будто весь день носила тяжести. Посидела во дворе, глядя на круглую луну, и, наконец, пошла домой. Свет в окнах Дилариной квартиры не горел.

Во время гонок я кайфовала, но после меня накрывало. Адреналин отступал, тело казалось слабым, а голова начинала болеть. Мне срочно нужно было лечь спать.

Я аккуратно вошла в квартиру, боясь разбудить подругу. Разулась, не включая электричество, и на цыпочках прошла к гостиную.

И замерла от неожиданности.

На диване сидели Дилара и Леха. Они целовались, и мягкий теплый свет настенного бра освещал их лица.

Леха нежно обнимал Дилару за талию, а подруга доверчиво сложила руки на его широких плечах.

Глаза обоих были закрыты.

Дилара выпорхнула из дома утром, пока Полина спала. Она спешила на курсы по ботоксу ресниц, которые вел очень крутой мастер.

Собиралась Дилара долго — хотела выглядеть на все сто, потому что собиралась понравиться одному парню. Это был Саша, администратор в салоне красоты, в котором проходили курсы. Веселый, позитивный, с теплыми глазами, да еще и стильный — такие парни были в ее вкусе. Да и она ему, кажется, понравилась…

Перед выходом из квартиры Дилара посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Вроде бы выглядела она неплохо!

Воздушное летнее платье молочного цвета с широким поясом, которые подчеркивал тонкую талию. Новые стильные босоножки на каблуке, заказанные из известного европейского онлайн-магазина. Распущенные черные волосы, серьги-кольца, браслеты на изящных запястьях. Последний штрих — нежные духи. Бергамот, земляника, летние цветы… Замечательно!

Дилара выпорхнула из дома и купила карамельный латте в кофейне на первом этаже. Сейчас она вызовет такси, приедет в салон, наберется нового опыта и пофлиртует с Сашей. Почему-то ей казалось, что он пригласит ее на свидание.

Но вышло иначе.

К дому подъехала белая иномарка, и оттуда вышел… Леша. Она даже сделать ничего не успела — он сразу заметил ее. Встал напротив, загораживая дорогу, и Дилара от неожиданности подавилась кофе.

— Привет, — сказал парень, глядя на нее сверху вниз. Белая футболка с надписью «1998», синие джинсы, светлые кроссовки. Чуть выше среднего роста, крепкий, широкоплечий, уверенный. Таких много. Но он для нее особенный. До сих пор.

— Привет, — с трудом откашлявшись, сдавленным голосом сказала Дилара.

Черт, она должна была окинуть этого человека презрительным взглядом и дать понять, что ей на него плевать. А вместо этого подавилась! И теперь ей хочется раскашляться ему прямо в лицо. Просто браво!

— Я приехал поговорить. Потому что ты не берешь трубку, — нахмурился парень. — Да, знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать. И понимаю, что ты имеешь на это право. Но я долго думал и решил, что…

Не выдержав, Дилара вновь закашлялась. Дурацкий кофе! Попал ей не в то горло! Бывает такое — как начнешь кашлять, так остановиться не можешь!

— Что с тобой? — удивленно спросил Леша. — Слушай, давай я тебе по спине постучу?

— По голове себе постучи, — прошипела девушка, стараясь не смотреть на него.

Еще немного, и она почти пришла в себя. Только вот вместо умиротворения на душе появилась злость. Ну и что ему нужно? Какое право он имеет вновь врываться в ее жизнь?

Она не будет с милой с этим человеком. Хотя чувствует знакомое притяжение к нему. Хочет коснуться руки, как когда-то прежде… Обнять, прижимаясь к груди. Поцеловать с жесткие, но нежные губы.

Ей с трудом удалось отогнать эти полузабытые желания прочь.

— Что ты хотел? — вздернув подбородок, спросила Дилара.

— Поговорить, — нахмурился Леша.

— О чем?

— О том, что произошло три года назад. Это до сих пор не дает мне покоя. Увидел тебя — и понял это. А еще понял, что… — Его голос неожиданно стал глуше. — Что скучал.

Дилара не выдержала. Все-таки поняла на него глаза. Леша выглядел внушительным и взрослым. А она на миг почувствовала себя рядом с ним маленькой и хрупкой. Беззащитной.

Но она должна быть сильной и не поддаваться на эти уловки. И Дилара взяла себя в руки.

— Слушай, у нас, конечно, было несколько свиданий в школе, — холодным голосом сказала девушка. — Но потом наши дорожки разошлись. Я не понимаю, что тебе от меня нужно.

— Несколько свиданий? — прищурился Леша. Кажется, ее слова его рассердили.

— Может быть, была детская влюбленность, — повела точеным плечиком Дилара. — Столько времени прошло, я уже всего и не помню. Поэтому не понимаю, что ты от меня хочешь? Мы абсолютно чужие друг другу люди. Пока.

— Стой. Не уходи. Я просто хотел поговорить, — нахмурился парень. — Зачем ты так?

Эти слова заставили Дилару рассердиться еще больше.

«Зачем ты так?» Это был ее вопрос. Три года назад она то и дело мысленно твердила: «Зачем ты так? Зачем ты так со мной поступил?»

— Мне не о чем с тобой разговаривать, — равнодушно ответила девушка. — Извини, мне пора — парень ждет.

Наконец, она сделала то, что хотела. Ушла, гордо расправив плечи. Только вот вместо радости внутри было пусто и холодно. И к горлу подступали слезы.

Не отболело. Она все еще скучала по нему. И почему-то стало страшно.

— Постой! — крикнул ей вслед Леша. — Да подожди ты!

Дилара не ответила. Чувствуя себя настоящей стервой, она достала телефон и сделала вид, что разговаривает с несуществующим парнем:

— Привет, дорогой. Да, конечно, я жду тебя. Поедем вместе…

Девушка недоговорила. Каблуком новых босоножек она зацепилась за какой-то камень и полетела на асфальт. Ногу пронзила острая боль, и Дилара вскрикнула.

Вот так нелепо закончился ее путь стервы, даже толком не успев начаться.

— Что с тобой? — мигом оказался рядом с ней Леша.

— Ногу подвернула, — выдохнула Дилара. Боль охватила правую щиколотку и часть ступни. Вот тебе и новые босоножки, в которых она Сашу хотела покорять…

Леша мягко поднял ее и усадил на лавочку неподалеку. Дилара на мгновение перестала дышать, почувствовав тепло его рук сквозь тонкую ткань платья.

Почему она так на него реагирует? Откуда это проклятое притяжение?!

— Больно? — спросил Леша.

— Терпимо, но… — Дилара закусила губу. Внутри было больнее.

Леша вдруг опустился перед ней на корточки, словно принц перед Золушкой, снял босоножку и осторожно ощупал ногу. Надавил слегка, заставив девушку тихо зашипеть от боли.

— Так, поехали в травмпункт, — решил Леша, поднимая на нее взгляд.

— Что? — широко распахнула глаза девушка. — Не поеду я никуда. Это просто растяжение!

— А вдруг перелом? — встав, свел широкие брови у переносицы парень. — Нужно рентген сделать. У меня друг один тоже думал, что растяжение. А оказалось — перелом. И кость срослась неправильно. Пришлось заново ломать.

Девушка поежилась. Такие перспективы ее пугали.

— Я подожду своего парня, — выдала она и глянула на телефон, который нервно сжимала в руке. — Позвоню ему, и он приедет.

Лицо Леши осталось непроницаемым, однако во взгляде что-то поменялось. В них будто гроза собралась. А может быть, ей казалось.

— Уверена?

— Уверена! И вообще, я занята. Мне на курсы нужно. Я занята.

Зря она это сказала.

— Тем более, если ты занята, поедем со мной, не нужно никого ждать. Донесу тебя до машины, — предложил парень.

— Нет! Сама дойду! — поспешно выкрикнула Дилара. Этого еще не хватало! Такой заботы она точно не вынесет! Ее сердце и без того отчаянно бьется…

— Ты на таких каблуках не дойдешь, — покачал головой Леша.

— У меня есть сменка, — нахмурилась девушка. На курсы действительно просили взять легкую удобную обувь. И поэтому в пластиковом пакете лежали удобные медицинские сабо.

Ничего не говоря, Леша взял пакет, снова присел, касаясь коленом асфальта, и надел на ушибленную ногу сабо. Пальцы у парня были грубоватыми, но сами прикосновения — очень нежными. Он не вкладывал в эти прикосновения ничего большего, нежели желание помочь. А Дилара, прикусив нижнюю губу, смотрела на его затылок, и боялась дышать.

Давно забытые чувства медленно пробуждались, и она боялась этого. Не хотела, чтобы ее снова накрыло. Поэтому вторую ногу переобула сама — не позволила ему.

Леша помог ей подняться и, аккуратно придерживая, повел к своей машине.

— Давай, осторожно, — говорил он, помогая Диларе идти. Каждый раз, когда она наступала на правую ногу, становилось больно. — Вот так, молодец. Осталось еще немного.

Парень предупредительно распахнул перед ней переднюю дверцу машины, и Дилара медленно перебралась внутрь, крепко сжимая в руке телефон. Она нервничала.

Леша сложил ее босоножки в пакет и положил на заднее сидение. Сам сел за руль. Машина плавно тронулась, а в салоне заиграла мелодичная музыка. Дилара удивленно посмотрела по сторонам — машина у Леши была не особо крутой, хотя в марках она не разбиралась, но в салоне было чисто, комфортно, а еще приятно пахло чем-то едва уловимым, с терпкими нотками грейпфрута.

Она не сразу поняла, что это его одеколон.

Леша вел уверенно, но не гнал. Его руки с выступающими костяшками лежали на руле, и он плавно управлял им. Они не казались, как принято говорить, «музыкальными». В них не было тонкости и изящества — напротив, в руках Леши чувствовалась мужественность. Широкие ладони, крепкие запястья, чуть выступающие вены под загорелой кожей.

Тыльную сторону одной руки пересекал тонкий длинный шрам. Раньше такого у него не было. Интересно, откуда?

— В армии получил, — словно прочел ее мысли Леша.

— Ты что, с кем-то подрался?

Диларе вдруг подумалось, что это след от ножа. И даже страшно стало.

— Об гвоздь зацепился, когда на полигоне были, — хмыкнул Леша.

— Я не знала, что ты был в армии, — удивленно сказала девушка. Все это время она действительно заставляла себя не думать о нем.

— После школки пошел. Не знал, куда еще идти.

— Ты же был крутым парнем. Мог бы стать бандитом, — вырвалось у Дилары против воли. А Леша заливисто рассмеялся.

— Хорошего ты обо мне мнения! А вообще, нам с Димасом предлагали однажды, — вдруг посерьезнел он, вспомнив эпизод из прошлого. — Мутные типы, которые дурь толкали. Но мы их сразу послали. У нас с ним договор был — после школки идем учиться и мутим бизнес. Легальный.

Дилара тяжело вздохнула. О Диме ей тоже было тяжело вспоминать.

— Как Лорд? — спросила она. — Наверное, уже забыл Диму?

— Не знаю. Вроде веселый. Но иногда сядет на асфальте и смотрит вдаль. Будто его ждет. И я вместе с ним стою и жду, — тихо сказал парень, но тотчас взял себя в руки. — До травмпункта немного осталось. Потерпи.

Спустя пару минут они действительно припарковались около кирпичной пристройки, а еще через полчаса Дилара сидела на повторном приеме у врача, который с безразличием рассматривал ее рентген.

— У вас ушиб, ничего серьезного, — сказал он с недовольным видом, словно девушка зря приехала, ничего ведь страшного не случилось! — Наложим тугую повязку, купите мазь, через неделю-две пройдет. Нагрузку на ногу не давайте, находитесь в состоянии покоя.

Врач дал Диларе еще несколько наставлений, и она покинула кабинет, чувствуя, с одной стороны, облегчение, а с другой — робость и страх. Облегчение — потому что не было перелома. А робость и страх — потому что рядом был Леша.

— Отвезти домой? — предложил он, снова помогая ей идти. От его прикосновений внутри все плавилось, но девушка держалась.

— Нет, я же сказала — у меня сегодня курсы, — нахмурилась Дилара. — Я их оплатила. Деньги не вернут. Да и мастер очень хороший. Так что я поеду.

— Говори куда, отвезу, — настойчиво сказал Леша. — И давай потом все-таки встретимся и поговорим. Пожалуйста.

Одно это «пожалуйста» обезоружило ее. А внимательный взгляд карих глаз и вовсе добил. Девушка согласилась. И они поехали в салон красоты на другой берег — туда, где находился исторический центр города.

Они мчались по мосту, находясь в опасной близости друг от друга, и Дилара несколько раз случайно задела Лешу. Действительно случайно, без задней мысли! А он не реагировал — просто продолжал вести машину.

Глядя на его руки, лежащие на руле, Дилара вдруг подумала — а что, если бы тогда, три года назад, ничего не случилось? Были ли они парой до сих пор? Любили бы друг друга или бы разбежались?

Ответа не было.

Уже в холле салона красоты Дилара поняла, какую совершила ошибку. Модель, с которой они договорились встретиться в салоне, уже уехала. Она так и не дождалась Дилару, а дозвониться не могла — девушка и сама не заметила, как поставила телефон на беззвучный режим. А сама она была в состоянии стресса, поэтому не догадалась предупредить ни модель, ни мастера, которая вела курсы.

— Так. И кто будет твоей моделью? — неодобрительно посмотрела на нее мастер — молодая женщина с копной платиновых волос по имени Оксана. У нее был не самый покладистый характер, зато в своем деле она считалась одной из лучших. Недаром салон открыла.

— Я сейчас найду кого-нибудь, — запаниковала Дилара, пытаясь вспомнить, кто может подойти.

— У тебя нет времени. Ты и так пропустила полчаса, — нахмурилась Оксана. — Где ты собираешься модель искать? Ведь сказано было — привести свою модель, чтобы практиковаться!

— Я сейчас быстро найду, — пробормотала Дилара, лихорадочно листая адресную книгу в телефоне. Но позвонить никому не успела — в это время в холле появился Леша. Он нес пакет с босоножками, которые она в суматохе забыла взять.

— Вот, держи, — сунул он его Диларе, а Оксана вдруг уставилась на Лешу и заулыбалась.

— Вы ее парень? — хищно спросила она. И, не став выслушивать никого из них, заявила: — У вашей подруги произошла серьезная накладка. Будете ее моделью?

— Какой моделью? — не понял Леша.

— Обыкновенной, Дилара будет учиться на вас работать с ресницами, — пожала плечами Оксана. — Без модели ей на курсах делать нечего. Или соглашайтесь, или прошу покинуть помещение и не мешать. Я на вас и так много времени потратила зря. И деньги мы не возвращаем.

Дилара думала, что Леша сейчас пошлет Оксану куда подальше, но тот вдруг согласился.

— Без проблем.

— Понадобится около четырех часов вашего времени, — продолжала Оксана. — Согласны?

— Согласен. Что делать нужно?

— О, сначала вы попьете кофе, пока мы будем проходить теорию, а потом будете лежать на нашей удобной кушеточке, слушать приятную музыку и насаждаться, — просияла мастер и потащила их за собой в зал, где шло обучение. Администратор Саша, про которого Дилара и думать забыла, проводил их удивленными взглядами.

Только позднее Дилара разгадала замысел Оксаны — ей нужен был парень для фотографий в инстаграме. А лицо Леши было вполне себе подходящим.

На теоретической части Дилара никак не могла сосредоточиться. Сидела, как на иголках, и думала, как поступить. Даже пыталась отыскать другую модель, украдкой глядя в телефон. Однако не вышло. Одна девочка не отвечала, другая была занята, а третьей она написать и вовсе не успела — Оксана так недобро на нее посмотрела, что Дилара спрятала телефон.

Что ж, ее моделью будет Леша.

Замечательно.

Ей такое даже во сне присниться не могло! Она была в таком шоке, что даже про боль в ноге забыла.

После короткого кофе-брейка началась долгожданная практическая часть. В зал, в котором стояло специальные кушетки, вошли модели. Несколько симпатичных девушек и Леша.

На него смотрели все. Абсолютно все. Кто-то — с удивлением, кто-то — с непониманием, а кто-то — с восхищением.

Леша буквально притягивал к себе женские взгляды, и Дилара почему-то занервничала. Он же был ее моделью! Почему на него все таращатся? А этот дурак и рад! Стоит, лыбиться, хитро щурит глаза, довольный, как кот, переевший сметаны! В одной руке телефон, в другой — чашечка кофе, которым его, видимо, уже угостили.

Парень радостно помахал ей, а Дилара недовольно кивнула на кушетку, рядом с которой стояла. Мол, не стой столбом, иди сюда.

— Ой, а это кто? — с любопытством спросила одна из девушек, которая тоже пришла на курсы к Оксане.

— Какие плечи… Я бы познакомилась с ним, — добавила с улыбочкой другая, разглядывая парня взглядом.

— Дамы, сегодня с нами будет мужчина, надеюсь, это никого не смутит. Это парень нашей Дилары, — заявила Оксана во всеуслышанье.

Леша подошел к Диларе и встал рядом, скромно сложив руки за спину. Все теперь смотрели не только на него, но и на нее. У многих во взгляде читалась зависть.

— Он не мой… — Возмущенная Дилара даже договорить не успела, что между ними с Лешей ничего нет, как Оксана продолжила еще громче:

— Он был так любезен, что заменил своей девушке модель, которая уехала.

И со всех сторон снова заахали:

— Боже, как мило!

— Настоящий герой!

— Если отношения — то такие!

«Да он мне вообще никто! Вы о чем? Какие отношения?!» — хотелось крикнуть Диларе, но она не стала этого делать. Понимала, что будет смотреться глупо.

— Как вас зовут? — привязалась к парню Оксана. Она была из тех женщин, которые с мужчинами общаются куда более лояльно, чем с девушками.

— Леша, — широко улыбнулся тот.

— Какое красивое имя! Алексей, вы знаете, мужчины у нас не часто решаются на бьюти-процедуры, хотя во многих странах это становится все более и более актуально! Но вы сделали абсолютно правильный выбор. Уход за собой — это то, чем должны занимать мы все без привязки к полу. Алексей, у вас будут шикарные ресницы!

— Звучит так, как будто мне угрожаете, — пошутил он, и все девушки тотчас захихикали. Все, кроме Дилары, которую происходящее все больше раздражало.

— Скорее, констатирую факт, Алексей, — покровительственно положила ему на плечо ладонь Оксана. — На вашем примере хочу показать, что даже такой брутальный мужчина, как вы, может великолепно выглядеть с ухоженными ресницами. Это подчеркивает мужественный взгляд.

— Надеюсь, что не буду выглядеть, как клоун, — усмехнулся парень. — Вы же не наращивать мне их будете?

— Нет-нет, это совсем другая процедура, Алексей! Ботокс восстанавливает и укрепляет реснички после использования туши. Знаете, ведь даже самая дорогая тушь вредит им.

— Не знаю. Я и дешевой не пользуюсь, — снова пошутил Леша, и девушки опять захихикали всей толпой. Им явно нравилось, что он присутствует на курсах. Есть, кому построить глазки.

— Гарантирую, что результат вам понравится. Если, конечно, ваша девушка все сделает правильно, — улыбнулась Оксана и несколько раз громко хлопнула в ладоши. — Итак, друзья, начинаем!

— Что мне нужно делать? — тихо спросил Леша у Дилары, стоя рядом и касаясь ее предплечья своим.

— Ложись на кушетку, — велела хмуро.

Он сделал это. Лег на кушетку, будто на кровать, еще и на живот. Сложил руки под подбородком и уставился на Дилару своими темными внимательными глазами.

— Ты думаешь, я тебе массаж буду делать? — холодно спросила она.

— Я бы не отказался, — расплылся в улыбке парень.

— Обломишься. Массаж я только своему парню делаю, — назло ему сказала Дилара. — Переворачивайся на спину.

Леша послушно перевернулся. И теперь смотрел на Дилару снизу вверх, с умилением. Прямо как Обед, который только что поел, умылся и в хорошем настроении растянулся перед хозяевами пузиком кверху.

— Глаза закрой, — приказала она. — И не двигайся. Процедура займет около двух часов.

— А можно будет…

— Разговаривать нельзя, — припечатала его Дилара, не дав договорить. — Просто лежи смирно. Понял?

— Понял, — усмехнулся Леша и вдруг сказал: — Ты красивая.

— Просто молчи. Пожалуйста, — рассерженно прошипела она. — Иначе я не буду с тобой работать.

— Прости. — С этими словами парень, наконец, замолчал.

Она надела медицинскую маску, перчатки и под руководством Оксаны приступила к процедуре. Очистила и обезжирила кожу, заклеила нижние ресницы специальными патчами, наклеила на верхние специальные «бигуди». Затем стала поэтапно наносить ламинирующие составы.

То же самое делали и остальные ученицы. Изредка к ним подходила Оксана и что-то поправляла, объясняла, но к Диларе подошла лишь раз — видела, что у той все хорошо получается. Ботоксу ресниц она могла бы научиться и сама — по видео-урокам. Но в этом салоне могла получить сертификат, который нужен был для работы.

Прикасаться к Леше было… Странно. Болезненно. Дилару будто бы било слабыми разрядами тока, но девушка держалась. Старалась все делать четко и осторожно, чтобы не дай бог не навредить парню.

— Почему он тебе не перезвонил? — на середине процедуры спросил Леша.

— Кто? — не сразу поняла Дилара.

— Твой парень. Ты разговаривала с ним и упала. Если бы я понял, что упала моя девушка, то сразу бы перезвонил.

— У меня телефон стоял в беззвучном режиме. Ты же знаешь. Мне никто не мог дозвониться, даже Оксана и модель, — ловко выкрутилась Дилара.

— У вас все серьезно? — продолжал он.

— Какая тебе разница?

— Если да — то не стану мешать.

— Опять не станешь бороться? — вырвалось у девушки. Вот дура, зачем она только вспомнила это! Она ведь должна делать вид, что все забыла, и вообще, ей на все это плевать с самой высокой колокольни!

— Я хотел поговорить с тобой об этом. Поэтому и пришел. Даже согласился на эту дичь.

— Это не дичь, а ботокс ресниц, — поправила его Дилара, вновь и вновь касаясь его лица и чувствуя, как к щекам под маской приливает жар.

— Объясни это пацанам на работе. Завтра будут ржать, как ненормальные, — хмыкнул Леша.

— Хватит разговаривать. Я же сказала — нужно молчать.

— Другие же не молчат, — резонно заметил парень. Остальные мастера действительно весело переговаривались со своими моделями и друг с другом.

— Как там наша влюбленная парочка? — выросла словно из-под земли Оксана, которая искренне так считала.

— Все хорошо, — ответила Дилара, поняв, что поправлять ее — себе дороже.

Оксана дала несколько советов и убежала к другой девочке, которая намудрила с каким-то составом. А Дилара продолжила работать. Она пыталась сама себе внушить, что перед ней лежит обычный клиент, но не получалось. Она ощущала запах его одеколона, чувствовала тепло тела, слышала ровно дыхание. И в какой-то момент зависла, жадно разглядывая лицо Леши.

Его лоб, скулы, линию подбородка.

Его губы.

Чуть приоткрытые, с приподнятыми уголками — такие губы бывают у тех, кто много смеется и шутит.

Дилара вдруг вспомнила, как они целовались, и какими нежными бывали эти губы. А порой заводными и требовательными — заставляли ее забывать обо всем на свете.

Ей вдруг захотелось дотронуться до его губ. Хотя бы раз. Последний. Но…

Боже, нет, она не может снова попасться в эту ловушку! И снова влюбиться в этого человека!

— Ты чего? — раздался голос Леши. — Что-то случилось?

— Нет, — дрогнувшим голосом ответила Дилара, поняв, что уже несколько минут тупо сидит и ничего не делает. Хорошо, что он глаза не может открыть и увидеть, какое у нее, наверное, глупое выражение лица!

Девушка спешно продолжила работу.

Когда процедура подошла к концу и Леша, наконец, посмотрелся в зеркало, Диларе стало дико смешно. Он смотрел на свое отражение с таким растерянным видом, будто увидел не самого себя, а приведение. Раньше у него были довольно густые ресницы, а теперь стали еще и длинными, как у куклы. К тому же они немного склеились — этот эффект проходил после следующего умывания.

В общем, выглядел Леша эффектно. Широкоплечий, статный, мужественный парень с длиннющими загнутыми вверх ресницами. Взгляд у него больше не был суровым, а, скорее милым. И, может быть, чуточку беззащитным.

— Как вам преображение, Алексей? — довольным голосом спросила Оксана, которая уже успела сделать несколько фото, пока он лежал.

— Просто невероятно, — пробормотал он, все еще не веря, что подписался на это.

— Вам очень идет, — заявила Оксана. — Взгляд стал таким сексуальным…

— У меня ощущение, что я сейчас начну хлопать ресницами и взлечу, — хмыкнул Леша, и по привычке все девушки засмеялись.

— Ваша подруга вас удержит на земле. Дилара, дорогая, устрой Алексею романтический вечер, он этого заслужил! Не каждый мужчина ради своей женщины бы пошел на такое! — Громко сказала Оксана. — Девочки, давайте поаплодируем Алексею! На что только не способна любовь!

«Ни на что любовь не способна», — хотела сказать Дилара, но опять промолчала.

— Какой у тебя парень классный, — сказала ей одна из коллег. — Мой бы ни за что не согласился на такое.

В ответ девушка лишь улыбнулась.

Леша дождался окончания курсов, припарковавшись рядом с салоном. И едва только она оказалась на улице, подошел к ней.

— Садись, увезу домой. Тебе нельзя ногу напрягать, — сказал парень.

Он хотел взять Дилару под руку, но она одернула руку.

— Сама дойду.

Уже оказавшись в салоне его машины, девушка спросила:

— Ты вообще работаешь?

— Сегодня выходной, — ответил Леша, заводя мотор. — Поэтому решил тебя снайпить. Ну, то есть, встретить и поговорить. Давай будем искренними?

— Окей. Давай. Зачем тебе все это Леш? — Голос Дилары прозвучал устало и даже как-то обреченно.

— Что — это?

— Зачем опять все эти звонки, встречи, цирк на курсах? Я не хочу снова с тобой связываться. И ты сам знаешь почему.

— Потому что я тебе изменил. Три года назад. Но даже не помню об этом, — ухмыльнулся он. — А ты сразу нашла другого. Замену.

— Что? — рассмеялась Дилара. — Ты в своем уме? Или где-то винтики открутились?

— Я вас видел. Тебя и парня, который подарил тебе цветы, — нахмурился Леша. — Да, это все по-детски, понимаю. Но просто хочу поговорить с тобой. Искренне. Один на один. Заедем куда-нибудь? Ты, наверное, голодная.

— Давай, — дернула плечиком Дилара и подумала, что он тоже голодный. Все это время был с ней.

— Куда? Знаешь какие-нибудь хорошие рестораны? Назови любой, заедем.

— Зачем тебе рестораны? — удивилась девушка, почему-то снова глядя на его руки, сжимающие руль.

— Ты, наверное, к ним привыкла. У тебя постоянно в инсте фотки из пафосных местечек, — хмыкнул Леша. — В простые ты не ходишь.

— Ага, ты за мной следил! — почему-то обрадовалась Дилара.

— Нет. Просто заходил пару раз. Видел несколько фоток.

Фотографий в аккаунте у Дилары было не так уж и много, и выставляла она те, которые были сделаны в дорогих местечках. Но это не значит, что она часто там бывала. Просто как и все, делала вид, что жизнь у нее чудесная.

Кто узнает, что дорогой номер отеля, в котором Дилара делала селфи, на самом деле снимала для девичника двоюродная сестра? Или что снимки из роскошного ресторана сделаны потому, что отец с размахом отмечал там свой юбилей? И что те сто алых роз вообще ей не принадлежат — их получила коллега, а они с девчонками по очереди делали фото с цветами. Просто ради веселья!

Чужая жизнь в инстаграме всегда кажется ярче и лучше, чем твоя собственная. Но чаще всего это не так. Порою за эффектными фотографиями столько боли и слез, что и поверить сложно.

— Отвези меня туда, где самая вкусная шаурма, — рассмеялась Дилара.

— Договор, — согласился Леша.

Он отвез ее в знакомое место неподалеку от школы, где они вместе учились. Со стороны глянешь — ничего и не изменилось. Но это иллюзия, ведь столько времени прошло… Изменились они — и это самое главное.

— Помнишь, мы сюда часто вчетвером забегали? — спросил Леша, припарковавшись перед небольшим заведением у дороги.

Столиков там было мало, но все свободные. Заказав шаурму и чай, они сели у окна. Как и в школе. Это было их место. Только ели в этот раз они молча. Без разговоров, шуточек и подколов.

— Раз ты так сильно хочешь говорить — говори, — сказала Дилара, когда они закончили. — Я выслушаю тебя.

Леша провел пятерней по голове.

— Мне тяжело говорить. Честно. Наверное, нужно было послать воспоминание далеко и надолго. Но я не могу. Увидел тебя, и понял, что снова думаю о тебе. Не могу перестать.

— Дальше, — нервно сказала Дилара. Эти слова ранили ее. Но почему, она и сама не понимала.

— Я был злой. Жесть какой злой. Не понимал, как это случилось на той вписке у Мэла. Злился на себя, на бывшую, на весь свет. Я реально ничего не помню. Хотя у меня такого никогда не было, Диль. Я никогда не бухал, как свинья. И я знал, что ты меня не простишь. Поэтому не видел смысла бороться. Да, глупо, не спорю. Но… У меня тогда в голове все перемешалось. А когда захотел поговорить с тобой, пришел к школе, приволок какую-то розу, а ты… — Парень рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — А ты уже с каким-то другим типом на дорогой тачке. И с букетом цветов. А у меня одна эта дурацкая роза. И, короче, я все послал. У меня же башка горячая была. На раз-два загорался. Это я уже сейчас понимаю. А потом… Потом Димка… Ну, ты знаешь. И меня перекрыло. Даже не все дни помню.

Он резко повернулся к окну, и Дилара заметила, как в его глазах блеснули слезы. Слезы, которые он не хотел ей показывать. Гордый. Парни же не плачут.

Диларе захотелось коснуться его руки, но она сдержалась.

— Потом вы с Полиной не попросили у меня помощи, когда были траблы с Малиной. И я вообще ушел в себя. Типа, я ей совсем не нужен. И решил, что буду встречаться с другими. К черту эту любовь.

Любовь. Это слово было словно черная стрела, что вылетела из ниоткуда и попала в сердце Дилары. Стало невыносимо больно. Как тогда, три года назад, когда она узнала об измене.

— Любовь? Ты что, получается, меня любил? — улыбнулась она грустно.

— Может быть. Наверное. Не знаю. Знаю только то, что у нас ничего не получилось из-за меня. Я тебя обидел, Диля. Дважды. — Леша шумно выдохнул — эти слова давались ему нелегко. — Сначала изменил. Потом не стал бороться, послал все к черту. Мне до сих пор стремно. Но я эти мысли гнал. А потом тебя увидел и понеслась. Решил, что хочу поговорить с тобой.

Дилара завела за уши длинные черные пряди. Этот странный разговор тоже давался ей нелегко.

— Мне действительно было больно, Леш, — сказала она. — Предательство — это всегда тяжело. Наверное, я бы не простила тебя. А если бы простила — не доверяла бы. Только отношения без доверия — это как головой в воду. А я не хотела тонуть. И да… Я гордая. Мне такие вещи тяжело даются. Но, на минуточку, никаких парней у меня не было. Я всего-то один раз с сыном маминой знакомой сходила на свидание. Ты, наверное, тогда нас и увидел. У меня вообще долго никого не было, — зачем-то призналась она и тут же поняла, что зря сделала это.

Зачем Леше все это знать? Но сейчас Диларе хотелось быть максимально искренней. Девушке вдруг стало казаться, что этот разговор снимет груз прошлого с ее сердца. Ей ведь тоже было тяжело.

— Почему не было?

— Да как-то не клеилось. Казалось, что снова предадут.

Леша опустил взгляд. На его скулах заиграли желваки.

— Не знаю, как это произошло. Я никогда никому не изменял. Если встречаешься с кем-то — вычеркни всех остальных женщин. Я по-другому не умею, Диль.

Диля… Он снова называл ее так же, как и три года назад. С какой-то особенной и им двоим известной нежностью, от которой замирало раненное сердце.

— У тебя много девушек было? — зачем-то спросила Дилара.

— Ну так… Серьезные отношения только одни, но… Мы не сошлись характерами. Мне с ней было неинтересно. Я же всех с тобой сравнивал, — признался Леша. — Только не смейся.

Дилара и не смеялась. Потому что всех парней, с которыми встречалась, сравнивала с ним.

Они разговаривали долго — до самого вечера. Вышли на улицу, шагали по знакомым дорогам и говорили, говорили, говорили… И с каждым предложением, с каждым словом обоим становилось чуть лучше. И дышалось чуть легче.

Когда имеешь смелость говорить об обидах и боли, прошлое постепенно начинает отпускать.

А потом они рассказывали друг другу о том, что с ними происходило эти три года. Он — об армии и работе. Она — о своем деле и путешествиях.

— Ты молодец, что не пошла учиться на врача, — сказал Леша.

— Потому что я слишком тупая для врача? — рассмеялась Дилара.

— Я этого не говорил. Я говорил о другом. Ты правильно сделала, что не стала слушаться родителей. Это твоя жизнь. И ты должна делать, что хочешь ты, а не они.

— Объясни это папе… Он мечтает, чтобы я поскорее вышла замуж. Желательно за медика, чтобы потом передать ему бизнес, — хмыкнула девушка.

— А у меня мать наоборот говорит. Типа не женись до тридцатника. Живи для себя, — засмеялся парень.

В конце концов, когда на город опустилась звездная ночь, Леша отвез Дилару домой. Ее нога все еще болела, поэтому он помог ей подняться в квартиру, и она уже не отталкивала его, разрешая прикасаться. И остался. Вернее, не уходил, а она его не прогоняла.

Они сидели на балконе, пили домашний лимонад, который Дилара делала сама и наслаждались ночной прохладой. Оба устали от разговоров и приятную усталость, которая наступает, когда, наконец, даешь волю словам и чувствам.

— И что будем делать теперь? — спросил Леша, глядя на Дилару темными блестящими глазами.

— Давай отпустим друг друга? — предложила девушка.

— Отпустим? — переспросил он.

— Да, — кивнула она, и ее волосы рассыпались по плечам. — Отпустим и каждый пойдет своей дорогой. Я на тебя не обижаюсь. Надеюсь, и ты на меня — тоже. Останемся друзьями.

— Если ты хочешь. Да, давай. Тогда я пойду? — спросил Леша с надеждой, что Дилара не отпустит его, а она лишь кивнула.

— Уже поздно, конечно. Тебе, наверное, рано вставать завтра.

Они прошли в прихожую.

— Будь аккуратна, Диля. Не падай больше, — тихо сказал Леха и вдруг коснулся широкой ладонью ее щеки. — Я же говорил, что ты красивая? Ты безумно красивая.

Девушку бросило в жар. Его слова, сказанные с такой нежностью, трогали за живое.

— Спасибо, — прошептала она. И все-таки протянула руку, чтобы коснуться кончиков его длинных ресниц. И будто ненароком задела лицо, заставив Лешу сглотнуть.

— Пока.

— Пока.

И все. Дверь закрылась. Леша ушел.

Дилара в изнеможении опустилась на стул, чувствуя себя так, будто бы потеряла что-то невероятно важное. Частицу самой себя.

На глазах появились слезы, и она стала тереть их, а потом поняла, что размазала тушь, и побежала в ванную. Умылась, успокаивая себя тем, что ее лицо мокрое не от слез, а от воды.

Только саму себя обмануть было сложно. Слезы вновь появились на ее глазах, заблестели на кончиках длинных ресниц. Покатились по щекам к шее.

Почему он не остался? Говоря Леше уходить, она надеялась, что он не сделает этого. Не уйдет. Не оставит ее, как тогда.

В дверь позвонили, и Дилара подпрыгнула от неожиданности. И спешно заглянула в глазок — на лестничной клетке стоял Леша.

Девушка распахнула дверь и недоверчиво посмотрела на него. Взгляд у Леши был решительный, глаза блестели еще ярче, на одной руке проявились вены — будто бы он крепко-крепко сжимал кулак.

— Почему вернулся?

— Забыл сделать кое-что.

Леша шагнул к Диларе и положил руки на плечи, прижимая спиной к стене. Он склонился к девушке, словно хотел поцеловать, но между их лицами оставалось несколько сантиметров.

— Что ты забыл? — прошептала Дилара.

— Спросить у тебя кое-что, — тихо-тихо ответил Леша.

— Что?..

— У тебя ведь никого нет. Никакого парня. Верно?

— С чего взял? — спросила она, чувствуя, как дрожат колени. Будто ей тринадцать. И она впервые обнимается с мальчиком.

— Просто ответь. Никого нет? — Леша склонился к ней еще ниже и кончиком носа коснулся ее щеки.

— Есть…

— Честно? Диля?.. Ответь честно.

Девушка отвела взгляд в сторону. Боже, как глупо! В голову хлынула кровь, и в ушах стал отдаваться пульс.

— Какая разница? — едва слышно выдавила она.

— Если нет — я хочу попробовать им стать. Снова, — прошептал Леша ей на ухо, обжигая дыханием и без того горячую кожу.

Он осторожно поцеловал ее в шею, и чуть крепче сжал руками ее плечи. А она сама не поняла, как подалась вперед, чтобы обнять за пояс и прижаться к парню всем телом.

Дилару непреодолимо тянуло к Леше. Как и раньше. А может быть, сильнее.

— Ты хочешь? — спросил он, вдыхая запах ее волос. — Хочешь попробовать?..

Она колебалась. Не знала, что сказать — да или нет.

— Если хочешь… Поцелуй меня, — прошептал Леша. — Если нет — прогони. Скажи, и я уйду. Навсегда. Больше не буду тревожить.

Дилара подняла на него глаза, чувствуя, что не хватает дыхания. Ее ладонь скользнула по его торсу вверх, добралась до лица, коснулась щеки.

Поцеловать этого человека было слишком великим соблазном, которому сложно было противостоять. Притяжение стало невыносимым.

— Диля? Что выберешь? — с глухим отчаянием спросил Леша.

Она ничего не делала — только смотрела на него, гладя по щеке, и его руки разжались. Безвольно повисли вдоль тела. Он понял, что проиграл. Она не сделает этого. Не поцелует его.

— Прости, что снова появился в твоей жизни, — прошептал он, готовый развернуться и уйти, но Дилара не дала ему этого сделать. Она встала на цыпочки и, обняв парня за шею, потянулась за поцелуем.

Долгожданным.

Горьким и одновременно нежным. С привкусом лимонада, который она делала. И надежды на то, что в этот раз все может получиться.

Леша разрешил Диларе завладеть инициативой — отвечал неспешно и аккуратно, с запредельной нежностью. Его ладони скользили по ее спине, пальцы играли с волосами, а губы срывали поцелуй за поцелуем.

Дилара то подавалась вперед, цепляясь за его спину. То отстранялась, касаясь лопатками стены и играя с Лешей, который тянулся за новой порцией поцелуев и ласок.

Смеялась, когда он взял ее на руки и закружил в прихожей. Взвизгнула, когда он не рассчитал траекторию, и она в воздухе задела ногой вазу, которая едва не полетела на пол. И шипела, как дикая кошка, когда соседка снизу начала стучать по батарее — ей, видимо, мешал шум в квартире…

А потом Леша утащил Дилару в комнату, заставляя едва лине мурлыкать от счастья. Дрожь прошла — вместо нее на девушку накатила теплая волна удовольствия, сметающая все на своем пути.

Они целовались, сидя на диване и не понимая, что происходит. И бог знает, что могло бы произойти, если бы не Полина.

Дилара и Леха не сразу заметили меня. Они целовались так самозабвенно, будто все эти три года безумно скучали. А теперь дорвались друг до друга. И не могли остановиться.

Это было красиво и нежно. По-настоящему. С той самой искренностью, от которой захватывало дух.

Глядя на них, я улыбнулась. В школе у них ничего не получилось. И Леха виноват перед Диларой. Но, может быть, он сможет доказать ей, что способен быть верным и заботливым. И их отношения перерастут во что-то большее.

Я хотела незаметно уйти, чтобы не мешать им, но Дилара все-таки заметила меня. И тотчас отстранилась от Лехи, делая вид, что ничего такого и не происходит.

— Привет, — улыбнулся Леха, откинувшись назад. На его лице играла пьяная улыбка. Поцелуи с Диларой опьянили его.

— Полина! Ты давно тут? — хрипло спросила подруга, спешно поправляя платье, которое немного задралось.

— Только пришла.

— Понимаешь, мы с Лешей тут просто сидели и пили кофе, — зачем-то стала оправдываться Дилара. Я махнула рукой.

— Все отлично. Я пойду, а вы продолжайте. Не хочу портить ваш романтический вайб, — ответила я с улыбкой.

— Нет! Не уходи! — вскочила на ноги Дилара. — Леша уже уходит. Да, Леша?

— Да, точно, — поднялся и парень. — Уже собираюсь домой. Лорд меня ждет. Я просил сестру его выгулять, но он не любит, когда я не ночую дома.

— А что у тебя с глазами? — удивилась я. — Никогда не замечала, что у тебя такие ресницы длинные.

Леха с Диларой дружно расхохотались.

— Он сегодня был моей моделью. Теперь у него ботокс ресничек. Такой милашка, да?

— Да, — ухмыльнулась я. — Тебе идет, чел.

Леха удивленно на меня посмотрел.

— Ты иногда говоришь, как Димас, — вдруг сказал он. — Уже пару раз ловил себя на этом.

— Может быть, — пожала я плечами. — Говорят, что те, кого мы любим, живут в нас.

— Ладно, девчонки, поздно уже. Я пойду!

Словно невзначай, Леха коснулся руки Дилары и пошел в прихожую. Подруга округлила глаза, указала на свои губы и закрыла лицо руками. После этой короткой пантомимы, слегка прихрамывая, она пошла следом за Лехой. А я, посмеиваясь, направилась к ним.

Леха собрался, обнял на прощание Дилару и незаметно от нее подмигнул мне. Словно давал понять, что наш разговор помог ему.

Договорившись о новой встрече, он убежал. Но перед этим успел поцеловать ее в щеку.

Закрыв дверь, Дилара опустилась на пуфик в полном изнеможении.

— С ума сойти, — простонала она. — Полин, ты не поверишь! Просто не поверишь!

— Поверю, — усмехнулась я. — Рассказывай все!

Мы сели за стол. И пока я ела, подруга, смущаясь и краснея, поведала обо всем, что с ней произошло. В подробностях и красках. А я слушала — сначала с удивлением, потом — с умилением.

— И как он тебе? — спросила я после рассказа.

— Он такой же крутой, — честно ответила подруга. — Но какой-то более взрослый. Шутит, прикалывается, но как будто стал внимательнее.

— Хочешь попробовать снова с ним встречаться?

— Не знаю, — вздохнула Дилара. — Я реально от него таю. Боже, ты не представляешь, как он целуется! И вообще, такой ласковый… Но… Я боюсь.

— Чего? — нахмурилась я.

— В школе мы были мелкими, и между нами не было ничего серьезного. Отношениях двух подростков. Хорошей девочки и плохого мальчика. А если мы начнем встречаться снова, я влюблюсь в него по-настоящему. Окончательно. И если Леша снова изменит, мне будет гораздо больнее. Гораздо! Я не хочу переживать это. Мне легче сразу отказаться от отношений, чем испытывать боль потом, — прошептала Дилара, и я коснулась ее руки.

— Понимаю. Убежать легче. Я сама часто убегаю. Только… Не будешь ли ты жалеть потом? Смотреть на его фотки, где он женится на другой через пять лет, и думать — на месте его невесты могла быть я. Как говорит моя бабушка, лучше сделать и пожалеть, чем пожалеть, что не сделал.

— Да, знаю… Только все равно страшно. Говорят, если человек изменил тебе один раз, изменит и второй.

— Я много думала об этом. История с Лехой какая-то мутная, — откровенно сказала я. — Может быть, они его чем-то напоили на той тусовке? Он ведь действительно сам ничего не помнит.

Несколько секунд висела тишина. Слышно было лишь, как тикают настенные часы.

— Не знаю, Полин, не знаю. Мне нужно подумать, как быть. Сейчас не в состоянии решать… А ты? — резко перевела разговор Дилара. — Ты как? Как прошли эти твои дурацкие гонки? Все хорошо?

Я молча выложила на стол конверт с наличкой. Орги никогда не делали банковские переводы — давали живые деньги.

— Боже, — выдохнула Дилара, в голове подсчитав, сколько примерно я получила. — Офигеть! Полин, я понимаю, что гонки приносят бабло. Но забей уже, а? Это опасно.

Она была права. Я снова вспомнила, как меня пытались вытолкнуть с трассы. Если бы у номера пять это получилось, я могла бы вылететь и получить травмы. Может быть, очень серьезные. А может быть, и умереть.

Впервые за долгое время я поняла, как это страшно.

Наверное, чувства стали возвращаться ко мне после долгой заморозки.

— Это не ради денег, — сказала я. — Это ради того, чтобы чувствовать себя живой. Но я решила, что завтра будет последний раз.

— Так все зависимые говорят, — фыркнула Дилара, но тотчас заглянула мне в глаза. — Обещаешь?

— Обещаю. Знаешь, сегодня такого странного парня видела, — вдруг вспомнила я номера три. — Напомнил мне Диму чем-то. И помог на заезде. Только я даже познакомиться с ним не успела.

— Может быть, завтра получится? — спросила подруга.

— Кто знает? — пожала я плечами.

На самом деле я очень этого хотела.

Мы пошли спать, и когда я уже лежала в постели, мне пришло сообщение от Лехи.

«Спасибо тебе, друг, — написал он. — Ты реально мне помогла. Буду должен»

«Обидишь ее — будешь иметь дело со мной», — напечатала я. А он стал записывать аудиосообщение:

«Слушай, ты сказала, что Димас живет в тебе. Но лучше оставь его в прошлом. Найди кого-нибудь. Это типа дружеский совет как от старшего брата».

«Вообще-то, я старше тебя», — записала я ответное голосовое. И отрубилась.

Мне снился незнакомец под номером три. Мы вместе мчались по узкой горной дороге на крутом байке. Он впереди, я сзади, крепко держась за его пояс. С одной стороны — скалы, с другой — блестящее на ярком солнце море.

Все было хорошо до тех пор, пока он не справился с управлением, и мы полетели в волны.

Я успела проснуться до того, как мы разбились. Солнце действительно светило ярко — уже утреннее. Меня разбудило сообщение — от Руслана.

«Я скучаю. Может быть, встретимся?» — спросил он.

«Нет», — ответила я и снова провалилась в сон.

День на задался с самого начала.

Звонил Руслан, который говорил, что я не должна участвовать в гонках. Потом — Саша. Она была в нетрезвом состоянии и плела какую-то чушь, называла меня сестренкой и говорила, как сильно скучает по Диме.

— Он ко мне приходил, сестренка, — сказала она со смехом. — Представляешь? Спустился ко мне… С самого неба. Как ангел.

— Хватит бухать, Саша, — жестко сказала я.

— И ты туда же?! — воскликнула девушка. — Ты мне не веришь! А я-то думала, ты меня поймешь… Но нет… Только Дима меня понимал… Мой бедный мальчик… Ушел так рано… — Она зарыдала в трубку, и отчего-то разозлилась.

— О да, он один тебя понимал, поэтому ты его бросила. Потому что велел папочка, — заметила я.

Саша разрыдалась еще громче.

— Стоп. Хватит. Возьми себя в руки. Начни уже жить нормально.

— Что-то ты быстро его забыла! — выкрикнула Саша, явно сходя с ума. — Теперь с моим братом встречаешься! Я же все знаю!

— Пока, проспись, — разозлилась я и отключилась.

Если у нее галлюцинации, ей действительно нужно лечиться.

Чуть подумав, я позвонила маме. Не потому, что соскучилась, а потому, что завтра у нее был день рождения. Я переступила через себя, чтобы позвать ее куда-нибудь. Бабушка хоть и злилась на нее, но постоянно говорила мне по телефону, что нам нужно общаться. Ведь не дело это, когда мать с дочерью почти не встречаются…

Сначала мама не отвечала. Потом на звонок ответил Андрей. Голос его был раздраженным. Как и всегда.

— Где мама? — спросила я.

— Твоя мать спит. У Жени ночью была температура, Дана пол ночи не сомкнула глаз, — сказал он.

— Он заболел? Что-то серьезное? —  всполошилась я.

— Обычная детская простуда.

— А врача вызывали?

— Вызывали. Говорю же — ничего страшного. Еще вопросы есть? — выдал отчим таким тоном, будто бы я завалила его этими самыми вопросами.

— Что будешь делать с Сашей? — прямо спросила я. — Она не в себе.

— Тебя не касаются дела мои семьи, — отрезал Андрей.

— Окей. Скажи маме, чтобы перезвонила мне.

— Всенепременно.

В телефоне послышались гудки. А я вдруг подумала — за все это время мама ни разу мне не позвонила, хоть и знала, что я в городе. Хотя обещала.

Черт.

Ненавижу это ощущение ненужности.

Какое-то время я стояла и смотрела в стену. И пришла в себя только после звонка Игоря. Друг детства возвращался с отдыха, и мы договорились встретиться с ним. Только эта новость обрадовала меня.

Второй день гонок начинался точно так же, как вчерашний. Только заезд проходил последним, гораздо позднее, перед самым восходом.

Территория аэродрома. Куча людей, которые хотели азарта и драйва. Музыка, отблески прожекторов и фар, веселье под визг колес. Танцующие на машинах девчонки. Веселые парни.

Я снова была единственной гонщицей. Шла через толпу, гордо расправив плечи в своей мотоэкипировке, и на меня смотрели. С усмешкой, с уважением, с желанием.

Какой-то рыжий тип из мажоров, которые считают, что им можно все, захотел познакомиться. Решил, что за бабки я стану его подстилкой. Нес чушь, хватал за руку, даже пытался поцеловать, урод! Очень хотел, чтобы я сделала ему хорошо. Ну я и сделала. Брызнула в лицо перцовым баллончиком. Их меня научил носить Руслан в ту пору, когда был адекватным.

Рыжий обещал найти меня и наказать, но я просто ушла. В полной уверенности, что мы с ним никогда не встретимся.

Чертова ВИП-персона.

Но день все равно не задался. Моим соперником, победителем вчерашнего второго заезда был еще один неадекват. Высокий самоуверенный качок с бицепсами, которые были забиты татуировками.

Мы были незнакомы, и он думал, что сделает меня. Наивный. Из тех, кто не воспринимает женщин стоящими соперниками. С ним пришлось поспорить. В случае моей победы он обещал мне отдать свой крутой байк.

Конечно же, я его сделала. На раз-два. Вырвалась вперед на первом круге. А на седьмом финишировала первой под крики и свист.

Качку пришлось отдать ключи — ведь наш спор зафиксировали орги. Парня чуть не порвало от злости. Но… Его байк мне был не нужен. Я отдала ключи. Ну как отдала… Кинула их ему под ноги.

К соперникам нужно относиться уважительно. Неважно, девушки это или парни.

Несмотря на победу, настроение было злое. Еще и Руслан снова прикатил, чтобы начать читать мне нотации. Да, три года назад он сам участвовал в нелегальных заездах, чувствуя себя крутым. А сейчас решил, что это опасно.

Я отшила его, похлопала по щеке и пошла к своему байку. Хотелось оказаться дома. Принять прохладный душ и просто уснуть.

Тоска не отпускала, и даже скорость не принесла облегчения. Может быть это все потому, что я решила все бросить и начать новую жизнь? Как знать. Старое отпускать тяжело.

Зато небо было красивым — на востоке отливало медью. И я решила заехать на набережную, где когда-то бывала с Димой.

Наверное, попрощаться.

Мне казалось, что он неслышно шагает рядом. Я физически ощущала его присутствие. И это придавало мне силы.

По небу пронесся самолет, и я, как и прежде, подняла на него глаза.

А потом появились они — рыжий и его друзья.  Он не мог простить мне того унижения, поэтому, видимо, проследил за мной. Решил отомстить.

Добежать до байка я не успевала. Прекрасно понимала это. А еще понимала, что они гораздо сильнее меня. И я не смогу ничего сделать.

Холод змеился вдоль позвоночника. А в груди пекло.

Я вдруг подумала, что это, наверное, конец. Но я все равно не дамся так просто. Может быть, спрыгну с обрыва. Лучше так, чем попасться им в руки.

— Хочу, чтобы ты вымаливала прощение, стерва, — прошипел рыжий, подходя ко мне.

Я не успела сбежать в сторону обрыва. Одной рукой он схватил меня за шею, другой — за волосы. Реальность вдруг стала искажаться. И мне казалось, что это не со мной происходит, с какой-то другой девушкой. А я просто стою в стороне и в ужасе наблюдаю.

— Маленькая дрянь. Ты себя кем возомнила, а?! С кем связаться решила?! Тупая крыса! Со мной? Со мной, спрашиваю? Ты вообще знаешь, кто я? А?

Удар по щеке — она тотчас начала гореть. Грубый толчок в бок — и я упала на землю, инстинктивно закрывая голову руками. Как тогда, в школе, когда на меня нападала свора Малины.

Рыжий не стал меня бить. Поднял и прижал к дереву, пытаясь расстегнуть мотокомбинезон.

Прекрасно понимая, что он хочет, я начала вырываться. С таким отчаянием, что у меня почти получилось оттолкнуть эту мразь. Но подоспели его дружки и с ржанием схватили меня за руки. При этом не забывали комментировать происходящее, рассказывая, что собираются сделать со мной.

Они касались меня своими отвратительными руками. Говорили грязные вещи. Пытались сломать морально.

Рыжий решил, что вправе меня поцеловать, а я плюнула ему в лицо.

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю, крыса? — спросил он.

Крыса. Снова. Это. Слово.

Я вдруг подумала — если он что-то сделает, я убью его. Не сейчас. Потом. Если сама останусь жива.

А потом произошло чудо.

— Если хоть пальцем ее тронешь, узнаешь, что сделаю с тобой я, — раздался вдруг самый любимый голос на свете.

Мой.

Родной.

Не забытый.

Я ни на день не забывала, как звучит его голос.

Меня отпустили. Дыхание перехватило, а сердце сжалось в одну точку.

Я подняла глаза. И увидела Диму.

Моего Диму.

Живого Диму.

И если это была галлюцинация, то самая прекрасная в мире.

Или это призрак? И Саша была права?...

Он будто ангел из ада.

Дима стоял напротив уродов с пистолетом в руках, держа рыжего на прицеле, и смотрел на него так, будто легко мог всадить в каждого пулю. С холодной яростью.

А потом он перевел блестящий взгляд на меня. И внутри все оборвалось. И та точка, в которую превратилось мое сердце, стала расширяться с безумной скоростью, превращаясь в новую Вселенную.

Внутри стало тепло. Все эти три года я провела в темноте, а теперь меня осветило солнце.

— Отошли от нее. Иначе пристрелю. Каждого, — хрипло велел Дима.

Неужели это не видение?..

Рыжий и его дружки отошли от меня подальше. Им было безумно страшно. Они не понимали, откуда тут взялся парень с пистолетом. Но чувствовали, что он реально может сделать то, что обещает. Пристрелить.

— Чувак, ты чего? Ты вообще кто? — заорал рыжий, стоило Диме шагнуть к нему. — Ты все не так понял! Это моя подружка! Развлекаемся мы с ней тут!

В глазах Димы блеснула уже не холодная ярость, а неистовое бешенство.

— На счет три пошли вон. Раз, два…

Он не успел договорить. Рыжий и его дружки побежали прочь. А Дима шагнул ко мне.

Я смотрела на него, чувствуя звон в ушах, который нарастал с каждой секундой. Перед глазами темнело. Дыхания не хватало.

Ничего не понимая, я тянула к нему руку, которая вдруг стала до ужаса тяжелой.

— Дима?.. — Прошептала я, чувствуя, как по щекам покатилась слеза.

И начала терять сознание.

Он подхватил меня на руки, и перед тем, как погрузиться во тьму, я услышала:

— Девочка моя…

Прошу, не оставляй меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Даже если ты просто видение, останься со мной еще немного. Прошу.

Не отпускай мою руку. Не дай раствориться во тьме. Мне страшно одной.

Сколько бы не прошло лет, я все равно думаю о тебе. Кто бы ни был рядом, в моем сердце всегда будет место для тебя.

Я так тебя люблю. И если за любовь к ушедшим наказывают, я готова принять любое наказание.

Потому что не могу вырвать тебя из сердца.

Потому что ты его часть.

Тьма начала отступать. Тяжесть из рук и из ноги медленно пропадала. Только вот сердце билось все так же часто.

Я чувствовала сильные мужские руки — кто-то легко удерживал меня, прижимая к себе. Я ощущала жар крепкого тела и… до боли знакомый аромат ментола и кофе. Так пахло от Димы.

Димы, который не умер.

Воспоминания яростным потоком хлынули в мое пробуждающееся сознание. Я моментально все вспомнила. И, поняв, что на руках меня держит Дима — живой Дима — распахнула глаза.

Разочарование заполнило каждую клеточку моего тела.

Нет. Это был не он.

Дима бросил меня. Растворился во тьме. Снова оставил.

На руках меня держал Руслан. Он разглядывал мое лицо, а, увидев, что я пришла в себя, решил поцеловать. Руслан знал, что я не смогу сопротивляться, что нахожусь сейчас в его власти. И мышцы, будто назло, стали ватными и тяжелыми. Я даже руку поднять не могла.

Руслан потянулся ко мне и когда попытался коснуться моих губ, я закричала от отчаяния…

…И только тогда по-настоящему пришла в себя.

Это был Дима. Сидя на земле, он действительно держал меня на руках.   Смотрел на меня немигающим взглядом, а его лицо было искажено страхом и болью.

— Ты пришла в себя, — тихо сказал он. — Я уже думал звонить в скорую.

— Это… ты? Ты жив?.. — прошептала я, не в силах оторвать от него взгляда. Смотрела будто на чудо, на самое великое чудо мира. И не верила.

Он жив? Или я сошла с ума? А может быть, это очередной сон?

Только не это… Все отдам, только бы не сон. Или же пусть я останусь в нем навечно.

— Это ведь ты? — повторила я с надеждой. Той самой, которую похоронила вместе с ним три года назад.

— Это я, — едва слышно ответил Дима и крепко сжал челюсти, видя, как слезы сбегают по моим щекам. Так крепко, что выступили желваки и натянулись жилы на шее.

— Господи…

Безмолвный крик раздирал мою грудь. Внутри все дрожало. Будто натянули лук, и вот-вот порвется тетива. Глаза резало от собравшихся слез, которые были словно жидкое стекло. Пульс зашкаливал.

— Я очень скучал. Прости меня. Прости.

На его лицо падали косые лучи восходящего солнца — оно залило золотом весь восток.

Какой же он красивый… Самый красивый в мире. Мой живой мальчик. Моя любовь.

Чуть отстранившись, я лихорадочно стала трогать его лицо, будто невидящая. Осторожно касалась висков, скул, лба. Гладила темные волосы, которые стали длиннее, чем прежде. Проводила дрожащими пальцами по тронутой легким загаром коже.

Это действительно он, мой Дима.

Те же удивительные глаза разного цвета — один карий, второй зеленый. Тот же шрам на брови. Маленькая родинка рядом с ухом. Только серьги в ухе больше нет. И запах — его запах, родной.

— Это действительно ты, — сглотнув, с трудом проговорила я, глотая соленые слезы. — Ты жив, Дима… А может быть, меня убили, и я попала в рай? Я ведь обещала… обещала самой себе, что встречу тебя там…

Меня застряло сильнее. А Дима поймал мою слабую ладонь и с силой прижал к своей щеке. Я чувствовала слабое покалывание щетины.

— Ты жива, Полина. Все хорошо. Эти уроды ничего не сделали тебе. Никто ничего тебе не сделает, пока я жив, поняла?

В порыве отчаяния он поцеловал ладонь и прижал меня к себе — так, что я уткнулась носом в его плечо.

Мой родной, мой хороший, мой любимый…

Я вцепилась в Диму. Обняла так крепко, как могла. И заревела.

Громко, с надрывом, как затравленный зверь, которому открыли клетку и выпустили на свободу. Я кричала до хрипа и до боли стискивая его куртку. Била рукой по каменному плечу. Плакала, плакала, плакала. А рваные шрамы на сердце горели огнем.

Мне до конца не верилось, что Дима жив.

— Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — мягко говорил Дима, укачивая меня на своих руках. — Моя девочка, все хорошо.

— Ты жив… Господи, спасибо… Спасибо… Спасибо, что ты живой, — шептала я в исступлении.

Никаких других разговоров, вопросов, ответов… Лишь голые эмоции.

Я обнимала Диму, захлебывалась слезами, говорила что-то бессвязное, прижималась лицом к его груди. Плакала, плакала, плакала, как ненормальная… А он обнимал меня, гладил по спине, сжимал волосы, зацеловывал мое мокрое от слез лицо. Тоже плакал — беззвучно, все так же яростно сжимая зубы.

Его что-то терзало. Что-то ужасное, опасное, дикое. Я чувствовала это. И хотела его защитить. От всего мира. От каждого, кто хочет сделать ему плохо.

Я подалась вперед, взяла его лицо в свои ладони, и кончики наших носов соприкоснулись.

— Дима, Димочка… Я никогда не забывала о тебе. Каждый день вспоминала.

Его кадык дернулся.

— Я тоже, девочка моя, — с трудом проговорил он. — Только поэтому еще жив.

Наши мокрые от слез полусомкнутые губы нашли друг друга. Несколько робких прикосновений вызвали волну дрожи вдоль позвоночника.

— Я не могу без тебя, — прошептал Дима в мои губы — я почувствовала его жаркое дыхание. И облизала их от нетерпения.

Дима поцеловал меня в щеку, проложил дорожку к самой шее — там, где была ямочка между ключицами. Вернулся к лицу, подул на ресницы, улыбаясь, словно безумный. И, поняв по моим глазам, что я хочу большего, положил ладонь мне на затылок, и накрыл мой рот уже другим поцелуем.

Настоящим, глубоким, взрослым. Ненормальным. Когда нет дело до того, как вы смотритесь со стороны. Когда хочется, чтобы весь мир сузился лишь до одного человека.

Я целовалась так, будто с ума сошла. Будто дорвалась до запретного. Будто это было в последний раз.

Я сидела на Диминых коленях, упираясь ногами в землю, которая не остыла за ночь. Цеплялась за шею и целовала. А он то обнимал меня за талию, то гладил по спине, то зарывался пальцами в распущенные волосы.

Это был поцелуй со вкусом слез.

Соленый, но в то же время сладкий. Наполненным горечью, болью и жаждой друг друга. Глубокий, пронзительный

Поцелуй-бездна, в которую мы оба падали, держась за руки.

Поцелуй-от-которого-срывает-крышу.

Больше не отпущу Диму. Никогда. Он мой. Мой, только мой…

Я стянула с него куртку, пробежалась пальцами по знакомым татуировкам, которыми была забита его рука. Снова потянулась за поцелуем, понимая, что он нужен мне словно воздух.

Я чувствовала, как напрягаются мышцы Димы на плечах и на животе с рельефными кубиками, когда проводила по ним ладонью. Слышала, как он пытается восстановить дыхание в те короткие мгновения, когда мы отстранялись друг от друга. Ощущала его нежность в каждом прикосновении сильных рук.

Мы целовались, сидя на его куртке, а солнце поднималось все сильнее.

В какой-то момент Дима опустил меня на спину — так, что я касалась теплой земли лопатками. И я запустила пальцы под его футболку на спине, непроизвольно все крепче прижимаясь к его телу своим.

Но Дима вдруг отпустил меня. Снова сел и заключил меня в объятия, целуя в лоб и виски. Ему тяжело далось это, но продолжить дальше он не смог. И мне стало страшно.

— Мне нужно идти, — сказал он ту фразу, которую я боялась больше всего на свете.

Страх заполнил мое сердце до самых краев.

— Нет, — испуганно вцепилась я в Диму. — Нет. Нет. Не уходи, пожалуйста! Я прошу тебя, Дима! Не оставляй меня!

Мы ведь даже не поговорили! Ничего друг другу не сказали! Я понятия не имею, что происходит… И я не смогу остаться без него во второй раз.

— Мне действительно нужно уйти. Это опасно. Ты сама не понимаешь, насколько, — выдохнул Дима.

— Что опасно? Что?! — выкрикнула я.

В его усталых глазах появилась отстраненность. Он отпустил меня и встал.

— Я. Никто не должен видеть тебя со мной, малышка. Никто. Иначе они придут за тобой. Те, кто ищут нас. Меня и старика. Я должен, прямо сейчас должен.

— Нет, — твердо сказала я. — Не отпущу тебя. Лучше умереть.

Не понимая, что делаю, я схватила пистолет, что лежал рядом со сброшенной на землю курткой. И направила на себя.

Глаза Димы расширились от ужаса.

— Нет! — закричал он. — Опусти! Убери его от себя! Не смей!

— Полина, не надо! Я прошу тебя, не делай глупости, — продолжал Дима. Его плечи тяжело опускались и поднимались. На виске билась вена.

Но я не отпускала пистолет. Вместо этого приставила дуло к виску, чувствуя его холод сквозь пряди волос. И с вызовом смотрела на Диму.

— Если уйдешь, меня все равно не останется. Так зачем жить? — хрипло спросила я.

— Ты должна жить, должна, понимаешь? — потерянно проговорил Дима.

— Могу, — широко улыбнулась я.

Никакой радости в улыбке. Только боль, неприкрытая голая боль.

Я не могла потерять его снова. Не могла.  Не хотела снова быть пустой. Одна лишь мысль об этом сводила с ума. И я будто бы перестала себя контролировать. Слишком многое свалилось на меня в эту ночь.

Дима медленно опустился передо мной на колени — я все так же сидела на его куртке. В его блестящих глазах плескалось столько ужаса, что хотелось выть.

— Полина, прошу, отпусти, — уже тихо сказал Дима. — Я умоляю тебя, убери его. Это не игрушка. Ты можешь себе навредить.

— Тогда не уходи, — повторила я, вдавливая дуло себе в висок. — Не уходи. Я так больше не смогу. Одна… Без тебя…

— Не уйду, — пообещал он. — Только убери пистолет, Полина.

— Обещай, — упрямо сказала я.

— Я не могу обещать. Но… Знаешь, о чем я больше всего жалел все эти три года? — вдруг спросила Дима.

— О чем?

— О том, что не сказал тебе, что люблю. Я люблю тебя, Полина. И если ты сделаешь с собой что-то, я реально умру. Лягу рядом. Потому что больше не будет смысла жить дальше.

В его измученных глазах появился свет — тот самый целительный свет, от которого внутри стало тепло. А ужас, боль и страх отступили.

Люблю — это было запретное слово. О ней всегда говорят под конец.

Неужели эта встреча и наш конец?.. Или только начало?

— Я виноват. Знаю, тебе было больно, когда я исчез. Но я не мог иначе. У меня не было выбора. Думаешь, если бы он был, я бы не вернулся к тебе? Прошу, опусти пистолет, Полина.

Я снова заплакала. И вдруг подумала, что не смогу. Не смогу сделать Диме так больно. Не нажму на спусковой крючок перед ним. Не хочу, чтобы он видел меня с закрытыми глазами в луже крови. Это слишком жестоко — видеть смерть любимого человека.

— Давай опустим его, — мягко повторил Дима, и я кивнула.

Он сел рядом, осторожно положил ладонь поверх моей руки, сжимающей пистолет. И начал разжимать пальцы — один за другим. С таким напряжением, что, кажется, даже не дышал. Я видела, как по его виску стекает капля пота.

Пистолет упал на куртку, и Дима тотчас схватил его, разрядил и убрал в поясную кобуру. Выдохнул с облегчением и обнял меня.

— Моя девочка…

Я обхватила его за спину с такой силой, с какой только могла.

Мой. Не отдам. Не отпущу.

— Прости меня, прости, — зашептал Дима, касаясь щекой моих спутанных и влажных от слез волос. — Я не хотел, чтобы так вышло. Я безумно скучал.

— Я тоже… Тоже скучала. И ты тоже… Прости меня.

Его губы коснулись моего виска, невесомо дотронулись до кончиков ресниц, оставили дорожку из поцелуев от щеки до линии подбородка…

Зацеловывая мое лицо, Дима гладил меня по плечам, играл с волосами, говорил что-то нежное, светлое… Напряжение внутри меня начало постепенно спадать. Я приходила в себя, только вот сердце так и билось раненой птицей в груди.

Радость и страх переполняли. Я была страшно счастлива, что Дима жив. Но до безумия боялась, что он снова оставит меня. А еще в моей голове вертелись тысячи вопросов.

Что произошло три года назад? Почему Диму считают погибшим? Что с его семьей?

Мы поднялись с земли, ни на миг не отпуская друг друга — продолжали держаться за руки. Я жадно всматривалась в его лицо — оно неуловимо изменилось. Стало более жестким и взрослым, а во взгляде поселился холод. Будто бы с Димой случилось что-то ужасное.

— Что произошло, Дим? — спросила я. — Как ты выжил в той катастрофе? Что с твоими родными? Дим, не молчи.

— Катастрофа была подстроена. Они живы. Так нужно было.

— Что?! Боже! Зачем? Почему?

Дима не ответил. Завибрировал телефон, и он тотчас достал его. Прочитал сообщение, сжал зубы и сунул обратно в карман. А затем взял меня за руку. Наши пальцы переплелись.

— Полина, выслушай меня. Мне нужно уйти. Срочно. Это вопрос жизни и смерти. Не только моих, понимаешь? Но я вернусь. Обещаю, что вернусь. Мы поговорим, и я все объясню. Только… Только ничего не делай с собой.

Он умоляюще заглянул в мои глаза.

— Хорошо, — выдохнула я, снова чувствуя, как душит паника. — Но… Когда мы встретимся? Когда ты вернешься, Дим? Как мне с тобой связаться?!

— Нам нельзя держать связь. Опасно. Встретимся завтра вечером. В семь. Приходи на набережную, туда, где каскадные фонтаны. Я сам найду тебя. Только… Полина, никто не должен знать, что я жив. Ни один человек. Ни один. Поняла? — продолжал Дима, и его глаза лихорадочно блестели.

— Поняла, — кивнула я.

— Рядом со мной опасно находиться. Я и так совершил ошибку, что остался с тобой. Будь осторожна, если вдруг увидишь подозрительных людей, убегай, прячься. А лучше обращайся в полицию. Хотя-а-а, — на его лице появилась злая ухмылка. — У него везде связи.

— У кого? — не поняла я.

Как же страшно это прозвучало. Обреченно.

— Неважно. Еще раз — ты ничего обо мне не знаешь. Для всех я мертв. Для тебя тоже. Вот деньги, — он вдруг сунул мне в руку несколько крупных купюр. — Купи новый перцовый баллончик.

— Что?.. Ты все видел?! — едва не задохнулась я. А он положил теплую ладонь на мое лицо, заставив вздрогнуть.

— Я наблюдал за тобой, — признался Дима, проводя большим пальцем по моей щеке. — Издалека. Полина, ты такая красивая. Уверенная. Яркая. Я не сразу тебя узнал. А когда ты сняла шлем вчера, едва не сошел с ума. Лучшая гонщица по кличке Рысь — моя синеглазка.

Он склонился ко мне и мягко поцеловал в губы.

— Ты очень изменилась. Я не думал, что ты можешь быть такой. И что будешь так круто гонять на байке. Что будешь делать то, что запрещала делать мне. Теперь все поменялось, да? Теперь я буду просить тебя не делать этого. Не подвергай свою жизнь опасности. Не ходи по грани. Живи счастливо. И не думай о том, чтобы умереть. Так нельзя, синеглазая.

— Дима… — Я положила ладонь на его грудь — там, где билось сердце.

Боже, он живой, живой!

— Как ты вообще здесь оказался? —  в моем голосе все еще звенели слезы.

— На гонках я услышал, что рыжий с дружками хотят тебя проучить. И поехал за ними. Решил проследить на всякий случай. Потерял из виду, но нашел. А когда увидел, эта мразь хотела с тобой сделать, — по лицу Димы проскользнула ярость, — ее сдержался. Выбежал. Хотел перестрелять их всех, как свиней. Но сдержался. Все, мне пора. Уеду первым. Ты — за мной. Увидимся завтра. И помни — меня нет.

Напоследок он так крепко обнял меня, что я на мгновение перестала дышать. А потом взял с земли куртку, проверил пистолет в кобуре и спешно ушел.

Глядя ему вслед, я улыбалась и плакала. А потом подняла глаза в небо — бесконечно чистое, голубое и звонкое. И сказала, теребя браслет:

— Вот и вечность прошла… Спасибо за него. Спасибо, что он живой.

Я поняла, что забыла сделать. Забыла сказать Диме, что тоже люблю его. Так сильно, как только возможно.

Скажу ему завтра. Ведь мы обязательно встретимся. Он и я. Иначе не может быть. Ведь Дима обещал. Он не мог мне соврать.

Светило утреннее солнце, чирикали птицы, пахло росой и горькими летними травами. А одна девочка с синими глазами сидела на качелях и плакала от счастья, зажимая кулаком рот.

Решив забыть прошлое и идти дальше, она получила шанс на будущее.

Домой я приехала не сразу. Сначала сидела на берегу реки и бездумно смотрела в небо. Руки все еще дрожали, а сердце не могло успокоиться — стучалось, как ненормальное.

Мысли путались, губы пылали от поцелуя. Мне все еще сложно было поверить в произошедшее.

Произошло чудо. Дима жив.

Мой мальчик, которого я оплакивала три года, снова со мной. Он здоров, он также чертовски красив, и в его глазах столько нерастраченной нежности, что хочется забрать ее всю разом.

Вспоминая его горячие объятия, я прикрывала губы пальцами, пытаясь спрятать сумасшедшую улыбку.

А может быть, все это мне привиделось? Может быть, это моя фантазия, которая стала галлюцинацией? Может быть, я просто больна?

Если так, не буду лечиться.

Относительно придя в себя, я отправилась домой. Не мчалась на скорости, как обычно, а неспешно ехала по трассе, как новичок. На эмоциях гнать нельзя. Это стало моим первым правилом, когда я села на байк.

Поначалу я то и дело оглядывалась, опасаясь слежки. Вдруг рыжий и его компашка решат отомстить? Но за мной никто не следил. И я благополучно доехала до дома Дилары.

— Ты где была так долго? Я чуть с ума не сошла! — накинулась на меня подруга с самого порога. Но, заглянув в мое лицо, оторопела. — Полин, ты чего? Что с тобой? Ты плакала? Боже, что случилось?! С гонками твоими что-то?! Говори немедленно, я сейчас с ума сойду!

Она схватила меня за руку, но я лишь вымученно улыбнулась.

— Все в порядке. Просто… Я очень устала. Мне нужно поспать.

— Ты плакала. У тебя глаза опухшие! Говори, что случилось! — велела Дилара, а я рассмеялась — громко и заливисто. На меня то и дело накатывали волны восторга. Хотелось кричать во весь голос: «Мой Дима жив, жив!» Но я молчала — помнила его просьбу никому об этом не говорить. Как бы меня не распирало от эмоций, пока что я должна молчать.

— Ты точно в порядке? — подозрительно спросила меня Дилара. — Пила, что ли? Или…

Она недоговорила и уставилась мне в глаза, пытаясь понять, все ли с ними в порядке. Но и без слов поняла ее. И тут же замотала головой.

— Нет, конечно! С ума сошла? Ты же знаешь мое отношение к этому дерьму.

— Тогда почему ты такая странная?! — воскликнула Дилара.

— На гонках один чел хотел выбить меня с трассы, — сказала я, решив отделаться полуправдой.

— Что значит «выбить»? — расширились ее глаза. Я коротко объяснила, и она начала ругаться: — Так ведь и покалечиться можно! И умереть! Хватит участвовать в гонках! Деньги, которые ты там получаешь, не стоят твоего здоровья и жизни!

— Я же сказала — это был последний раз, — улыбнулась я.

— Точно? — прищурилась Дилара.

— Точно, — пообещала я.

— Ладно… Иди спать, — вздохнула она. — И поешь сначала. Я завтрак приготовила.

Какая же она у меня хорошая… Тяжело молчать и не рассказывать правду самому близкому человеку, но Дилара все узнает чуть позднее. И Леха — тоже. Он заслуживает знать, что с Димо  й все в порядке!

— Пойдем завтракать вместе?

— Мне пора на работу… Сегодня много клиентов, а потом я еще прогуляться хочу, — смущенно добавила Дилара. — Так что буду поздно. Ужинай без меня.

— С Лехой пойдешь гулять? — спросила я, видя, что в руке подруги зажат телефон — так бывает, если переписываешься с кем-то, и постоянно ждешь ответ. Значит, они переписываются.

— Да, — кивнула Дилара. — Он позвал, и согласилась… Глупо, да? Я еще не решила, что мне делать. Я в полном раздрае. Не знаю, как быть…

— Он тебе нравится? — прямо спросила я.

— Да. К сожалению…

— Тогда попробуй еще раз.

— Чтобы попробовать снова, я должна буду ему доверять, — в темных глазах Дилары проскользнуло сомнение.

— А ты не доверяешь? — спросила я, наливая чай.

— Кажется, нет, — призналась Дилара. — Но увидеться с ним все равно хочу. Мы половину ночи разговаривали по телефону, и это было так круто. Будто я снова в школе. Ладно, Полин, я побежала! Отдыхай! И помни — ты обещала мне не участвовать в гонках!

Мы попрощались, и она умчалась, а я пошла в душ. Встала под холодную воду, которая смывала пыль и следы от слез. И закрыла глаза, снова и снова представляя Диму.

Жив. Жив. Он жив! Завтра мы снова увидимся!

Эта мысль крутилась в моей голове без остановки.

В этот день я впервые за три года включила старые любимые песни. И танцевала пару часов, пока в изнеможении не упала на диван и не заснула.

Я проспала несколько часов, но этого времени мне хватило, чтобы восстановиться. Эмоции к этому времени улеглись, и я начала думать логически. Сидя на подоконнике, я пыталась понять, что произошло три года назад.

Дима и его семья живы. Авиакатастрофа, скорее всего, была подстроена. Но для чего? Его отец был крупным бизнесменом с темным криминальным прошлым — Дима сам говорил мне об этом. Скорее всего, их «гибель» связана с криминалом. Может быть, кто-то охотился на Сперанского и его семью. А может быть, его вместе с семьей спрятали по какой-нибудь программе защиты свидетелей. Я слышала, что такая есть и у нас в стране…

Что ж, Дима мне все расскажет. Я уверена.

Ближе к вечеру я опомнилась, что не поздравила маму. Я позвонила ей, и на этот раз трубку взяла она.

— Мам, привет! С днем рождения! — бодрым голосом воскликнула я, старательно играя роль хорошей девочки. — Желаю тебе счастья — много-много! Улыбок, здоровья и позитива! — Далее продолжился список моих пожеланий. Я правда старалась. Через силу. Это же моя мама…

— Спасибо, моя хорошая, — ответила мама. На заднем фоне слышались голоса.

— Может быть, прогуляемся? — предложила я. — Пошопимся, как раньше? Помнишь, как на мои дни рождения мы с тобой ходили в торговый центр? Сначала шмотки посмотрим, потом в кафе зайдем. Я тебе подарок куплю!

— Ох, я даже не знаю… Женю не с кем оставить, — сказала мама в ответ.

— Так бери с собой! Втроем будем. Или он еще болеет? — вспомнила я слова отчима.

— Давай на неделе сходим? — предложила она. — Я посмотрю, как будет по времени. Хорошо?

— Ну, хорошо, — ответила я, чувствуя глухое раздражение. — Ты, наверное, готовкой занята?

— Какой готовкой? — отозвалась мама. — Мы даже тортик покупать не стали… Не будем праздновать. Ой, слушай, мне отойти надо. Женя расплакался. Я потом тебе перезвоню, хорошо, Полина!

— Хорошо, — сказала я, но мама уже не слышала этих слов. Бросила трубку.

Меня пробрала злость. Но я тут же сказала сама себе — мой маленький братик болеет, мне не до дня рождения. Все хорошо.

Мысли снова занял Дима. Мне не терпелось поскорее увидеть его вновь. Обнять. Поцеловать. Узнать, что происходит, и как я могу ему помочь.

Я так погрузилась в мысли о нем, что вздрогнула от неожиданности, когда зазвонил телефон. Я даже подумала — а вдруг Дима?! Но нет, это был Руслан.

О боже, опять.

— Я за тобой заеду? — не здороваясь, поинтересовался он.

— Зачем? — спросила я недовольно.

— Отвезу тебя в ресторан, — невозмутимо ответил Руслан.

— Слушай, сколько тысяч раз мне надо сказать тебе, что я не хочу ходить с тобой на свидания?! — вспылила я.

— Рехнулась? В ресторан на день рождения твоей матери, — усмехнулся Руслан. — Отец заставил меня и Сашу поехать. Хочет при родне казаться идеальным семьянином. Типа хороший отец и все дела. Такая мразь. Но ехать придется. Он заставил. Иначе, сказал, бабло в этом месяце перекроет. Черт, это же мамин бизнес! Он должен был мне достаться! А эта свинья его прибрала себе.

У меня внутри все оборвалось.

— В смысле? — пересохшими губами спросила я. — Они справляют мамин день рождения?

— Вероятно, раз всех пригласили, — сказал Руслан. — Отец совсем поехал. Сказал называть ее мамой. Слушай, если бы это ни была твоя мать, Полина, я бы ее давно послал. Только ради тебя не делаю этого. Но матерью называть ее не буду. У меня мать только одна.

— И я не буду, — вдруг зло хмыкнула я.

— В смысле? — не понял Руслан. Но я проигнорировала его вопрос.

— В каком месте будут справлять ее день рождения?

— В «Виноградове», в семь, — назвал самый пафосный ресторан города Руслан. — Почему спрашиваешь? А-а-а, — вдруг догадался он, — тебя не пригласили?

— Спасибо, — не стала ничего отвечать я и отключилась.

Только что я была на седьмом небе от счастья, а теперь меня трясло от злости. Она опять предала меня. Даже на день рождения не позвала! Сделала вид, что они не справляют его! А я ведь ее родная дочь. Кровь и плоть. Как можно быть такой? Как? За что она так? Что я ей сделала? Чем обидела?

Чтобы унять эмоции, мне пришлось отжиматься, потом — приседать, потом — стоять в планке. Так, что мышцы в теле начади мелко дрожать от напряжения. Это позволяло прийти в себя хотя бы частично.

Я взяла деньги, которые выиграла на гонках. Поехала в торговый центр за подарком, там же купила коктейльное платье — пыльно-розового цвета, нежное и воздушное. Потом сделала прическу в салоне, и по моим плечам рассыпались вьющиеся локоны. И поехала в ресторан.

«Виноградовь» прятался в истерических кварталах — находился на первом этаже монументального сталинского дома с колоннами. Это заведение считалось премиальным, но меня легко пропустили — я заранее забронировала столик. Села. Заказала роллы. Сделала вид, что пошла в туалет. И нашла маму.

Ее день рождения праздновали в отдельном зале, который был предназначен для торжеств. Я остановилась у входа, издалека глядя на маму — она вместе с Андреем стояла на небольшой сцене перед столиками с гостями. Под руководством ведущего принимала поздравления от гостей.

Мама была красивой, как и всегда. Отличная фигура, которой может позавидовать и молодая девушка — и не скажешь, что мама родила второго ребенка. Длинное черное платье с вырезом на спине. Великолепная прическа — прямо как у Мэрилин Монро. Туфли на высоких каблуках, украшения… Андрей, стоящий рядом, был ей под стать. Высокий, подтянутый, одетый в ладно скроенный костюм.

Замечательная пара.

Ведущий сказал что-то веселое, гости зааплодировали, и мама с отчимом, наконец, сели за свои места. Рядом с ними за столиком были мать Андрея с Женей на руках, а еще Саша и Руслан, которым приходилось играть роль хороших мальчика и девочки.

Крепче стиснув в руке подарок, я нашла в себе силы войти в зал. Чувствуя на себе взгляды, я подошла к столику мамы. На моем лице застыла улыбка — она словно вросла в него. На лице мамы читался испуг. Она не ждала меня. Никто не ждал.

— Полина, — проговорила она со страхом глядя на меня. А вот во взгляде Андрея, напротив, было бешенство. Кажется, весело было только Руслану — он как раз-таки ждал меня. А теперь откинулся на спинку стула и смотрел с улыбкой.

— Я не могла не поздравить тебя, мамочка, — улыбнулась я, протягивая ей подарок. — С днем рождения. Желаю тебе всего самого лучшего!

В нарядной коробке с бантом лежала косметика, которая ей нравилась и рамочка со старой фотографией, на которой были изображены мы втроем — я, папа и она. Мы были на юге. Стояли на фоне синего моря с улыбками на лицах. Я была посредине, держа родителей за руку. В зеленом смешном купальнике и счастливая.

Мама заглянула в коробку, увидела фотографию и побледнела. Она тут же закрыла крышку. Андрей, не понимая, что внутри, нахмурилось. Происходящее ему не нравилось.

— К сожалению, я не смогу остаться на празднике — у меня много дел, — продолжала я, глядя на маму уже без улыбки. — Но надеюсь, ты будешь счастливой. Это в последний раз, когда мы видимся.

В глазах мамы заблестели слезы. Она вскочила и схватила меня за руку, хотя я повернулась, чтобы уйти.

— Полина, — зашептала она, чтобы гости не слышали, — ты все не так поняла…

— Что я могла не так понять? Ты теперь стыдишься меня? Может, и папы стыдишься, раз я родилась от него?

— Полина, доченька…

— Не называй меня доченькой, — холодно сказала я, отцепляя ее руку от своей. — До свидания.

— Полина! — воскликнула мама.

— Дана, сядь, — прошипел Андрей. — Люди смотрят.

— Но…

— Я сказал — села. Не устраивай цирк.

Мама все-таки отпустила меня и тяжело села на свое место рядом с мужем. Не выдержав, я оглянулась на нее, и обида сжала мне сердце с такой силой, что я стиснула зубы. Как она могла так поступить?

Мама смотрела на меня, кусая губы и боясь заплакать при всех.

Предательница.

Я сказала это одними губами, без слов, и она поняла. Прочитала. И отвернулась, не в силах вынести мой взгляд. А я пошла прочь. В это же время заплакал Женя — громко, на весь зал, и мама взяла его на руки. А я ушла.

Не стала есть роллы — просто оставила деньги и покинула ресторан.

Я не понимала — как же так? Почему родная мать не позвала меня на день рождения? Почему человек, который меня родил, отказывается от меня? За что она так со мной?

Я шла по вечерней улице, залитой огнями, в своем красивом новом платье, и пыталась окончательно принять тот факт, что теперь мы чужие. И даже плакать не хотелось — слезы закончились.

Отчим добился того, чего так хотел. Он вычеркнул из жизни мамы не только первого мужа, но и его дочь. Меня.

Даже самый родной человек может оказаться предателем.

Меня нагнал Руслан — на его симпатичном лице сияла ухмылка.

— Я думал, будет веселее, — сказал он мне, шагая рядом.

— Поэтому мы с тобой и не можем быть вместе, — спокойно отметила я.

— Не понял.

— Чужое горе для тебя может быть весельем. Я далека от таких вещей.

Руслан нахмурился.

— Я не имел ничего плохого. Просто сказал, что ты могла быть более эффектнее. Могла бы наказать мать, закатив истерику. Начала бы кричать. Вылила бы воду в лицо. Отца бы приступ схватил — он на людях хочет быть идеальным.

— Думаешь, я пришла из мести? — рассмеялась я. — Я пришла, чтобы показать, что все. Больше я не ее дочь. И она это поняла. Если для тебя это повод поржать, лечи голову.

— Можно подумать, твой Барс был идеальным, — неожиданно вспылил Руслан. — Тот еще урод! Всех в страхе держал! Морды бил! Делал, что хотел! Ты на него повелась, а теперь мне предъявляешь, что я моральный урод!

Воспоминание о Диме согрело мне душу солнечным лучиком. Даже слова Руслана не зацепили. Пусть говорит, что хочет.

— Ты его не знаешь. Он не такой, — ответила я.

— Говоришь так, будто он жив.

— Для меня он всегда жив.

— А я? Такое чувство, что я для тебя мертв, — вздохнул Руслан.

— Я же сказала — мы слишком разные. Вот и все, — нахмурилась я. — И вообще, оставь меня одну.

Но Руслан не послушался — так и шел рядом. А когда я запнулась на каблуках и чуть не упала, снова задумавшись о Диме, поймал и не дал упасть. Только руки у него были не такими, как у Димы. Холодными и чужими.

Я вызвала такси и уехала домой. И уже там, сидя на диване и сжимая подушку, рассказывала Диларе обо всем, что произошло. И плакала, уткнувшись ей в плечо, хотя уже ненавидела себя за эти проклятые слезы. Дилара успокаивала меня несколько часов, и в конце концов, мы уснули в обнимку.

Я правда очень скучала по маме.

По той маме, которую помнила с детства.

По той, которая забирала меня из садика, каждый раз покупая что-нибудь вкусное к чаю. По той, которая гуляла со мной по парку и делала вид, что листики — это настоящие деньги. По той, которая клеила пластыри на разбитые коленки и душа на них, чтобы прошла боль.

Этой мамы больше не было.

Она звонила, но я не отвечала на ее звонки — не было желания разговаривать. И называть мамой — тоже.

Следующий вечер я дождалась с огромным трудом. Предвкушение от встречи с Димой опаляло меня, и я с трудом сдерживалась, чтобы не рассказать все Диларе. «Позже, — говорила я себе. — Она узнает все позже!»

К каскадным фонарям на набережной я пришла за час до назначенной встречи. Стояла у перил, то и дело оглядываясь, и пыталась понять, где же Дима? С какой стороны он придет?

Время шло, а его все не было, и не было.

Полчаса, час, два…

Дима не появлялся.

На небе появились тяжелые свинцовые тучи, которые в полутьме казались черными, от реки начало дуть, и теплая погода почти по щелчку пальцев сменилась на прохладную. Вдалеке гремел гром, и на небе появлялись отсветы от молний. Гроза приближалась, но я упрямо не уходила. Стояла на месте и ждала Диму.

Ждала, когда прямо надо мной разорвался громовой залп, заставив вздрогнуть от страха. Ждала, когда небо озарило молнией в виде трезубца, которая попала в реку. Ждала, когда хлынул ливень.

Я промокла до нитки. Замерзла как собака. Но упрямо ждала Диму.

А он не пришел.

Самое сложно — отказываться от любви.

Особенно когда любовь рядом.

Особенно когда глаза той, которую любишь, наполнены слезами и болью. И надеждой.

Надежда убивает без оружия. Словно змея обматывает шею и начинает душить. Ты задыхаешься, хватаешь воздух посиневшими губами, но все равно веришь, что все измениться. Что все будет хорошо.

Чушь собачья.

С этими мыслями Барс мчался по трассе в город. То и дело он оглядывался по сторонам. Вдруг слежка? Ее могли организовать рыжий урод и его дружки. Или враги Старика. Но нет, все было чисто.

Оставить Полину было сложно.

В первый раз хотелось кричать и крушить все вокруг. Но его заставили сделать это. Притвориться мертвым. Уехать.

А во второй это стало настоящей пыткой. Только в этот раз Барс сделал это по доброй воле. Не мог иначе. Ведь синеглазка была в опасности рядом с ним. А она не может пострадать. Она не связана со всем этим дерьмом, в которое втянул его Старик.

Он мертв.

Мертвые не должны приходить к тем, кого когда-то любили.

Они не должны оживать — их постараются загнать обратно в могилу.

Барс рисковал, назначив Полине встречу. Честно говоря, когда она потеряла сознание, он вообще хотел свалить. Но не смог. Сделал неуверенный шаг, но вернулся, кинул на землю куртку. Взял свою синеглазку на руки и сел, пытаясь привести ее в чувство.

Она была такой беззащитной, что сердце кровью обливалось. И больше всего Барсу хотелось защитить ее. Закрыть собой. И разорвать на части любого, кто попытается обидеть ее.

А еще Полина была невероятно красивой. Он не мог оторвать взгляда от ее бледного лица, разглядывая длинные ресницы, ямочки на щеках, чуть приоткрытые пухлые губы, которые и без блеска и помады казались розовыми.

Барс гладил ее по волосам, прижимался щекой к ее виску, шептал ее имя, сам этого не замечая. Странно, но от нее пахло также — тонкий и теплый аромат солнца и винограда. Хотелось зарыться носом в ее волосы и вдыхать этот аромат, как раньше. Как три года назад, когда все было иначе.

А потом Полина пришла в себя, плакала и кричала — была в настоящем шоке. Барс с трудом вынес ее горькие слезы — самому хотелось кричать от боли, но он сдерживался. Старался быть спокойным. Выдержанным. И едва не сошел с ума, целуя любимую.

Это не входило в его планы. Но тело будто действовало само. Барса тянуло к Полине — к ее губам, рукам, тонкой талии. Хотелось обнять синеглазку, прижать к себе и никогда больше не отпускать. И чтобы эти три года, которые разделяли их, превратились в пыль.

Они целовались и не могли остановиться. Губы Полины были с привкусом слез. Поэтому и поцелуй был горьким. Но Барс не мог оторваться от них — словно сошел с ума. Он дико скучал. Хотел к ней. Каждый день вспоминал.

И не целовал других.

Но уйти все равно пришлось. Барс хотел уйти насовсем, снова пропасть, чтобы не причинять синеглазке боль. Но Полина не позволила. Схватила пистолет и…

Вспоминая, как она прижимала заряженный ствол к своему виску, Барс до сих пор испытывал ужас. Он ведь думал, что за эти три года перестал бояться. Но нет. Это чувство все еще жило в нем. Только боялся он не за себя, а за нее. Свою девочку, которая так изменилась. Но при этом неуловимо оставалась сама собой.

Ему все-таки пришлось уехать. Но он пообещал Полине, что они встретятся. И сам не знал, почему согласился на это. То ли потому что боялся — вдруг она реально сделает с собой что-нибудь? То ли потому что дико скучал. До дрожи.

Барс выбрал людное место — набережная всегда была заполнена народом. Это только кажется, что лучше встречаться в укромных уголках. Но это иллюзия. За эти три года Барс понял — там, где много людей, больше шансов затеряться и остаться незамеченным. А там, где людей мало, ты на виду. На прицеле.

К тому же на набережной мало камер — это открытое пространство.

Время до встречи текло медленно. Барсу нужно было попасть в казино на территории бывшего аэродрома, но не получалось. Нужно было снова участвовать в гонках — внутрь могли попасть лишь победители или известные гонщики. В прошлый раз он мог победить, но предпочел помочь Полине, которую хотели столкнуть с трассы, чтобы победил какой-то тип. Барс не мог поступить иначе — испугался, что синеглазка может пострадать.

Да, она стала крутой девушкой. И не сравнишь с тем, какой была в школе — милая домашняя ученица с невозможно синими глазами. Настоящая оторва на классном байке. Гонщица по кличке Рысь, которая могла надрать на трассе задницу любому.

Но для Барса Полина все так же оставалась хрупкой девочкой, которую никто не имел права обидеть. Его любимой. Разве он мог пройти мимо?

Наверное, если Леха услышал бы это, то угорал, как гиена. И сказал бы, что он, Барс, совсем поехавший. А любовь — это для тупых. Барс часто мысленно разговаривал с другом. Леха и Вал были ему как братья.

Находясь далеко, он порой заходил на их страницы в соцсетях и смотрел фотки с фейкового аккаунта. Хотел знать, как они. Радовался за Вала, у которого с подругой было все серьезно. Выдыхал, когда изредка Леха постил сторис с Лордом — Барс боялся, что пса выкинули на улицу или прибили. Но нет. Друг забрал Лорда себе, а Обед оказался у Дилары.

Только вот к Полине Барс не заходил — она удалила все свои страницы. А если и завела новые, то он не нашел их, хотя искал часто. Скучал.

Барс понимал, что ему снова придется участвовать в гонках, скрывая лицо за шлемом и маской. Только так он попадет в казино и встретится с нужным человеком, к которому послал его отец. И ждал момента. Старался быть осторожным. Не отсвечивать. Только ему не фартануло.

Он собирался встретиться с Полиной. Обещал же. Да и его тянуло к синеглазке так, что каждая мышца внутри напрягалась, стоило ему представить ее. Разумеется, он будет осторожен. Сделает все, чтобы не навредить ни себе, ни ей.

Утром пришлось ненадолго выйти из дома, а когда Барс вернулся, его уже ждали.

Он почувствовал это в подъезде старого пятиэтажного дома, в котором снимал квартиру. В голове словно сработал датчик, предупреждающей об опасности.

Что-то не так. В подъезде кто-то есть.

Тело напряглось, рука скользнула к пистолету, который Барс всегда носил с собой. Надо уходить. Прямо сейчас. И сразу бежать к байку, который припаркован неподалеку. Арендованную тачку можно отмести сразу — она менее манёвренная. На мотоцикле легче затеряться.

Барс начал медленно спускаться, стараясь не шуметь. Руки привычно сжимали пистолет, чувствуя его тяжесть и холод. А дыхание стало частым — как и пульс.

Он оказался на первом этаже, когда на него набросились из-за спины и ударили по голове. А когда Барс разлепил глаза, чувствуя, как по лицу стекает кровь, то уже находился в своей квартире, куда его принесли несколько здоровых мужиков. Он лежал на полу в большой комнате со связанными руками. Пистолет отобрали.

— Какая неприятная встреча, — раздался смутно знакомый голос.

Барс поднял голову грязно выругался. От ярости, которая холодила тело. И тут же получил по ребрам. Дышать сразу же стало тяжело.

В потрепанном кресле сидел отчим Полины, закинув ногу на ногу и насмешливо глядя на парня.

— Так и думал, что ты останешься таким же тупым гопником, — довольным тоном сказал Андрей, вертя в руке зажигалку в виде пистолета, которую Барс оставил в квартире.

— Пошел ты, гнида, — сквозь зубы процедил парень. Снова удар по ребрам — и резкая боль тут же застлала глаза.

— Будь повежливее, сопляк, — хмыкнул Андрей. — Не то придется тебя проучить. Ах да, я же тебе должен.

С этими словами он встал, подошел к Барсу и несколько раз ударил его ногой в живот.

— Это — за то, что ты поднял на меня руку три года назад, — отрывисто говорил Андрей. — Это — за твое хамство по отношению ко мне. Это — за то, что бывал в моем доме. А это — за то, что запудрил мозги моей дочери.

— Тебе же на нее плевать, — хрипло рассмеялся Барс, терпя побои. Он ни звука не издавал, пока Андрей бил его. Держался. Страха как такового не было — только ярость. И желание вмазать этому подонку в дорогом костюме. Откуда он вообще только появился?!

Мужчина жестом велел поднять Барса, и его помощники с готовностью сделали это.

— Она из-за тебя сошла с ума, — ответил Андрей, с презрением рассматривая парня. — Моя милая девочка превратилась в непонятно кого.

С этими словами он ударил Барса по лицу — тот сразу почувствовал вкус крови на губах.

— Лечись, ублюдок! — выкрикнул парень. И снова получил — теперь под дых. Не выдержал и согнулся, глотая воздух окровавленными губами.

— А ты мне скажи, где лечиться? — взял его за шиворот Андрей. — Где лечат так, что мертвых на ноги ставят, а? Или это ваш маленький семейный секрет? Как там твой папаша? В курсе, что Сперанского ищут серьезные люди? Когда он «умер», они очень огорчились. И до конца не верили в это. Знаешь, как они обрадуются, когда я приведу им сыночка Сперанского? Который жив и здоров. Понимаешь, это я добренький. Интеллигентный. Ударил пару раз — и то, можно сказать, по-отечески. А они с тебя шкуру спустят. И я не шучу. Хотя… — Андрей оскалился. — Мне все равно, что с тобой сделают. Я просто отдам тебя и получу небольшую награду.

— Какая же ты мразь, — выдавил Барс. — Был мразью. И ей же остался.

В ответ Андрей лишь улыбнулся.

— Поосторожнее со словами, выродок. Ребята, упакуйте его в машину, — велел он.

Барсу вкололи что-то, и он потерял сознание.

Барс с трудом открыл глаза. Тело было тяжелым, голова ныл, а в ушах слышался стук собственного пульса. На губах запеклась кровь, и ее железный привкус чувствовался во рту. Ребра болели от ударов.

Сколько времени он пробыл без сознания, Барс не знал. Но понимал, что сейчас время играет против него. Те, кто охотился за Стариком, все ближе.

Придя в себя, он огляделся. Понял, что находился в полутемном помещении, крепко привязанный к стулу с заведенными за спинку руками. Так, что не пошевелиться. И не сбежать.

Что они будут делать? Пытать его? Боли он не боится. Больше боится, что найдут Полину и сделают что-нибудь с ней. От одной этой мысли сознание Барса затопила ярость. Он не может допустить этого!

Барс принялся раскачивать стул, чтобы добраться до стола в углу. Надеялся, что там, может быть, лежит то, что поможет освободиться. Хотя на самом деле понимал, что это маловероятно. Но он не привык сдаваться без боя. Жизнь научила не сидеть на месте, а действовать.

Стул был тяжелым, и Барсу приходилось напрягать все мышцы, чтобы раскачивать его и потихоньку двигать к углу. Однако добраться до заветного стола не получилось. Дверь неожиданно распахнулась, и в помещение проник свет, от которого Барс зажмурился.

А когда он привык к свету, то глазам своим не поверил. Перед ним стояла Полина. Ее лицо было скрыто защитным стеклом, но он все равно узнал ее. Узнал бы из тысяч других девушек.

На его лице появилась улыбка. Но тотчас потухла.

Что синеглазка тут делает?! Ей нельзя тут находиться! Это опасно! Уходи, синеглазая!

— Ты чего здесь забыла? — тихо проговорил Барс, не сводя с девушки глаз.

Она подошла к нему и спешно осмотрела — убедилась, что не ранен. А потом с облегчением вздохнула и сжала его плечо.

— Слава богу... Дима, ты жив.

— Что ты здесь забыла? — почти с отчаянием повторил он.

— Не так ты приветствуешь спасателей, — сказала Полина. А следом порог переступил Леха.

Его лучший друг.

На нем был камуфляжный костюм и тканевая маска, закрывающая половину лица. Леха стал крепче в плечах — видимо, качался. А выражение лица больше не было дерзким, как в школе. Скорее, уверенным. Друг повзрослел.

— Это он, — тихо сказал Леха, глядя на Барса немигающими глазами. В его глаза страшно было смотреть — столько там было боли и потухшего отчаяния. Такое бывает, когда уходят близкие.

— Я же говорила, — нетерпеливо ответила Полина. — Дим, ты не ранен?

— Я в порядке.

— Это реально он… — Все никак не мог прийти в себя Леха. — Черт…

— Я не черт, — нашел силы пошутить Барс. На его лице расплылась улыбка.

Как же он скучал по этому придурку.

Часто о нем думал. Они ведь как братья были. Почти каждый день вместе.

— Я тебя убью! — прорычал Леха. Даже кулаки сжал, а его ноздри гневно раздувались. Только вот глаза заблестели еще сильнее.

— Ну чего ты, зайка, — ухмыльнулся Барс. — Иди к папочке.

— Я тебя реально прикончу, отвечаю.

Кажется, Леха до сих пор не мог поверить в происходящее. Замер и смотрел на школьного друга болезненно блестящим глазами. Так, будто не мог понять, что сделать — ударить его или обнять.

— Леш, времени мало, — поторопила Полина, видя, что парень завис. Тот стряхнул с себя оцепенение и подскочил к Барсу. В его руке появился нож — лезвие опасно блеснуло в свете.

— Ты меня реально убить собрался? — поинтересовался Барс.

— Не тупи, — выдохнул Леха, оглянулся на всякий случай и стал разрезать ножом веревки. В руке Полины появился второй нож — поменьше. Она стала помогать.

— Уходите, — сквозь зубы сказал Барс. — Вас поймают. Уходите.

Их жизни заботили его больше, чем собственная.

Они не должны вляпаться во все это дерьмо. Они должны жить счастливо, подальше от таких людей, как Старик и его враги.

Разумеется, Полина и Леха не ушли.

— У нас есть несколько минут, — ответил друг, сосредоточенно работая ножом. — Лучше выслушай план действий. Выходим, идем на кухню, там есть дверь. Через нее попадаем в сад. Бежим к забору. Перелазим — и в тачку. Охрана сейчас занята, камеры вырублены. Усек, что делать?

— Усек.

Вдвоем с Полиной они управились довольно быстро. И только Барс встал на ноги, чувствуя, как ноют затекшие мышцы, как Леха грубовато обнял его. Похлопал по спине. Взлохматил волосы.

— Я тебе точно всю морду разобью, — тихо сказал он. — Просто в кровину…

— Свалим, и делай, что хочешь, — щедро разрешил Барс, сам все еще не веря, что его спасают.

— Ты в порядке? Не ранен? Бежать сможешь?

— Все норм. Уходим.

— Ок. Морду я тебе набью позже, урод, — пообещал Леха и осторожно вышел из помещения. Оно оказалось кладовкой, примыкающей к кухне на первом этаже какого-то роскошного особняка, в котором то ли только что закончился ремонт, то ли еще длился.

Рядом с дверью лежал мужик — один из тех, кто встретил Барса в подъезде. Признаков жизни он не подавал.

— Ты его грохнул? — поинтересовался Барс.

— Спятил? Вырубил на несколько минут. Давай затащим его сюда, чтобы хватились не сразу. Бери за руки, я за ноги. Ну и кабан…

Мужик был тяжелым, но вдвоем парни справились быстро.

— Теперь идем, — тихо скомандовал Леха, осматриваясь.

— Идем.

Барс взял Полину за руку, и их пальцы переплелись. Он чувствовал, что ей страшно — у самого сердце едва не выскакивало из груди. Но старался оставаться спокойным. Она должна знать, что он защитит ее. Во что бы то ни стало.

Они оказались на кухне с широкими окнами и французской дверью, но выйти не успели. На улице появился охранник, который разговаривал с кем-то по рации. И Леха тотчас жестом велел отойти к стене. Барс прижался к ней спиной, отпуская руку Полины и готовясь напасть на охранника, едва тот войдет на кухню. Барс сделал знак Лехе, и тот сложил большой и указательный палец, показывая, что окей, согласен.

— …выбило автоматы, иду проверять щиток в подвале, прием, — говорил охранник, заходя на кухню. По виду он был совсем пацан. Неопытный.

— Проверь и доложи, что с ними, — ответили ему.

Связь прервалась. И спустя полсекунды на охранника набросился Барс. Драться он умел, и за три года только улучшил свои боевые навыки. Однако сейчас его задачей не было причинение физической боли. Он просто должен был вырубить противника.

Резкий удар по челюсти снизу верх — и охранник отключился, не успев понять, что происходит.

— Уходим, — скомандовал Барс, снова беря Полину за руку. — Держись со мной рядом, поняла?

Девушка лишь кивнула в ответ.

Леха снова первым оказался на улице — все было чисто, и он поманил Барса и Полину за собой. Они помчались по участку к высокому забору, за которым высились березы. А где-то вдалеке слышались женские крики. Как будто бы у кого-то была дикая истерика. Так часто кричала мать когда-то...

— Что это? — спросил Барс у Лехи. Может быть, кому-то тоже нужна помощь?

— Забей, так надо, — загадочно ответил тот.

Первым на забор забрался Леха. Вместе с Барсом он помог подняться и спуститься Полине. Сам Барс был последним. На всякий случай оглянувшись, он подтянулся на заборе, перелез его и спрыгнул на землю.

— Куда теперь? — внимательно глянул на друга Барс.

Тот молча поманил друга за собой и побежал в сторону. Барс и Полина двинулись следом.

Машина ждала их в нескольких минутах от особняка, к котором держали Барса. Это оказалась старая иномарка, чьи номера были замазаны грязью.

— Я за рулем, — сказал Леха, доставая ключи. Но садиться сразу не стал. Подошел к Барсу и от души врезал ему по лицу. Тот едва не упал — не удержался на ногах от неожиданности. Лапа у Лехи всегда была тяжелой. И удар был хорошо поставлен.

— Это тебе за то, что три года прятался, — прошипел Леха.

Барс улыбнулся окровавленными губами.

— Справедливо, — сказал он, стирая кровь тыльной стороной ладони. Барс так был рад видеть друга, что не обиделся. Сам бы на его месте себе врезал от души.

— Справедливо — если бы я тебя поломал на три части, придурок, — сплюнул Леха. — Я думал, ты сдох! А ты… Ты… Какого вообще фига, а?

В его глазах блеснула не то ярость, не то слезы. Барс опешил. Никогда не видел, чтобы друг плакал.

— Потом объясню, — крепко сжал он челюсти.

— Знаешь, что мы пережили? Я, твоя девчонка, Вал! Все! — Леха резким движением вытер глаза.

— Прости. Так было нужно, — тихо проговорил Барс.

— Мальчики, нам ехать надо! — вмешалась Полина. Ее голос был таким тревожным, что у Барса появилось ощущение, будто она едва держится.

— Погнали! — велел он. — Чел, если хочешь меня избить, давай сначала свалим. А потом я буду весь твой.

— Нужен ты мне, — фыркнул Леха, садясь в тачку. — Запрыгивайте.

Барс и Полина сели назад, снова не отпуская рук друг друга.

Машина сорвалась с места и погнала прочь по грунтовой дороге, вскоре выехав на асфальтированную. Дом, в котором держали Барса, остался позади.

Стоя под проливным дождем, я ждала Диму. Струи били меня по плечам, одежда промокла насквозь, и было холодно — так, что от ветра по телу пробегала дрожь. Волосы потемнели от воды, и теперь противно прилипали к спине. А редкие слезы смешивались с каплями и стекали по моему лицу.

Дима так и не пришел, хотя обещал. Снова бросил меня. Оставил одну.

Нужно было уйти сразу, ведь головой я все понимала — раз не пришел вовремя, не придет совсем. Но сердцу ведь не прикажешь. Сердце — последний оплот надежды. Оно заставляло меня верить в то, что Дима придет. И я стояла, как дура.

Дождь стих так же внезапно, как кончился. И я пошла домой прямо по лужам. Мне было все равно, что я мочу ноги, порчу кеды и могу заболеть. Разочарование не отпускало меня, и я думала только о том, где искать Диму.

Неужели мы больше никогда не встретимся?

Домой я добралась на автобусе и, едва переставляя ноги, завалилась в квартиру. Дилара увидела меня и только руками всплеснула.

— Ты что, под ливень попала?! Кошмар какой, ты же вся мокрая! А ну, иди в душ! — раскомандовалась подруга. — Я тебе чай с малиной сделаю.

Горячие струи воды согрели мое тело, и я немного пришла в себя. Вышла из ванной, кутаясь в теплый халат Дилары, выпила чай.

— У тебя пальцы дрожат, — вдруг сказала подруга, которая внимательно за мной наблюдала. — Говори, что случилось.

— Все в порядке.

— Ты меня не проведешь, — погрозила мне пальцем Дилара. — Говори! Это из-за мамы, да?

Мне даже врать не пришлось — я просто рассказала подруге половину правды. Не о Диме, а о маме. О том, что она не просто не позвала меня на день рождения, а скрыла тот факт, что они будут его отмечать. Мама и отчим позвали в ресторан всех, даже Руслана и Сашу, а меня — нет.

Дилара привычно обняла меня.

— Какая же она дура! Прости, Полин, что я так говорю о твоей маме… Но просто зла не хватает! Не понимаю, как так можно поступить с собственной дочерью! — горячилась подруга. — В голове не укладывается! Если бы вдруг моя мама не позвала меня на день рождения, я бы с ней вообще общаться больше не стала! Послала бы на три буквы, и оборвала связь! Ох… Полин, а ты что делать думаешь?

— Ничего, — ответила я, глядя в одну точку в окне. — Для меня ее больше не существует. Если подумать, хорошей матерью она была до смерти папы. Потом мною занималась бабушка. А затем появился Андрей, и она с самого начала выбрала его, не меня. Так обидно, — на моем лице появилась усталая улыбка. — Я ведь пыталась быть хорошей дочерью несмотря ни на что.

— Знаю, — погладила меня по влажным волосам Дилара. — И я всегда удивлялась твоему терпению.

Наш разговор был прерван настойчивым звонком в дверь. Я вскочила на ноги, вдруг подумав, что это может быть Дима. Проклятая надежда вцепилась мне в руку, как пес, и до последнего не хотела отпускать.

Я побежала в прихожую, а Дилара с удивлением пошла следом за мной. Но распахнув дверь, я увидела не Диму, а Игоря — друга детства.

— Привет, девчонки! Сюрприз! — провозгласил он и раскинул руки в стороны, приглашая нас в свои объятия. За эти три года мы стали довольно близки все втроем.

Мы с Диларой обняли друга, потом все вместе уселись на диван. Я изо всех сил старалась делать вид, что рада встрече, но никак не могла выбросить из головы мысли о Диме. Что теперь делать? Где его искать? Почему он не пришел? А вдруг с ним что-то случилось? Или же он просто с самого начала врал мне, что придет? Чтобы я ничего с собой не сделала…

Игорь загорел на отдыхе и выглядел отлично. За эти три годы он, казалось, не изменился. Все те же растрепанные каштановые волосы, серо-зеленые глаза и колечко в носу. За широкой улыбкой скрывалась уверенность в себе, а за широкой толстовкой в стиле оверсайз — крепкие плечи и торс. Игорь был из тех парней, которые казались худощавыми, неспортивными, но стоило им напрячь руки, как появлялись мускулы и вены.

Он привез нам сувениры и магниты, а еще заказал пиццу. И вообще, выглядел довольным жизнью.

— Как там твоя новая девчонка? — спросила я, стараясь делать вид, что весела.

— Да никак, мы расстались, — пожал плечами Игорь. — Она мне мозги выносила, когда на отдыхе был. Не верила, что с родителями и братом полетел. На фиг мне такая?

— Все по Вике скучаешь? — поинтересовалась Дилара, хотя ей не стоило говорить об этом. Вика — бывшая девушка Игоря, которая когда-то бросила его ради Димы, была его болевой точкой. Она все-таки вернулась к нему тогда, три года назад. Но долго они все равно не встречались. Снова расстались. Почему — он не рассказывал, лишь сухо ронял, что «не сошлись характерами». С тех пор у Игоря был марафон под названием «Найди себе пару». Он постоянно знакомился с девчонками на тусовках или находил их в специальных приложениях. Но у него ничего ни с кем не получалось построить нормальные отношения. Месяц, два — и они расставались. Мы с Диларой не раз обсуждали это и пришли к выводу, что Игорь зациклился на Вике. Он все время вспоминал бывшую и часто мониторил ее в соцсетях.

— Может быть, и скучаю, — пожал плечами Игорь. Его улыбка погасла. — Не знаю, девчонки. Это все так сложно. Иногда говорю себе — стоп, хватит сравнивать ее с другими. Просто вычеркни ее из своей головы. А иногда… Такая тоска берет. Хоть вой. Я готов сорваться и ехать к ней. Прощать. Хотя сам не знаю, за что. Или просить снова быть со мной. Я идиот, да? Зациклился на бывшей.

— Нет. Ты просто все еще не можешь психологически выйти из отношений с Викой, — вздохнула Дилара. — Поверь, мне это было знакомо. Когда мы с Лехой расстались, я чувствовала то же самое. Ненавидела его. И в то же время скучала.

— Игорь, а почему вы расстались? — спросила я. Мне было искренне жаль друга. Любовь порою привязывает крепче веревок. Особенно если это больная любовь.

Он прикусил губу.

— Не хочешь — не говори, — торопливо добавила я, понимая, что вопрос неуместный.

Игорь внимательно посмотрел на меня. Его глаза, которые в полутьме квартиры казались стальными, вспыхнули. Должно быть, ему больно было вспоминать.

— Извини за вопрос, — вздохнула я.

— Все в порядке. Просто она узнала… То есть, поняла одну важную вещь.

— Какую?

— Что я не могу простить ее измену, — хрипло сказал Игорь. — С Барсом. Теперь я должен извиниться, что говорю о нем. Знаю, ты не любишь вспоминать прошлое.

Да, мне действительно было больно говорить о Диме. По крайней мере, раньше. Но теперь я знаю, что он жив…

— Не переживай, — тихо произнесла я. — Уже три года прошло.

— Короче, я не простил Вике измену. Но и отпустить не мог. Мучал и себя, и ее. Сравнивал нас. Пытался понять, чем я хуже? Почему она выбрала его? Потому что он был плохим парнем, а я хорошим? Потому что он дрался с гопотой на улице и тусовался на вписках, а я красиво ха ней ухаживал и дарил цветы? — В голосе Игоря зазвенела горечь, но он вовремя остановил сам себя. — В итоге Вика сама ушла от меня. Нашла нового парня. Сейчас они вместе живут. Короче, девчонки, к черту любовь. Давайте выпьем за это!

И он, явно решив поменять тему, поднял бокал с соком.

Игорь остался у нас ночевать — Дилара постелила ему на полу. Квартира погрузилась во тьму, все уснули, кроме меня. А я лежала на спине и думала о Диме.

Где ты?

Как ты?

Почему ты не сдержал своего обещания?

Я смогла сомкнуть глаза лишь на рассвете, но провалиться в сон не успела — завибрировал телефон. Сначала я думала, что это снова Руслан, который названивал половину вечера, несмотря на то, что в сообщении я попросила не делать этого. Но нет. Это была его сестра.

Несколько раз я отклонила звонок Саши, но она написала мне: «Пожалуйста, поговори со мной! Я снова видела его!»

Меня будто током ударило. Сон моментально пропал, а пульс подскочил. Сразу стало понятно, что Саша говорит о Диме.

Я осторожно встала и, перешагнув через Игоря, пошла на балкон. Плотно закрыла дверь, села на стул и сама перезвонила Саше.

— Полина, — раздался в трубке ее прерывистый голос. — Полина, я схожу с ума. Мне так страшно…У меня галлюцинации… Я видела его… Дом… Тащили… Со второго этажа… Мне очень страшно! Я довела себя, довела! Мне больше некому рассказать… Только тебе…

Она заплакала. Мне самой хотелось кричать во всю мощь легких, но я взяла себя в руки. Буквально силой воли заставила себя оставаться спокойной.

— Саша, все хорошо. Остановись. Сделай несколько глубоких вдохов и выдохов… Да, вот. Еще. Молодец. А теперь скажи мне, кого ты видела.

Она послушалась меня и, кажется, даже смогла немного прийти в себя. По крайней мере, перестала рыдать и более-менее внятно объяснила, что произошло.

— Я приехала в новый дом папы, — медленно начала Саша. — Он построил особняк за городом. Это закрытый поселок…

— Дальше, — осторожно прервала я ее. — Ты приехала в новый дом.

— Да. Пошла на второй этаж. Там… У папы есть сейф, в нем всегда лежит наличка. Они еще не переехали, но он держит наличку во всех квартирах. Говорит, что на всякий случай… Мне нужно было взять немного… Я знаю код. Подсмотрела, — прошептала Саша. Кажется, ей было стыдно говорить об этом. А я не стала читать ей лекции о том, что воровать — это плохо.

— Хорошо, что потом? — все так же мягко спросила я. Но как же тяжело мне давалось оставаться спокойно!

— Я не успела взять деньги… Папа приехал… Ночью… Я и не думала, что приедет. Не успела взять деньги, спустилась на первый этаж. Спряталась. И увидела, как какие-то мужчины несут Диму, понимаешь?! — воскликнула Саша, снова начиная нервничать. — У меня галлюцинации, я сумасшедшая, ненормальная! Он же умер… А я… Ненавижу, ненавижу… Как я себя ненавижу, такая мразь,

— Тихо, тихо, все хорошо, малышка, — начала успокаивать ее я. У самой сердце готово было выскочить наружу.

Я не понимала, что происходит. Откуда в новом доме отчима мог взяться Дима? Но у Саши не галлюцинации. Он ведь действительно жив! Только… Почему тогда Андрей притащил Диму в свой дом ночью? Что вообще происходит? Как мне быть?

Единственное, что я понимала — нельзя терять связь с Сашей. Сейчас она единственная ниточка, которая связывает меня с Димой.

— Он даже после смерти не оставляет меня, — плакала в трубку Саша, не зная, что творится у меня в голове. — А я… Я так опустилась, Полина. Я ужасная. Ненавижу.

Раздался звонкий хлопок — кажется, Саша сама себя ударила по щеке.

— Пожалуйста, успокойся, — тихо попросила я. — Саша, ты ни в чем не виновата. Ни в чем.

— Мне нужно пойти в психушку, да? — жалобно спросила она.

— Все хорошо. Никуда не нужно. Давай я встречусь с тобой? Ты все еще там? В доме отца?

— Да…

— Саша. Что сделали те мужчины с Димой? — задала я вопрос, который больше всего меня интересовал.

— Но это же галлюцинация… — выдохнула Саша. — Наверное, это был кто-то другой. А мне почудилось, что Дима.

— Просто ответь мне. Пожалуйста.

— Ладно… Они заперли его в кладовом помещении рядом с кухней.

— То есть, он был… Жив? — осторожно спросила я. Это волновало меня больше всего.

— Наверное… Один из них сказал что-то вроде: «Придет в себя к утру», — прошептала Саша дрожащим голосом. — А второй сказал, что будет сторожить у двери. Это люди, которые работают на папу, Полина. Неужели они бандиты?..

— Они видели тебя? — продолжала я.

— Нет, я же пряталась от папы… Если он узнает, что я ворую деньги, то… — Саша не закончила, но я и так понимала, что будет. Андрей придет в ярость.

— Не узнает. Где ты сейчас?

— На втором этаже. Мне страшно, что я сошла с ума, — снова всхлипнула Саша.

— Ты не сошла с ума, — тихо сказала я, глядя на то, как солнце озаряет медью высотки напротив. —

— Думаешь, Дима… жив? — хрипло рассмеялась Саша.

Мне нужно было решиться. Сказать или нет? Если скажу, нарушу слово, которое дала Диме. Если не скажу, не смогу использовать помощь Саши, чтобы спасти Диму. Наверняка его похитили. Не знаю, как с этим связан мой невероятный отчим, но просто так людей без сознания не прячут! Он ведь говорил, что ему грозит какая-то опасность.

Из двух зол нужно выбирать меньшее. Пора решиться.

— Если я скажу тебе, что это действительно был Дима, ты поможешь его спасти? — прямо спросила я, идя ва-банк.

— Что?.. — прошептала Саша. — Что ты сказала? Повтори.

— Если он жив, ты поможешь его спасти? — В моем голосе звенела сталь.

— Как? — беспомощно спросила девушка, явно находясь в шоке. — Этого не может быть…

— Я потом тебе все объясню. Просто скажи — готова ли ты помочь?

Воцарилась тишина. Мне казалось, что в этой рассветной тишине я слышу, как стучит мое собственное сердце.

— Да, — наконец, сказала Саша. — Помогу, но… Как? Чем? Что вообще происходит?

— Я и сама толком не знаю. Знаю только, что Диму нужно спасти. Возможно, твой отец хочет сделать с ним что-то плохое, — сквозь зубы проговорила я.

Саша сглотнула — я слышала это в трубке.

— Хорошо… Но мне делать, Полина? — жалобно спросила она.

— Во-первых, успокойся. Во-вторых, не уходи и будь со мной на связи. В-третьих, жди. Я скоро приеду. Только дай точный адрес. Где находится дом?

У меня не было плана — только желание спасти Диму. Такое сильное, что я почти перестала нервничать и боятся. Пусть эмоции придут потом. Сначала — дело.

Саша пообещала, что будет со мной на связи и даже перестала всхлипывать. А я бесшумно собралась и выскользнула из квартиры, пытаясь понять, что делать.

Сначала я хотела пойти в полицию. Потом поняла, что не стоит. Ведь по каким-то причинам Дима не обращался в органы, а прятался вместе с семьей. Значит, связываться с полицией они не хотели. Возможно, боялись. Возможно, понимали, что это не поможет. Если я поеду в полицию, мне, может быть, вообще не поверят, что человек, который погиб три года назад, жив и находится фактически в заложниках у моего отчима. А если вдруг произойдет чудо, они поверят и даже спасут его, то всему миру станет известно — авиакатастрофа была фейковой. Сперанский и его семья живы. И может быть, тогда с ними действительно что-нибудь сделают. Они ведь не просто так прячутся… Да и Дима говорил, что никто не должен знать о нем. Иначе может пострадать не только он, но и другие.

Мысли терзали голову, и я никак не могла собраться и понять, что делать. А потом просто набрала Леху, который еще спал. И сказала ему, что нам нужно срочно встретиться.

Он, конечно, удивился, но сразу понял — что-то случилось. Поэтому согласился встретиться как можно скорее. И уже через двадцать минут мы увиделись около его дома — я приехала на байке.

— Что случилось? — сонно спросил Леха. — У тебя какие-то проблемы?

— Дима, — ответила я. — Он жив.

— Что? — переспросил Леха и внимательно пригляделся к моему лицу, словно проверяя, не пила ли я. — Полина, что с тобой? Ты в порядке, вообще?

— Дима жив, — повторила я. — И его нужно спасать. Прямо сейчас. Я не знаю, что делать.

Леха побледнел. Даже отступил на шаг — мои слова будто резали его по живому.

— Ты что несешь? — сощурился он.

— Я серьезно.

— Полина, иди домой. О таких вещах не шутят.

Леха развернулся, но я схватила его за руку.

— Стой! Это правда! Я все… все объясню. Только выслушай. Пожалуйста.

Кажется, в моих глазах было что-то такое, что заставило Леху остаться и действительно выслушать меня. Я рассказывала о том, как мы с Димой встретились, о том, как я ждала его, о том, как мне позвонила Саша… А он слушал молча и на его скулах постепенно проявлялись красные пятна.

Когда я закончила рассказ, поняла — он мне верит. С трудом, но верит.

— Я его сам прикончу, если он действительно жив, — глухо сказал Леха, сжимая кулак.

— Сделаешь с ним все, что захочешь, только давай подумаем, как быть? Дима у моего отчима. Не знаю, что происходит. Но чувствую, что Дима в опасности. И что он… Что он реально может умереть. Я второго раза не переживу, — прошептала я.

Леха потер переносицу. Взял себя в руки и решил:

— Поехали. По дороге дашь мне поговорить с этой девчонкой. Нужно понять, насколько там серьезная охрана. И что мы сможем сделать.

Сначала мы заехали в мастерскую, где Дима чинил машины. Никого не было, и он взял один из автомобилей. Сказал, что на своей тачке ехать опасно, а эту все равно будут красить и апгрейдить. Номера замазать грязью и будет норм.

— А если нас полиция остановит? — поинтересовалась я.

— Тогда мы неудачники, — отмахнулся Леха. — Но лучше пусть менты, чем бандитосы.

— Никто не хватиться?

— Неа, сегодня выходной.

Мы поехали за город по полученному от Саши адресу. Она действительно оставалась на связи — рассказывала своим дрожащим голосом все то, о чем расспрашивал Леха. План, как спасти Диму, мы придумали вдвоем. И Саша должна была нам помочь.

Она рассказала, сколько в доме охранников — оказалось, что один сторожит Диму на первом этаже, еще трое находятся на территории дома. Сколько камер и где они расположены. Какой план первого этажа и что находится рядом с участком. Вопросов Леха задавал очень много, а Саша послушно отвечала.

По нашему плану она должна была вырубить электричество во всем доме, чтобы отключить камеры. И затем сделать вид, что ей плохо — чтобы к ней сбежались охранники. В это время мы перелезем через забор напротив кухни, зайдем в дом, и Леха вырубит того, кто охраняет Диму. Затем мы забираем его и уходим тем же путем.

Вернее так — сначала Леха хотел пойти один. Но я категорически настаивала на том, что тоже пойду. Не буду ждать в машине. Ему пришлось отступить — так сильно я напирала.

— Саша, ты поможешь нам? — спросила я девушку, которая оставалась на громкой связи.

— Да, — ответила она. — Мне страшно, но… Я не могу иначе. Только… папа же не узнает?

— Я не могу тебе гарантировать этого, — честно сказал Леха, уверенно ведя машину. — Ты должна сама решить, Саша, пойдешь на это или нет.

— П-пойду, — согласилась она. — Иначе… Всю жизнь себя корить буду.

— Это смелый поступок, Саш, — вздохнула я.

— И я не сумасшедшая, — рассмеялась она — в ее голосе все еще сохранялись истерические нотки.

Дальше все было словно в кино — казалось, я не участвую, а наблюдаю со стороны за происходящим.

Мы с Лехой припарковались неподалеку от забора — благо, что дом отчима была крайним. Саша под руководством Лехи сумела вырубить электричество, а сама побежала ко входу, чтобы устроить настоящее представление — она должна была изобразить приступ. В это время мы с Лехой перелезли через забор, вернее, перелез Леха и буквально потащил меня за собой. И, осмотревшись, нырнули во французскую дверь, ведущую на кухню.

Леха велел мне спрятаться, а сам подкрался к охраннику и ударил его — как, я даже не видела. Слышала лишь глухие звуки короткой, но яростной борьбы. А когда вышла из своего укрытия, охранник уже лежал на полу без сознания.

Странно, но я до последнего не верила, что в кладовке находится Дима. Я открыла дверь и вошла внутрь первой, пока Леха на всякий случая связывал охранника.

Дима сидел на стуле, к которому был крепко привязан. Его лицо и светлая футболка были в крови. Но взгляд при этом был жестким — не как у проигравшего. Правда, стоило ему увидеть меня, как его глаза стали совсем другими — нежными до безумия.

Леха, увидев друга живым, чуть не упал, но смог взять себя в руки. Освободил Диму от веревок, пообещал набить морду, и мы убежали. Успешно, если не считать охранника, которого понесло на кухню. Сели в машину и поехали прочь. Я, Дима и Леха, который все-таки врезал другу. Но я видела, как он на него смотрит. И понимала — Леха в шоке, но рад до ужаса.

Саша осталась в доме, но я продолжала переписываться с ней. Она сообщила, что все хорошо. Ее повезли домой. А еще написала, что началась какая-то суета. Видимо, поняли, что Дима исчез.

Я сидела рядом с Димой, держа его за руку, и, кажется, только-только начала осознавать, что происходит. Тепло его рук успокаивало. Я до сих пор не могла поверить, что у нас все получилось, и мой Дима снова со мной. Живой.

— Куда теперь? — спросил Леха, то и дело напряженно поглядывая на дорогу. Боялся, что может быть погоня. Но ее не было. Пока что.

— Высадите меня, — велел Барс.

— Ага, сейчас, высажу, еще и ковер красный расстелю, чтобы ты по нему ступал, — отозвался Леха. — Слышь, дебил, я без понятия, что происходит. Но бросать тебя не собираюсь. Ты один раз уже от Полинки смотался.

— Зачем ты ему рассказала? — нахмурился Дима.

— Уж извини, хотела тебя спасти! — воскликнула я, а он нежно поцеловал меня в щеку. Словно говоря: «Прости». Мое сердце тотчас растаяло.

— Вам опасно находиться рядом со мной. Леха, реально, остановись. Они организуют погоню, — нахмурился Дима. — Будут проверять все тачки, которые едут со стороны поселка. Если нужно будет, ментов подключат.

— Да что ж ты такого, скотина, натворил, что за тобой охотятся серьезные кенты? — воскликнул Леха.

— Не я. Старик, — хмуро ответил Дима. — Останавливай, говорю.

— Куда ты пойдешь? У тебя есть бабки, телефон? — спросил его друг.

— Все на съемной хате осталось. Найду как-нибудь.

— Пока что ты нашел только неприятности на свою тощую задницу.

— Как вообще ты связан с Андреем? — нахмурилась я. — Это из-за него вы инсценировали свою смерть?

— Нет, Полина. Твой отчим — мелкая сошка, — усмехнулся Дима. — Но он ходит под теми, кто ищет Старика. Хитрая тварь. Увидел меня и решил сдать хозяевам.

— Как он вообще тебя выследил?! — воскликнула я.

— Не знаю. Может быть, увидел, когда я был в нашем дворе… Увидел тебя и потерял контроль, — признался Дима. — Ты какой-то девчонке помогла, на которую быковал один тип. Вы вместе уехали на такси, он хотел рвануть следом за вами, пришлось его подрезать.

— Ты приходил? — спросила я шепотом.

— Не сдержался, — устало улыбнулся Дима. — Скучал.

Я прикрыла глаза. Боже, как он страдал все это время. Какого это — стать мертвым при жизни? Отречься от всех, кто дорог. И стать своей собственной тенью.

— А по мне не скучал? — встрял Леха.

— И по тебе скучал. Тоже приходил как-то. Смотрел, как там мой дружище, — ответил Дима.

— Призрак, блин.

— Спасибо, что присмотрел за Лордом, — искренне поблагодарил друга Дима. — Для меня это важно.

Эти слова прозвучали серьезно.

— Не за что, — буркнул Леха, почему-то смутившись.

— А почему у тебя такие ресницы красивые? — спросил Дима, глядя в зеркало заднего вида, в котором отражалось лицо друга. — Они всегда такие длинные были?

Тот смутился, явно вспомнив салон красоты, но быстро взял себя в руки.

— Это я ко встречи с тобой готовился, — сказал Леха. — Хотел быть красивым для тебя.

Я рассмеялась. Они были милыми друзьями.

— Мой зайчик, — сделал вид, что растрогался Дима. — Ты у меня самый красивый. А теперь будь хорошим мальчиком, останови тачку, и я выйду.

— В нескольких километрах отсюда дача Вала. Помнишь, мы там чилили? — спросил вдруг Леха, глядя вправо — там, вдалеке тянулись ряды домов.

— Помню, — кивнул Дима.

— Его родители на отдыхе, сам он на дачу не ездит. Побудь там. Где ключи, знаешь. Еда есть. Я приеду за тобой вечером. Спрячу в безопасном месте.

— Эй, чел, я же сказал — со мной опасно, — возразил Дима. — Вы можете пострадать.

— Нам будет плохо, если ты снова исчезнешь, — сказала я, крепче сжимая его пальцы. — Пожалуйста, не уходи больше.

Мы с Лехой вернулись в город вдвоем, маниакально проверяя, нет ли погони. Вдруг люди моего отчима вычислили нас? Однако все было спокойно, и за нами никто не мчался. Видимо, план сработал, и мы смогли ускользнуть от Андрея, забрав Диму. Наверное, это было везение. К тому же нас не остановила полиция. И камеры не зафиксировали номера — они были замазаны грязью. Завтра машину перекрасят, заменят запчасти, а потом перепродадут.

— Что теперь будем делать? — спросила я Леху.

— Нам всем нужно залечь на дне, — ответил он, ведя машину.

— Думаешь, нас найдут? — нахмурилась я. Было ли мне страшно? Нет. Скорее, моим сердцем завладела радость. Да и адреналин все еще кипел в крови.

— Все может быть. При желании могут сопоставить факты и отыскать. Твой отчим — он кто? — повернулся ко мне друг.

— Урод, — не раздумывая, ответила я.

— Ну это понятно, — усмехнулся Леха. — А по жизни он кто? Кем работает? Чем занимается? Бабок у него явно много. Такой дом отгрохал!

— Раньше занимал высокую должность в какой-то крупной компании. А потом ему досталась фирма умершей жены. Бывшей жены, — поправилась я.

— Интересно, как так? Они же в разводе.

— Без понятия, если честно. Знаю, что фирма должна была перейти их общим детям — Саше и Руслану.

— Лайму? — поморщился Леха. Для него Руслан так и остался мажором из гимназии для богатых детишек. Лаймом. Кислым.

— Да, ему, — кивнула я. — Не знаю подробностей. Андрей стал генеральным директором, при этом вроде бы как представляя интересы своих детей, но… Но мне кажется, дело нечистое. Возможно, он провернул это как-то незаконно.

— Твой отчим точно связан с криминалом. Иначе бы не рискнул похищать человека, — прямо заявил Леха. — Да и Димас сказал, что он ходит под каким-то серьезным типом, у которого контры с его батей.

— Не удивлюсь, — кивнула я. На душе стало противно — почему мама выбрала такого мужчину? Чем он лучше моего папы? Только тем, что жив?

— Надо будет пробить инфу. Но главное — встретиться с Барсом. Он должен все рассказать. Уже от этого будем отталкиваться. И думать, что делать.

— Согласна. Он ведь… — Мой голос предательски задрожал. — Он ведь… не сбежит? Не оставит нас снова?..

— Нет, — уверенно сказал Леха. — Будет ждать нас на даче Вала. Поедем к нему вечером. Только нужно будет соблюдать осторожность. По телефону не называем имена и места. Только в переписке. Может быть, потом втроем и заляжем на дно.

— А Дилара? — спросила я. — Что она подумает, если мы оба пропадем?

Леха провел пятерней по голове.

— Придумаем что-нибудь. Я не хочу ее втягивать. И жалею, что тебя с собой взял.

— Я бы не оставила тебя одного. И ты это знаешь, — нахмурилась я.

— Упрямая ты девчонка. Но Барс раньше всегда говорил, что ценит тебя за силу характера, — вдруг вспомнил Леха.

Я улыбнулась.

— А эта… Как ее? Саша. Есть вероятность, что она расскажет обо всем отцу, — вдруг вспомнил нашу помощницу Леха. — Он ведь может сложить дважды два и все понять. Не тупой.

— Может… — Мне не хотелось в это верить. Но я не могла гарантировать, что Саша не выдаст нас.

— Тогда у нас мало времени. Собираем необходимые вещи и сваливаем. Я найду подходящую хату, привезу туда Димаса. Заберу тебя. Отсидимся и поймем, что делать дальше.

Мы с Лехой договорились о том, что будем делать, он высадил меня там, где я оставила байк, и я помчалась домой.

— Что происходит? — спросила Дилара прямо с порога. Сегодня у нее был выходной.

— В смысле? — притворилась я дурочкой.

— Куда ты уехала под утро? Снова на свои гонки? — нахмурилась подруга.

— Нет, я просто катала по трассе, пока машин не было, — как можно более убедительнее сказала я.

— Ты не умеешь врать, Туманова, — прошипела Дилара.

В это время в прихожей появился Игорь. Выглядел он бодро. Видимо, он только что вышел из душа — был в одних бриджах, а на плечах висело полотенце. А еще от него пахло персиковым гелем для душа.

При Игоре Дилара не стала расспрашивать меня дальше.

— Привет, — улыбнулся друг детства, увидев меня. — А ты где была?

— Да так, каталась, — ответила я улыбкой. — Решила развеять грусть.

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего. Просто стало… одиноко.

— Это из-за него, да? — нахмурился Игорь. — Из-за твоего парня? Перестань грустить, Полина. Уже три года прошло. Пора начать жить.

В его голосе было столько сочувствия, что мне стало не по себе. Игорь переживает из-за меня, не зная, что Дима жив. Но я не могла рассказать ему о Диме. Просто не могла. Не стоит впутывать в эту историю Игоря.

— Я начну, — твердо пообещала я. — А ты пообещай, что, наконец, забудешь свою Вику.

— Может быть, нам помочь друг другу? — шутливо предложил Игорь. Дилара удивленно на него взглянула, а я напряглась.

— Что ты имеешь в виду?

— Да шучу я, расслабься! — Друг похлопал меня по плечу, и мне стало спокойнее. Он был хорошим парнем, симпатичным, веселым, при деньгах — подрабатывал у своего отца, бизнес которого расширялся. Но я воспринимала Игоря только как друга детства, не более.

Мы разогрели остатки вчерашней пиццы и сели за стол. Я старалась делать вид, что все хорошо, хотя меня не отпускала тревога за Диму. Все ли с ним хорошо? Встретимся ли мы сегодня? Не найдут ли нас?

— Игорь, а что ты слышал об отце Димы? — спросила я.

— Сперанском? Да почти ничего, — удивленно ответил он. — Знаю, что он крутой бизнесмен, поднялся в девяностые. Мой отец говорил, что Сперанский связан с криминалом. И не удивился, когда произошла авиакатастрофа. Сказал, что его наверняка заказали.

— А враги у него были? — продолжала я.

— Мне откуда знать? У каждого крупного бизнесмена есть враги. Хотя…Слушай, — вдруг воскликнул он. — А ведь отец говорил, что перед авиакатастрофой из тюрьмы досрочно вышел какой-то мужик… Бывший партнер Сперанского, какой-то бандит. И многие поговаривали, что он Сперанского и заказал. Типа мстил за что-то. Слушай, Полина, я реально не в курсе. А тебе зачем?

— Все пытаюсь понять, что произошло, — ответила я со вздохом.

— Отпусти прошлое, — повторил Игорь. — Твой Дима не вернется. Он мертв.

Я неожиданно улыбнулась. Нет, он жив.

— И вообще. Там, где большие деньги, — большие проблемы. Если ты хочешь узнать, кто убил Диму, лучше не стоит. Сама пострадать можешь. Поверь, я знаю, о чем говорю. — Голос друга прозвучал жестко.

— Я и не собираюсь.

Дилара отправила Игоря в магазин, и снова пристала ко мне с вопросом, где я была. От него я мастерски ушла. И сказала, что сегодня уезжаю в родной город к бабушке. Потому что та заболела. Не знаю, поверила ли мне Дилара — только взглянула как-то странно. Мол, раз надо — значит, надо.

Когда я все собрала, мне позвонил Леха. Сказал, что все в порядке, и он сделал, что обещал.

— Всю инфу отправил тебе, посмотри.

— Окей. Давай, Леха, до встречи.

Ох, не стоило мне называть его по имени. Как назло, за спиной появилась Дилара, злая, как волчица.

— Туманова, говори прямо, что происходит? — рассерженно выдала она. — Я же слышала, что ты разговаривала с Лешей. Где это вы встречаться собрались? А ведь он мне сказал, что уехал в соседний город к другу! И трубку перестал брать — типа в дороге находиться! Только вот с тобой он нормально разговаривает!

— «До встречи» — это было образное выражение, — ответила я, чувствуя себя предательницей.

— Если бы я не доверяла тебе на сто процентов, то решила бы, что вы встречаетесь за моей спиной. Полина, скажи мне правду. Я же не дура. — В голосе подруге зазвенела обида. И мне стало не по себе. Что она могла себе напридумывать? Даже представлять этого не хочу.

— Ладно. Дилара, мы попали в одну передрягу. И теперь нам нужно на время уехать, — обтекаемо ответила я. А подруга, услышав это, вцепилась в меня, как клещ:

— Говори, что случилось! Я же с ума сойду! Что вы сделали?! Молчишь? Полина, я тебя не отпущу. Поеду с тобой. И точка.

— Никуда ты не поедешь. Это опасно.

— А мне плевать! Я вас с Лешей не оставлю одних! — выдала Дилара. — Не собираюсь трястись тут одна от страха.

— Успокойся, пожалуйста, — устало попросила я.

— Да как я могу успокоиться?! Как?! Ты ведь ничего не говоришь! Держишь втайне! Во что вы влипли? Что случилось! Я сейчас с ума сойду, честное слово!

У Дилары началась паника. Она начала громко говорить, почти кричать, и я видела, как она пытается унять дрожь в пальцах. Я опять почувстовала себя предательницей

— Хорошо, — сдалась я, понимая, что должна успокоить подругу. — Я скажу тебе правду. Только… Ты все равно не поверишь мне.

— Ну уж попробуй, — фыркнула она.

Я собралась с силами и сказала:

— Дима жив. Мы с Лехой спасли его. И теперь нам нужно залечь на дно.

— Что? — потрясенно спросила Дилара. Даже кричать перестала и коснулась моего лба, словно проверяя температуру. — Полин, ты заболела? Слушай, никуда не надо ехать. Ты лучше полежи, отдохни. А я Леше позвоню.

Как я и говорила, она мне не поверила. Решила, что я либо шучу, либо сошла с ума.

— Это правда, — тихо сказала я. — Поэтому сейчас я уеду.

— Быть не может, — прошептала Дилара. — Ты смеешься надо мной? Это пранк? Или…

— Говорю же, это правда. Дима жив. Его смерть была подстроена, как и смерть всей его семьи. Только об этом никто не должен знать. Никто.

В темных глазах Дилары было столько ужаса, что мне стало не по себе.

— Я случайно встретила его на гонках, — продолжила я. — Он помог мне. Дважды. А потом… Потом нам с Лехой пришлось его спасать, потому что его похитили. Мой отчим.

— Полина, — слабым голосом произнесла подруга. — Ты точно сумасшедшая.

— Считай, как хочешь, — пожала плечами я.

Нашему разговору помешал Игорь, который вернулся из магазина. Кажется, он решил, что мы поссорились, но, слава богу, вскоре уехал — ему позвонил отец и сказал, что что-то случилось. И как только друг покинул квартиру, Дилара схватилась за меня и заявила, что не отпустит одну. Она едет со мной и точка.

— Если должны держаться друг друга, — твердо произнесла Дилара. — Если тонуть — то вместе.

Подруга была бледной, но решительной. И до самого конца не верила, что Дима жив.

Саша знала, что отец придет к ней. По-другому и быть не могло. Он умный. Сопоставит, что дочь не просто так появилась в доме в ту ночь, когда туда привезли Диму. И поймет, что к чему.

Она решила убежать. Почему-то подумала, что это лучший выход. Но не успела. Пока собирала вещи, отец приехал к ним домой. Саша услышала, как хлопает входная дверь и сообразила запихать сумку с вещами и драгоценностями под кровать. А сама упала в постель, делая вид, что спит.

Скрипнула дверь — папа зашел в комнату. Шаги у него были тихими, как и много лет назад, когда они жили вместе.

— Вставай, — раздался его голос. Холодный. Равнодушный. Отец не должен так разговаривать со своей дочерью.

— Что такое? Почему ты приехал? — приподнялась Саша. Она старалась делать вид, будто только проснулась и не понимает, о чем речь.

— Встань, — повторил отец, глядя на нее с недобрым прищуром. Его стальные глаза не сулили ничего хорошего.

Саша села, сложив руки на коленях.

— Что случилось? Ты давно сюда не заезжал, папа.

— Не строй из себя дуру. Просто скажи, где он, — произнес Андрей. — Пока я добрый. Скажешь — и я уйду. Обещаю, не стану тебя наказывать.

Девушка похолодела.

— Не понимаю, о чем ты?

Отец тяжело вздохнул.

— Еще раз — где этот чертов выродок? Просто скажи. Не зли меня. Не провоцируй.

— Ты о ком, пап? — жалобно спросила Саша, прекрасно понимая, что речь о Диме.

— Ты думаешь, я тупой? Ты помогла ему сбежать. Больше некому. Но вырубить взрослого мужика ты не могла. Значит, был сообщник, — словно сам себе сказал Андрей. — Говори, кто он.

— Я реально не понимаю, о чем ты.

Отец схватил ее за руку и рывком поднял на ноги.

— Еще раз. Последний. Говори, где твой Дима, которому ты помогла сбежать.

— Какой Дима? О чем ты говоришь? — выдохнула Саша и получила звонкую пощечину. Глаза отца горели яростью — такой же холодной, как и он сам.

— Не смей делать из меня идиота. Говори немедленно! — крикнул отец, теряя терпение.

В порыве бешенства он схватил Сашу за волосы.

— Где этот гаденыш? Кто тебе помогал! Отвечай! Ты, тупая тварь, понимаешь, что сделала?! Я пообещал серьезному человеку, что доставлю пацана! А теперь у меня, знаешь какие проблемы будут? Знаешь? Нет? А я знаю! Говори, кому помогала!

— Никому! Я не понимаю, о чем ты!

Андрей швырнул дочь к стене. Саша закричала — не от боли, а от страха, ведь раньше никто никогда не поднимал на нее руку.

Дверь вдруг распахнулась, и в спальню ворвался Руслан. Он кинул взгляд на сестру и моментально оценил ситуацию. А затем кинулся на отца. И ударил по лицу. Так, что из его носа пошла кровь.

— Не смей ее трогать. — Глаза Руслана опасно сверкнули.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь, щенок? — оскалился Андрей, вытирая кровь кулаком.

— Понимаю. Защищаю сестру. Пошел вон, мистер папаша! Это наш дом!

— Ты пожалеешь, — пообещал отец, развернулся и пошел к двери. — Идти против меня — плохой выбор.

— Ты в порядке? — тихо спросил сестру Руслан, и та мелко закивала.

— Не надо было, Русик, не надо было его бить… — По ее щекам покатились слезы. — Он ведь устроит сейчас…

— Да плевать, — самонадеянно ответил брат. И в это же время в спальню вошли двое охранников отца. Они без слов выволокли Руслана из комнаты и потащили в спальню матери. Саша хотела побежать следом, но ей не дали. Заперли перед ней дверь и закрыли снаружи.

Что отец делал с братом, она не знала. Слышала только глухие удары и какие-то крики — правда, не Руслан кричал, а отец, который явно впал в ярость. Сама же она раненным зверем носилась по спальне, била кулаками в стены и выла от страха.

Вскоре все стихло. Еще спустя несколько минут дверь открылась, и на пороге возник отец — на нем не было пиджака, лишь рубашка с закатанными рукавами. Крови из носа больше не шла, зато глаза были все такими же злыми.

— Твоего брата я проучил. Пора проучить и тебя. Я даю тебе сутки на то, чтобы ты призналась, Александра, — уже своим обычным голосом сказал он. — Потом вернусь за ответом. Если ты не скажешь мне правду, вы с братом лишитесь всего. Ни денег, ни квартир, ни машин — ничего не останется. По документам теперь все принадлежит мне. И я волен распоряжаться всем движимым и недвижимым имуществом, которое оставила вам мать. У тебя сутки, — любезно напомнил Андрей и вышел из комнаты.

Ошарашенная Саша кинулась за ним.

— Почему ты так ненавидишь нас, папа?! — крикнула она ему вслед. Отчаяние разрывало ее на части. Как же так?! Как?!

Тот обернулся, окинул ее насмешливым взглядом и сказал:

— Может быть, потому что я не ваш папа? Все давно знают, что ваша мать мне изменяла. А я должен был глотать. Воспитывать чужих детей. Все, хватит. Надоело. И да, из дома выйти не сможете — оставляю охрану.

Он ушел, а Саша бросилась в спальню мамы, где на полу сидел Руслан с окровавленным лицом. Его светлая футболка была в крови. Отец сполна заплатил ему за разбитый нос. Охрана держала Руслана, пока Андрей «воспитывал» его силой. Сын ударил его один раз, а отец — несколько. Дабы показать, что сильнее.

— Тебе больно? — прошептала Саша, опускаясь рядом с братом.

— Норм. Что случилось? О чем говорил этот урод? — устало спросил Руслан, обнимая сестру.

Назвать его отцом у него язык не поворачивался. Внутри раскаленной лавой кипела ненависть.

— Дима жив, — шепотом призналась Саша. — А папа его поймал.

— Дима? Какой? — Руслан неожиданно замолчал. — Барс, что ли?

— Да, — еще тише произнесла сестра.

— Так, рассказывай, что происходит, — велел Руслан. Саша потупила взгляд.

— Но…

— Рассказывай. От этого зависит наше будущее.

И Саша рассказала.

Мы с Лехой договорились встретиться в одном из дворов неподалеку от дома Дилары. Сесть в его машину и поехать в многоуровневый наземный паркинг напротив огромного торгового центра. Его только-только ввели в эксплуатацию и внутри еще не успели поставить камеры. Далее нужно было выйти через с другой стороны и сесть в машину, которую Леха взял в аренду на имя какого-то приятеля. Это давало нам возможность уехать незамеченными. По крайней мере, ничего лучшего мы за столь короткий срок не придумали. На этой машине мы должны были добраться до квартиры, в которой нас ждал Барс.

Когда мы с Диларой оказались в его машине, Леха обалдел. Он ведь ждал, что я приду одна. И удивленно спросил, глядя при этом не на меня, а на нее:

— А она что тут делает?

— Спасибо, милый, — обиженно отреагировала подруга, с удобством устраиваясь на заднем сидении.  — Я тоже по тебе скучала, золотце.

— Да при чем тут это? Полина, почему она с тобой? — возмутился Леха.

— Да, я знаю, что ты хочешь мне сказать, — ответила я. — Но, во-первых, Диларе пришлось обо всем рассказать. А во-вторых, я решила — если на меня выйдут и заявятся на квартиру, то найдут ее. Мало ли что мой ненаглядный отчим может сделать.

— Ты права, — вдруг согласился друг. — Пусть она будет под присмотром.

— Эй, может быть, ты меня по имени будешь называть, — пнула сидение Дилара.

— Конечно, зайчик, — расплылся в улыбке Леха. Хотя я видела в зеркале заднего вида, что взгляд у него серьезный. Сосредоточенный. Как будто каждое мгновение он ждет подвоха. — Только обещай, что будешь делать все, что я скажу.

— Обещаю, — кивнула Дилара.

— Вот и отлично. Погнали, девочки.

Леха завел машину, и мы поехали в наземный паркинг, который находился на другом конце города. Затем мы должны были ехать в квартиру, которую Леха снял через знакомого на несколько суток. Дима уже ждал нас там.

Подруга воспринимала происходящее скорее, как приключение, а не как что-то реально опасное. Она ведь не была там, в том доме, где держали Диму. Не видела, как они с Лехой вырубают охранников. Не боялась каждое мгновение, что будет погоня. Но когда мы попали в квартиру, где нас ждал Дима, Дилара едва не упала в обморок. Она явно до конца полностью не осознавала, что он жив. Леха подхватил ее под руки, а подруга заплакала.

Пока Леха успокаивал Дилару, я подошла к Диме — не могла оторвать от него взгляд. Мне безумно хотелось коснуться его, но он опередил меня — взял за руку и поцеловал костяшки, а после, не выдержав, обнял, зарывшись носом в мои распущенные волосы. Я обхватила его за пояс. Крепко-крепко. Этот человек мой. Только мой. И я никому не собираюсь его отдавать. И буду защищать — до последнего.

— Я скучал, — прошептал Дима, не отпуская меня.

— Я тоже… Все думала, получится ли у Лехи тебя забрать, — ответила я, наслаждаясь объятиями. На душе стало светло, будто бы я обнимала солнце.

— Все получилось. Все хорошо, моя девочка. Только ты зря влезла в это дерьмо. Я же сказал — опасно. — В голосе Димы слышались боль и стара, приглушенная ярость.

— Мне все равно. Главное — быть рядом с тобой, — призналась я и подняла голову — так, что наши глаза встретились.

В следующее мгновение Дима сорвал с моих губ поцелуй. Тревожный и быстрый, но такой прекрасный, что захотелось смеяться от счастья. Его губы дарили столько нежности, что начинали дрожать колени. И если бы не Дилара с Лехой, я бы не смогла оторваться от Димы.

Подруга пришла в себя и обняла его — как брата.

— Это и правда ты, — сквозь слезы сказала она. — Ты вернулся, мой хороший… Вернулся! Мы ведь тебя похоронили…А ты живой.

— Чувствую себя так, будто с войны вернулся, а меня встречает бабушка, — пошутил Дима.

— Где ты был все это время, Барсов? — шмыгнула носом Дилара.

— Да так, то тут, то там, — вымученно улыбнулся Дима.

— Слушай, чувак, давай уже не увиливай. Расскажи обо всем, что было, — велел Леха. — Мы должны знать, что происходит.

— Хорошо, мисс Длинные ресницы, — нехотя кивнул Дима и получил от друга тычок под ребра.

— Придурок, — прорычал Леха.

— Зайка, ты такой грубый, — хмыкнул Дима, и мы с Диларой захихикали. Но Леха нас оборвал:

— Хватит веселиться. Не заметили, что у нас проблемы? Выкладывай, Барсов, пока я тебя не ушатал. И будем думать, что делать дальше.

Нервное веселье мигом пропало, и атмосфера стала тревожной, почти пугающей. Мы вчетвером находились на втором этаже старого пятиэтажного дома советской постройки. Две комнаты и крохотная кухня, окна выходят на тополя во дворе. Старая, но добротная мебель и техника. Желтые в белый горох занавески. Гудящий холодильник. Скрипучие полы. И неизвестность, которая словно бездна, затягивала в себя наши жизни.

— Я расскажу, — согласился Дима, мгновенно став серьезным. — Но вы все еще можете уйти. Не влезать в это.

— Дамы реально могут уйти. Я их спрячу. А с тобой буду до конца, Димас, — уверенно сказал Леха. — Иначе кто еще будет называть меня зайчиком?

— Я не уйду, — нахмурилась я. — Что за бред? Если вместе — значит, вместе.

— И я никуда уходить не собираюсь! — воскликнула Дилара. — Как я буду жить, если с вами что-то случиться? Я вас не оставлю. И не смотрите на меня так. Ясно? И вообще, Дим, у меня к тебе вопрос. Почему ты не предупредил Полину и Лешу о том, что твоя смерть — фейковая? Нет, я не наезжаю, просто пытаюсь понять…

— Я предупредил, — удивленно сказал Дима. — Написал сообщение Полине.

— Что?! — воскликнула я. — Ты о чем? Какое сообщение?

— Судя по всему, ты его не получила, — задумчиво сказал он. — А я думал, ты от меня отказалась.

Мы расположились в гостиной — Дима сидел в кресле, а я — на его коленях. Дилара и Леха — на диване напротив. За окном шел мелкий противный дождь, а Дима рассказывал нам то, что скрывал целых три года.

Впервые за долгое время Барс не чувствовал себя одиноким. Рядом с ним были друзья и любимая девушка, и все они смотрели на него так, что становилось неловко. Все это время они считали его мертвым. Да и он сам считал себя мертвым, если честно.

Теперь все иначе. Он снова в родном городе. С теми, кто его помнил.

Задумчиво гладя Полину по спине, Дима начал рассказ. Каждое слово давалось ему с трудом, и казалось, что голос не его, а чей-то чужой, и рассказывает он не о его жизни, а о чьей-то другой. Лишь близость Полины и тепло ее хрупкого тела успокаивали Барса.

Синеглазка была его якорем, за который он держался, чтобы не утонуть во тьме в самое плохое время.

Все началось со звонка Старика.

В тот день Барс увидел, что отчим Полины поднимает на нее руку. И защитил ее, как мог. Только перед матерью этот урод все выставил в ином свете. Полина окончательно поссорилась с ней и ушла вместе с Барсом в его квартиру. Надо признаться, тогда он думал, что, возможно, синеглазка останется с ним. Они будут вместе жить, вместе ходить в школу, вместе переедут в ее родной город после одиннадцатого класса.

Думая об этом сейчас, Барс понимал, как наивно это было. Но та осень стала для него самым счастливым временем. Тогда он жил в полную силу и не думал, что однажды будет мертв для тех, кем дорожил, как семьей.

Старик хотел, чтобы Барс приехал к нему. Срочно. Голос его был нервным, будто что-то случилось. Но разве мог он оставить Полину одну после всего того, что произошло? Нет. Поэтому Барс тупо забил на отца.

Но тот не успокаивался. Звонил и звонил. Потом даже написал сообщение — впервые в жизни. Тогда Барс перезвонил ему сам.

«Что случилось?» — спросил он во время разговора со Стариком. И услышал отчаянный плач младшей сестры.

«Я даю тебе полчаса, чтобы ты приехал! Полчаса. Клянусь, иначе ты пожалеешь. Не заставляй меня ехать к тебе самому», — прорычал отец.

«Окей. Приеду».

«У тебя мало времени».

Если бы не плач сестры на заднем плане, он бы никуда не поехал. А так задумался — может быть, с мелкой что-то произошло?

Рано утром Барс собрался, ласково погладил спящую Полину по волосам, не понимая, почему хочет улыбаться, когда смотрит на нее. Затем на прощание потрепал за ухом пса и котенка. И ушел, не зная, что это было в последний раз.

До отца Барс доехал быстро — в это время пробок еще не было. Старик жил в элитном клубном доме на берегу реки. Престижный район, эксклюзивная архитектура, авторский дизайн — все по высшему классу. Чтобы оказаться в квартире, пришлось миновать два поста с охраной, но в итоге Барс все-таки оказался в доме отца и его семьи. Раньше Барс ни разу там не был, и, хотя подозревал, что они жили хорошо, даже не подозревал, насколько роскошно внутри. Всюду полозота, картины, лепнина, колонны — будто во дворце. Однако несмотря на шикарное убранство, в квартире царил хаос. Всюду были раскиданы вещи, разбросана одежда, слышались тревожные голоса, а младшая сестра продолжала реветь.

— Что случилось? — непонимающе спросил Барс, увидев Старика — тот искал какие-то важные бумаги в своем кабинете. И выглядел так, словно произошло что-то плохое — под глазами залегли тени, а морщины стали отчетливее, выдавая возраст.

— Возьми ключи, открой сейф под картиной и достань бабки, — вместо ответа сказал Старик, продолжая сосредоточено искать бумаги — ненужные он просто-напросто швырял на пол, будто очень торопился.

— Зачем? — нахмурился Барс.

— Не спрашивай! — рявкнул Старик. — Возьми сумку на столе и сгребай в нее все, что увидишь, понял?

— Без вопросов, — пожал плечами Барс.

Он выполнил то, что велел отец. Без труда открыл домашний сейф, в котором пачками лежали доллары и евро и стал сгребать их в сумку. Обычную спортивную сумку! Это был просто какой-то чертов сюрр!

Пока Барс собирал деньги, отец нашел то, что искал, и запихал нужные документы в кейс.

— Ты мне скажешь, что случилось? — Барс поставил сумку с деньгами на стол и внимательно уставился на Старика.

— Мы уезжаем. Ты едешь с нами, — отрывисто сообщил тот, набирая какой-то номер на телефоне. Но дозвониться у него не получалось, и он злился.

— Не понял, — нахмурился Барс.

— А тут и понимать нечего! Скоро за нами приедут, и вместе свалим из города.

Никуда валить Барс не собирался. У него тут Полина, друзья, животные. Даже могила матери тут. Он никуда не уедет.

— Не собираюсь никуда ехать, — отрезал парень. Старик тотчас взбесился. Подскочил к нему с бешенными глазами и схватил за ворот кожаной куртки.

— Да ты благодарен мне будь, выродок, что я тебя с собой беру! — закричал он. — Спорить вздумал?

— Вздумал, — спокойно ответил Барс, недобро глядя на отца исподлобья. — Отвечай — какого фига я должен уезжать? Тут мой дом.

— Я сказал — поедешь, значит поедешь, — встряхнул его Старик.

— Да пошел ты в задницу, — выплюнул Барс, чувствуя, как его охватывает ярость. Это еще что за новости?! Куда он должен ехать? А не отправиться ли Старику далеко и надолго?

— Ты как с отцом разговариваешь? — прошипел тот, занося кулак. Наверное, хотел ударить сына, как часто это делал. Барс даже взгляда не отвел — напротив, его взгляд говорили: «Бей, я не боюсь. Дам отпор».

Рука Старика дернулась. Он будто прочитал это в глазах сына.

— Давай, — спокойно сказал Барс. — Только я и ответить могу.

— Гаденыш, — прошипел Старик, крепче сжал кулак, но осекся — увидел на пороге жену. Оксана — испуганная и бледная — стояла и смотрела на них большими глазами.

— Володя, не надо его трогать, — тихо сказала она. — Отпусти мальчика…

Тот нехотя отпустил Барса, положил тяжелую руку ему на плечо и склонился — так, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Подожди меня за дверью, Оксана. А ты… Значит так. Еще раз. Сейчас ты поедешь вместе с нами, усек? Я тебе жизнь спасаю, а ты выделываться вздумал?

— Что значит спасаешь? — поднял бровь Барс. Все происходящее так и казалось для него каким-то странным сном.

— Объясняю один раз, — глухо ответил Старик. — С зоны человек один откинулся. Серьезный такой человек. И узнал, что я его по-крупному подставил. Теперь мстить собрался. Менты киллера поймали. У него заказ на всю семью был. На всю. — Его лицо перекосилось от ярости. — Теперь сваливать надо. Залечь на дно. Нам всем. Тебя тоже решил забрать. А ты выделываешься, щенок. Бога благодари, что с собой тащу.

Его слова стали для Барса как оплеуха. Месть? Киллер? Заказ на убийство семьи? Это прикол такой? Этого ведь не бывает. Они не в такое время живут, не в лихих девяностых, когда творился беспредел.

Барс оцепенел. Нет, такого не может быть. А если и может, то не с ними.

— Ладно я, а девчонки-то причем? — вдруг спросил сам у себя Старик. — Детей бы пожалели, твари.

— А я? — неожиданно для самого себя поинтересовался Барс. — Я не твой ребенок?

Старик кинул на него прищуренный взгляд.

— А ты взрослый кабан.

— Так ты оставь меня. Пусть валят, — дерзко сказал Барс. — Тебе какая разница?

— Не дерзи, — прошипел Старик. — Думаешь, я рад тебя с собой тащить? Да к тебе первому придут, когда нас искать найдут. Жалко мне тебя, щенок. Из-за матери твоей жалко.

От одного только упоминания о матери Барс загорелся — легко, словно спичка. Старик не имел права говорить о ней после того, что сделал. Ему хотелось втащить отцу по морде, но Барс сдержался. А Старик, наконец, дозвонился по нужному номеру и отошел.

Пока отец разговаривал, Барс мысленно оценил ситуацию. За семьей Старика охотились, и он, видимо, хотел залечь на дно. Наверняка в свое время Старик много дерьма сделал. Поднимался нечестно, и на его деньгах явно были либо грязь, либо кровь, либо и то, и другое. Но должен ли он, Барс, уходить вместе со Стариком? Нет.

Барс не мог просто так исчезнуть из жизни тех, кто был ему дорог. Не мог бросить Полину. Оставить животных. Кинуть друзей. Он должен вернуться домой. Все объяснить. И если за ним кто-то охотиться, сам спрячется. Не маленький. Умеет стоять за себя. И вообще, зачем он кому-то нужен? К Старику отношения не имеет. По документам они не родственники — в графе «отец» у Барса стоит прочерк. Какой смысл открывать охоту за простым пацаном? Бред.

Пока отец был занят, Барс выскользнул из кабинета и быстрым шагом направился к выходу. Охрана не обращала на него внимания, зато в прихожей в рукав его куртки неожиданно вцепилась перепуганная Вера, сестра.

— Ты куда? Дим, не уходи!

— Отпусти, — нахмурился он.

— Останься с нами! Ты можешь пострадать, — прошептала Вера. Она была очень бледной. В ее глазах плескался страх.

— Сказал же — отпусти.

— Дима!

Барс вырвал руку из ее тонких девичьих пальцев и направился к выходу. Хоть он и старался сохранять спокойствие, но все еще плохо понимал, что происходит. Твердил сам себе, что должен попасть домой, к Полине. Вдруг за ним реально будут охотиться и заявятся в квартиру? А там синеглазка. Кто знает, что бандиты захотят с ней сделать? Да и вообще, пошел Старик к черту!

Барс оседлал байк и на скорости погнал домой, думая о Полине, которая оставалась в его квартире. Когда наскоро припарковался в темном дворе, на его телефон пришло сообщение. Барс достал его из кармана — отправитель был неизвестным, а на аватарке стояло фото симпатичной незнакомой брюнетки. Барс начал читать на ходу. Но остановился от неожиданности.

«Привет. Ты меня не знаешь. Но я о тебе наслышана. Меня зовут Карина, и я бывшая девушка Лайма. Хотела рассказать тебе одну важную вещь, думаю, ты оценишь :) Это не Власов с Малиной решили буллить твою подружку Полину. Это придумал Лайм. Он ревновал ее к своему отцу и решил проучить. Заплатил Власову неплохую сумму, чтобы тот хейтил Полину и присылал видосы. Я решила, что ты должен знать об этом».

Читая текст сообщения, Барс чувствовал, как его вены наполняет злость. Это еще что за чертовщина?! Он не был склонен верить первому встречному, но то, о чем написала эта Карина, выглядело логично. И вполне могло быть правдой. Лайм был редкостным уродом. Ставил себя выше остальных. Считал, что ему можно все.

«Доказательства?» — написал всего одно слово Барс, замерев под фонарем.

Если это, и правда, Лайм, ему не жить. Он его из-под земли достанет. И заставит жрать эту самую землю горстями.

«Так и знала, что ты не поверишь мне на слово, — моментально откликнулась Карина. — Лови».

Следом она прислала несколько скринов — это была переписка с Лаймом, в которой они обсуждали Полину, Власова и Малину. Затем Карина переслала несколько голосовых, которые некоторое время назад отправлял ей Лайм. В динамике раздался его голос: неспешный, несколько надменный, с протяжными гласными звуками:

«Власов тормозит вместе со своей девкой. За что столько бабла им отвалил? Только одно нормальное видео прислали. Скучно. Хотя эта крошка Полина меня впечатлила. Думал, сразу сломается, но нет. Ладно, так даже интереснее»

«Зачем тебе это, любимый? - раздался в следующем аудио голос самой Карины. — Я уже начинаю ревновать. Ты только о своей Полине и говоришь»

«Я же сказал — хочу поиграть с дочуркой отца. Он так любит ее, в отличие от Саши. Считай, что я восстанавливаю справедливость».

В его голосе было столько самодовольства, что Барс пришел в ярость. Не в ту, из-за которой перед глазами стояла алая пелена и хотелось крушить все вокруг. Его накрыла другая ярость — холодная и зрелая. Управляемая. Та, которая заставляла мстить, хорошо обдумав каждое действие.

Если Кислый «заказчик» травли Полины, ему не жить. Вернее так — жить, но очень плохо. Уж он, Барс позаботится об этом. Видимо, Лайм такой же гнилой, как отец. И он ответит за то, что сделал.

Думая о нем, Барс направился к своему подъезду. Однако зайти внутрь не успел — внезапно на дороге появился черный джип, ослепляя светом фар. Он резво остановился напротив Барс, и оттуда вышли несколько накачанных мужчин.

Барс знал, что они приехали за ним — почувствовал с той секунды, как услышал шум мотора. А еще понимал, что бороться с ними бессмысленно — их трое, а он один. Каждый из соперников сильный и явно владеет техникой борьбы — это понятно с первого взгляда. Походка, расправленные плечи, повадки… Все говорит, что перед ним отличные бойцы.

Они окружили его, отрезав путь к отступлению. Хотя побег был лучшей тактикой в эту минуту. Но пришлось драться — сдаваться без боя Барс не собирался. Он неплохо вмазал одному из мужиков по челюсти, парировал удары в корпус, а потом… А потом ему просто что-то вкололи прямо в шею и затащили в машину. Кинули на заднее сидение, и джип сорвался с места.

Сознание Барса угасло.

Когда Барс пришел в себя, он был в машине — не в джипе, а в минивэне с тремя рядами сидений. Барс находился позади, а рядом с ним сидел здоровенный хмурый мужик с наплечной кобурой.

Губы пересохли, а голова разрывалась на части. Первые несколько секунд Барс не понимал, что происходит, и думал, что его похитили. Возможно, тот самый человек, от которого хотел спрятаться Старик. Однако это оказалось не так. Кроме Барса в минивэне находились еще и отец, Оксана и сестры — перепуганная Вера с заплаканными глазами и спящая на руках матери маленькая Эмма. Это люди Старика забрали Барса, не дав ему вернуться домой. Должно быть, тот быстро хватился сына и отправил погоню.

— Пришел в себя? — раздался раздраженным голосом сидящий впереди Старик. — Зачем убежал, щенок? Хочешь, чтобы из-за тебя неприятности были?

— Что происходит? — хрипло спросил Барс, оглядываясь по сторонам. Они ехали за городом, с двух сторон высился хвойный лес.

— Мы валим из города, — обронил Старик.

— Не понял…

— Мы уезжаем. Будем считаться мертвыми. Так надо, чтобы не нашли, — сухо пояснил отец.

Услышав это, Барс опешил. В смысле будем считаться мертвыми? Что за бред? Да он живой! Живой, черт возьми!

— Выпустите меня! Я не собираюсь никуда уезжать! — закричал Барс. Все, о чем он мог думать сейчас, так это Полина, которая осталась в его квартире. И животные. Как они без него? А Леха как?

— Сиди смирно, — велел Старик.

— Не буду! Эй, выпустите меня! Слышите?! — закричал Барс. — Я не собираюсь умирать!

Проснулась Эмма — из-за их громких голосов.

— Мама, мамочка, почему папа с братиком ругаются? — заплакала девочка, и Оксана попыталась успокоить ее.

— Ты мужик или тряпка? — прошипел Старик. — А ну, заткнись, пока рожу не разбил.

— Володя, хватит! — воскликнула Оксана, прижимая к себе Эмму. — Зачем ты так?

— Я этого полудурка спасти решил, забрать с собой! А ты посмотри, как он ведет. Прибил бы гниду.

— Он же твой сын, Володя!

— Да тварь он неблагодарная, вот кто. Что мамаша, что он. Одно племя.

Эти слова завели Барса в одно мгновение. Этот урод не имеет права открывать рот и упоминать маму!

— Хочешь мертвым считаться? — одними губами улыбнулся он, чувствуя, как его охватывает гнев.  — Так я тебя сам порешаю. Не смей говорить про мою мать.

— Что-то ты сильно смелым стал, гаденыш. Сема, дай-ка ему по морду пару раз, — велел охраннику Старик. Ему бить сына было несподручной — он сидел впереди.

Однако Сема ничего не стал делать. Он вдруг выхватил из кобуры пистолет и зычно скомандовал:

— Пригнитесь!

Хоть Барс и был зол, все-таки здравый смысл взял вверх над эмоциями. И парень резво пригнулся, как и остальные сидевшие в минивэне, кроме, разве что, водителя. Это был один из охранников отца, который с невозмутимым видом продолжал гнать вперед, то и дело виляя по трассе.

Раздались громкие хлопки, Оксана и Вера закричали от страха, Эмма зарыдала, Старик выругался. По их машине стреляли, правда, стекла осыпаться не спешили — видимо, были бронированными.

Сема и еще один охранник, сидящий впереди, открыли окна, и в салон минивэна тотчас ворвался лютый, пронзающий насквозь ветер. Они начали стрелять в ответ, и от шума у Барса заложила в ушах.

Он аккуратно приподнялся, оглянулся и понял — за ними по пятам мчались две машины, из которых стреляли. Кто это был, Барс понятия не имел. Он понимал одно — дело серьезное. Если им попадут по колесам, то минивэн остановится. И тогда при неблагоприятном исходе их просто могут расстрелять. Их всех.

Однако этого не произошло. Сема первым умудрился попасть по заднему колесу одной из машин преследователей. Ее водитель не справился с управлением, и машину занесло — так, что она врезалась во вторую. И вместе они попали в кювет. Их минивэн тотчас рванул вперед, оставляя преследователей далеко позади.

— Все целы? — процедил сквозь зубы Старик.

— Славу задело, — ответил Сема, перезаряжаясь пистолет.

Слава — охранник, сидевший впереди, действительно прижимал к себе руку.

— По касательной, — сквозь зубы сказал он, морщась от боли. — Ничего страшного, Владимир Сергеевич. Просто царапина.

Эмма все так же громко плакала, и Оксана продолжала ее успокаивать. А Вера сидела, сжавшись в комочек, и ее трясло мелкой дрожью, словно от холода.

Наверное, только в эти минуты Барс осознал, насколько все серьезно. На Старика действительно идет охота. Их всех могут убить. Даже сестер.

— Куда едем? — спросил он уже другим голосом — ровным.

— В частный аэропорт. Нас ждет вертолет, — бегло пояснил отец.

— Куда полетим? — продолжал Барс.

— Хватит задавать вопросы.

— Я хочу остаться. — В голосе парня слышалась твердость. Он не мог просто так уехать и бросить всех! Не мог!

— Сдохнуть хочешь? — хохотнул Старик. Кажется, несмотря на то, что он казался железным человеком, нервы у него сдавали.

— Нет. Но почему меня должны грохнуть? Я тебе никто. Не лезу в твои дела, — нахмурился Барс.

— Ты мой сын. Для него это будет достаточно, — с усмешкой ответил Старик.

— Кто он вообще такой? — сквозь зубы спросил парень, пытаясь понять, что же сейчас делать.

— Кореш мой бывший, Захар. Начинали вместе. Фирму открыли на двоих. Потом его посадили, большой срок дали. Он авторитетом стал на зоне, вышел. Его опять закрыли. Недавно снова вышел. И узнал от добрых людей, что это я ему присесть помог, — с отвращением признался Старик. — У нас с ментами договор был. Я им сливаю инфу, они не трогают меня. Мне пришлось это сделать, чтобы свою шкуру спасти. Захар ненормальный. Сказал, что пока меня не порешит, не остановится. А вместе со мной и всю семью.  В назидание. Задавил бы урода. Задушил бы своими руками! Только до Захара не дотянуться.

Всю дорогу до аэропорта Барс пытался переварить инфу. Вроде бы девяностые давно закончились. Но почему происходит все это? Как такое вообще возможно? Ответов на эти вопросы у него не было. Еще несколько часов назад его разрывало от злости, когда он увидел сообщения Карины. А теперь в свете новых событий разборки с Лаймом казались сущим пустяком. Детскими разборками. То, что происходило с Барсом сейчас, страшило его. А еще он не понимал, как связаться с Полиной — телефон забрала охрана отца.

Уже находясь в частном аэропорте, в котором у Старика были свои люди, Барс понял — отец собирается инсценировать собственную смерть. И смерть своей семьи. Чтобы Захар оставил его в покое. Подробностей Барс не знал — отец не посвящал его в собственные планы до конца. И считал, что тот должен кланяться ему в ноги за то, что Барса взяли с собой.

Сбежать Барс не мог — ему бы просто не позволил это сделать. Тогда ему удалось выкрасть у Семы телефон. С ним он заперся в туалете и спешно написал сообщение Полине — ее номер помнил наизусть.

«Это Дима. Ничему не верь. Со мной все хорошо. Я жив, но мне нужно спрятаться. За Стариком и его семьей идет охота. Если хочешь продолжить общение, напиши письмо на мою электронку, ты знаешь, какую. Если тебе страшно, просто забудь обо мне. Не хочу втягивать тебя в это дерьмо. Не отвечай на это сообщение и удали его».

Не сдержавшись, Брас дописал:

«Люблю тебя».

Затем он быстро почистил память, вышел из туалета и так же незаметно вернул Семе телефон.

Спустя четверть часа из аэропорта вылетел вертолет, который позже должен был разбиться. Только вот Сперанского и его семьи на борту не было. Они улетели на другом вертолете. И для всех стали мертвыми.

Официально они погибли в авиакатастрофе.

А Полина так и не написала. И Барс ее понимал. Наверное, его девочке просто стало страшно. За это нельзя осуждать.

Фокус с вертолетом удался. Старику все-таки удалось обмануть врага. И они улетели в другой город. Ирония судьбы это была или нет, но это оказался родной город Полины, в который она так мечтала вернуться. Затаились в доме какого-то другая отца, который помогал. Барс только и ждал момента, что сбежать. Как без него будут Лорд и Обед? И что с друзьями? А Полина… Ей, наверное, страшно. Она ведь так и не написала на почтовый ящик, который Барс то и дело проверял. А может быть, она вообще не поверила. И считает мертвым, как все остальные.

Барс видел по телевизору многочисленные репортажи об авиакатастрофе и смерти всей семьи Сперанских. И ему самому было не по себе, когда о нем говорили, как о мертвом. А когда он увидел кадры с кладбища, то и вовсе едва не сошел с ума. На похоронах были одноклассники и друзья. Их снимали издалека, но Барс отчетливо видел Леху и Вала. А еще — Полину, которая стояла чуть в стороне с таким лицом, будто весь мир рухнул.

Это были лишь несколько кадров, снятых оператором издалека, но сколько в них было боли. Барс вскочил с места и, зарычав, начал бить кулаком по стене. До крови. Синеглазка не поверила. Наверное, решила, что его сообщение — розыгрыш. Или вообще не дошло. Мало ли что случилось?

Перед глазами стояло лицо Полины, в котором читались такие тоска и потрясение, что хотелось выть. Барс бил и бил кулаком, пока на стене не появилась кровь. И только тогда бессильно опустился на диван и закрыл голову руками. Он никогда не думал, что станет заложником прошлого собственного отца.

Как же он его ненавидел в эти часы! Просто до изнеможения! Сначала он маму у него забрал, теперь — любимую девушку. Всю жизнь забрал1 все испортил!

Хотелось найти Старика и вмазать ему по роже. Почему он, Барс, должен расплачиваться за его ошибки?! Старик наживался, подставлял людей, творил, что хотел, а теперь его дети должны расхлебывать?! Какое же он дерьмо!

В тот вечер Барс хотел сбежать. Четко решил для себя, что должен свалить, пока не поздно. Вернуться в родной город, отыскать друзей и Полину, все объяснить… Но не вышло. В его комнату без приглашения зашел Старик. Может быть, он почувствовал, что сын хочет сбежать. А может быть, просто хотел отыграться на нем. В итоге они поругались. Стояли друг напротив друга и кипели от ярости. Старик к тому же еще и выпил — стал агрессивнее.

— Я твой отец. И ты будешь делать все, что я тебя сказал. Усек? — спросил он с угрозой в голосе.

— Да какой ты мне отец? — усмехнулся Барс. — Угомонись, Старик.

— Я сказал — будь почтительнее.

— Пошел ты.

Барс получил по лицу — не кулаком, а ладонью. От оплеухи загорелась щека. И душа — тоже.

— Ты ведь меня ненавидишь, Старик, — продолжал Барс с вызовом. — Зачем с собой взял? Пусть бы грохнули. Какая тебе разница?

Старик смотрел на сына глазами, которые казались красными из-за воспалённых сосудов. Презрительно смотрел — по крайней мере, так казалось парню.

— Да жалко мне тебя, малолетку. И рот свой сейчас открывать не смей. Иначе по стене размажу. — Старик не шутил.

— Ты ведь нормальный отец, — неожиданно для самого себя сказал Дима. — К дочерям относишься иначе. Любишь их. А я у тебя как боксерская груша. Почему?

— Потому что девочек родила не шалава, а нормальная женщина, — выдал вдруг тот.

Старику не стоило говорить этого. В висках словно сотня барабанов забило, а воздуха стало не хватать. Внутри будто порвалась последняя цепь, которая сдерживала эмоции. Боль, гнев, ненависть. Обиду — старую детскую обиду, с которой Барс прожил всю жизнь.

— Значит, моя мать шалава? — тихо спросил он, и его грудная клетка тяжело поднималась и опускалась от переполняющих эмоций, а на скулах горели красные пятна. — А зачем ты сделал ее своей любовницей, дорогой папочка? Сначала задаривал подарками, возил всюду, обещал жениться. А потом кинул, когда она забеременела. Я ведь все знаю, папуль. Знаю, как ты дал ей бабки на аборт. Как узнал о том, что она не стала его делать и решила родить меня, потому что срок был поздний. Как сказал, что помогать не будешь, потому что ребенка она нагуляла. Мне обо всем еще в детстве рассказали.

— Закрой рот или пожалеешь, — произнес Старик неожиданно холодным голосом. Его глаза остекленели. Он не хотел это слушать.

— Она ведь потом пить начала из безысходности, — продолжал Барс, словно не слыша отца. — Потому что тебя, урода, любила. А ты уже с ее подружкой по курортам гонял. А потом женился. Где ты был, папочка, когда она бухала с утра до ночи, а я был ребенком? Развлекался? Радовался жизни?

Старик замахнулся, чтобы ударить его, но Барс не позволил сделать этого. Перехватил его руку. И наверное только тогда Старик понял, насколько сын сильный.

— Больше на меня руку не поднимай. Не позволю, — процедил сквозь зубы Барс. — А если нужно будет, вмажу так, что не встанешь.

Сперанский опустил руку, опаляя сына странным взглядом. Оценивающим.

— А ты все же с характером, щенок, — усмехнулся он. — Но только посмей ударить отца — зашибу.

Барс хрипло рассмеялся.

— Старик, да ты фантазер! Нет у меня никакого отца! Это теперь ты мне говоришь, что мой отец. Да мне сейчас плевать, кто ты. Ты никто. Ты мразь, из-за которой я прежней жизни лишился! Мне раньше отец нужен был. В детстве. Когда мать уходила и меня одного на два дня оставляла. А мне приходилось жрать остатки хлеба. Или слипшиеся макароны из кастрюли выковыривать. Или когда она алкашей к нам домой приводила и меня били, потому что я болел и ревел, им мешал. Или когда в школу не с чем было идти, и соседи собирали портфель из жалости.

Лицо Старика оставалось непроницаемым, а кадык дернулся.

— А знаешь, когда больше всего нужен был? — глухо спросил Барс, глядя сквозь отца — он словно видел картины из прошлого. — Когда я домой пришел после школы, а она… висела… И… — Он начал задыхаться. — В своем платье, которое… которое ты подарил. А на столе моя фотка и записка: «Сыночек, прости». Я увидел и убежал, потому что… потому что страшно было. И кричал так, что весь подъезд слышал. Только ты не слышал.

Отец опустил глаза. Впервые за все время не выдержал взгляда сына, блестящего от слез.

— Вот тогда бы мне нужен был, папуль, — продолжал Барс, резким движением вытерев глаза. — А сейчас, прикинь, я вырос, и в тебе не нуждаюсь. Ах да, ты нашел меня после ее смерти, сделал экспертизу и понял, что я реально твой сын. И тебе пришлось меня тянуть. Купил дорогую квартиру, отправил в престижную школу, стал давать деньги. Только ты мне отцом так и не стал. Ты так и остался никем. А теперь еще и жизнь мне разрушил. Я сваливаю, понял?

Барс рванул к двери, раздираемый на части прошлым. Оно, словно страшное чудовище, не отпускало его — вцепилось когтями и рвало кожу. Старик метнулся было за ним, но… Вдруг осел на пол. Барс развернулся и увидел, как отец полулежит, хватаясь рукой за стену. Ему стало плохо. И Барсу пришлось вернуться.

Сема тут же вызвал скорую — не обычную, а платную, и Старика срочно отвезли в больницу по поддельным документам. Уже там ему поставили диагноз — инсульт. Он не умер, но его частично парализовало, к тому же появились проблемы с речью. Сперанскому требовалась длительная реабилитация. Его оставили в клинике, и вместе с ним остались двое верных охранников.

Наверное, в тот вечер Барс по-настоящему повзрослел. Окончательно. Когда остался вместе с Оксаной и двумя сестрами. Эмма жалась к матери, а Вера беззвучно плакала, пытаясь унять дрожь в руках. Все они смотрели на Барса, и тот почувствовал, как на плечи ложится тяжелый груз ответственности за них троих. Пока Старика нет, он должен защищать их — мачеху, которая во всем полагалась только на мужа, и беспомощных младших сестер.

Тогда Барс окончательно понял, почему Старик взял его с собой. Чтобы в случае непредвиденных обстоятельств он позаботился о его семье. Осознав это, Барс почувствовал горечь. Ведь в глубине души тот самый маленький мальчик Дима, который оказался один на всем белом свете, надеялся, что отец все-таки любит его. По-своему, но любит, раз решил забрать с собой. И только после того, как Старику стало плохо, Барс понял, что это не так. До самого конца отцу было плевать.

Сначала он хотел сбежать. Честно. Потому что сам еще был подростком. Ему самому было страшно. И хотелось вернуться к привычной жизни, любимой девушке и друзьям. Пусть Старик выкручивается, как хочет. А он — пас. И когда Барс хотел сказать, что сваливает, к нему вдруг подбежала Эмма и обняла за колени.

— Братик, братик, — заплакала она. — Братик, мне страшно! Не уходи!

Девочка будто поняла, что он хочет оставить их — наверное, по глазам поняла. И Барс взял ее на руки.

— Все хорошо, — сказал он хрипло. — Не бойся.

— И ты не бойся, — шмыгнула носом Эмма и зачем-то погладила старшего брата по волосам.

Он не ушел, не бросил их. Понимал, что как только появится в родном городе, вскроется правда. Через него выйдут на Старика и его семью. И раз Захар хотел нанял киллера, чтобы убить всю семью, он сделает это. Барс не мог позволить этому произойти. Столько раз он говорил, что ему плевать на Старика и его семью, и ненавидел себя за то, что мог их бросить.

Все его мысли были о прежней жизни. Полина и друзья думают, что он погиб. Скучают ли? Он дико скучает.

По нежным поцелуям любимой девушки, по тому, как рядом с ней можно забыть обо всем, и просто дружно молчать, держась за руки.

По подколам и шуткам друзей, с которыми они столько всего прошли, что можно назвать их братьями — не по крови, а по духу.

По теплому носу Лорда, которым тот тыкался в ноги, когда просил внимания, и по мурлыканью Обеда.

Понимая, что не может выдать себя, с нового телефона он просматривал их страницы в соцсетях. Полина все удалила и будто исчезла с радаров. Дилара закрыла аккаунты и принимала в друзья только тех, кого знала лично. Барс мог следить только за Лехой и Валом.

«Не стало моего лучшего друга. Мы не успели даже попрощаться. Ты всегда останешься в моей памяти. Спи спокойно», — написал Леха, выложив фото, на котором они были запечатлены втроем.

Барс отлично помнил тот теплый июльский вечер. Они гуляли по ночным улицам в ту теплую летнюю ночь. Казалось, что впереди — вся жизнь. А за спиной — ветер свободы. И все будет так, как они захотят.

Раньше Барс считал, что плачут только девушки и слабаки, а сейчас не мог сдержать слез. А теперь скрючился на стуле, закрывая глаза ладонью, и плакал. Он больше не чувствовал себя уверенным и сильным, как раньше. Ему тоже было страшно. И одиноко. И больно. Хотелось к родным людям, но убежать он не мог. И подать сигнал, что он жив, — тоже. Вдруг окажутся в опасности? Если Полина и друзья пострадают, он точно жить не сможет.

К Барсу бесшумно подошла Вера и робко дотронулась до плеча.

— Что тебе? — не поворачиваясь, глухо спросил Барс.

— Прости, — прошептала сестра. — Я знаю, ты остался из-за нас, но… Уходи, если тебе тяжело. Правда. Я пойму. И мама поймет.

Барс с раздражением вытер глаза.

— Отстань от меня.

Она не отстала. Сделала ему горячий чай и села на стул рядом. Так они и просидели пару часов. Молча глядя на огни чужого города. Родные наполовину по крови, но почти не знающие друг друга. Испуганные.

Вера заснула прямо на стуле, и Барс, тяжело вздохнув, переложил ее на диван. А после ушел к себе, пытаясь понять, что делать дальше.

Со временем из соцсетей он выяснил, что Леха забрал Лорда себе, а котенок оказался у Дилары. Барс боялся, что животные останутся запертыми в квартире и погибнут от голода, но друзья выручили, и он был дико благодарен им за это.

О Полина Барс думал все время. Каждый день. Он долгое время не мог поверить в то, что его могут полюбить. Просто так. Не за что-то, ведь любить его не за что. А вопреки — недостатков у него уйма. А она смогла. И в ответ он сделал ей больно — оставил ее одну. Свою хрупкую синеглазку.

Через несколько недель отца выписали из больницы. Барсу всегда казалось, что Старик — крепкий человек, таких ни одна болезнь не возьмет. Он и подумать не мог, что увидит его таким беспомощным, похудевшим и постаревшим на пятнадцать лет. Сидящим в инвалидном кресле.

Раньше Старик мог с легкостью ударить сына, теперь же даже встать не мог без посторонней помощи. За ним нужен был уход и требовалась долгая реабилитация, хотя врачи не давали никаких гарантий.

Глядя на него, Барс не верил, что этот беспомощный старик — реально старик — когда-то мог быть жестким и успешным бизнесменом, который шел по головам других. Жалости он не испытывал, скорее усталость. Да и ненависть пару раз кольнула в сердце, когда отец подозвал его к себе и с большим трудом сказал:

— Не бросай их.

Речь шла о его семье — любимой жене и дочерях.

— Не брошу, — ответил Барс, сжав челюсти.

— Плохо, что я не умер, — медленно, с большими паузами и через силу произнес отец. — Обуза. Возьми мой ствол и пристрели. Отомстишь за мать. Всем легче будет.

Сделавшись беспомощным, Сперанский действительно потерял интерес к жизни. Не мог выносить своего положения — унизительного, как сам же считал.

— Да пошел ты… Думаешь, я такой же подонок, как и ты? — ухмыльнулся Барс. — Хочешь умереть — помоги себе сам. Меня не впутывай. Только помни, что видеть мертвого отца — это последнее, что хотят видеть твои дочери. Травма на всю жизнь будет. Уж я-то знаю, папочка. — Его голос звенел сталью от ненависти. Но Старик ничего не стал делать. То ли прислушался к его словам, то ли струсил.

Вскоре они перебрались заграницу по поддельным паспортам вместе с той же верной охраной, которая получала от Старика огромные деньги. У Барса появилась новая фамилия — Смирнов. Только вот имя он отстоял свое, сказал, что звать его будут Дмитрием, и никак иначе. И Старику пришлось согласиться. А он и не мог не согласиться — постепенно главным становился Барс. Все решения начал принимать он. Будто глава семьи.

Сема начал обучать его стрельбе и запрещенным приемам борьбы. Так Барс узнал, как можно обездвижить человека одним ударом. Или как сделать больно, не оставляя следов на теле.

Он жил, но сам себе казался мертвым. И каждый день был похож на предыдущий.

Три года тянулись медленно. Они остались в другой стране, на вилле у самого моря. Денег хватало — Сперанский заранее позаботился об этом, да и валюты он с собой забрал немало. А вот чего не хватало — так это свободы.

Мертвые должны жить тихо. Иначе живые найдут их, чтобы по-настоящему убить. Так говорил Барсу охранник Сема, который со временем стал для него то ли другом, то ли братом. Он терялся в догадках, почему Сема не бросает отца, неужели дело только в деньгах? Оказалось, что не только. Сема был дальним родственником Старика, которого забрали в детский дом. Но отец помог ему — сначала выучил, потом взял к себе. Барс долго думал, что двигало отцом? Желание помочь или расчетливость? Ведь из Семы вышел идеальный охранник. Преданный пес.

Речь Старика почти восстановилась — утратила былую твердость, но стала понятной, руками он тоже владел нормально после длительных тренировок и прима лекарств, только вот ходить так и не смог. Поднимался, но передвигался тяжело и с посторонней помощью. Сильный и крепкий мужчина стал физически слабым, беспомощным, и это угнетало Сперанского. Сначала он неделями ни с кем не разговаривал — смотрел в окно и думал о чем-то своем. Но постепенно Оксана, которая, должно быть, искренне его любила, смогла привести мужа в чувство. Он ожил. Прежним самим собой уже не стал, но как будто смягчился. И очень постарел.

Когда Оксана возила по побережью, казалось, что в кресле сидит почтенный глава семейства, убеленный сединами. Он прожил достойную жизнь, и теперь дочь ухаживает за ним.

К Барсу отец тоже начал относиться иначе. Без агрессии и затаенной злости в глазах, пару раз даже назвал сыном. Но Барс на это не велся. Это когда он был пацаном, то нуждался в отце. А теперь отец нуждался в нем. Знал, что от Барса зависит все — и он сам, и жена, и дочери. И руку больше не мог поднять, как раньше. Наверное, теперь боялся, что сын начнет его бить. В отместку. Но Барс этого не делал — был человеком принципов, как и в школе. Ненавидел, когда трогают тех, кто слабее. Презирал за это. К тому же с возрастом понял одну важную вещь, которую внушил ему Сема, кандидат в мастера спорта, — проблемы нужно решать словами. Физическая сила требуется тогда, когда нужно защищаться или защищать других. Это подростком Барс легко мог ввязаться в драку. А сейчас изменился. Как однажды сказала Вера, стал настоящим мужчиной.

С сестрами у Барса отношения сложились неплохими. Если с Оксаной они мало общались, то с Верой часто разговаривали о разных вещах. Она мечтала стать дизайнером интерьера и постоянно что-то рисовала. Поступить в университет ей не дали — в целях безопасности. Родители хотели, чтобы она оставалась рядом, а не уезжала в другой город учиться. И иного выхода, как заниматься самой, у Веры не было.

Эмма повзрослела и ходила в местную школу — она отлично интегрировалась и, на удивление, лучше всех говорила на другом языке, еще и английский изучала. Из малышки со смешными белыми хвостиками Эмма превратилась в боевую школьницу, которая потребовала, чтобы ей обрезали волосы под каре. В их странной, неправильной семье она была настоящим лучиком солнца — шумная, веселая, задорная. Удивительно, но больше всех и чертами лица, и характером она напоминала Барса, а не отца или мать. И очень любила старшего брата. Наверное, Эмма была самой счастливой из них — не понимала в полной мере всю опасность ситуации, в которой они оказались.

В июле этого года все изменилось.

В один из безмятежных теплых вечеров, когда алый закат растворялся в море, Старик позвал Барса к себе. Он сидел в своей комнате и смотрел в распахнутое окно, из которого дул освежающий соленый бриз. Услышав сына, повернулся и кивнул на кресло рядом. Барс сел, накинув на плечи полотенце — после плавания в море волосы все еще оставались влажными.

— Будет серьезный разговор. В город вернулся важный человек, который сможет помочь, — сказал Старик. Голос его был медленным и скрипучим. В нем остались лишь отголоски той властности, которая была прежде.

— В чем помочь? — нахмурился Барс.

— Вернуться.

Сердце пропустило удар. Это то, о чем Барс мечтал все эти три чертова года! И он готов был сделать все, что нужно!

— Что для этого нужно? — несмотря на внутреннее волнение, спокойно спросил он. — Ты же позвал меня для того, чтобы я что-то сделал, верно?

— Верно, — кивнул отец. — Ты должен будешь уехать домой. Встретиться с этим человеком. И передать ему информацию. Это кое-что важное. Тогда он уничтожит Захара. Мы вернемся. И то, что он забрал у меня, я отдам тебе. Весь бизнес. Всю недвижимость. Все ценные бумаги. Все, что у меня было.

Барс усмехнулся. Захар действительно прибрал к рукам все, что некогда принадлежало отцу.

— Это моя цена за возвращение, — продолжал Старик. — Я обещал, что мы вернемся. Выполняю.

— Мне от тебя ничего не нужно, — ответил Барс. — Я просто хочу быть живым человеком. Давай четко по делу. Когда я должен вернуться? И что именно сделать? Не увиливай.

Пришел Сема, который был в курсе всего, и они разговаривали несколько часов.

Барс должен был тайком вернуться в родной город и встретиться с влиятельным бизнесменом — неким Виктором Кретом, который долгое время прожил в Лондоне, но ненадолго вернулся в родные края из-за проблем с налогами. Много лет назад его жена и сын погибли в авиакатастрофе, после которой он и переехал. Боялся за свою жизнь.

Официальная причина авиакатастрофы — техническая неисправность, в результате которой отказали двигатели. Но…

…но у Сперанского появились доказательства, что авиакатастрофа была не случайной. Ее подстроили люди Захара, чтобы устранить Крета. Только в тот раз Крет никуда не полетел — появились дела, и он отправил жену и сына на отдых одних, пообещав прилететь следом.

— Нужно передать Крету доказательства, — тяжело дыша, повторил Старик. — Власти и денег у него больше, чем у Захара. Он устранит его. Отомстит. И мы вернемся.

— Вы как пауки в банке, — неожиданно для самого себя сказал Барс, который до этого лишь задавал вопросы по делу, глуша собственные эмоции. — Друг друга перегрызть готовы.

— Это жизнь, щенок, — прохрипел отец. — А за жизнь надо бороться.

— Вы боретесь не за жизнь. За бабло, — усмехнулся Барс. — Только тебе-то оно помогло?

Старик сжал в кулак руку, лежащую на коленях. Его лицо исказилось от бессильной ярости. Он знал, к чему клонит сын.

— Столько гнаться за властью и деньгами, чтобы в итоге страдали близкие. Зачем? Для чего все это дерьмо? — продолжал Барс.

Он говорил не только об отце. Говорил о тех людях, которым всего было мало, и которые хотели еще, и еще, и еще больше. Даже умирая, они готовы были не воздух хватать губами, а засовывать в рот купюры, чтобы на тот свет утащить с собой деньги.

— Тебе не понять, — проронил Старик. — Поначалу это затягивает. А когда понимаешь, что к чему, не можешь выйти из игры. Должен бороться за жизнь. Прости, сын, — вдруг сказал он, глядя на Барса потухшими глазами.

— Не называй меня сыном, — холодно ответил Барс. — Мы друг для друга никто.

Барсу не просто хотелось вернуться к прежней жизни. Это была его цель. И он решил, что сделает все возможное, чтобы добиться ее.

Он тщательно изучил информацию, которая появилась у Старика. Выяснил, кто такой этот самый Виктор Крет, насколько он влиятельный и богатый. Как долго пробудет в родном городе. Чем занимается и увлекается.

Виктор Крет стоял на несколько ступеней выше, чем когда-то Сперанский. И, хотя почти не светился в прессе, имел огромную власть — был главой крупного многопрофильного холдинга. С помощью связей Старика удалось узнать, что Крет приехал на малую родину на пару месяцев и что увлекается азартными играми. В его окружении много ненадежных людей, связанных с Захаром. И поэтому информацию о гибели его семьи нужно передать ему лично, а не через кого-то. Рисковать нельзя — от этого зависит слишком многое.

Барс много времени изучал дело, связанное с авиакатастрофой. Просматривая списки пассажиров и членов экипажа, он наткнулся на имя, которое заставило его вздрогнуть.

Михаил Туманов.

Вторым пилотом этого рейса оказался отец Полины. Его синеглазке, которая так сильно скучала по своему папе. Барс до сих пор помнил, какими становились глаза Полины, когда она говорила о нем. Говорила с трогательным теплом и неосознанно поднимала взгляд вверх — в небо. Будто бы знала — отец всегда смотрит на нее оттуда.

Ее боль была знакома Барсу. Так же сильно он скучал по матери. Но, думая о ней, он не смотрел в небо. Только на землю, словно понимая, что там, на небе, ее не ждали. А может быть, он так и не смог простить ее за то, что мать ушла, даже не подумав, что испытает ребенок, найдя ее бездыханное тело.

Поняв, что отец Полины погиб не из-за технической неисправности, а из-за того, что двигатель повредили намеренно, Барс несколько минут сидел неподвижно, закрыв глаза ладонью.

А еще Барс узнал, что одним из людей Захара является не кто иной, как Андрей — отчим Полины. Он работал на него уже много лет.

— Что ты сказал? — прошептала я, чувствуя, как слабеют ноги.

Я стояла у окна — не могла больше сидеть. Дыхание утяжелилось, а солнечное сплетение ныло — будто по нему ударили.

— Твой отец был вторым пилотом на том самом рейсе, — глухо повторил Дима, опустив голову. Ему тяжело давалось каждое слово. — Захару нужно было убрать Крета. Не знаю зачем. То ли самому, то ли его «попросили» — в то время Захара покрывали важные шишки из правительства. Он как раз вышел из зоны в первый раз и чувствовал себя безнаказанным. Настолько, что решил подстроить авиакатастрофу. Только Крет не погиб — погибла его семья. И… твой отец.

Папа…

Много лет я думала, что авиакатастрофа произошла из-за технической неисправности. Но на самом деле его жизнь и жизни других людей унес чей-то злой умысел…

— Боже, — потрясенно проговорила Дилара и закрыла руками рот.

Чтобы не упасть, я схватилась за подоконник. Вцепилась в него пальцами так, что побелели костяшки. Дима понял, что мне нехорошо, подошел и обнял меня.

— Прости, что говорю тебе это, — тихо сказал он. — Знаю, что не должен был. Но… Ты должна знать правду.

— Должна, — кивнула я, тяжело дыша. — Спасибо…

— Твой отчим связан с Захаром. Это ты тоже должна знать. Сначала он работал в компании, которая принадлежала Захару, хотя была оформлена на подставных лиц, затем с его помощью завладел другой крупной компанией.

— Компанией своей бывшей жены. Андрей завладел ею, — с ненавистью сказала я. Говорить об отчиме было тяжело. — Вот почему он похитил тебя. А я все гадала…

— Он увидел меня. Узнал. Выследил. Не знаю, как, — глухо ответил Дима. — Но теперь Захар знает, что я жив. Думаю, он понял, что Старик тоже не умер.

— Иногда мне кажется, что Андрей — демон, который появился, чтобы сломать мне жизнь, — проговорила я со злой усмешкой.

— Демон? Нет, не демон. Он, скорее, рядовой бес, — усмехнулся Дима. — Ищет выгоду во всем. Пресмыкается перед сильными, использует власть над слабыми. Тот еще выродок. Твоя мать до сих пор с ним?

— Да. Родила ему сына. Мама выбрала Андрея. Я теперь для нее чужая. — Эти слова я сказала с трудом. И тотчас почувствовала детское полузабытое желание подбежать к папе, обнять его и, заплакав, рассказать о проблемах. О том, что мне плохо. О том, что меня обижают. Чтобы он защитил меня, как раньше. Спрятал от всего плохого и разобрался со всеми. Он ведь сильный. Он может. Он ведь мой папа… Папа, которого больше нет.

— Как же все это тупо, — взъерошил волосы Дима.

— А потом? Что было потом? Расскажи, — попросила я.

— Крет уехал в Лондон. Захара посадили во второй раз. Снова не без помощи моего отца. Пауки затаились. Чтобы снова напасть друг на друга. Теперь Захар на свободе, мой отец прячется, а Крет вернулся. Он не знает, что за всем этим стоит Захар. Но как только узнает, уничтожит его.

— Откуда твой отец узнал об этом? — спросила я пересохшими губами.

— Точно не знаю. У него остались кое-какие связи, — пожал плечами Дима.

— Значит… Тебе нужно встретиться с Кретом? — продолжала я через силу.

— Да. И передать то, что велел Старик. Крет любит азартные игры. Бывает в казино, которое находится на территории аэродрома, где проходят гонки. Поэтому мне пришлось участвовать, чтобы попасть внутрь. Ты же в курсе, что это могут сделать лишь победители. Или те, кого Гремлин лично знает и доверяет.

— Да, но… Тебя же могли узнать, Дим! Кто-кто, а Гремлин уж помнит тебя! — воскликнула я.

— Да, хоть я и собирался быть в маске, но рисковал. У меня не было другого выхода. У Крета сильная охрана. Меня к нему не подпустят.

До меня вдруг дошло.

— Значит, ты должен был победить, чтобы завоевать доверие Гремлина. Иначе бы он не пустил тебя в казино, — сказала я, большими глазами глядя на Диму. — Но в тот раз ты проиграл мне. Решил помочь и проиграл. Тебя сняли с гонок. И ты не смог попасть внутрь, чтобы встретиться с Кретом.

— Разве я мог поступить иначе? — слабо улыбнулся Дима. — Я испугался за тебя. Сначала решил, что на черно-зеленой «Каве» настоящая стерва. Видел, как ты себя вела. Высокомерная, гордая, независимая. Еще этот шлем с рожками…

— С ушками! — возмутилась я. — Я же Рысь.

Барс коротко рассмеялся и погладил меня по волосам. Стало чуть легче, хотя сердце все еще бешено колотилось.

— На тебя все парни смотрели и пускали слюни. А я думал: «Какая наглая девчонка». Тоже не мог оторвать от тебя взгляд. И бесился. Говорил сам себе, что должен думать о Полине. А эта байкерша и оказалась моей Полиной. Ты так изменилась. — Он поцеловал меня в лоб. И я невольно улыбнулась.

— Спасибо, что спас меня тогда, номер пять. Из-за меня тебя дисквалифицировали, и ты не смог попасть в казино…

— Я не уверен, что смог бы вообще попасть в казино в ту ночь — Гремлин почти не знал меня. Я хотел втереться в доверие, — ответил Дима.

— Извините, что прерываю ваше любовное чириканье, — вмешался Леха, который вместе с Диларой все так же сидели на диване, и рука парня лежала на плече моей подруги. — Но у меня вопрос. Димас, откуда тебе знать, когда Крет находится в подпольном казино? Ты мог попасть внутрь после гонок, а его бы там не оказалось.

— Крет любит наблюдать за гонками с мониторов, — пояснил Барс. — Он азартный. Любит делать ставки. Поэтому приезжает в казино тогда, когда орги проводят гонки.

— Понял-принял, — кивнул Леха и нахмурился. — И как теперь туда попасть? Снова участвовать в гонках?

— Я туда попаду, — сказала вдруг я, и все трое уставились на меня. — И сама передам Крету все, что нужно.

Леха изогнул бровь. Дилара покрутила пальцем у виска. А Дима сказал: «Нет».

— Гремлин знает меня. Доверяет. Несколько раз звал в казино — просто потусоваться, но я всегда отказывалась, — сказала я. — Мне будет просто попасть внутрь. Я найду Крета и передам ему все, что нужно.

— Тебя нельзя втягивать в это, — запротестовал Дима.

— Мой отец летел на этом самолете! Он пострадал из-за Захара! Я обязана хоть что-то сделать! — выкрикнула я, чувствуя дикое желание мести. Те, из-за кого погиб мой папа, должны быть наказаны! Зло, которое остается безнаказанным, порождает еще большее зло.

— Это опасно, — выдохнул Дима. Кажется, он не ждал от меня такой реакции. Но разве я могла поступить иначе?

— Вот именно, — поддержал его Леха. — Пусть Барс сам решит! Я помогу.

— А ты вообще не лезь, — пихнула его локтем в бок Дилара, и Леха замолчал.

— Я сам все сделаю, Полина, просто доверься мне, — попросил Дима, взяв меня за руку. — Обещаю, что те, кто виновен в гибели твоего отца, поплатятся.

— Нет. Лучше ты мне доверься. Пожалуйста, — прошептала я и крепко сжала его пальцы.

Наши глаза встретились. Мои — полные боли — и его — уставшие, но решительные. Никто из нас не собирался сдаваться. Каждый хотел сделать по-своему.

Пока мы говорили, Дилара и Леха деликатно ушли в другую комнату — решили, что не станут вмешиваться. Ну или Дилара решила и утащила за собой Леху, а он не сопротивлялся.

Разговаривали мы долго. Не ругались, даже голоса не повышали, хотя от переизбытка эмоций меня, казалось, вот-вот разорвет. И каждый хотел уберечь другого от опасности.

Дима говорил, что ему страшно отпускать меня. Что он боится — вдруг все пойдет не по плану, и меня схватят люди Захара. А я говорила, что, наверное, и так уже под прицелом. Андрей рано или поздно выяснит, кто спас его пленника. И выйдет на нас с Лехой. И вообще, времени у него больше нет. Я должна участвовать в новых гонках и попасть в казино, чтобы встретиться с Кретом. Это будет быстрее и надежнее. Ведь его могут рассекретить, раз теперь знают, что сын Сперанского жив.

— Я не могу отпустить тебя, Полина, — беспомощно сказал Дима. — Это как паутина, понимаешь? Сплетенная из власти, денег и грязи. Стоит в нее попасть, как все, конец. Ты в ловушке. Я оказался в этой паутине из-за Старика. И не хочу, чтобы в нее попала ты из-за меня.

— Я понимаю тебя, Дима, — мягко ответила я, все так же крепко держа его за руку. — Но я должна помочь тебе. Мне страшно, что с тобой снова что-то случиться. Если ты пострадаешь, я…

Я сама умру. Растворюсь в воздухе, будто меня не существовало.

Этих слова сложно было произнести, мне пришлось замолчать, но Дима все понял и так.

— Полина…

— Помнишь, ты обещал, что всегда будешь рядом со мной, — прошептала я, обнимая его за плечи.

— Я буду. Обещаю.

— Тогда позволь мне остаться рядом с тобой. Позволь защитить тебя, Дима. Ты сильный и смелый. Но ты не вывезешь один. Это слишком тяжелый груз. Но вместе мы все сможем.

Я подняла на него глаза и слабо улыбнулась, почувствовав, как его пальцы касаются моей спины — крохотного оголенного участка кожи между футболкой и поясом джинсов. Касаются осторожно, будто бояться сделать больно. По позвоночнику побежали мурашки, и я коротко выдохнула.

— Малышка, я не могу…

Дима склонился ко мне, и его губы почти касались моих губ.

— Тебе нужно помочь своей семье. Даже если плевать хотел на отца, то сестер тебе жалко. Я поняла это, когда ты рассказывал о них. Ты беспокоишься за девочек. Привык к ним. Любишь. А я хочу, чтобы виноватые в смерти моего папы понесли наказание. Хоть какое-то. Мы должны держаться вместе.

Я неожиданно для самой себя отстранилась от Димы и сняла с руки браслет. Тот самый, который три года назад хотела подарить ему на день рождения. Браслет был сделан на мужскую руку, и на моем запястье болтался. А вот Диме будет в самый раз.

— Что это? — спросил он удивленно, разглядывая украшение.

— Мой подарок. Я приготовила его для тебя, но… Но так и не успела отдать. Возьми. Хочу, чтобы он был с тобой. Я знала, что мы встретимся, Дим. Через вечность, — сквозь подступающие слезы улыбнулась я. — А ты пришел раньше. Спасибо тебе за это.

Дима взглянул на меня, и его кадык дернулся.

— Прости.

— Это не твоя вина. Не проси прощения.

— Моя. Если тебе станет легче — все эти годы я думал о тебе. Каждый день. И каждый день сожалел, что так вышло. До сих пор не понимаю, почему то сообщение не дошло тебе.

Я нахмурилась.

— Сама не знаю. Может быть, я просто не заметила его. В те дни я была сама не своя. Все было как в тумане. Почти ничего не помню.

Я помнила слезы. Много слез. Литры. Но не стала говорить об этом Диме. Ему и так тяжело. Зачем добивать раненого? Словно понимая это, Дима с благодарностью взглянул на меня. А затем перевел взгляд на гравировку браслета.

- «Я буду любить тебя целую вечность и даже немного больше. Д. от П.» — прочитал он вслух искаженным от внутренней боли голосом.

— Когда я заказывала этот браслет, еще ничего не знала о вечности, — вымученно улыбнулась я. — О том, что она будет нас разделять. Это казалось мне просто красивой ванильной фразой. И только потом обрело смысл. Пожалуйста, не дай вечности снова нас разделить. Это единственное, о чем я тебя прошу. Давай вместе сделаем то, что освободит нас обоих.

Вместе выиграем или же вместе проиграем.

Его лицо было бледным, глаза горели. В вечерней полутьме обозначились резкими тенями скулы. В эти минуты Дима казался мне раненым ангелом со спрятанными за спиной крыльями. И мне хотелось обнять его, чтобы защитить от всего мира.

Я надела браслет на запястье Димы, аккуратно застегнула его. Затем, встав на носочки, обвила руками шею парня, заставляя склониться. И первой прильнула к его губам за поцелуем. Поцелуем-спасением — для него, и для меня.

Мы были на равных, никто не забирал инициативу. Дима осторожно играл с моими волосами, разметавшимся по спине, а я гладила любимого по лицу, кончиками пальцев изучая заново его черты: рассеченная старым шрамом бровь, высокие скулы, выпирающий подбородок. Дотрагивалась до шеи, чувствуя, как натягиваются под тонкой кожей жилы, касалась ямочек на ключицах. Сжимала широкие плечи, которые под тонкой белой футболкой казались горячими.

Это был неспешный поцелуй, ласковый и чувственный. Поцелуй, который затягивал раны на наших сердцах. Мы отстранялись друг от друга на несколько секунд, что-то шептали, улыбались, терлись кончиками носов. И снова приникали друг ко другу, чувствуя, как от нежности в душах расцветает весна. А ведь еще недавно наши души были скованы льдом…

Вечность, которая раньше разделяла нас и казалась грозной и непреодолимой, вдруг потеряла свою значимость. Она стала крохотной — по сравнению с той любовью, которая жила в моем сердце.

Пока Полина и Барс разговаривали в гостиной, за плотной закрытой дверью, Леха и Дилара находились на кухне, вид из которой открывался на старый дворик. Им все еще было непривычно находиться рядом друг с другом, но оба чувствовали притяжение. Леха то и дело порывался обнять Дилару, но не решался. Ему казалось, что это слишком — вдруг она его оттолкнёт? А она избегала смотреть на его губы, думая, что может не сдержаться и начать целовать парня. Будет неловко. Он ведь точно решит, что она как влюбленная кошка! Но инициативу пусть проявляет сам.

— О чем задумалась? — спросил парень.

— Да так, просто, — ответила Дилара, стоя у окна и глядя во двор.

О плохом думать не хотелось, хотя девушке было страшно после рассказа Димы. Да и вообще… Его возвращение потрясло ее, и, хотя Дилара пыталась контролировать себя, то и дело либо кусала губы, либо начинала стучать пальцами по подоконнику, и все время себя одергивала.

— Если ты хочешь, можешь уехать. — Леха подошел к ней так близко, что девушка вздрогнула. — Это все реально опасно. Зря ты увязалась с Полиной.

Ему не нравилось, что Дилара здесь. Он беспокоился за нее.

— Я не могла не поехать с ней. Да и вообще, Полина права. Если они выйдут на нее, первым делом заявятся ко мне домой. Узнают ведь, что мы живем вместе.

— Да, но лучше езжай домой, к родителям, — нахмурился Леха. — У них будет безопаснее. Или скажи отцу, что тебе нужно укрыться.

— Вас одних я не оставлю. И точка, — поджала губы Дилара. — А если я скажу папе, что мне нужно укрыться, он с ума от беспокойства сойдет. И в ближайшие несколько лет я буду сидеть где-нибудь в бункере в другой стране, уж поверь.

— Какая ты упрямая, — сказал Леха, но беззлобно, а с нежностью. Несмотря на происходящее, ему нравилось, что Дилара рядом. Такая воздушная, красивая, притягательная. Смешная и между тем порою умеющая раздуть из мухи слона. Но все больше Леха ловил себя на том, что ему нравятся все черты ее характера.

— Это комплимент или ругательство? — подняла идеальную бровь Дилара.

— Констатация факта.

— Слушай, вот они — Барс и Рысь. А мы кто? — спросила вдруг девушка озорным голосом.

— Я человек, — ухмыльнулся тотчас Леха.

— Да я не про это… Давай тоже себе подберем милые клички? Допустим, ты будешь… Ну не знаю… Псиной! — захохотала Дилара.

— Офигела?!

— А что, тебе подходит! Все время гавкаешь!

— Тогда ты кем будешь? — прищурился парень. — Вороной?

— Что-о-о? — обиженно протянула Дилара. — Обалдел?

— А что, тебе подходит, — мастерски передразнил ее Леха. — Все время каркаешь!

— Вот ты дурной! — легонько стукнула его по плечу Дилара. — Значит, Рысь и Барс — милая пара. А мы Псина и Ворона? Пара идиотов?

— А мы уже пара? — вдруг спросил Леха, прищурившись.

Его глаза казались лукавыми. То ли из-за выражения, то ли из-за изогнутых ресничек, которые делали его взгляд особенным, «лисьим». Обычно за таким эффектом девушки и обращались к мастеру.

Он поймал ее на слове, и Дилара оторопела.

— Это просто шутка, дурачок.

— Значит, быть моей девушкой ты не хочешь? — прямо поинтересовался он, и у Дилары вспыхнули щеки.

Ее и прежде смущала эта его прямота, но при этом загадочным образом она же и притягивала. Диларе нравилось, что Леша такой — прямой, живой, честный… Почти честный… Как назло, вспомнилась его бывшая. Да, это была школа, разгар подростковых трагедий и время разбитых сердец, но… Но страх предательства — его отголоски — все еще были с Диларой. Он не отпускал ее до конца.

— А ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой? — спросила Дилара, не отрывая от Леши темные неподвижные глаза — она словно пыталась просканировать его насквозь. Узнать мысли, изучить душу.

— Хочу. Только ты боишься этого. Да я знаю, что виноват, знаю. Хотя, повторюсь, ничего не помню… Дай мне шанс? — вдруг попросил Леха. — Представь, что я — твоя подписка на отношения. Два месяца — бесплатный период использования. Потом можно отказаться или купить. Все просто и легко!

Это было сказано так легко и с таким мальчишеским задором, что напряженная атмосфера между ними двумя разрядилась.

— И чем же мне покупать тебя? — рассмеялась Дилара, которую такое забавное сравнение повеселило.

— Любовью, конечно же, — уверенно ответил Леха. — Ну и вкусной едой. Знаешь, люблю пожрать. А готовлю плохо.

— Я могу оплачивать еще и ботоксом для ресничек, — хихикнула она. А парень закатил глаза.

— Достали вы меня с этими ресницами! Лучше скажи, что там с подпиской? Берешь бесплатную на пробу? А то акция не бесконечная…

— Ладно, возьму, — решилась Дилара. — Но на два месяца. Если не понравится — удалю из памяти. Навсегда.

— Тогда по рукам? — Леха протянул ладонь, и Дилара осторожно вложила в нее свои тонкие пальцы с красным маникюром.

— По рукам… Звучит, как незаконная сделка, — сказала она.

— Любовь — это всегда сделка, — заметил Леха и зачем-то поцеловал костяшки пальцев девушки.

— С дьяволом? — не удержалась Дилара от колкости.

— Ну зачем ты так о себе? — покачал головой парень и получил тычок в плечо.

— Ай, блин! — закричала Дилара и затрясла рукой. Плечи у Лехи были твердыми, почти каменными, а ноготь потрескался, о чем девушка совершенно забыла. Хотела сходить к мастеру маникюра и не успела… Теперь ноготь сломался.

— Что там? — испугался Леха. Но, увидев сломанный ноготь, расслабился. — Фигня. Я уж думал, ты палец повредила.

— Фигня?! — взвилась девушка. — Ты что, с ума сошел? Это же ноготь! Теперь он сломан!

— Да ничего страшного, — отмахнулся Леха. — Подпили и радуйся жизни.

Дилара надулась. По ее мнению, парни были неспособны понять боль от сломанных ногтей.

— Это все твое плечо, — фыркнула она. — Ты в качалке поселился, что ли?

— Другие девушки на мои плечи не жаловались, — усмехнулся Леха. — Им, наоборот, нравилось.

— Ой, как замечательно. И много у тебя было «других девушек?» — Злость Дилары переключилась с поломанного ногтя на бывших парня.

— Ну так…

— Что, сосчитать не можешь?

— А я, по-твоему, Казанова? — возмутился Леха. — Я вообще год в армии был, а там из женского пола только поварихи… И вообще, иди сюда.

Он заключил Дилару в объятия, и она сразу перестала возмущаться. Затихла и обняла Леху за пояс. Он поднял ее, посадил на подоконник, прижимая лопатками к стеклу, и начал целовать, будто стараясь доказать искренность своих намерений.

— Только два месяца, Леша, — прошептала Дилара в какой-то момент, положив ладонь на затылок парня.

— Хорошо, — хватая ртом воздух после бурного поцелуя, согласился он.

— Если я пойму, что мы не пара, я уйду. И не удерживай меня. Хорошо?

— Как скажешь, кис. — Леха звонко поцеловал Дилару в скулу. И она улыбнулась.

Когда Полина и Барс вошли на кухню, Дилара сидела на подоконнике, довольная, как кошка. А Леха стоял рядом, обнимал ее и рассказывал какую-то смешную историю, чтобы отвлечь девушку от грустных мыслей.

— Что решили? — спросил Леха. — Кто из вас поедет в казино?

— Мы поедем вместе, вдвоем, — сказала Полина и посмотрела на Диму.

Тот улыбнулся ей. И его ставшие суровыми черты лица на мгновение смягчились.

— Почему-то я так и думала, — кивнула Дилара, глядя на друзей. — Вы ведь оба просто сумасшедшие.

Полина и Барс переглянулись.

Плохой мальчик оказался не таким уж и плохим, а хорошая девочка давно научилась быть сильной и смелой.

Эта ночь тянулась долго. Мы с Диларой заняли спальню и улеглись на большую кровать. А Леха и Дима остались в гостиной: первому достался диван, второму — раскладное кресло. Парни договорились спать по очереди — боялись, что в квартиру, несмотря на все меры безопасности, могут проникнуть люди Андрея или Захара. Да и мало ли кто еще мог выследить нас? Нужно было соблюдать осторожность.

Телефоны мы отключили заранее — чтобы нас не отследили по ним. На этом настоял Леха, и он же купил новые сим-карты для связи, зарегистрированные на левые имена. А Диме дал не только сим-карту, но и свой старый телефон. Дилара заранее, еще дома, предупредила родителей, что едет отдыхать на дачу с друзьями, и там телефон может не ловить, а я позвонила бабушке и сказала ей то же самое. Не хотела, чтобы она волновалась. По инерции едва не набрала и маму, а потом опомнилась. В моей жизни ее больше нет. Каждая из нас сделала свой выбор. От этого стало так горько, что я вцепилась в край футболки. Дилара, кажется, поняла тогда, что я чувствую, и без слов обняла.

Лежа плечом к плечу, мы с Диларой тихо разговаривали, а на наши ноги падал холодный лунный свет. На контрасте с темной августовской ночью этот серебристый свет был таким густым, что казалось, будто его можно черпать ладонями.

Было тревожно — как в детстве, когда чудилось, что в каждом углу притаились не тени, а монстры. И стоить только свесить ногу с кровати, как они тотчас утащат тебя. Прошли годы, и теперь я боялась недетских монстров, а людей. В детстве нам не говорят, что самое страшное чудовище выглядит, как обычный человек. С двумя ногами, двумя руками и одной головой. И однажды мы осознаем это сами. Наверное, тогда мы окончательно взрослеем.

— Не спишь? — спросила Дилара.

— Нет, а ты?

— И я… Поль, как думаешь, что будет дальше?

— Не знаю, — честно ответила я. — Тебе страшно?

— Страшно, — призналась подруга. — А тебе?

— И мне… Слушай, ты все еще можешь уехать к родителям, — осторожно напомнила я. — Тебе ни к чему влезать в это все.

— Я не могу, — просто ответила Дилара. — Не могу бросить вас. Знаешь, сейчас я вспоминаю, что было в школе. И теперь все это кажется такой ерундой. Когда начали тебя травить из-за Малины и Власова, я чуть с ума не сошла. Не знала, что делать. Не хотела терять такую подругу, как ты. И считала, что это ужасно несправедливо! Но боялась, что сама стану изгоем. А сейчас думаю — нужно было идти к директору, желательно вместе с мамой. Все рассказать. Предоставить доказательства. И пусть бы они разбирались, — фыркнула Дилара.

— В школе было стыдно рассказывать о таких вещах, — невольно улыбнулась я воспоминаниям. — О том, что тебя обидели, унизили или ударили. Помнишь Ольгу Владимировну? Надо было сразу поставить ее в известность. А я упорно скрывала. Мы все упорно скрывали. Кому-то было стыдно, кто-то думал, что это стукачество.

— Точно, — кивнула Дилара. — Поэтому свой младшей сестре я всегда говорю — если кто-то тебя обидит, скажи родителям. Учителям. Или хотя бы мне. Мы все решим. Не терпи. Не держи в себе. Ты не одна. Всегда найдутся те, кто помогут. Только не молчи…

Она смахнула с ресниц слезинку.

— Спасибо, что встала на мою сторону, — прошептала я. — Несмотря на страх.

Дилара повернулась набок и подперла щеку рукой.

— Зато у меня есть крутая подруга, которая гоняет на байке и может решить все проблемы, — улыбнулась она. — А все остальные в нашем классе… Они ведь даже не общаются теперь. Все беседы заброшены. Народ разошелся в разные стороны. А мы друг у друга остались.

— Это точно, — согласилась я. — Слушай, у тебя есть наушники?

— Есть… «Friends»? — тут же догадалась Дилара.

Это была наша песня. Особенная, в исполнении любимых биасов. Раньше мы постоянно слушали ее, когда оставались вдвоем. Она придавала нам обеим силы и странным образом утешала.

Сегодня ночью она тоже заставила нас улыбаться. А потом заиграла следующая песня, еще одна, и еще… Вспомнив былые времена, мы с Диларой начали танцевать — наверное, нам обеим нужно было снять напряжение, и мы сами не заметили, как начали двигаться в такт музыке. Старались не шуметь, но не рассчитали свои силы — подруга поскользнулась и полетела на прикроватную тумбочку, потянув меня за собой. С тумбочки со звоном попадали кружка и бутылечки, которые приволокла с собой Дилара. А сами мы оказались на полу и нервно захихикали. Хорошо хоть не ударились.

Резко распахнулась дверь и включился свет. На пороге стоял заспанный Леха. За его спиной маячил Дима.

Мы с Диларой переглянулись и прыснули. Представляю — парни заходят, а мы тут сидим на полу в топиках и коротких домашних шортиках , с всклокоченными волосами, потому что изо всех сил махали ими. И ржем.

— Ясно, сошли с ума, — вынес вердикт Леха и выразительно покрутил пальцем у виска. — Ничего, бывает. Но не у всех проходит.

— У тебя вот точно не прошло, — заявила Дилара.

— Мы просто танцевали и упали. Случайно, — улыбнулась я, поднялась и помогла встать Диларе.

Дима вопросительно поднял бровь.

— Вы танцевали в ночи? — спросил он, не отрывая взгляд от моих ног. Это одновременно смутило меня и развеселило.

— Так вышло, — потупила я взгляд. — Извините, что разбудили.

— Ничего страшного, — буркнул Леха. — Я ведь засыпаю по щелчку пальцев. Мне не нужно полчаса ворочаться в кровати.

— Ну не злись, милый, — подошла к нему Дилара и положила руку на плечо. — Хочешь, я тебе буду петь колыбельную?

— Нет, спасибо, кис, — тут же отказался он. — Я люблю спать в тишине.

— Ну и спи, — тут же надулась Дилара.

Это была наигранная злость — между ней и Лехой летали искры флера. Им обоим нравилась эта игра, в которой они могли поддевать друг друга и выводить на эмоции.

— Лучше сиди у меня в изголовье и обмахивай опахалом, — предложил Леха. — Душно.

— Нашел себе рабыню, — фыркнула Дилара и ущипнула его за щеку. Леха в шутку зарычал.

— Говорю же, натуральная псина, — снова засмеялась подруга, а Леха решил выдать речь в стиле «Сто причин, почему я волк, а не псина».

Смешные.

Пока они препирались, Дима все так же наблюдал за мной. Я подошла к нему и вдруг заметила, что в его руке зажат нож, который он старательно прятал, чтобы, видимо, не напугать нас. И все веселье мигом испарилось. Парни решили, что с нами что-то случилось. Но мигом побежали выручать. А их единственным оружием были кухонные ножи со съемной квартиры.

Стало не по себе, и я погладила его по плечу. Под футболкой чувствовались напряженные мышцы. Будто стальные.

— Все хорошо, Дим, — шепнула я ему. — Мы не хотели вас будить, правда, извини.

— Я и не спал, — ответил он. — Время моего дежурства.

— Ложись. Дежурить буду я, — нахмурилась я, чувствуя, как он устал.

Но Дима лишь покачал головой в ответ.

В итоге я осталась с ним, и пока Дилара и Леха спали в разных комнатах, мы сидели на кухне в тишине, которую изредка нарушали звуки с улицы — то негодующее мяуканье котов, то шум двигателей проезжающих мимо машин, то грохот мусоровоза. Дима казался спокойным, но я кожей ощущала его тревогу. Он боялся, что нас найдут. Боялся, что из-за него пострадаем все мы. И боялся казаться слабым — ведь с самого детства ему приходилось быть сильным. Никто не мог защитить его, кроме него самого.

Утром мы собрались за столом — чтобы обсудить дальнейшие действия. А после долгого и бурного обсуждения я сразу же позвонила Гремлину по громкой связи — с новой сим-карты, благо, его номер был сохранен в телефоне. Трубку он взял не сразу, и я уже думала, что все, когда он раздраженно ответил:

— Слушаю.

Услышав его голос, Дима едва заметно поморщился. Не любил Гремлина, а ведь именно он втянул его в тему с гонками.

— Привет, это Рысь, — сказала я, ловя на себя взгляды всех присутствующих. Мне пришлось включить в себе режим холодной стервы, ведь именно в таком образе ко мне привыкли на треке.

— А, Рысь, привет, — голос Гремлина потеплел. — Номер поменяла?

— Да, — легко солгала я. — У меня к тебе дело.

— Слушаю.

— Мне нужны деньги.

— Занять или заработать? — в голосе Гремлина проскользнули деловые нотки.

— А сам как думаешь? — усмехнулась я.

— Зная тебя, ты занимать не станешь. Заработаешь. И мы оба понимаем, как, хотя ты обещала больше не участвовать в соревах, — хмыкнул Гремлин. Он всегда говорил так — соревы или соревнования вместо гонок, на случай, если телефон прослушивают.

— Непредвиденные обстоятельства.

— Да ладно тебе, скажи просто — скучаешь по адреналину и кайфу от победы. Ты же знаешь, Рысь, что самая крутая тел… то есть, девушка на байке в этой дыре. Легко уделываешь мужиков.

На губах Димы заиграла улыбка. Кажется, он гордился мной.

— Пусть будет так. Хочу принять участие. Когда и где? — продолжала я.

— Послезавтра ночью. На обычном месте в обычное время. Внесу тебя в список участников заезда. Только одним разом мы ограничиться не сможем. — Голос Гремлина стал медовым. — В наших товарищеских соревнованиях будешь участвовать до закрытия сезона, Рысь.

— Договорились, — ответила я, понимая, что он старается удержать меня как можно дольше. Я приношу им деньги.

— Тогда жду тебя.

— Есть просьба.

— Какая?

— Помнишь пятого номера? Которого вы дисквалифицировали, когда он помог мне на заезде? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Помню, интересный парниша, техника езды крутая, — задумчиво ответил Гремлин.

— Хочу его отблагодарить. В тот раз он из-за меня вылетел. Пусть в этот раз участвует, — продолжила я, глядя прямо в глаза Димы. Понимая, что мне нелегко, он взял меня за руку. «Все хорошо», — говорил его взгляд.

— Окей, Рысь. Но лучше сразу признайся, — вдруг выдал Гремлин, и я вздрогнула от неожиданности. Вдруг он все понял?!

— Признаюсь, — взяв себя в руки, обронила я. — Кстати, в чем?

— Да тебе парниша явно понравился. Ты же девочка. А девочки любят тех, кто их защищает, — хмыкнул Гремлин. — Ладно, даю слово, что он будет.

Мы обсудили еще несколько деталей, и я первой положила трубку. В комнате воцарилась тишина, лишь было слышно, как на улице смеются дети.

— Вот, значит, как это проходит, — задумчиво сказала Дилара. — Участие в нелегальных гонках… Вы так просто взяли и договорились по телефону.

— А ты думала, я отправлю ему почтового голубя? — ухмыльнулась я. — К тому же он доверяет мне.

— Ты реально хочешь участвовать? — вздохнула Дилара.

— Конечно. Другого выхода нет, — опустила я взгляд.

— Послезавтра мы разделимся, — вмешался Дима. — Вы с Диларой отправитесь на другую квартиру. А мы поедем в аэродром.

— Бро, с вами не вариант? — в который раз вздохнул Леха. Отпускать нас двоих он не хотел. Но иначе не получалось — ему на закрытую и охраняемую территорию аэропорта не попасть.

— Не вариант. Ваша задача — отсидеться где-нибудь подальше. Если все получится, людям Захара будет не до вас. И не до нас. Придется расхлебывать последствия гнева Крета, — усмехнулся Дима.

Снова начались обсуждения. Мы пытались понять, как провести нашу операцию максимально безопасно, но понимали, как много рисков нас ждет. По идее, ничего сложного. Просто приехать на гонки — и мне, и Диме. Если Дима выиграет, он попадет в казино вместе со мной. Если нет — я постараюсь сделать это одна. Гремлин должен пропустить меня — недаром столько раз звал. Хотел представить гостям, часть из которых наблюдала за заездом через мониторы. Конечно, там нас могут ждать люди Андрея или Захара, но это наш единственный шанс. Мы должны рискнуть. Оба — и я, и Дима. Он — ради своих сестер, я — ради памяти отца. В казино мы находим Крета, передаем доказательства вины Захара — особую флешку, которую Дима заранее где-то спрятал. И сваливаем в закат. Ждем. Дима находился на связи с охранником отца, который все это время оставался им верен, и тот одобрил наш план. Наверное потому, что другого не было.

Во время обсуждений мы несколько раз едва не поругались, и еще дважды парни, как по команде, замирали и прислушивались к шуму и шорохам в подъезде. Однако первый раз это были дети — они играли в прятки. Во второй — к себе в квартиру поднимался какой-то нетрезвый мужик.

Ни Леха, ни Дима не могли расслабиться и отовсюду ждали подвоха. Впрочем, и у меня сдавали нервы. Но все мы старались быть бодрыми и позитивными. Чтобы не пугать друг друга. Напряжение в воздухе и без того давило на нас всех.

— Ресницы у тебя просто пушка, — проходя мимо, сказал Дима Лехе и подмигнул ему.

— Иди ты… — Беззлобно откликнулся тот.

— Ну не злись, зайчик. — Дима по смехом попытался пощекотать друга под подбородком, за что тут же получил по руке.

— Не для тебя мои реснички росли, негодяй, — высоким голосом сказал Леха и стыдливо прикрыл глаза. Мы с Диларой засмеялись, нам обеим нравились их шуточные перепалки.

Когда на город опустились прохладные сумерки, и всюду начали зажигаться огни, мы вчетвером вышли на улицу — продукты в магазине, что находился на первом этаже соседнего дома. В квартире было слишком душно, и хотелось подышать воздухом, к тому же поблизости не было камер, по которым нас могли отследить. А лица свои мы закрывали.

Мы с Диларой остались во дворе — сели на неприметную лавочку, окруженную с трех сторон густым кустарником. А парни ушли в магазин.

— Тебе все еще страшно? — спросила я подругу.

— Не знаю. С одной стороны — да, а с другой — я рада, что сейчас с вами. В моменте я чувствую себя счастливой. Странно, да? Я ведь должна бояться… Только страх ушел на задний план. Я смотрю на Лешу и хочу ему верить. Смотрю на тебя — и думаю, как мне повезло.

Я хотела ответить подруге, но меня привлекла машина, с шумом затормозившая неподалеку. Я оглянулась и осеклась. Во дворе появилась черная машина — она встала прямо под фонарем, частично заехав на тротуар, что, похоже, не очень волновало водителя. Из машины вышли двое крепких мужчин.

Стараясь лучше рассмотреть их лица, я прищурилась. Где же я видела этих двоих?!

И тут до меня дошло.

Три года назад. Я и Леха выходим из квартиры Димы и встречаем двух странных мужчин. Леха едет вниз, а я поднимаюсь выше, затем бесшумно спускаюсь и вижу, как эти мужчины выходят из Диминой квартиры.

«Никого нет, чисто, Захар Владимирович», — говорит один из них по телефону. Отчитывается.

Я даже сфотографировала их. Этот снимок до сих пор хранится в памяти моего телефона. В особой папке — там, где находились старые видео и фотографии Димы.

По моим рукам побежали мурашки.

Это люди Захара. Бандиты. Нас нашли.

Я молниеносно поняла, что делать. Бежать. Пока люди Захара не увидели нас. Только делать это нужно было аккуратно и, разумеется, вместе с парнями, которые сейчас находились в магазине. Мы очень вовремя вышли из квартиры.

— Что с тобой. Полин? — негромко спросила Дилара, будто все поняв. — Почему у тебя так лицо изменилось?..

— Только не паникуй, но это люди Захара, — прошептала я, из-за кустов рассматривая мужчин — в свете фонаря их было хорошо видно. Они стояли около машины и оглядывали окна дома. Наверное, пытались высчитать, в какой мы могли быть квартире.

— Как? Ты уверена? — побледнела Дилара. — И что… что теперь делать?

— Бежать, — ответила я, набирая номер Димы и все так же не сводя взгляда с мужчин. Надеюсь, они не станут проверять двор, прежде, чем зайдут в подъезд. Иначе найдут нас. От одной только этой мысли сердце забилось чаще.

Дима ответил почти тут же, и я мысленно поблагодарила Леху за предусмотрительность. Он знал, что у нас должен быть безопасный способ общения между собой.

— Да, — раздался голос Димы. На заднем фоне играла спокойная музыка — такую часто включают в супермаркетах.

— Здесь люди Захара, — тихо, но отчетливо сказала я. — Приехали на машине. Стоят около подъезда… Вернее, уже заходят.

Мужчины действительно дозвонились к кому-то из жильцов по домофону, и им открыли дверь.

— Они вас не видели? — голос Димы тотчас стал собранным. Он не паниковал, а сразу начал думать, как действовать.

— Нет, — ответила я.

— Вы на прежнем месте?

— Да, на лавочке.

— В машине кто-то остался? — продолжал он.

— Кажется, нет. — Я снова получше пригляделась к черному автомобилю.

— Уходите за дом, только аккуратно, — велел Дима. — К крыльцу. Мы сейчас будем там. У нас мало времени. Нужно уходить, пока они в квартире. Поняла?

— Да.

Мы одновременно нажали на сброс вызова.

— Ну что? — заглянула мне в глаза с тревогой Дилара, сжав ручки своей сумочки так, что побелели костяшки пальцев. Ее плечи напряглись, а в глазах плескался ужас.

— Нам нужно уходить, пока эти мужики в квартире, — сказала я подруге и встала. А она буквально приросла к лавочке. Видимо, только сейчас поняла, во что мы вляпались.

— Я боюсь, — призналась Дилара, глядя на меня снизу вверх. — Может быть, лучше отсидимся тут?

— Они не найдут нас к квартире и начнут обшаривать окрестности. Нам надо уходить, — твердо сказала я и протянула подруге руку.

— Но в той квартире осталась вся моя косметика, — пролепетала Дилара.

— Главное, что в твоей сумочке документы, телефон и деньги, — нахмурилась я. По велению все того же предусмотрительного Лехи наши личные вещи мы взяли с собой даже на улицу. В квартире осталась кое-какая одежда. — Ну же, идем!

Дилара, наконец, поднялась и схватила меня за руку. Да так, что я едва не зашипела от боли.

— Не бежим, идем спокойно, чтобы не привлекать внимание, — говорила я подруге. — Из окна они нас не заметят. Все хорошо.

— Все хорошо, — повторила за мной Дилара.

Мы пересекли двор, завернули за дом и около крыльца действительно встретили парней, которые только что подбежали к нему. Покупок у них не было — из-за моего звонка они бросили все и кинулись к нам.

— В машину, — коротко бросил Леха.

Его автомобиль как раз был припаркован поблизости. Мы быстро сели в нее, и он надавил на газ. В окнах проплыл один двор, второй, третий… Мы выехали на оживленный проспект и смешались с потоком других машин. Но с облегчением выдохнули только спустя минут десять, когда оказались в другом районе.

— А я же сказал, что нужно брать с собой личные вещи, — гордо заметил Леха, неспешно руля. — Так что мы удачно сбежали.

— Как они нас вообще обнаружили? — хрипло спросила Дилара.

— Наверное, Саша призналась отцу, — сказала я задумчиво, хотя верить в это не хотелось. — Хотя у этих людей наверняка было много возможностей найти нас. Но эта — самое простое объяснение.

— Нам нужно разделиться, — вдруг сказал Дима. — Прямо сейчас.

— Не понял, — нахмурился Леха и глянул на друга.

— Они уже вышли на нас один раз. Могут выйти и второй. Вчетвером прятаться сложнее. Да и вас не хочу опасности подвергать.

— В скримерах компания друзей всегда разделяется, а потом все по очереди умирают, — испуганно сказала Дилара. — Может, не стоит?

— Жизнь — это не фильмы, — ответил Дима, в очередной раз обернувшись назад — проверял, нет ли погони. Пока ее не было. — Нужно думать логически. Повторюсь — четверым прятаться сложнее, чем двоим. А рядом со мной еще и опасно. Я бы и Полину с вами отправил. — Его взгляд остановился на мне и почему-то потеплел. — Но она решила поиграть в героиню.

— Нет, Дим, — ответила я и ласково погладила его по руке. — Я просто хочу помочь тебе. И чтобы те, кто виновен в гибели папы, понесли наказание.

Одно лишь воспоминание о нем вызвало горячую волну ненависти в голове.

— И куда мы все пойдем? — хмуро спросил Леха. — Вы налево, мы направо?

— Примерно так, мистер Ресничка, — усмехнулся Дима.

— Да отцепись ты от моих ресниц, придурок. Я за тебя вообще-то переживаю.

— Потом, когда все закончится, покажешь Лорда? — спросил Дима. В его голосе промелькнула тоска.

— Я тебе его отдам, — отозвался Леха. — Он по тебе скучает.

— Думаешь, помнит?

— Помнит. Сейчас Лорд у матери, она его с собой в деревню взяла. Мать всегда говорит: у собаки взгляд, будто она все время хозяина ждет. — Леха вздохнул.

— А я тебе Обеда не отдам, — вмешалась Дилара. — Он теперь глава нашей семьи… Пушистый, важный и наглый. Мама любит его больше, чем нас с сестрой.

Дима улыбнулся.

— Спасибо, что взяли их себе. Я отплачу за это. Когда-нибудь.

— Ты реально хочешь разделиться сейчас? — вздохнул Леха.

— Да, — твердо решил Дима, и я поддержала его. Считала, что он прав. А Дилара и Леха не должны пострадать.

В итоге Леха высадил нас на соседней улице. Где-то неподалеку Дима оставил одну из заранее арендованных на подставное имя машин — человеком он оказался продуманным. Три года вдали от дома многому его научили.

Договорившись держать связь, мы быстро попрощались с Диларой Лехой. И ушли, растворившись в полутьме дворов. До машины Димы, припаркованной около одного из домов, мы дошли минут за пятнадцать. Все это время мы держались за руки и молчали. Наверное, в тот момент я окончательно поняла, что со своим человеком даже молчать комфортно.

— Куда едем? — спросила я, усаживаясь на переднее сидение.

— На кладбище, — сказал Дима, заводя двигатель. И я вздрогнула.

— Что? Зачем? Думаешь, там безопаснее всего? — хмыкнула я.

— Там спрятана флешка. Деньги. Запасной телефон для связи, — пояснил он. — Меня уже потеряли. Заберем все и остановимся в каком-нибудь придорожном отеле.

— Поняла, — кивнула я. И перед тем, как он сорвался с места, потянулась за коротким, но теплым поцелуем, который подарил уверенность в том, что мы делаем.

Кладбище находилось за чертой города, к западу от реки, на обширной лесистой территории. Я никогда не была на нем, ведь Диму и его семью «похоронили» в другом месте. А вот Дима, похоже, нередко бывал здесь. Уверенно шел по аллее, затем свернул на узкую дорожку. Я шагала следом за ним, чувствуя холод, хотя погода стояла теплая. На кладбищах мне всегда было холодно и тоскливо. Вспоминался папа, его добрые глаза, теплые руки, широкая улыбка… А потом вместе с папой начал вспоминаться и Дима.

Едва только вспомнив о тех жутких годах, когда я считала Диму мертвым, я похолодела еще больше. То, что он жив, чудо. Мое персональное чудо. Второй шанс на счастье. И я должна сделать все, чтобы его спасти. Спасу его — спасу и себя.

Мы шли минут десять или пятнадцать, и каждый молчал о своем. Солнце золотило памятники и оградки, шелестели кроны деревьев, что росли за забором, пели песни птицы, и все казалось спокойным и будто нарисованным. Дима повернул еще раз и остановился у оградки, за которой высился простой черный памятник. Чуть помедлив, он вошел внутрь, а я шагнула следом за ним, мысленно здороваясь с той, к которой мы пришли. К его матери.

Ее звали Барсова Снежана Аркадьевна, и ей было чуть больше тридцати, когда ее не стало. Она широко улыбалась нам с памятника — эффектная блондинка с озорным взглядом, как у Мэрилин Монро. На нее наверняка засматривались мужчины. И Сперанский в свое время не стал исключением.

— Твоя мама была красивой, — тихо сказала я.

— Это старое фото, — не поворачиваясь, ответил Дима. Его голос был глухим. — Его сделали лет за пять до смерти. Потом она редко фотографировалась. Говорила, что ненавидит себя. Даже на фото смотреть не хочет. Хотя когда к нам домой приходили мужики, все менялось. Она постоянно с ними флиртовала. Я убегал из дома, чтобы этого не видеть. Противно было.

Я тяжело вздохнула и в знак поддержки положила руку на его плечо — каменное и нагретое на солнце. Дима впервые рассказывал мне о маме. И, слушая его, я хотела реветь. Но сдерживалась.

— Она могла пить неделями, могла пить целый месяц, — продолжал он, не сводя взгляд с неподвижного лица матери. — А потом приходила в себя. Запиралась в своей комнате и плакала. Иногда просто лежала на кровати, смотрела в одну точку и даже забывала поесть.

Я вздрогнула. Моя мама вела себя так же после смерти папы — лежала целыми днями на диване и ни на что не реагировала, даже когда я тормошила ее и звала, при этом стараясь быть веселой и милой, потому что боялась обидеть. Но она не пила… Не представляю, как тяжело было Диме.

— Меня накормить она тоже забывала. Ей вообще было все равно, что я ем и во что одет. Как будто бы я был собакой, а не ребенком. Наш дом порой напоминал притон. С неадекватными мужиками и бесконечным бухлом. Пацаны смеялись, что я его не пробую. А меня даже от запаха выворачивало. Когда мне было лет шесть ее очередной ухажер дал мне какое-то пойло, а мне стало плохо. До сих пор помню, как выворачивало. Мать увидела, стала его выгонять, этот козлина ее ударил. Избил бы, наверное, но соседи прибежали. Он свалил. А однажды мать пошла в магазин и вместо еды купила мне кошачий корм, потому что была пьяная и все перепутала. Положила в тарелку и поставила на стол. Я был для нее обузой. Может быть, из-за меня она и решилась покончить с собой.

В голосе Димы больше не было злости или обиды. В нем слышалась боль. Нестерпимая детская боль, от которой у меня в горле появился ком.

Я обняла Диму сзади, плотно сцепив на поясе руки и прижимаясь щекой к горячей спине. Мне было безумно его жаль. И хотелось сделать хоть что-то, чтобы утешить. Сейчас Дима напоминал потерянного мальчишку, несчастного и всеми брошенного. И мне хотелось его утешить.

— Твоя мама тебя любила, — прошептала я, обнимая его. — Несмотря ни на что. По-настоящему любила. Просто… Просто она была больна. Ведь алкоголизм — это болезнь. Ей нужна была помощь.

— Я не помог ей, — выдавил из себя Дима.

Я на мгновение прикрыла глаза. Легкий порыв ветра затронул наши волосы.

— Ты и не мог. Ты был ребенком, Дим. Это она должна была тебе помогать. Понимаешь?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Каждая мать любит своего ребенка! — воскликнула я. И вспомнила свою маму. Тоска кольнула сердце, но я и вида не подала.

— Не знаю, — с отчаянием повторил Дима.

Я отпустила его, и он повернулся ко мне. Так, чтобы мы стояли лицом к лицу.

— Она тебя любила, потому что ты был ее сыном. И любит сейчас. Просто ты больше не видишь ее. А она… Она видит. Поэтому прости ее, Дима. И отпусти. — Я коснулась его жестких волос, а он поймал мою руку и прижал к своим губам.

— Полина…

— Мама любит тебя. Потому что ты ее сын. И иначе не может быть. И я тоже тебя люблю. Не за что-то и не вопреки, — прошептала я, боясь, что сорвется голос. На ресницах дрожали слезы. — Просто потому, что ты есть.

Говорить о любви на кладбище было странно, даже дико. Но эти слова шли из сердца. В каждом была тонна искренности. Мне даже взаимности не нужно было — я просто хотела сказать о своих чувствах.

— И ты тоже любишь ее, свою маму, — продолжала я. Мои пальцы скользнули по его щеке.

— Почему так решила? — нахмурился Дима.

— Потому что ты поставил памятник. Больше ведь некому было, верно? И заплатил кому-то, чтобы за ее могилой следили — она ухоженная, — ответила я.

Он кивнул. Я оказалась права.

Больше Дима говорить не стал. Ни о прошлом, ни о любви. Он просто присел на корточки и вытащил из тайника под плитой флешку, телефон, деньги, патроны и пистолет, который меня напугал. Потом постоял еще немного перед памятником, словно молча разговаривая с матерью и сказал, что пора уходить.

— Надо было купить цветы или конфеты, — вздохнула я. Никогда не приходила к папе с пустыми руками.

— Потом, — коротко ответил Дима. Но я все равно не ушла просто так — достала из рюкзака небольшой шоколадный батончик, который там оказался, и оставила его Диминой маме.

Он взглянул на меня глазами все того же потерянного ребенка.

— Мама любила шоколад, — сказал он с какой-то неожиданной теплотой. — И я тоже любил. Когда она не пила и не была в депрессии, приносила шоколадки, и мы делили их напополам.

Старое воспоминание осветило его лицо и подарило улыбку. Пусть всего лишь на миг, но все же Дима вспомнил хоть что-то хорошее о матери. И это меня порадовало.

— До свидания, буду приглядывать за вашим сыном! — сказала я, когда мы вышли из оградки. И мне показалось, что солнце стало светить ярче.

Дима остановился, неотрывно глядя на изображение матери. Наверное, прощался. А потом развернулся и быстрым шагом пошел прочь — я с трудом за ним поспевала.

Мы покинули кладбище вместе с флешкой, деньгами и оружием. И направились на машине искать гостиницу за городом. На машине ехать было непривычно — хотелось ветра, скорости и адреналина. Но Дима старался не привлекать внимание.

Я поймала себя на мысли, что смотрю на его руку, спокойно лежащую на руле. Мне нравилось все — форма ладоней, сбитые костяшки, выпирающий узор вен. Даже пластырь на пальцах. Все казалось красивым и гармоничным. Не выдержав, я положила свою ладонь на его руку, лежащую на рычаге переключения скоростей. Дима взглянул на меня, улыбнулся и подмигнул.

— Что? — ласково спросила я, поглаживая его по руке.

— Приглашаю тебя на свидание, — объявил он. — Пойдешь?

— С тобой — пойду, — согласилась я.

Это было странное, но завораживающее свидание. Улыбка не сходила с моего лица и казалось, что сердце изнутри согревает маленькое солнце. Это была наша короткая передышка, способ убежать от реальности хотя бы на пару часов.

Мы гуляли по лесу — я и мой Дима. Он неспешно вел меня за руку по узкой протоптанной дорожке, вдоль которой росли березы, липы и ели. Пели птицы и пахло свежестью, горькой травой и грибами. Лес был светлый и дружелюбный — такой изображают на открытках. А над ним раскинулось пронзительно-синее небо.

По большей части мы с Димой гуляли молча — нам обоим было достаточно слышать шаги друг друга. А еще постоянно переглядывались. И в разноцветных глазах Димы было столько тепла, что я вновь чувствовала себя важной. Мы были нужны друг другу как воздух. Удивительно, но с появлением Димы я будто начала дышать с полной силой. И не только дышать, но и чувствовать. Замечать вокруг прекрасные мелочи. Осознавать, что радость и чувство свободы может давать не только скорость и свист ветра, но и вполне обыденные вещи. Музыка в наушниках. Тепло сухих сильных рук. Вкус любимой когда-то жвачки.

Я будто становилась самой собой. Обретала ту самую Полину, которая почти растворилась три года назад в бесконечом горе.

— Ты такая красивая, — вдруг сказал Дима, и я удивленно посмотрела на него. Раньше он никогда не говорил таких вещей. Как и многие парни, боялся обсуждать чувства или делать комплименты. А теперь изменился.

— Я обычная, — возразила я. — Красота в глазах смотрящего, да?

— В моих глазах только ты. И ты красивая. До сих пор не верю, что мне досталась такая невероятная девушка, как ты. — В голосе Димы слышалась искренность. — Возможно, мне придется тебя ревновать. Я еще не решил.

— То есть, ты собственник? — улыбнулась я.

— Скорее, дурак, — ответил он. — Знаешь, о чем я часто думал?

— О чем?

Дима замедлил шаг. Он словно не решался сказать мне это, но все-таки пересилил себя. Произнес вслух то, что мучило его.

— Она найдет кого-то, кто подходит ей больше. Кого-то, кто сделает ее счастливой. Нормального парня. Хорошего. А может быть, останется с тем придурком, другом детства. И это будет правильно. С таким, как я, ей ничего не светит. Только я не смогу быть рад за нее на все сто процентов. Потому что жесть, как скучаю. И хочу быть с ней рядом. Не хочу, чтобы другие были рядом.

От его слов стало не просто тепло, а жарко.

— Дима…

— Меня напрягали эти мысли. Я не мог отпустить тебя, хотя знал, что вообще не имею права о тебе думать, Полина. И думал — я ее недостоин.

— Перестань, мне не нравится, когда ты так говоришь, — нахмурилась я. — Но мне приятно, что ты думал обо мне, Дим. Для меня самое важное, что ты жив. Понял?

Дима лишь вздохнул в ответ.

Лес неожиданно закончился, и мы вышли к обрыву — каменистому и высокому. Внизу раскинулись поля и видна была неширокая речная дуга, в которой застыл кусок неба. От увиденного дух захватывало. Столько простора… В таком месте хочется верить в сказку. И в то, что добро победит зло.

— Нравится тут? — мягко спросил Дима, обнимая меня за талию сзади. Спиной я чувствовала тепло его груди. И откинула голову на твердое плечо, чувствуя себя в безопасности.

— Нравится…

— Извини, что наше первое за долгое время свидание проходит так. Знаю, ты бы хотела не этого.

— А чего бы я хотела? — лукаво спросила я. — Думаешь, ресторана, цветов и конфет? Нет, Дима. Я просто хотела побыть рядом с тобой. Хотя бы раз. Я очень скучала.

— Прости, малышка, — потерянно прошептал он.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в свои ладони и сказала:

— Хватит. Ты ни в чем не виноват. Не извиняйся. Тебе тоже было больно.

Дима улыбнулся и коротко поцеловал меня.

— Ты стала слишком крутой, — в шутку сказал он.

— Не только тебе одному можно быть крутым, — рассмеялась я. — А помнишь, когда мы встретились, ты делал вид, что самый опасный тип на районе? Смотрел с прищуром и разговаривал наглым тоном. Все хотел поставить меня на место.

Тогда мне было не по себе, и я думала — боже, с кем связалась? Нужно быть осторожнее! А теперь вспоминаю с весельем.

— Я и был опасный… Пока тебя не встретил, — хмыкнул Дима. — Меня ведь реально все боялись. Слухи распускали. А потом пришла ты.

— И ты сразу в меня влюбился!

— Я? Это ты стояла на балконе и снимала меня на камеру. Как я целую девушку. Признайся уже, ты ведь хотела тогда оказаться на ее месте? — шутливо спросил Дима.

— Что-о-о? Не мечтала! Думала — ну какой же идиот! — возмутилась я. — Ты мне вообще не понравился. Лучше сам признайся, что влюбился в меня на линейке.

— Неа, я подумал, что ты ненормальная.

— Ты должен был подумать: «Какая красивая новенькая!» — топнула я ногой в шутку.

Вместо ответа Дима подхватил меня на руки и закружил. От неожиданности я взвизгнула и вцепилась в его плечи.

— Эй, поставь меня!

— Не хочу!

— Поставь! — потребовала я вновь. Дима остановился и заглянул в мое лицо — его взгляд был нежным, но в то же время жадным. И опустился с моих глаз к полуоткрытым губам. Коротко выдохнул. Сглотнул. И, все так же легко удерживая меня на руках, сказал:

— Поцелуй меня.

— Иначе что? — улыбнулась я, чувствуя, как тело изнутри опаляет жаром.

— Иначе сойду с ума, — хрипло ответил он.

Я потянулась к нему за поцелуем, но в последний момент передумала и в шутку стала щекотать его. Диме все-таки пришлось отпустить меня.

— Давай без запрещенных приемов! И вообще, иди ко мне, — Дима поманил меня к себе. Я показала ему язык.

— Догони!

Со смехом я начала убегать от него, а он — догонять, обещая, что я пожалею. В ответ я лишь смеялась — играть с Димой в догонялки было весело, мне нравилось дразнить его. К тому же он то и дело давал мне фору. Ведь если хотел бы, поймал сразу.

Наша игра закончилась на траве. Убегая, я едва не упала, но Дима вовремя подхватил меня и бережно опустил на теплую землю. Сам навис надо мной, сжимая коленями мои бедра. Мои руки были раскинуты по обе стороны, волосы разметались, и было плевать, что светлая футболка теперь, наверное, станет грязной. На все было плевать, кроме Димы.

Я не могла оторвать глаз от его лица, которое было так запредельно близко. Ничего не происходило, мы просто смотрели друг на друга, но дыхание участилось. И сильнее всего на свете хотелось, чтобы Дима поцеловал меня.

— Больше не будешь убегать? — Он склонился ко мне еще ниже. Аромат его одеколона сводил с ума. Притяжение

— Как знать, — загадочно ответила я и попыталась дотронуться до его плеча, но Дима не позволил. Перехватил мою руку, переплел мои пальцы со своими и прижал кисть к земле.

Я даже рассердилась — мне ужасно хотелось коснуться его лица. А еще лучше — почувствовать тепло его губ. Но мне не давали этого. Дима продолжал играть.

— Ты плохо себя вела, Полина, — сказал он. Его глаза блестели.

— И что, ты хочешь меня наказать? — рассмеялась я.

— Хочу. — Он подул мне на лоб и улыбнулся.

— И как?

— Например, отпущу тебя.

— Тогда ты накажешь сам себя, — весело ответила я, зная, что он чувствует то же самое, что и я, но сдерживает себя.

— Не дразни меня, — прошептал Дима и вдруг поцеловал в шею, заставив от неожиданности вздрогнуть. Это было прекрасно и внезапно — меня словно прозрачной стрелою пронзило насквозь. И я инстинктивно прижалась к Диме, еще больше желая обнять его. Но он не позволяла — удерживал мои руки, прижимая к земле, а сам целовал в шею, будто играя.

Когда я почувствовала горячее дыхание в ямочке над ключицей, то, не сдержавшись, прошептала его имя. И Дима, будто ожидая этого, поднял голову и накрыл мои губы своими губами. В этом поцелуе было столько нежности — неподдельной, трогательной, мучительно томительной, что хотелось плакать. Но слез не было. Только любовь. И просто поцелуй на траве. Под синим августовским небом.

Дима, наконец, отпустил мои руки, и я тотчас обняла его, гладила по спине, плечам и предплечьям, чувствуя, как перекатываются под кожей мышцы. Он касался меня в ответ, без грамма пошлости или грубости, и все, что происходило, казалось прекрасным.

Мы прекратили поцелуй одновременно — оба поняли, что не должны переходить ту тонкую грань, после которой у нас снесет головы.

— Ты сказала, что любишь меня, — прошептал Дима и потерся своим кончиком носа о мой.

— Люблю, — повторила я, чертя пальцами узоры на его спине.

— Почему ты не спросила, взаимно ли это?

Я улыбнулась.

— Мне достаточно своей любви, чтобы быть счастливой рядом с тобой.

Это было правдой. Я не лгала.

— Ты ведь знаешь, — вдруг сказал Дима.

— Что знаю? — удивилась я.

— Что я тоже тебя люблю. Больше жизни. Глупые слова, да? Но так и есть. Я так сильно тебя люблю, что сам не понимаю, как так вышло.

Дима вдруг откинулся на спину и привлек меня к себе — так, что моя голова оказалась на его груди. Он обнял меня, прижимая к себе. И запустил пальцы в мои и без того растрепанные волосы, в которых запутались листочек и веточка — все-таки поцелуи в траве дали о себе знать. Романтика не всегда бывает красивой. Но сейчас до того нет дела. Голова будто хмельная, кружится от радости, и мысли одна глупее другой. Аж хочется смеяться.

Какой же я была счастливой в эти минуты. Небо, трава, шелест крон, слабый ветер, несущий запах полевых цветов, и он. Человек, который забрал мое сердце. Мой персональный Гринч, похититель сердец.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила я, глядя в небо.

— О чем? О том, что я классный?

— Нет. Хорошо, что рядом нет муравейника или осиного гнезда, — хмыкнула я. — А то бы нас покусали.

— Мне казалось, в нашей паре за романтику отвечаешь ты, хорошая девочка, — ответил Дима с усмешкой. — Только ты думаешь о муравья, а я — о том, что твои глаза, как это небо. Такие же невероятно синие.

Я счастливо улыбнулась и положила ладонь на его грудь — туда, где билось сердце.

Мы ушли из леса только тогда, когда загорелась первая звезда.

Это свидание действительно было странным, но я давно не чувствовала столько счастья и света внутри.

Поначалу мы хотели остановиться в каком-нибудь небольшом придорожном отеле, но Дима вспомнил, что неподалеку есть база отдыха — несколько десятков домиков на берегу озера в окружении хвойных деревьев. Стараясь не светить лица, мы сняли один из них — на самом отшибе. И почти сразу заселились, благо, что посреди рабочей недели здесь было свободно.

Домик был одноэтажный. Он состоял из крыльца с деревянным столом и стульями, санузла с душем и комнаты, в которой примостились простенький кухонный гарнитур, холодильник и двуспальная кровать, перед которой висел телевизор. Никаких изысков, но довольно уютно. А из окон видно озеро, на противоположном краю которого сияют огни другой базы.

Мы оставили вещи и пакет с продуктами, которыми успели закупить в магазине, и вышли на крыльцо. Я села на перила, Дима встал рядом и обнял меня — от его прикосновений перехватило дыхание. Мне хотелось, чтобы этот человек никогда не отпускал меня. И я сама себе обещала, что ради этого сделаю все. Он мой. И я никому не собираюсь его отдавать.

Мы долго пробыли на крыльце, не отпуская друг друга. Нас окутывала вечерняя густая прохлада. Пахло дымом костра и хвоей. И слышно было, как вдалеке поют — в отличие от нас люди приехали сюда отдыхать, а не прятаться.

— Нас ведь могут найти здесь, Дим? — спросила я, болтая ногами в воздухе, как маленькая девочка. Удивительно, но рядом с ним исчезали все страхи. Любовь бесстрашна, а влюбленные порой безрассудны.

— Могут. Нас могут найти везде. Но будем надеяться на лучшее, — ответил Дима и чуть крепче сжал пальцы на моей талии.

Дима вдруг поднял глаза в темно-синее небо, усеянное звездами, и улыбнулся.

— Ты чего? — удивилась я.

— Самолет, — сказал Дима и поднял руку, указывая направление. — Вон там, справа, видишь?

Я пригляделась — действительно вдалеке летел самолет. Сначала он казался яркой точкой, которая становилась все больше и больше. Вскоре послышался гул двигателей, и над нами, перемигиваясь красными огнями, пролетел самолет, набирающий высоту.

— Однажды ты сказала, что самолеты взлетают против ветра. Чем сильнее встречный ветер, тем большей высоты достигнет самолет в момент взлета, — произнес Дима. — И что ты хочешь быть как самолет. Подниматься несмотря ни на что. Я запомнил. Часто говорил себе об этом. И на самолеты привык смотреть. Видел самолет и сразу вспоминал тебя. — С этими словами Дима поцеловал меня в щеку.

— Мы справимся, Дима, — сказала я.

Он улыбнулся.

Мы сидели на веранде, пили колу из одной бутылки, ели мороженое — снова одно на двоих. Разговаривали, смеялись, целовались… И так по кругу до самой глубокой ночи. Оставшись наедине, я и Дима наслаждались друг другом — словами, взглядами, прикосновениями. Присутствием. Пониманием, что он принадлежит мне, а я — ему. Разлука в три года сказалась — мы будто заново привыкали друг ко другу. Но происходило это быстро и так естественно, будто мы не виделись всего лишь несколько месяцев.

Мы гуляли в прохладе безветренной августовской ночи. Дима показывал звезды на небе, которые знал, рассказывал что-то о далеких планетах, а я слушала его, затаив дыхание, и время от времени ловила себя на мыслях, какой же он у меня умный. Если бы Дима вырос в другой семье, его жизнь была бы совершенно иной. Возможно, он не стал бы самым опасным парнем на районе, которого все боялись. Поступил бы в хороший университет, нашел бы престижную работу в сфере IT или бы открыл свой небольшой бизнес. И не прятался бы от бандитов три года.

Перед нами вырос безлюдный берег озера, воды которого серебрила луна. Мы в обнимку сели на лавочку, и я положила голову Диме на плечо. А он то и дело дотрагивался до моего лица и волос — словно проверяя, не призрак ли я, не растаю ли во тьме? В каждом его прикосновении чувствовалась та самая нежность, от которой раненное сердце начинало сжиматься. А когда он произносил мое имя… Я замирала. Вздрагивала, прикусывала губу и забывала, как дышать. Будто в его голосе, произносящем «Полина», была заключена особая власть надо мной.

— Я не думал, что ты сделаешь татуировки, — прошептал Дима, жадно разглядывая меня в полутьме.

— Тебе не нравится? — нахмурилась я.

— Нет, наоборот. Красивые. Что они значат? — Он дотронулся до летящего вверх самолета на предплечье.

— Это символ того, что я не упаду. Буду лететь только вверх.

— А эта? — Теперь его губы осторожно коснулись созвездия на моей ключице. И по коже тотчас побежали мурашки.

— Символ вечности… Есть еще одна. На ребрах.

Я встала, немного задрала футболку — так, чтобы было видно ребра. И положила его горячую жесткую ладонью на последнюю, третью, татуировку. Самую свежую.

Дима осветил кожу экраном телефона. И сглотнул.

— Я буду любить тебя целую вечность, — прочитал он дрожащим голосом. — И цифры… Стоп. Это не цифры. Это даты. День, когда я… Умер. А вторая?

— День, когда не стало папы, — глухо ответила я. — Это два самых ужасных дня. Мне было так больно, что я решил набить эти даты, чтобы никогда не забывать. Символ моей вечной боли.

Дима обнял меня и крепко прижал к себе.

— Прости, прости, — повторял он с болью в голосе.

— Все хорошо. Ты ведь теперь рядом. А прошлое останется в прошлом, — мягко ответила я. И улыбнулась. Мне не нравилось видеть его таким несчастным. И я попыталась заговорить Диму. Мне удалось это, но потом все пошло не по плану.

Не помню, о чем мы говорили, когда Дима вдруг взял меня за подбородок и приподнял мое лицо вверх. От неожиданности я запнулась. А он, не сводя взгляда с моих губ, склонился и медленно поцеловал. Неспешно, но глубоко и требовательно. Чертовски чувственно. Так, что внутри начал разгораться жар.

Сначала я пыталась обуздать этот жар, но перестала справляться с собой — начала отвечать на поцелуй с таким напором, что сама удивилась. А потом и вовсе залезла Диме на коленки, словно пытаясь доказать, что я — главнее. Что это не я принадлежу ему, а он — мне. Что он — мой.

Руки Димы скользили по моему телу, и каждое его прикосновение было бережным. Он гладил меня по спине, касался пальцами лица, дотрагивался волос. И та пропасть, что сияла в моем сердце, наполнялась светом.

Касание губ к губам. В голове никаких мыслей — одно желание. Желание быть с любимым.

Скользящие по шее пальцы. Дыхания не хватало. Но остановиться не было сил. Хотелось еще и еще.

Коленки, упирающиеся в деревянную лавочку. Мои руки — на его плечах, а его руки — на моей талии.

Кровь все сильнее приливала к щекам, в висках колотился пульс, а звуки почти исчезли. Мы буквально терзали друг друга этим поцелуем, порою сталкивались зубами, прикусывали губы. И света становилось так много, что мы будто тонули в нем.

Дима отстранился от меня так же внезапно, как и поцеловал. С моих влажных губ сорвался разочарованный полустон, и я глубоко вдохнула ртом ночной воздух, надеясь, что его прохлада сможет потушить жар внутри.

Не помогло.

Я хотела продолжения этого поцелуя. Сейчас. Немедленно. А Дима медлил — будто назло. Смотрел на меня и тонко улыбался. Будто понимал, что я чувствую. Дразнил, пробегая пальцами по моему предплечью.

— Дима… — Растерянно прошептала я.

— Что, малыш? — лукаво улыбнулся Дима, стараясь выровнять обрывистое дыхание.

«Продолжи это дальше!» — хотелось крикнуть мне. Но вместо этого я подалась к нему, буквально требуя возобновления поцелуя. Только Дима явно играл со мной. Он отстранился и, запустив пальцы в мои волосы, склонил голову на бок.

— Почему ты остановился? — рассердилась я. Губы горели от нетерпения. И я крепче сжала его плечи. До легкой боли.

— Решил узнать, нравится ли тебе, — ответил Дима, наматывая на палец прядь моих волос.

— Издеваешься, Дуболом? — выдохнула я, вдруг вспомнив прозвище, которым называла его в школе.

На его лице появилась улыбка. Счастливая. Сумасшедшая. Широкая.

Дима накрыл ладонью мою щеку, провел кончиком большого пальца по ресницам, а после, опустив руку, — по моим полуоткрытым горячим губам.

— Немного, синеглазка. Кстати, мне до сих пор нравится, когда ты мне дерзишь, — ответил Дима.

— Хочешь сказать, тебе понравится, если я назову тебя придурком? — рассмеялась я. Да, мне нравилось это. Дразнить его. И наблюдать за эмоциями.

— Мне понравится все, что ты скажешь, когда будешь рядом. Называй, как хочешь. Только будь со мной. Поняла?

— Ты мой Барс. Мой мальчик. Мой.

Я прижала ладонь к его груди, чувствуя, как отчаянно бьется сердца. Понимание того, что так оно бьется из-за меня, сводило с ума. Не только этот человек имеет надо мной власть. Но и я над ним. Он сходил по мне с ума, но сдерживался.

Странно, но эта простая мысль взбудоражила меня едва ли не так же, как и поцелуй. Я игриво откинула назад волосы, и Дима, на мгновение перестав себя контролировать, прильнул губами к моей шее. Горячее дыхание опалило кожу, а жар начал подниматься выше. Я постоянно обрывала поцелуй, хватая ртом воздух — нужно было отдышаться, но надолго позволить себе оставаться без губ Димы я не могла. И снова тянулась к нему. Находила ладонями его плечи, забиралась пальцами под футболку и проводила по коже ногтями, забывая, что Диме может быть больно.

— Полина, хватит, — вдруг шепнул он.

— Я сама решу, хватит или нет, — дерзко ответила ему я и, лизнув в щеку, продолжила.

Поцелуй разгорался, словно пламя. Становился все более требовательным и жадным, и касаний через одежду уже было мало. Жар наполнял меня все сильнее — как и чувство любви, хотя мне казалось, что больше любить невозможно. Я не вынесу столько любви одна!

Мы оба понимали, что вот-вот можем перейти ту самую тонкую черту, которую раньше не пересекали. Не знаю, что случилось бы дальше, но неожиданно начался ливень. Короткой ночной ливень с громом и отсветами молний где-то на западе.

Дождь не испугал нас. Мы продолжили целоваться под упругими струями, и, кажется, промокли насквозь. Одежда липла к телу, с волос стекали капли воды, попадали на губы… Только когда подул ветер, Дима словно очнулся и сказал, что нам нужно в домик.

— Иначе замерзнешь. Руки уже холодные, — прошептал он и попытался согреть мои ладони дыханием.

— А ты?

— Мне все равно. Волнуюсь за тебя.

Взявшись за руки, мы добежали до домика, и только Дима закрыл дверь, не забыв предусмотрительно ее подпереть, как раздался такой оглушающий раскат грома, что я вздрогнула.

Дима повернулся ко мне, оглядел с ног до головы и сказал:

— Переодевайся. Я отвернусь.

Достав пистолет, он действительно отвернулся. Видимо, хотел проверить оружие, но не успел, ведь у меня были другие планы. Я включила на телефоне музыку и вырубила электричество — теперь комнату освещал лишь фонарь снаружи. Его свет падал на стену, к которой повернулся Дима. И на эту же стену падала моя тень.

Увидев ее, Дима замер с пистолетом в руках. Он наблюдал за ней. За тем, как тень одновременно со мной медленно снимает с себя мокрую футболку и отбрасывает в сторону. Распускает влажные волосы, которые тотчас падают на грудь, закрывая ее. Поднимает над головой руки в изящном движении. Неспешно танцует под ласкающую неспешную мелодию. Манит его к себе.

Не знаю, откуда во мне взялась вся эта женственность — будто бы я всегда такой была. И будто бы я всегда ждала его.

Дима не выдержал. Все-таки повернулся, опустив пистолет. Он не видел меня всю — этому мешала полутьма. Но то, что удалось рассмотреть, ему явно нравилось. Я кожей чувствовала его желание подойти ко мне и дотронуться.

И я мысленно молила его об этом. Ну же, иди ко мне. Просто подойти ко мне и обними. Просто будь рядом.

Атмосфера в комнате накалилась, и, хотя за окном шел прохладный ливень, стало нестерпимо жарко.

— Ты уверена? Не пожалеешь? — спросил Дима чуть изменившимся сдавленным голосом.

Он знал, что я ни с кем не встречалась после того, как решила, что он погиб. Не могла… Чужие мужские прикосновения были для меня пыткой.

Вместо ответа я рассмеялась и грациозно опустилась на кровать. Скрестила ноги. Поправила волосы.

— Я пожалею, если просто лягу спать, Дима, — мягко сказала я.

— Тогда не жалуйся, — усмехнулся он, не сводя с меня глаз.

— Звучит угрожающе. Но я не боюсь.

— Тебе не стоит меня бояться. Тебя я никогда не обижу. — Теперь в его голосе появилась мягкость.

— Правда? — облизнула я губы.

— Ты знаешь, что да, Полина.

Дима прикрыл окно шторой. Убрал оружие под кровать, чтобы в случае чего иметь возможность быстро вытащить его. И, наконец, подошел ко мне. Положил руки на мои обнаженные плечи — их тепло и тяжесть заставили меня вздрогнуть. И откинул спиной на кровать. Сам навис сверху, опираясь на локти, и сказал:

— Ты очень красивая, синеглазка. Но знаешь, что я люблю в тебе еще больше? Твою смелость.

— Я трусиха, — прошептала я, гладя Диму по волосам.

— Ты смелая. Добрая. Какая-то неземная. И моя.

— Скажи еще раз?.. Что я твоя, — попросила я, закрыв глаза.

— Моя. Но зачем говорить это, если можно доказать? — усмехнулся Дима. Я чувствовала, что он на пределе — так же, как и я.

Под томную музыку, доносящуюся из динамиков телефона, и стук дождя по окнам, он оставил дорожку из поцелуев. Спускался от моего лица к шее и игнорировал горящие от напряжения губы, которые я покусывала от нетерпения. Был сосредоточенно ласковым. И когда опалял дыханием ключицы, казалось, что он проводит по ним перышком.

— Я много раз представлял это, — признался вдруг Дима, и мои пальцы, вычерчивающие узоры на его спине, остановились.

— Что?

— Тебя. Со мной.

Я хотела что-то сказать, но Дима закрыл мне рот глубоким поцелуем. Поцелуем со вкусом дождя, от которого приятно закружилась голова, а жар достиг своего предела. Я просто перестала контролировать себя, и вся та любовь, которая жила в моем сердце, обрушилась на Диму, как цунами.

Мы оба промокли, влажная одежда липла к телу, по лицам стекали капли воды. Но нам было плевать на все это. Мы просто хотели быть вместе. Я прижималась к нему, боясь, что он может раствориться как сон. И говорила какие-то милые глупости, за которые потом, утром, мне могло стать стыдно.

Когда-то Дима давал мне привыкнуть к скорости, а теперь — к самому себе. Поначалу все делал осторожно и медленно, и в самый последний момент остановился. И шепнул, прижимаясь своим влажным лбом к моему:

— Если хочешь, прекратим.

— Нет.

— Я на пределе.

— Сказала же… Нет…

— Тогда смотри на меня. Не закрывай глаза, пока я не скажу. Закроешь — остановлюсь, — вдруг сказал он, и я тотчас распахнула глаза. Уставилась в лицо Димы. В отблесках фонаря я видела, какими большими стали его зрачки, и теперь глаза казались одинакового цвета — темного, почти черного. А мышцы под моими руками были напряжены — так, что казались стальными.

— А моргать можно? — не без труда вымолвила я, обнимая Диму за шею. Мне безумно хотелось закрыть глаза и с головой погрузиться в ощущения, но я не могла. Смотрела в его лицо, боясь потерять зрительный контакт.

— Можно…

Я так и не поняла, когда все-таки закрыла глаза — просто перестала себя контролировать. Напряжение и страх пропадали. Зато оставались нежность с отголосками отчаяния, любовь с привкусом слез и бесконечный свет, окутывающий нас двоих… Эта ночь стала особенной. И, наверное, тогда я поняла, что такое — любить до изнеможения.

Я засыпала на руках Димы перед самым рассветом — счастливая и зацелованная. И точно знала — пока мы вместе, ничего не случиться.

— Ты так и не сказал мне, — вспомнила я в самый последний момент.

Пальцы Димы, гладящие меня по все еще влажным волосам, замерли.

— Что не сказал?

— Что можно закрыть глаза…

— Глупая, — рассмеялся он. — Я пошутил.

— В следующий раз будет моя очередь так шутить, — сонно пригрозила я.

— С нетерпением жду его.

Я не успела ответить ему — провалилась в сон.

Полина заснула сразу. Прижалась к Барсу, как котенок, положила голову на вытянутую руку, и закрыла глаза. А вот Барс почти не спал. Стараясь не разбудить девушку, несколько раз проверял оружие. Однажды ему почудился какой-то подозрительный шорох, как он тотчас ловко достал пистолет, готовый защищать себя и любимую до последнего. Однако ничего страшного не произошло. И он устало опустил руку и прикрыл глаза. Эта ночь стала для него лучшей за последние три года. Или десять лет. А может быть, и за всю жизнь.

Раньше у Барса было много девчонок. Его забавляло, как легко они на него западали чисто из-за внешки и статуса «самого крутого парня на районе». И он не прочь был развлечься. А с Полиной было иначе. С самого начала. Те, кто оказываются особенными, нравятся не с первого взгляда. Их душа раскрывается постепенно. А когда раскроется полностью, остальные становятся не нужны.

Думал ли Барс, что новенькая в школе заберет половину его сердца? А теперь она для него особенная. На других он и не смотрит. Все мысли о ней. Она — родная. Близкая. Любимая. Пошла спасать его, несмотря на опасность. Как всегда, не думала о себе. Думала о нем.

Когда-то слово «любовь» казалось ему дикостью. Синонимом тупости. Символом помешательства. А теперь он в полной мере осознал, что такое любовь. Это когда ради особенного человека готов отдать все.

Любовь — это химия. Нежность, страсть, радость. Любовь — это искренность. Тепло, забота, уют. Любовь — это связь на уровне сердец. Самопожертвование. И боль друг за друга.

Наверное, сейчас Барс с уверенностью мог сказать, что любит. По-настоящему.

То, о чем он мечтал три года, в последнюю минуту стало страшить. До него у синеглазой никого не было. Не сделает ли он что-нибудь не так? Не обидит? Не доставит еще больше боли? Он ведь и так урод редкостный. Оставил ее одну. Но Полина не дала ему остановиться. А он хотел. Реально хотел. Понял, что еще немного, и больше не сможет сдерживать себя. И честно предупредил. Когда Полина не разрешила остановиться, у него сорвало крышу. Он дорвался до того, о чем мечтал и ни раз представлял в голове. Только все вышло совсем не так. Оказалось еще круче. Барс и не знал, что синеглазка может быть такой разной и непредсказуемой — то стыдливо закусывать нижнюю губу, едва слышно шепча его имя, то быть раскрепощенной и царапать спину, словно дикая кошка. А еще она смотрела ему в глаза — когда могла. Барсу нравилось это — видеть в лицах девушек восторг.

В глазах Полина кроме него Барс видел и любовь. И был благодарен ей за это.

Он заснул с мыслями о Полине. И первым проснулся — все так же с мыслями о ней. Ему нужно было встать, но он не мог нарушить покой спящей девушки. Она все так же лежала на его руке, которая дико затекла. И улыбалась во сне. А Барс разглядывал ее и понимал, что влюбляется с новой силой — такой красивой была его девочка.

Полина проснулась минут через двадцать. Открыла глаза и тут же улыбнулась.

— Ты встала, — сказал Барс. — Как спалось?

— Хорошо.

Полина сладко потянулась, одеяло тотчас соскользнуло вниз, и девушка, испугавшись, тотчас прижала его к груди. Барс весело рассмеялся.

— Ну чего ты?

— Стесняюсь, — нахмурилась Полина. Кажется, она чувствовала неловкость даже после того, что между ними произошло. Но у девчонок так часто бывают. Барс находил это милым.

— Вы, девчонки, такие забавные, — усмехнулся он. — Всегда стесняетесь после того, как…

Полина прижала к его губам указательный палец.

— Тихо. Лучше сделай мне кофе с…

— С сахаром и сливками. Я помню, какой кофе ты любишь, — ответил Барс — ему было весело.

Он встал, натянул джинсы и направился делать кофе, а Полина, завернувшись в одеяло, пошла в душ, вымылась, выстирала одежду, надела халат, который нашла в номере. Когда вернулась, благоухая персиковым гелем для душа, Барс уже приготовил легкий завтрак, как умел. И даже накрыл столик на крыльце.

— Слушай, а что у тебя на спине? — вдруг спросила Полина, стоя на веранде с кружкой.

Барс рассмеялся.

— Твои ногти.

— Что-о-о? — Полина от неожиданности подавилась, и кофе едва не пошло у нее носом. — Ты с ума сошел?!

— Я? — еще больше развеселился Дима, протягивая ей полотенце. — Это ты настоящая Рысь. Расцарапала мне всю спину. Но это было кайфово, — он подмигнул мне, а я смутилась еще больше и глянула на собственные пальцы — ногти у меня были свои, довольно короткие и аккуратные. Как вообще так вышло-то?!

— Я не хотела, — растерялась девушка. — Прости… Больно было?

Дима прищурился. Его взгляд ласкал ее, словно солнце.

— Сказал же — мне понравилось.

А потом еще и подмигнул, заставив покраснеть. Он не лгал. Ему нравилось все, что делала Полина.

— А ты? В порядке?..

— Готова сворачивать горы и шеи, — хмыкнула девушка.

— Ты такая милаха, — сказал Барс и поцеловал ее в щеку. Ему явно нравилось смущать девушку, наблюдая, как из сильной и независимой Рыси она превращается в милую и стеснительную Полину. Только вот на этот раз она не смутилась — встала на носочки и поцеловала.

— Спасибо, что такой нежный, — прошептала она ему на ухо.

Они едва не забыли про завтрак, увлекшись друг другом.

В этот миг Барс думал, что всегда хотел бы быть с ней. Со своей синеглазкой.

Весь день мы провели вместе, и следующую ночь — тоже. Не могли отпустить другу друга, и то дело целовались, нежились на диване или просто сидели в обнимку. Разговаривали о важных вещах. Я рассказывала о маме, Дима — о Старике, которого он так и не смог называть отцом. О плохом старались молчать, хотя оба понимали, в какой ситуации оказались.

Я не боялась. И думала даже, что, если завтра вдруг что-то случиться, и это будет мой последний день с Димой, я не буду жалеть о своем выборе. Лучше несколько счастливых дней, чем пустота длиною во много лет. Но все же я верила в лучшее. Верила в нашу победу и в то, что свет, который заключен в наших сердцах, вырвется и прогонит подступающую тьму. В сказках добро побеждает зло. И пусть мы живем не в сказке, я буду верить в это до самого конца. Дилара считала также — я держала с ней связь по телефону. И знала, что они с Лехой обустроились в съемной квартире в другом конце города.

День и вторая ночь прошли незаметно — время всегда ворует у нас счастье. А вот второй день — тот самый, в который мы изначально планировали разделиться с ребятами — замедлился и стал нервным. В первой половине дня Дима инструктировал меня и учил обращаться с пистолетом. Показывал, как правильно его нужно держать, как зарядит и прицеливаться, куда нажимать, чтобы вылетела пуля. Рассказывал про отдачу и безопасность. Дима старался быть веселым и уверенным, но я видела, как в его глазах плескается беспокойство.

Прежде чем отправляться на гонки, пришлось ехать за моим байком, который я предусмотрительно оставила в одном из дворов, зная, что любимый «Кавасаки» может понадобиться. Дима пригнал «Судзуки», но не тот, в котором участвовал в прошлом заезде, а новый, еще более мощный и с другими номерами. Как я поняла, он арендовал его у кого-то по рекомендации охранника отца.

На гонки мы собирались молча. И каждый старался не показывать страх другому.

Перед выходом из квартиры Дима поймал меня в объятия. Сминая мои распущенные волосы, положил ладонь на затылок и, склонившись, сказал:

— Что бы ни случилось, помни, что я тебя люблю.

Это прозвучало просто. И вместе с тем сильно.

— И я… Я тоже тебя люблю. Такие странные слова, — прошептала я, чувствуя, что тону в пристальном взгляде.

— Почему, малыш? — Его пальцы скользнули по моему лицу.

— Иногда мне до сих пор кажется, что это сон. Я проснусь, а тебя снова нет, — призналась я и обхватила Диму за пояс.

— Во сне не чувствуешь боль. Ты не спишь. — С этими словами Дима легонько укусил меня за мочку уха, заставив рассмеяться. Действительно, это не сон.

Его губы нашли мои, мягко накрыли рот поцелуем — головокружительным и дразнящим. И на мгновение я забылась, и все вокруг потеряло значение. Захотелось бросить все и остаться наедине с Димой, и чтобы в нашем маленьком мире не было никого, кроме нас. Но, понимая, как это опасно, я прервала поцелуй.

— Нам пора.

— А волосы? — вдруг спросил Дима, гладя меня по ним. — Они будут мешаться.

— Я убираю их под мотокостюм, ты же видел, — удивленно ответила я.

— Это не очень удобно. Я могу заплести их?

Я кивнула. Мы встали напротив большого зеркала. Дима взял несколько моих резиночек, что лежали в прихожей, встал позади меня и аккуратно коснулся расчёской распущенных волос. Зачесал их назад, разделил на пряди и начал заплетать. Я думала, он сделает мне обычную косичку, но Дима удивил меня — заплел волосы во французскую косу. Бабушка, а следом за ней и папа называли такое плетение «колоском».

Наблюдая за тем, как Дима плетет мне косу, я едва ли не заревела. Вспомнилось прошлое. Я маленькая и мне нужно идти в садик. Я не хочу, отчаянно реву, но папа уговаривает меня пойти. Тайком от мамы сует конфету, и сам заплетает мне волосы. Точно так же, как сейчас Дима.

— Больно? — голос Димы заставил меня вынырнуть из воспоминаний.

— Нет…

— А почему глаза красные?

— Просто так…

Он доплел мне волосы, я повернулась и в порыве любви обняла его. Боже, надеюсь, я не потеряю Диму так же, как папу. Во второй раз.

— Все будет хорошо. Просто верь мне. Погнали? — спросил Дима, согревая мои холодные руки своими.

— Погнали, — кивнула я.

Мы вышли из дома, оседлали своих железных коней и помчались к аэродрому. На байке я чувствовала себя увереннее, чем на машине или пешком. Знала, что смогу оторваться от погони. Ветер и скорость — моя стихия.

Мы мчались по трассе в наступающих сумерках рядом друг с другом. Ветер бился о стекла шлемов, словно пытаясь замедлить. Но ни я, ни Дима не собирались отступать. Ехали к месту проведения гонок на территории закрытого аэродрома. Охрана пропустила нас, и мы без препятствий попали на трек, делая вид, что не знаем друг друга, но не теряясь из вида.

Как и всегда, тут царил праздник. Собралось немало народу — и зрителей, и гонщиков на байках. Слышались музыка, крики и визг колес. А свет прожекторов был таким ярким, что слепил глаза. Грязные танцы, алкоголь и кое-что похлеще. Вседозволенность и уверенность в собственной правоте. Желание запретного. Адреналин. Нелегальные гонки во всей красе.

Получив номера, мы сразу же направились в предстартовую зону. Я снова была первой в массовом загоне, Дима — третьим. Мы ни с кем не разговаривали, и оба не снимали шлемы, впрочем, как и многие другие гонщики, которые не хотели светить лица.

— Эй, прокати меня на своем мотике! — закричала Диме в спину какая-то девица в мини-шортиках, и мне стоило больших усилий, чтобы не повернуться к ней и не сказать пару ласковых. Дима, впрочем, даже не обратил на нее внимания. Покатил дальше.

Мы остановились на своих местах в предстартовой зоне. Я то и дело внимательно оглядывалась по сторонам, боясь наткнуться на людей Андрея или Захара. Но, кажется, все было в порядке. Зрители на импровизированных трибунах продолжали веселиться — ожидали начало шоу.

— А я так и знал, что ты вернешься! — раздался за спиной веселый голос. Кто-то положил руку на мое плечо, и я, вздрогнув от неожиданности, дернула локтем. Гремлин — а это был именно он — едва не получил прямо по лицу, но вовремя увернулся.

— Рысь, ну ты даешь, — хмыкнул он. — Чуть не пришибла.

— Не подходи ко мне со спины, — холодно сказала я.

— Да ладно тебе. Мы же друзья.

Я одарила его нелестным взглядом. Друзья? Как же.

— Я реально рад, что ты вернулась, Рысь, — продолжал Гремлин. — На тебя любят делать ставки. И никогда не ошибаются. — Он кивнул в сторону здания аэродрома, в котором и находилось нелегальное казино.

— Замечательно, — сухо ответила я. — Пусть ставят дальше. Я не намерена проигрывать.

— Даже третьему номеру? — ухмыльнулся Гремлин и перевел взгляд на Диму, который как истукан сидел на своем «Судзуки», все так же не снимая шлем.

— Причем тут он? — нахмурилась я, хотя сердце забилось чаще. Мне вдруг показалось, что Гремлин знает правду.

— Он тебе нравится, Рысь, — мягко сказал он. — Нашла замену Барсу. Ты ведь просила за третьего номера именно поэтому, да?

— Не хочу говорить об этом, — процедила я сквозь зубы.

— Ты не думай. Я не осуждаю, — продолжал Гремлин. — Ты правильно поступила. Нельзя всю жизнь сохнуть по мертвому. Иначе сама можешь откинуться.

— Перестань, — чуть более твердым голосом попросила я. Наверное, раньше слова орга меня бы задели. А сейчас было все равно. Ведь я знала, что Дима жив. И что он со мной.

— Как скажешь, — пожал плечами Грелин. — Но если вдруг ты поймешь, что загадочный новичок тебе надоел, пригласи меня на свидание. Люблю диких кошек.

— Спасибо. Но я не люблю клоунов, — дерзко ответила я, и Гремлин улыбнулся:

— Порви всех, Рысь. Буду болеть за тебя, как обычно.

— Порву, — пообещала я с насмешкой, и Гремлин ушел, весело что-то насвистывая. Если все, что происходило вокруг, меня раздражало, то он кайфовал.

Перед самым стартом пошел дождь. Болельщиков это привело в восторг — многим нравилось танцевать под дождем. Причем футболки многих девушек намокали, и кое-кто из них срывал их с себя под свист парней. А вот гонщики напряглись. Гнать по мокрому треку — такое себе удовольствие. Может быть слишком скользко. Слишком опасно. И если только в настоящих спортивных соревнованиях гонки бы отменили или бы решили поменять резину, то Гремлин и остальные орги только обрадовались. Им нравилось, что гонки усложняются плохой погодой. Плюс очко к зрелищности. На жизни гонщиков им было плевать. Если что-то случиться — виноватых не будет. Это нелегальный трек. Никаких правил. Никаких запретов. Только победа и скорость.

Мы вырулили на линию старта. Впереди появилась грид-герл, белая маечка которой промокла насквозь, и было видно, что лифчика под ней нет. Она игриво повела бедрами, а после встала, широко расставив ноги и резко опустила флажки. Под рев болельщиков гонщики сорвались с места и помчались по мокрому треку.

Мы с Димой неслись бок о бок — первыми. Я легко управляла своей резвой кавой, но не наслаждалась драйвом и скоростью, как было это раньше, до появления Димы. Теперь я могла чувствовать себя живой и без этого. Поэтому просто сосредоточилась на гонке, понимая, что не должна подвести Диму.

Мы сделаем всех. И тех, кто едет за нашими спинами, и тех, кто хочет поймать нас. Всех и каждого. С этой мыслью я втопила вперед, еще сильнее пригнувшись к баку и крепко удерживая руль. Кава слушался меня, как ручной зверь. Дима не отставал, гнал рядом — казалось, можно было протянуть руку и дотронуться до него, но я не могла позволить себе сделать это.

Позади кто-то сошел с дистанции — не справился с управлением на скользком треке. Я видела это краем глаза, и сердце мое рухнуло в пятки. Что случилось с этим гонщиком? Все ли будет хорошо? Мы должны остановиться, прекратить эти проклятые гонки, но нельзя. Иначе жертв будет больше — не только я и Дима, но и его сестры, Дилара, Леха… Моя мама и брат. Пусть я отреклась от нее, но рядом с Андреем ей оставаться опасно.

Круг пролетал за кругом, мы с Димой все так же оставались лидерами гонки. Никто не мог угнаться за нами, хотя гонщики были сильные — некоторых из них я знала.

На последнем круге я чуть замедлилась — нужно было, чтобы Дима выиграл. Раньше я никогда не уступала соперникам — боролась до последнего, но в этот раз моей личной победой было не первое место в групповом заезде, а реализованный план. Нам нужно попасть в казино. Нужно увидеться с Кретом.

Дима приехал первым — опередил меня буквально на несколько секунд, и когда я затормозила, облегченно выдохнула. Мы справились с первой частью нашего плана. Теперь нужно найти Гремлина. И попасть в казино. Флешка у Димы — он должен передать ее Крету.

Гремлина я нашла не сразу. Пришлось подождать, пока разойдется народ.

Барс стоял неподалеку — все так же в шлеме. Он даже не шелохнулся, когда увидел меня, но я почувствовала на себе его внимательный взгляд, брошенный через стекло визора.

— Что, Рысь, потеряла хватку? — усмехнулся Гремлин, заметив меня.

— Дорога скользкая, — огрызнулась я, делая вид, что зла и расстроена, хотя в душе ликовала. И сразу же огорошила его: — Мне нужны деньги.

— Следующий заезд через неделю, детка.

— Сейчас, — нахмурилась я.

— Тебе занять? — расхохотался Гремлин.

— Хочу попасть туда, — кивнула я в сторону здания аэродрома. — Там ведь можно сделать пару ставок?

— Легко, — отозвался Гремлин. — Я давно тебя туда звал. Не чтобы ты играла. А чтобы пообщалась с нашими особенными гостями, которые болеют за тебя, Рысь. Если ты понимаешь, о чем я. — Его тон стал лукавым.

— Об этом даже не думай. Хочу поиграть.

— Да пожалуйста, — пожал плечами Гремлин. — Тебе туда вход открыт, ты же знаешь.

— Он пойдет со мной, — кивнула я на Барса. — Он ведь победил. Значит, тоже может.

— Не отпускаешь любимого ни на шаг. Даже поддалась ему. Но выглядело это впечатляюще. Не каждый может сделать нашу Рысь. Ладно, идите за мной. Хочешь азарта вместо драйва — я тебе это устрою.

С этими словами Гремлин ленивой походкой направился к зданию аэродрома. За ним поспешили несколько молчаливых помощников, а следом медленно поехали на байках я и Барс. Мы скрылись в тени, и, кажется, никто даже и не заметил, что мы исчезли. Пока мы шли, Барс, словно невзначай дотронулся до моих пальцев своими. И я была благодарна ему за это прикосновение — на душе стало спокойнее.

В холле нас досконально проверила охрана. Поэтому оружие Дима оставил пистолет в мотоцикле. Если бы его нашли, нас бы точно не пропустили внутрь. А вот шлем снимать с него не стали — в казино тоже не все показывали лица.

Снаружи аэродром выглядел мрачным и пустым. Никаких звуков изнутри, никакой подсветки. Никакой жизни. Однако стоило нам пройти через главный вход, как мне показалось, что я попала в ночной клуб. Здесь громко играла музыка, били в глаза ярким светом софиты, всюду сиял неон, слышались громкие голоса и смех, а в воздухе носились ароматы дорогих духов, крепкого табака и больших денег. Это был мир пороков и роскоши, которые не просто сочетались — они дополняли друг друга. На сцене, переливающейся всеми оттенками фиолетового, танцевала красивая девушка в откровенном наряде, и на нее пялились мужчины в дорогих костюмах. На шикарных кожаных диванах сидели парочки, которые обжимались так откровенно, что я невольно отводила глаза. На полках сияли бутылки с элитным алкоголем, а за барной стойкой сидели несколько совершенно нетрезвых людей, которые показались мне настоящими свиньями — так мерзко себя вели.

Однако в этом месте мы задерживаться не стали. Гремлин, весело болтающий со своими помощниками, провел нас дальше — на второй этаж. Туда, где проходили игры. И где-то в одной из комнат предположительно находился Крет.

На втором этаже обстановка была еще дороже — богатство чувствовалось во всем: в хрустале под потолками, в позолоченных рамах безвкусных картин, в мягких коврах под ногами. Я шла по этим самым коврам и думала — а не ведет ли нас Гремлин в ловушку? Может быть, ему тоже стало известно, какие люди нас ищут?

Мое чутье не подвело меня. Мы пришли в небольшую комнату с окном, выходящим на лес, в которой не было ничего, что напоминало бы об азартных играх. Скорее, это место было похоже на кабинет — массивный стол, диванчики, бар. Дверь за нами захлопнулась, и я поняла, что мы оказались в ловушке: Дима, я, Гремлин и двое его помощников, у которых было оружие. Впрочем, Гремлин не спешил нападать на нас. Он сбросил с себя пиджак, небрежно накинул его на кресло и повернулся к нам. На его худощавом лице сияла недобрая улыбка.

— А теперь сними шлем, Барс, и расскажи, как ты ожил, — велел Гремлин, и рука Димы тут же скользнула к наплечной кобуре, что пряталась под кожаной курткой. Я похолодела. Гремлин все понял. Что теперь будет? Неужели это все? Впрочем, Дима предупреждал меня, что все может произойти именно так — мы ни от чего не застрахованы.

Дима не стал снимать шлем — только поднял стекло визора. И его глаза встретились с глазами Гремлина.

— Что тебе нужно? — спросил Дима. Он не боялся — ни Гремлина, ни его помощников, ни оружия.

— Нифига себе! Это я должен спрашивать у тебя, Барс, что тебе нужно! — присвистнул Гремлин. — Ты пришел на мою территорию. Думаешь, я тебя не узнал? У меня и в тот раз подозрения были. А в этот… В этот я точно понял. И вообще, поздравляю! Ты воскрес! Уникальный случай! — Он явно издевался над Димой, но того, казалось, нельзя было вывести из равновесия.

— А ведь не зря слухи ходили, что Сперанский с семьей живы, ох не зря. Так что тебе тут нужно, покойничек? — прищурился Гремлин.

— Соскучился по гонкам, — ответил Дима все так же спокойно. Будто ничего не боялся.

— Отвечай нормально, Барс. Что ты тут забыл? Еще и Рысь втянул в свои опасные делишки. Не думаешь ты о своей даме, ох не думаешь, — сокрушенно покачал головой Гремлин.

— Окей, давай начистоту, — кивнул Дима, теперь глядя на меня и словно пытаясь сказать мне, что все будет хорошо. — Мне нужно поговорить с Кретом.

— Это еще зачем?

— Нужно, — с нажимом сказал Дима.

— Думаешь, раз ты сказал, что хочешь встретиться с моим ВИП-гостем, я тут же позволю тебе сделать это? — присвистнул Гремлин. — Ладно, ребятки, мне надоело играть. Или вы разговариваете нормально, или…

Один из его помощников словно невзначай достал оружие. Не прицеливался — просто погладил ствол. Но этого знака было достаточно. Они вооружены и опасны, нам действительно не стоит с ними играть.

— Мой отец просил меня встретиться с Кретом. Чтобы передать важную информацию, — ответил Дима. — Я просто скажу ему кое-что. И уйду. Исчезну вместе с Рысью.

Он впервые назвал меня по кличке, и по спине прошелся холодок. При Гремлине и его людях Дима даже имени моего называть не хотел.

— Почему я должен тебе поверить? — спросил Гремлин. — Тебя три года не было, чел. А теперь ты явился живой и здоровый.

— Это компромат на Захара, — спокойно продолжал Дима, которому, оказывается, многое было известно. — Он ведь не дружит с твоим боссом.

Уж не знаю, кто был боссом у оргов нелегальных гонок, но на Гремлина этот аргумент подействовал.

— Верно. Им есть, что делить.

— К тому же твой босс дружит с Кретом, верно? Именно поэтому он часто приходит сюда, — продолжал Дима. — Крету моя информация очень понравится, поверь. Просто дай мне возможность передать ему кое-что. И ты выиграешь.

— Умеешь ты уговаривать, Барс, — усмехнулся Гремлин. — Но вот не хватает тебе харизмы. Не уверен, что Крет захочет лицезреть твою морду — кстати, ты повзрослел. Раньше был пацаном, дерзким, резким. А сейчас стал другим. И глаза как у волка, а не у барса.

— Дай мне увидеться с Кретом, — повторил Дима.

— Окей. Но не тебе, а ей, — вдруг кивнул на меня Гремлин. — Пусть Рысь передаст ему все, что нужно. Тебя я к своему ВИП-гостю не подпущу. Вдруг ты ему глотку собрался зубами порвать. Кто вас, зомбаков, знает. Пусть Рысь сделает все, что нужно, а ты пока со мной посидишь. Если она не сделает ничего лишнего, так и быть, отпущу обоих. В знак благодарности — все-таки были моими любимчиками. Она — сейчас. Ты — три года назад.

— Я сам хочу с ним увидеться, — нахмурился Дима. Однако Гремлин на уступки не пошел. Они спорили минут десять, не меньше, пока я не подала голос.

— Я встречусь с Кретом.

— Нет, — отрезал Дима.

— У нас нет другого выбора, — мягко ответила я ему.

— Вот именно, — обрадованно закивал Гремлин. — Твоя подружка гораздо умнее тебя, Барс! Пусть она сделает все, что нужно. Рысь, ты же знаешь, что нужно? Но одно лишнее движение — и я тебя, чел, голову снесу на раз-два. Поняли? Оба поняли?

Я кивнула и смело подошла к Диме. Обняла и шепнула:

— Отдай флешку.

— Полина…

— Все будет хорошо. Я справлюсь. Я же сильная.

Ему ничего не оставалось, как передать ее мне. А затем уйти, на прощание поцеловав его в щеку.

Я вышла из кабинета вместе с одним из помощников Гремлина, а Дима остался внутри. Заложником.

Крет находился еще этажом выше — в полукруглой затемненной комнате без окон, в которой неспешно играла музыка из голливудских фильмов шестидесятых, и расслабленный вайб в комнате царил соответствующий. Народу тут было немного — все степенные, важные, импозантные и явно при деньгах. В основном это были мужчины — они сидели за игровым столом в самом центре, кое-кто — в сопровождении холеных красоток. У кого-то рядом высилась целая гора фишек, а кто-то в отчаянии стучал пальцами по столу, тщательно скрывая ото всех карты. Над игроками возвышался крупье в белоснежной рубашке и черном жилете. Все было будто в кино, и я раньше даже подумать не могла, что такое происходит и в нашей жизни.

Крета я нашла не сразу. Это был среднего роста худощавый и ухоженный мужчина в темно-синем костюме. Короткая модная стрижка, щетина, явно дорогие, но неброские часы на запястье — Крет производил впечатление обеспеченного человека. И очень непростого. Он не играл — сидел в стороне от всех за пустым игровым столом, уронив вниз голову и держась обеими руками за виски. Неподалеку от него стояли охранники. И когда я попыталась подойти к Крету, они не дали мне этого сделать — перегородили путь.

— Мне нужно поговорить с ним! — твердо сказала я, пытаясь копировать уверенность Димы.

— Не положено, — басом ответил один их охранников. А Крет вдруг поднял на меня голову и махнул рукой.

— Пусть садиться, — сказал он и потянулся к пустому бокалу. А охрана пропустила меня.

Я села рядом. Дождалась, пока Крет залпом не выпьет то, что налил в бокал, и сказала с гулко бьющимся в висках пульсом:

— У меня к вам дело.

— Какое еще дело? — хмыкнул Крет. — Слушай, я не ищу тут девочек. Я уже давно никого не ищу.

— Я не за этим пришла!

— Сколько тебе лет? Двадцать-то есть? Ты, наверное, ровесница моей дочери. Похожи вы чем-то. Волосы у нее такие же были. — Крет вздохнул. Иди-ка ты, девочка, отсюда. Не этим нужно заниматься.

— Вы не о том подумали, — покраснела я — не от стыда, а от досады. За кого он меня принял? За девицу легкого поведения, которая ищет себе богатого папика.

— А я тебя знаю, — вдруг сказал Крет. — Ты же катаешься на байке. Видел тебя несколько раз. А ты хороша. Я даже делал на тебя пару раз ставки. Только сегодня ты меня не порадовала. Проиграла. Так чего ты хочешь? Денег?

— Причем тут деньги? — поморщилась я. Странная у этого человека система координат. По его мнению, с ним общаются только те, кто хочет продать себя тем или иным образом?

— Нет. Я хочу передать вам кое-что, — твердо сказала я.

— Что же ты сможешь передать мне? — усмехнулся Крет.

— Информацию о том, кто виновен в гибели вашей семьи, — тихо ответила я, сжимая в кулаке флешку.

— Встала и вышла, — вдруг резко процедил Крет. Его голос изменился и стал жестким, а в глазах появилось пугающее выражение. Он стал опасным.

— Но…

— Сказал — встала и вышла. Пока я добрый, уходи. Потеряйся. И не попадайся мне больше на глаза, девочка.

Я крепко сжала зубы. Мне казалось, что самое сложное — это встретиться с Кретом, а передать информацию станет делом техники. Но нет, все вышло совсем не так. Самое сложное — это заинтересовать его информацией.

— Ты еще здесь? — поднял на меня тяжелый взгляд бизнесмен. Ему явно было тяжело говорить об этом. — Проваливай. Или мне охрану звать?

— Пожалуйста. Просто просмотрите материал на этой флешке, — твердо сказала я, протягивая Крету флешку. — Вы узнаете правду о гибели своих родных.

Он ударил меня по руке — не сильно, но флешка выскользнула из моих пальцев и упала куда-то под игорный стол. А по скупому жесту Крета ко мне подскочила суровая охрана.

— Убрать ее, только аккуратно, — сухо велел Крет. И меня без разговоров поволокли к выходу. Я пыталась вырваться, но безуспешно. Охранники были слишком мощными, а их хватка — железной. Меня начала бить лихорадка. Я не верила, что это происходит. Я даже не думала, что так может случиться!

— Пожалуйста! — кричала я в отчаянии. — Пожалуйста, посмотрите содержимое флешки! Это важно! Прошу вас!

Крет все так же сидел за столом, даже не смотрел на меня, в отличие от остальных присутствующих, которые таращились в мою сторону с вежливым любопытством — как на животное, которое вырвалось из клетки.

— Мой отец тоже летел на том самолете! — Мой голос перекрывал неспешную музыку. — Был вторым пилотом! Михаил Туманов! Я знаю, что вы чувствуете! Прошу, взгляните на флешку!

Крет все-таки поднял голову и его тяжелый взгляд буквально впился в меня. Но несмотря на мои крики, бизнесмен так ничего и не сделал. Я провалила задание. Из-за меня теперь все будут в опасности — Дима, его семья, Леха, Дилара, даже мама.

Охранники выставили меня за дверь. Они не били меня, не толкали, не били, не унижали. Просто выгнали. И встали у двери, всем своим видом показывая, что тут меня больше не ждут.

— Дайте поговорить мне с вашим боссом! Пожалуйста! Это важно! — воскликнула я, чувствуя, что еще чуть-чуть — и меня накроет истерика. Наверное, вид у меня был абсолютно дикий, потому что охранники переглянулись.

— Слушай, девочка, иди отсюда по-хорошему, — сказал мне один из них. — Шеф не в настроении.

— Мне нужно к нему попасть, — взмолилась я. — Это вопрос жизни и смерти! Понимаете?!

Они не понимали. Просто стояли, загораживая проход, и смотрели на меня с каменным выражением одинаковых лиц.

— Посмотрите тогда сами. Вы узнаете, кто связан с крушением самолета, на котором летела семья вашего хозяина, — умоляющим тоном проговорила я. — Там все есть. Это Захар. Знаете такого? Он бандит. Он…

— Уходи, — резко оборвал меня охранник. — Мы с тобой по-хорошему, а ты не понимаешь. Продолжишь — придется по-плохому общаться. Ты этого хочешь? Мы — нет.

— Прошу вас, — зашептала я, чувствуя, как дрожит каждая клеточка тела. Я до сих пор не верила в происходящее. Все, через что мы прошли, прошло прахом. Я потеряла флешку. Знаю, что у материал сохранен не только на ней, но когда еще удастся встретиться с Кретом? К тому же и Дима буквально в заложниках у Гремлина. Боже, что делать? Как быть?

Охрана скрылась за дверью, а я осталась в пустом коридоре одна, чувствуя, как страх, словно тонкая корочка льда покрывает мое тело изнутри.

Встряхнись, Полина! Ты же сильная! Ты сможешь со всем справиться! У тебя получиться!

В бессильной ярости я ударила кулаком по стене. Может быть, стоит дождаться, пока Крет выйдет и броситься к нему в ноги? Кричать, что убийца его семьи — Захар? Это наверняка заинтересует его… Только когда он выйдет? Сколько мне ждать? Вдруг Гремлин что-нибудь сделает с Димой? Например, сдаст его…

Я лихорадочно обдумывала, что делать, когда за спиной вдруг раздался смутно знакомый мерзкий голос:

— Что, шваль, проиграла?

Я резко обернулась. Передо мной вырос тот самый рыжеволосый ВИП-гость, который поймал меня вместе со своими дружками и пытался уложить под себя. От одного только вида этого урода я почувствовала отвращение.

Ничего не говоря рыжему, я смерила его недобрым взглядом. Не покажу мрази, что боюсь. Не дождется. И снова мысленно стала повторять себе слова словно мантру: я сильная, я смелая, я все смогу…

— Мнила из себя королеву гонок, стерва. А проиграла новичку! — расхохотался рыжий. — Было смешно. Денег-то не заработала? Ты же из-за них участвуешь в гонках? Слушай, так я дать их тебе могу. Ты знаешь, что нужно сделать для этого. Ты меня заводишь. — И он самодовольно похлопал себя по ремню, не сводя с меня сального взгляда.

Меня окатила новая волна омерзения. Откуда только берутся такие подонки?

На моем лице появилась усмешка.

— Смелым стал, когда моего парня нет рядом? — Я подняла руку, имитируя ею пистолет — подняла большой и указательный пальцы, а остальные три сжала в кулак. Это был намек на то, как рыжий и его дружки испугались Диму на берегу реки.

— Вот крыса, — лицо рыжего исказила ярость. — Я этого урода найду и заставлю кровью харкаться.

— У тебя был шанс это сделать, — нараспев произнесла я. — Но ты, кажется, убежал.

Вместо ответа рыжий толкнул меня — так, что я отлетела к стене. Попытался прижать меня к ней, даже попытался лапать, шипя, что мне понравится. Но ему не повезло вновь. Сначала я ударила рыжего коленкой между ног, а потом его и вовсе схватил за плечо какой-то парень в капюшоне и ударил по лицу. Рыжий упал на пол, скорчившись от боли.

— Ты как, Полина? В порядке?

Только тогда я поняла, что передо мной стоит Игорь. Друг детства. Только не улыбается, как обычно. Напротив, предельно серьезен.

— Игорь? — недоверчиво спросила я. — А ты что тут делаешь?

— Ты в порядке? — не слушая меня, повторил Игорь. — Он тебя не обидел?

— Нет, — выдохнула я. — Что происходит?

— Идем, нужно срочно сваливать! — Игорь схватил меня за руку и едва ли не поволок за собой, но я воспротивилась.

— Нет! Стой! Сначала скажи, что происходит?! Откуда ты взялся?!

— Нет времени объяснять, Полин! Нужно уходить! Так Барс сказал!

Мои глаза расширились.

— Что? Но Дима же мертв…

— Боже, Полина, не ломай комедию! Ты же знаешь, что он жив, — начал злиться Игорь. — Я только что с ним виделся. Он сказал забрать тебя отсюда и сваливать. Прошу, идем! Он тебя ждет. Я сам ничего не понимаю!

Я в растерянности оглянулась на дверь, за которой находился Крет. Потом мой взгляд метнулся на поднимающегося рыжего, которому Игорь, кажется, разбил нос. Что происходит? Как быть? Я не понимала, что происходит, и казалось, воздух загустел и давит на меня со всех сторон.

— Твой Барс сказал тащить тебя к нему, — устало повторил Игорь. — Пожалуйста, идем.

Друг детства умоляюще взглянул на меня, а его пальцы крепко сжали мое запястье. И я поддалась Игорю. Поверила. Позволила увести себя. Мы с пустились вниз, попали в какой-то коридор и направились к одному из выходов.

— Почему он сам за мной не пришел? — спросила я.

— Был занят. Ему позвонил отец, — отрывисто ответил Игорь. — Он тоже жив, прикинь? Вот я офигел. Прямо восстание из мертвых. Ты давно знаешь, что он жив?

— Куда мы идем? — не слушала его я. В груди нарастала тревога.

— Куда сказал вести тебя Барс!

— Откуда ты тут вообще взялся? — Я остановилась, вдруг подумав, что наверное надо было попробовать позвонить Диме по телефону. Не уверена, что тут есть связь, но…

— Ты мне не доверяешь? — резко спросил Игорь. — Обидно, черт возьми. Мы же друзья, Полина. С самого детства. И эти три года я был с тобой рядом. Неужели не заслужил доверия?

— Дело не в этом, — ответила я, пытаясь набрать дрожащими пальцами номер Димы. Они не хотели меня слушаться.

— А в чем?

— Я должна убедиться.

— Ты мне не веришь! — воскликнул Игорь со злостью. — Понятно. Окей. Никуда не идем. Возвращайся. Я иду один.

Он действительно пошел по коридору дальше, а я развернулась, все так же пытаясь набрать Диму. Связи, как назло, не было. А вот страх буквально душил.

Когда Игорь оказался за моей спиной, я не поняла. Он схватил меня и прижал к носу платок, пропитанный вонючей жидкостью, запах которой я от неожиданности вдохнула.

— Отпусти меня! Отпусти, мразь! — закричала я, но Игорь не делал этого. Напротив, прижал мою спину к своей груди, крепко удерживая мои предплечья одной рукой, а второй прижимая вонючий платок к лицу.

Я начала слабеть, и тело стало будто деревянным. И хотя я вырывалась изо всех сил, ничего не получалось. Сознание становилось мутным, движения — дерганными. Я боролась изо всех сил, но слабела с каждой секундой.

— Прости, Полина! Обещаю, что с тобой ничего не случиться! Нам нужен твой Барс! Тебя не тронут, мне сказали, что тебя не тронут! — в голосе Игоря слышалось отчаяние напополам с решимостью.

В фильмах сознание теряют быстро — по щелчку пальцев. А Игорю понадобилось несколько минут, чтобы мое сознание окончательно отключилось.

— За что?.. — Это было последним, что сорвалось с губ.

— Спасаю отца, — раздался голос Игоря где-то далеко-далеко. Тьма накрыла меня, стирая цвета, звуки и запахи.

Тот, кого я считала другом, предал меня.

Я пришла в себя, сидя в чьей-то машине, со связанными руками и ногами. Состояние было ужасное — кружилась голова, в глазах двоилось, в теле разлилась дикая слабость. Сил никаких не было — я даже пошевелиться не могла, не то, чтобы встать и бежать.

Они стояли рядом с машиной — мой друг Игорь и рыжий урод, который во второй раз решил поиграть со мной. На них падал свет фонаря, поэтому несмотря на проблемы с фокусировкой я узнала обоих. Сразу. Они разговаривали, и я слышала все, потому что передняя дверь машины, в которую меня усадили, была открыта.

— Ты зачем меня так ударил? — возмущенно спросил рыжий, держась за лицо. — Я тебе твою телку нашел, позвонил, рассказал, где она, а ты вмазал!

— Скажи спасибо, что не прибил, — рыкнул Игорь. — Какого черта ты ее лапал, скотина?

— Она ничего так. Заводит. Фигурка отпад. И взгляд как у кошки, — хохотнул рыжий. — Давно на нее запал.

— Заткнись.

— Нафига она тебе вообще нужна? — не отставал рыжий.

— Ты получил бабки за наводку? Все, проваливай. Веселись дальше, — отрезал Игорь.

— Ты, наверное, тоже с ней повеселиться хочешь, — хохотнул рыжий. — Поэтому ее вырубил. Ты ее опоил чем-то? Не пойму. Скажи, чем, братан! Я тоже это телкам подмешивать буду!

— Все, сказал же тебе, проваливай! — выкрикнул Игорь. И рыжий подонок, наконец, ушел.

То, что они были знакомы, меня ошарашило. Но еще больше поразило то, что спустя минуту к машине подошел отчим, а Игорь кинулся к нему и стал докладывать:

— Я нашел Полину! Она в машине. Без сознания.

— Вырубил? — равнодушно спросил Андрей. От одного его голоса внутри вспыхнул пожар ненависти.

— Нет, она вдохнула одну штуку типа хлороформа. Брат достал. Из-за нее быстро сознание теряют, но безвредная.

— Отлично.

Андрей заглянул в салон, но я успела закрыть глаза. Впрочем, получилось это легко — они буквально слипались. Тело снова хотело провалиться в сон.

— А деньги? Вы простите моему отцу весь долг? — выкрикнул Игорь.

— А должен? — усмехнулся отчим.

— Вы обещали скостить одну половину, когда я рассказал о том, что Барс жив. И обещали скостить вторую, когда я нашел их с Полиной, — твердо сказал друг, и мое сердце ныло все сильнее из-за каждого сказанного им слова. — Мой отец теперь ничего вам не должен.

— Ну раз обещал, значит, выполню. Передай отцу, что свободен. А девчонку отвези по этому адресу. Тебя там встретят.

— В смысле? — голос Игоря дрогнул. — Вы же обещали, что отпустите Полину? Сказали, что вам только Барс нужен!

— Смею тебе напомнить, щенок, что это моя падчерица. Отвези Полину в мой дом. Думаю, мне пора начать учить ее жизни, — ледяным тоном отрезал отчим, и мне захотелось плюнуть ему в лицо. Только вот шевелиться я по-прежнему не могла. И в сознании держалась силою мысли.

— Но… — Попытался было возразить Игорь.

— Ты хотел, чтобы твоему отцу скостили долг, верно? — ласково спросил Андрей. — Если все еще хочешь этого, просто делай все, что я скажу. Увози ее отсюда. Иначе я буду считать, что наша сделка сорвалась.

Отчим ушел, а Игорь сел за руль.

— Прости, Полина, — сказал он тихо. — Но я должен был помочь отцу. У него большие долги.

Игорь вдруг ударил кулаком по панели приборов и закрыл лицо ладонями.

— Черт-черт-черт, — тихо повторял он. А потом, взяв себя в руки, завел машину. Когда она тронулась с места, я снова забылась в глубоком сне.

Полина вышла из комнаты, и Барс дернулся. Отпускать ее не хотелось. Опасно ведь. Но ее не остановишь — слишком упрямая. Раз сказала, значит сделает. Ничего не боится.

Наверное, ему повезло так, как редко кому везет. Он встретил ту, ради которой хотелось жить. Мысли о Полине держали его на плаву три года. И даже сейчас, находясь под дулом пистолета, Барс думал о ней. О своей синеглазке. И надеялся лишь об одном — чтобы с ней ничего не случилось. Только не с ней. Она заслуживает счастья, а не всего этого дерьма, которое тащится за ним всю жизнь.

— Ну и как ты три года жил? — поинтересовался Гремлин и сел за стол, положив на него ноги. Он чувствовал себя хозяином положения. Настоящим боссом. Ситуация его забавляла.

— Хочешь услышать подробный отчет о каждом дне? — спросил Барс.

— Да ладно тебе. Мне же интересно, куда пропал один из моих лучших гонщиков. Я, может быть, переживал! — Гремлин говорил таким тоном, будто они были старыми-добрыми друзьями, которые не виделись долгое время. Только вот глаза его оставались холодными и настороженными. — Даже на могилку к тебе хотел сходить, да все времени не было. Ты уж прости.

— Да как-нибудь переживу, — спокойно ответил Барс.

— Как там твой отец? Сперанский имел большую власть. Но и его прижали. Инсценировал собственную смерть.

— Иногда, чтобы жить, нужно умереть, — усмехнулся Барс, вспомнив ставшего беспомощным отца.

— Тоже верно, — кивнул Гремлин. — А ты не боишься?

— Чего? — поднял на него глаза Барс. Взгляд у него был тяжелый, острый словно лезвие. Такой взгляд не каждый мог выдержать.

— Вообще-то, если ты забыл, тебя держат на прицеле, — любезно напомнил Гремлин. — Да и Рысь осталась одна. Вдруг с ней что-то случится?

— Если с ней что-то случиться, то и с тобой — тоже, — сказал Барс, и его голос прозвучал так решительно, а взгляд наполнился такой тихой яростью, что Гремлину стало не по себе. Он даже взгляд на мгновение отвел. Слишком уж большая внутренняя сила исходила от Барса.

— А ты похож на отца, — вдруг нормальным голосом сказал Гремлин. — Тот такой же был — я его пару раз видел. Мощная энергетика у дядьки.

«Была», — мысленно добавил Барс. О состоянии отца никто не знал.

— Хочешь занять его место? — продолжал Гремлин.

— Нет.

— А ты бы смог. Тебе бы помощников хороших, и с годами бы смог достроить империю Сперанского. Выйти на новый уровень.

— Ты глухой? Мне это не нужно, — нахмурился Барс.

— А что тебе нужно? — не отставал Гремлин.

— Решил стать моим личным психотерапевтом? — на лице Барса расплылась усмешка.

— Скорее, хорошим другом. Я не сразу понял, зачем ты вернулся. А теперь догнал — хочешь забрать то, что принадлежало твоему отцу. Не осуждаю — оно твое по праву. Я бы даже мог тебе помогать, Барс. Я толковый. Знаю, в какую сторону развивать бизнес надо. Гонки — это круто. Но мне надоело развлекать богатеньких придурков и работать на дядю. Хочу заниматься большими делами. Хочешь, докажу, что это не просто слова? Хочешь? Легко! Уберите пушки, — не поворачиваясь к своим помощникам, скомандовал Гремлин. Те с недоумением переглянулись. — Я сказал, уберите! Барс нам не чужой. Не стоит его встречать так негостеприимно.

Охрана снова переглянулась, но оружие опустила.

— А ты? — спросил Барс, не сводя взгляда с Гремлина, от которого тому было не по себе.

— Что я? — поднял он бровь.

— Не боишься? — повторил его вопрос Барс. — Вдруг я тебе шею прямо сейчас сломаю?

— Конечно, нет, — соврал Гремлин. — Мы же друзья.

— Ты неплохо переобуваешься в воздухе, чел.

— Согласись, это тоже умение. Говорю же — я парень толковый.

Кажется, Гремлин действительно решил, что Барс хочет занять место своего отца. Ему, для которого деньги стали иконой, и в голову не приходило, что Барсу было плевать на это. Он просто спасал жизни — свою, сестер и мачехи. Теперь еще Полины и друзей.

Время тянулось медленно. Гремлин нес какую-то чушь об общем деле, а Полины все не было. Барс начал нервничать. Гремлин заметил это и послал одного из помощников узнать, как у нее дела. Вернулся тот не сразу, и Барс сразу заметил, как изменилось выражение его лица — оно стало обеспокоенным. Помощник сказал что-то на ухо Гремлину, и у того вытянулось лицо.

— Что случилось? — не выдержал Барс. Сердце колотилось где-то в горле. Мышцы болезненно напряглись.

— Уходи, — вдруг сказал Гремлин.

— В смысле?

— В прямом. Я тебя отпускаю. Уходи. Тут люди Захара. И они очень хотят тебя увидеть. Есть тайный ход, и ты сможешь сбежать. Но времени в обрез.

— Окей. Мы уходим, — вскочил на ноги Барс.

— Я с тобой не пойду, — хмыкнул Гремлин.

— Не ты. Полина, — отрезал Барс.

— Слушай, такое дело… Твоя Рысь уже у них. А тебя они ищут. Ну же, идем!

Сначала Барсу показалось, что он ослышался. Он даже переспросил у Гремлина, и когда тот повторил, что Полина у людей Захара, Барс вдруг перестал слышать звуки совсем — на короткое мгновение. И этого мгновения хватило, чтобы его тело и разум наполнились страхом.

— Как она у них оказалась? — слыша себя сквозь вату спросил Барс. — Это ты подставил нас?

Он и сам не понял, как схватил Гремлина за шею и прижал к стене. Его помощники тотчас выхватили оружие, но не стреляли.

— Ты больной? — просипел Гремлин. — Я-то тут причем?! Отпусти меня, придурок! И проваливай, пока я добрый!

Барс медленно убрал руки с его шеи. Гремлин отскочил в сторону, потирая ее. Силы у Барса было много. И ярости — тоже.

— Вот козел бешенный!

Барс стоял, глядя в одну точку на стене. Его Полина у этих уродов. Они схватили ее, чтобы узнать, где он. Его девочка пострадала из-за него. Он не уберег. Не смог остановить ее, оставить в безопасности.

Решение пришло к нему в одно мгновение. Он выйдет к людям Захара. Пусть они берут его, но отпустят Полину. Скорее всего она успела передать флешку Крету — значит, тот вскоре сможет обезопасить сестер, мачеху и Старика. Его миссия будет выполнена.

— Скажи, что хочешь обменять меня на Полину. И отведи меня к ним, — хрипло сказал Барс, вдруг став спокойным и собранным. Он должен оставаться таким, чтобы защищать Полину. Эмоции — враг. Только холодный разум. Только воля.

— К людям Захара? — от удивления Гремлин закашлялся. — Окончательно спятил? Эй, сваливай, пока есть возможность, чел. Иначе тебя порешают. Без вопросов. Ты же знаешь.

— У них Полина. Как я могу уйти? Отведите меня к ним. — В голове Барса появилась твердость — та самая, которая была у его отца, когда тот решал важные задачи. Стало ясно, что он не откажется от своих слов.

— Серьезно. Зачем? Брось ее и сматывайся.

Барс покачал головой.

— Отведи меня к ним, — повторил он. — Скажи, что поймал меня. И что я подарок для Захара. Только свяжись с одним человеком, скажи ему, что произошло.

Гремлин недоверчиво взглянул на Барса.

— Вот больно-о-о-ой. Ладно, окей. Окей! Раз ты этого хочешь — давай. Я самоубийц не отговариваю.

Гремлин ушел, а когда вернулся, сообщил, что люди Захара согласны. Обменяют Полину на Барса. Ее отпустят, а его заберут. Барс кивнул и, чуть подумав, дал Гремлину номер, по которому попросил связаться с Семой.

К двери он пошел первым. Выглядел решительно.

— Эй, Барс? — окликнул его Гремлин.

— Что? — повернулся тот.

— Ради чего это все? Ради любви?

— Ради вечности, — улыбнулся Барс и коснулся браслета, стягивающего запястье. Того самого, который подарила ему Полина почти три года спустя после того, как он отпраздновал восемнадцатилетие.

«Я буду любить тебя целую вечность. И даже немного больше».

Теперь его очередь так любить.

А любить — это значит защищать.

Он будет защищать свою синеглазку, пока живой. Без нее будет пусто. Зачем ему пустота?

С этими мыслями Барс переступил порог.

Гремлин и его помощники повели его вниз, и пока они шли, перед глазами парня стоял ее образ — нежный, хрупкий и солнечный. Полина улыбалась ему, а сердце наполнялось теплом, прогоняя остатки страха. Когда есть, за что бороться, страх уходит. Вместо него остается холодная решительность. И уверенность в своей правоте.

На первом этаже их встретили несколько крепких мужиков, которые явно были вооружены.

— Где она? — тут же спросил Барс.

— Выйдем, увидишь, — ответил один из мужиков. — Ну же, чего встал? Пошел.

В бок Барса уткнулся холодный ствол. И ему не оставалось ничего другого, кроме как пойти с людьми Захара. Гремлин и его помощники остались позади.

Пару минут спустя они вышли на улицу, которая встретила их влажной прохладой. Дуло пистолета все так же больно упиралось в бок.

— Где она? — повторил Барс.

— Ты о моей дорогой падчерице? — раздался знакомый голос, и из тени вышел Андрей. Прилизанный, в костюме, дорогих очках, до совершенства начищенных ботинках. И до отвращения самоуверенный. — Моя дорогая падчерица ждет тебя. С удовольствием организую вашу встречу, влюбленные голубки.

Барса ударили по голове со спины, и он потерял сознание. Его обманули — никто не собирался выполнять того, о чем они договорились через Гремлина.

Когда Барс открыл глаза, понял, что находится в подвале дома. Снова связанный, только в этот раз не сидел на стуле, а лежал на холодном полу, по которому тянуло сквозняком. Голова ныла, тело было тяжелым, завязанные за спиной руки затекли так, что почти не чувствовались, а на лице застыла струйка крови — видимо, на голове была небольшая рана. Ужасно хотелось пить.

На себя Барсу было плевать. А вот из-за Полины сердце рвалось на куски. Он так и не смог ее спасти. Синеглазка в опасности. Из-за него. Опять.

Эта простая мысль привела его в чувство — на голову словно ведро ледяной воды вылили. Он должен что-то сделать. Помочь. Защитить.

Барс обвел пустым взглядом полутемное помещение — кроме него самого в нем теперь находился крепкий с виду мужик. Его явно оставили охранять пленника. Чтобы больше не сбежал.

Барс попытался подвигаться на полу, оценивая, насколько крепко связан, но сразу понял, что высвободиться не сможет. Тогда начал искать взглядом хоть что-то, что могло помочь разрезать веревки, но ничего не нашел. Зато охранник заметил, что Барс пришел в себя.

— Очухался, пацан? Живой? А я уже думал, откинулся. Ну, пойду порадую босса. — С этими словами он вышел, а вернулся спустя пару минут в компании нескольких мужчин. Одним из них был отчим Полины. Он единственный из всех был одет в светлый костюм.

С брезгливым выражением лица Андрей остановился напротив Барса и велел поднять его. Охранники тотчас схватили парня и поставили на ноги. По затекшим мышцам кольнуло иглами.

— Ну вот мы снова встретились, — с раздражением сказал Андрей. — И стоило убегать? Знаешь, щенок, ты изрядно потрепал мне нервы. Я ведь сказал Захару, что нашел тебя. Несколько поспешно, да. И тот огорчился, когда я тебя потерял. А я не люблю огорчать своего босса. Пришлось несколько дней побегать за тобой. А я это просто ненавижу. Ты реально думал, что я тебя не найду? Не думал, что у Сперанского такой тупой сын. Кстати, забавно получилось, да? Сначала ты пытался ухлестывать за моей дочерью. Потом привязался к падчерице. И оказался сыном человека, которого хочет увидеть мой босс. Если бы я верил во что-то, кроме себя самого, я бы сказал — эта сама судьба. Но я не верю. И ты для меня — досадная помеха, которую я устраню. Я тебя даже серьезным противником считать не могу. Ты пыль под ногтями, которую нужно выскабливать.

— Пафосно, чел, — насмешливо ответил Барс, глядя прямо в глаза Андрея.

— Что? — не понял мужчина. Даже, кажется, несколько оторопел. Думал, что его слова впечатлят пленника, а тот в ответ стал дерзить.

— Понимаю, что ты возомнил себя главным злодеем, но ты слишком пафосный. Кажешься идиотом, который десять минут распинается перед главным героем, прежде чем его убить. И в итоге откидывается сам.

Кто-то их охранников хмыкнул. Андрей не сдержался и ударил Барса по лицу. Удар, правда, получился смазанным, и Барс рассмеялся.

— Бьешь слабо. Мешок.

Еще один удар — больнее и ощутимее. Андрей разбил ему губу, и кровь попала на десны и зубы. Барс широко улыбнулся, и улыбка вышла страшная, окровавленная. Почти безумная.

— Может, еще раз попробуешь? — весело спросил он

Андрей разъярился еще сильнее. Ударил в третий раз — теперь под дых. И если бы не охранники, которые держали Барса с двух сторон, он бы сложился пополам от острой боли.

— Будешь еще о пощаде молить, — морщась, сказал Андрей и несколько раз встряхнул руку — от удара потянул запястье.

Но молить о пощаде Барс не стал — с его окровавленных губ сорвался лишь смех.

Андрей плотно сжал губы, а его тонкие ноздри гневно раздувались, как после бега. Он ненавидел Барса и злился из-за того, что тот вел себя смело, не давал себя сломать. Но во второй раз бить не стал — просто схватил за лицо с такой силой, будто хотел смять кости.

— Слушай внимательно. Я с тобой шутить не намерен. Говори, где прячется твой папаша. Не скажешь — я из тебя сделаю отбивную и скормлю псам. А скажешь — отпущу. Ты мне не нужен. Только Сперанский. С ним хочет встретиться Захар.

Барс улыбнулся. Он знал, что это ложь. Этот чокнутый хотел убить всю семью Старика три года назад. Он и сейчас легко может сделать это. Они в опасности. И как только Барс сдаст Андрею месторасположение Старика, мачехи и сестер, он подпишет смертный приговор не только им, но и самому себе.

— Я не знаю, — ответил Барс.

— Вот как? — поднял бровь Андрей. — Как же так вышло?

— Я свалил от него, и куда он отправился сейчас, понятия не имею.

— За дурака меня держишь? — рявкнул Андрей.

— Типа того, — ухмыльнулся Барс. Если бы не проклятые веревки, он бы высвободился и убил эту скалящуюся тварь. Задушил бы голыми руками!

— Все шутишь? Знаешь, щенок, мне это надоело. — На его холеном лице появилась дьявольская улыбочка. — Не хочешь говорить? Ничего, думаю, при ней расскажешь. Приведите сюда девчонку, — не поворачиваясь, приказал он охранникам, и Барс похолодел. Речь явно шла о Полине. Андрей собирался использовать ее, чтобы узнать местонахождение Старика.

Они действительно привели Полину. Она была бледная и испуганная, с заклеенным скотчем ртом и со связанными за спиной руками, но в синих глазах сверкал гнев. Барс вдруг подумал — какая же она красивая. Даже сейчас. В его раненом сердце затеплилась нежность — та самая нежность к Полине, которая сводила с ума и мешало контролировать тело. Безудержная, порой грубоватая, но какая-то безграничная.

Полину кинули на пол неподалеку с Барсом, и он дернулся в ее сторону. Но его удержали охранники, поэтому все, что мог сейчас делать Барс — так это только смотреть на свою синеглазку. Кажется, она была в порядке, не ранена, и это немного успокаивало парня.

— Полина! — крикнул он. — Полина, все будет хорошо! Поняла?

Она закивала, не отрывая от него взгляда. Воздух между ними искрился. А от невозможности просто обнять друг друга, сводило мышцы.

Андрей лениво подошел к девушке, сел на корточки и заглянул в глаза.

— Ты ведь все знаешь, Полина, — ласковым отеческим тоном проговорил он. — Расскажи мне обо всем. Где Сперанский? Зачем он отправил своего сыночка обратно? Что происходит? Ты же умная девочка. Понимаешь, что вы оба в опасности. Но если ты скажешь правду, я отпущу вас обоих. Даже разрешу уехать из города. Ну как, тебе нравится мое предложение.

Полина кивнула, и Андрей снял с ее лица скотч, заставив дернуться — вероятно, от боли. Но говорить она с ним не собиралась.

— Ты больной ублюдок, — словно рассерженная кошка, прошипела Полина, с ненавистью глядя на отчима. Если бы не связанные руки, она бы кинулась на него и расцарапала глаза.

— Я ожидал другого, дорогая падчерица.

— Ты просто последняя мразь! — хрипло продолжала Полина. — Думаешь, это сойдет тебе с рук? Нет! Ты за все ответишь, козлина! За все, понял? Дима! Дима! — закричала она, глядя на любимого. — Не слушай этого подонка! Он обманет! Он всегда обманывает.

— Малышка, — улыбнулся Барс, глядя на нее. Это слово само сорвалось с его разбитых губ. — Все будет хорошо. Поняла меня?

Он что-нибудь придумает. Выкрутиться. Спасет ее.

— Молчи, не говори ничего!

Андрею надоело, что падчерица кричит, и он дал ей хлесткую пощечину. Такую, что ее голова откинулась назад.

— Рот закрой, дура. Иначе я сам тебе его закрою.

— Отпусти нас, иначе пожалеешь. Клянусь, — пообещала Полина. — Я тебя сама убью, если ты моего Диму хоть пальцем тронешь. Понял?

— Так, диалога у нас не получится, — скорбно покачал головой Андрей. — Так и не научил тебя манерам, Полина. А ведь я хотел, как лучше. Начинайте, — велел он охранникам. Встал и поднял на ноги сопротивляющуюся Полину.

Крепко удерживая девушку, он поставил ее напротив Барса. Схватил за лицо, чтобы она не могла отвернуться, и прошептал на ухо:

— А теперь смотри, что с ним будет, пока ты молчишь. Разомните нашего гостя, — громко велел Андрей охранником. И пока двое его держали, один бил — сначала лениво, вполсилы. Барс держался — сцепил зубы так, что на челюстях появились желваки, но не издал ни звука, хотя привкус крови во рту стал ощутимее, а тело горело от боли.

Андрей заставлял Полину смотреть на то, как избивают ее любимого человека. Она видела это и плакала. Ее трясло от ужаса. Для девушки это стало настоящей пыткой.

— Дима! Дима! Пожалуйста, перестаньте! Вы же его убьете! — в страхе кричала Полина, и только ее голос держал Барса на плаву. Когда охранник остановился, он улыбнулся девушке все той же кровавой улыбкой. Хотел успокоить. Боялся не за себя, а за нее.

— Все хорошо, девочка моя. Мне не больно. Эй, придурок, она ничего не знает! Отпусти ее, — хрипло сказал он.

— Не верю, — отозвался Андрей. — Продолжайте, парни. Наш гость все еще хорошо себя чувствует.

Барса снова начали бить. И он снова держался, хотя град ударов, что на него сыпался, был таким болезненным, что хотелось выть. А в конце он и вовсе упал на холодный пол — охранники отпустили его.

— Смотри, Полина, — говорил Андрей, не отпуска лица девушки. Смотри на то, как больно любимому. А все из-за тебя. Потому что ты молчишь. Он и умереть из-за тебя может. По-настоящему. Что ты тогда будешь делать?

Слушая его, Полина глотала слезы. А Барс смотрел на нее и снова улыбался, пытаясь успокоить. И повторял едва слышно:

— Все будет хорошо, не плачь… Я люблю тебя, все будет хорошо.

Когда я очнулась во второй раз, то поняла, что лежу на широкой кровати. Я находилась в полутемной комнате, похожей на чью-то спальню, окна которой были закрыты портьерами. Голова болела, во рту было сухо и ощущался мерзкий привкус химического состава, которым был пропитан платок. Руки были связаны, ноги — тоже. Я с трудом ощущала свое тело — даже пошевелиться не могла. И чувствовала себя ужасно, не понимала, что происходит, что с Димой, откуда взялся проклятый Андрей. Мне хотелось сделать хоть что-нибудь, но все, что я смогла — так это сесть и осмотреться.

Дверь распахнулась, и в комнате появился мой ненавистный отчим собственной персоной. Светлый костюм, прилизанная прическа, идеально подобранный галстук — он будто на работу в свою чертову компанию собрался! А сколько было самодовольства в глазах! Сколько наглости в неприятной улыбочке! Меня захлестнуло отвращение к этому человеку, и когда Андрей подошел ко мне, и я скривилась от омерзения. Отчим увидел это, и его улыбочка сползла с лица.

— Очнулась? — спросил отчим. — Как себя чувствуешь?

— Ну ты и урод, — спокойно сказала я, с вызовом глядя на него снизу вверх. И добавила еще пару непечатных слов.

— Манер, смотрю, у тебя не прибавилось, дорогая падчерица. — Глаза Андрея опасно блеснули за стеклами очков. — Как жаль. Ты, наверное, хочешь узнать, почему ты оказалась здесь? И поблагодарить за то, что я любезно разместил тебя в спальне своего дома, а не в подвале, как твоего дружка.

Я вздрогнула. Отчим явно говорил о Диме. Боже, значит, он жив. И находится в этом же доме, что и я. Наверное, это тот самый особняк Андрея, куда его люди уже привозили Диму. Что же теперь будет? Может быть, Леха и Дилара догадаются, что мы тут? Или спасения ждать неоткуда?

— Итак, на правах падчерицы я даю тебе возможность сделать выбор. И спасти свою шкурку. А может быть, и шкуру дружка, — с отвращением к Диме заявилАндрей. — Скажи мне прямо, зачем он вернулся? И где находится его отец? Скажешь — отпущу сразу. И тебя, и его.

Я знала, что отчим лжет. Чувствовала это кожей. Ненависть к нему пересилила меня. И я, подняв на него глаза, отчетливо сказала:

— Пошел ты, понял?

— Повтори, — побледнел от ярости отчим.

— Ты — мешок, набитый дерьмом, — процедила я сквозь зубы. — И однажды его из тебя выбьют. Просто подожди. Недолго осталось!

Андрей рассердился. Ударил меня по щеке, заставив откинуться спиной на кровать. С трудом, но я снова села.

— Как ты напоминаешь своего никчемного папашу. Тот тоже любил казаться крутым. Только где он сейчас? — Андрей молча поднял указательный палец кверху.

К глазам подступили злые слезы. Он не имеет права так говорить о моем отце!

— Обидно, да, что папаша не может тебе помочь? — продолжал отчим. — А ведь если бы ты с самого начала хорошо себя вела, я бы мог его заменить. Стать твоим отцом.

— Ты думаешь, я поверю? — хрипло рассмеялась я. — Тебе плевать на родную дочь. Не думаю, что ты бы о чужой позаботился.

Глаза Андрея потемнели.

— Саша — не моя родная дочь. Мать нагуляла ее. А я должен был воспитывать.

— Ненормальный.

— Поосторожнее со словами, девочка. — Отчим взял меня за волосы и больно дернул. — Не смей относиться ко мне неуважительно.

— Какая же ты мразь, — прошипела я и снова получила пощечину. Но не испугалась — меня поглотила ненависть.

— Еще раз. Зачем твой дружок приехал в город. И где находится Сперанский? — отрывисто спросил отчим, и в ответ получил столько нелестных слов о себе, что велел охраннику закрыть мне рот, и на мое лицо налепили широкий скотч.

Отчим ушел. А через полчаса за мной вернулись его охранники. Один из них грубо схватил меня за руку, чтобы потащить за собой, но я упала, потому что ноги были связаны. Мне развязали ноги и буквально поволокли за собой по полутемным коридорам, потом — по лестнице. По дороге я точно поняла, что нахожусь в особняке отчима. Он так уверен в себе, своих возможностях и силе денег, что решил, будто ему ничего не будет за похищение людей.

Меня привели в подвал, и я сразу увидела Диму. Его удерживали двое охранников, и это явно давалось им с трудом. Кулаки его были сжаты, а в глазах сияла тьма. Та сама разрушительная бешеная тьма, которую я впервые заметила в школе, когда Дима дрался. Но при виде меня эта тьма растворилась. Его глаза наполнились светом, и мое сердце сжалось от вспышки нежности.

Я так его люблю…

— Полина! — крикнул Дима, стараясь быть уверенным. — Полина, все будет хорошо! Поняла?

Я кивнула, не в силах оторвать от него взгляда. Меня тянуло к нему. Больше всего на свете я мечтала обнять Диму, прижать к себе и раствориться с ним в этом тяжелом сыром воздухе. Переместиться в другое место. И забыть обо всех этих ужасах. Но… Реальность была другой.

Ко мне снова подошел отчим, ласковым голосом стал просить рассказать правду. Я кивнула, делая вид, что соглашаюсь сделать это. Но на самом деле мне нужно было сказать совсем другое. Предостеречь Диму. Андрей обманет нас. Только взамен получила еще одну пощечину. На боль было плевать — все, о чем я сейчас думала, так это то, как спасти Диму. Как вырвать его из лап этого чудовища в человеческом обличье!

Поняв, что ничего от нас не добьется, Андрей велел своим ручным гоблинам начать избивать Диму. А сам заставил меня смотреть на это. Поставил меня напротив, схватил за лицо, чтобы я не могла отвернуться, и шептал на ухо, что это моя вина. Я виновата в том, что не говорю правду, и именно поэтому Диму бьют.

Его не просто били. Эти выродки избивали, пользуясь его бессилием и своей минутной властью. Пользуясь тем, что их больше!

Что я чувствовала в этот момент?

Абсолютное бессилие. Когда кажется, что света больше нет — есть только тьма. И она заволокла все вокруг. Нет никакой надежды. И веры нет. Только любовь еще живет в покалеченном сердце.

Леденящий душу страх. Он впивался в тело крохотными осколками — до самых костей. И пил из меня жизнь.

Дикую боль. Словно это не Диму били, а меня. Каждый удар заставлял меня вздрагивать, вскрикивать, зажмуриваться от ужаса. По моему лицу текли крупные слезы, капали на шею, попадали на грудь. Старые шрамы на сердце не просто болели — они начинали кровить.

Видеть то, как до крови избивают родного человека, стало моим кошмаром наяву. Никакой смелости не осталось, никакой гордости. Только боль. Только страх. Только молитва к небу, чтобы это все закончилось, и ему больше не было больной.

Дима терпел. Держался. Молчал. Смотрел на меня и улыбался окровавленными губами. Он не хотел пугать меня и пытался успокоить.

Мой смелый мальчик.

Мой герой.

За что ему это все? В чем он провинился? Почему он не может жить обычной жизнью, как другие?

Я не могла быть спокойной, как Дима. Я кричала так громко, как могла. Билась раненой птицей в руках Андрея.

— Дима! Дима! Пожалуйста, перестаньте! Вы же его убьете!

Мой крик перерос в рыдания, и отчим сделал знак охраннику, который избивал Диму. Тот остановился. А Дима… Дима снова мне улыбнулся.

— Все хорошо, девочка моя. Мне не больно, — сказал он мне, глядя в глаза, и от звука его голоса мне стало чуть спокойнее. А затем обратился к Андрею: — Эй, придурок, она ничего не знает. Отпусти ее

— Не верю, — отозвался отчим и велел продолжить.

Диму снова били, а меня заставляли смотреть на это.

— Смотри, Полина, — говорил Андрей, не отпуская моего лица. — Смотри на то, как больно любимому. А все из-за тебя. Потому что ты молчишь. Он и умереть из-за тебя может. По-настоящему. Что ты тогда будешь делать?

Он знал, что меня разговорить проще, чем Диму. Знал с самого начала. Поэтому и делал это. Думал, что я скажу. И я была близка к этому. Ревела, глотала слезы и слышала прерывистые слова Димы, который повторял:

— Все будет хорошо, не плачь… Я люблю тебя, все будет хорошо.

— Хватит! — закричала я, не выдерживая. — Хватит! Умоляю!

Андрей снова сделал знак охранникам, и они остановились. Дима шумно выдохнул. Его лицо было в крови, но в глазах по-прежнему сияла ярость и сила. Он не собирался сдаваться.

— Ты решилась нам все рассказать? — ласково спросил отчим и отпустил меня. — Правильно решение, дорогая падчерица. Абсолютно правильное!

— Как и я, она ничего не знает, — громко сказал Дима, снова ловя мой взгляд.

«Молчи, прошу, молчи», — читалось в его глазах. Боже, что же делать? Как спасти Диму? Как?!

Мой взгляд метнулся в сторону двери, ведущей в подвал, и я вдруг увидела… маму. Ее лицо, изрезанное тенями. Мама стояла за дверью и смотрела на меня большими глазами, полными ужаса. Откуда она взялась здесь, я не знала. Просто смотрела на нее, а она — на меня.

— Мама! Мамочка! Помоги! — громко закричала я против воли, как в детстве, когда нам страшно и мы зовем самого близкого, самого родного человека, который есть на свете. Свою маму.

Андрей даже и подумать не мог, что я обращаюсь к маме. Решил, что мне просто страшно.

— Мама! — еще громче закричала я, заходясь в слезах, и он с силой тряхнул меня, велев заткнуться.

А мама… Мама исчезла.

Мама предала меня в последний раз. Бросила.

Я считала себя взрослой. Уверенной и сильной. Самостоятельной. Большой Полиной, которая сама может решать все вопросы. Которой не нужна чья-то помощь и забота. Но я была неправа. Внутри меня все так же жила другая Полина — маленькая и напуганная.

Полина, которая лишилась отца и наполовину лишилась и мать, которая погрязла в своем горе. Полина, которая сидела в углу, сложив руки на коленках, потому что не знала, что делать. Полина, которая боялась заплакать, потому что это могла услышать мама. Полина, которая рвала цветы, чтобы принести папе на могилу. Маленькая и беззащитная Полина, которую предали. Мама не пришла, чтобы защитить ее. Бросила. Разлюбила.

Ребенок без любви матери остается один на один с пустотой. Кого-то эта пустота поглощает, кого-то разрывает на части, а кто-то сам становится пустым.

Я заплакала навзрыд. Завыла, как раненный зверь. И Андрей брезгливо оттолкнул меня в сторону. Я кинулась к Диме, но охранники не дали мге даже коснуться его — отбросили, и я упала на пол. Дима дернулся, будто хотел броситься ко мне и поднять, но его не выпустили. И он только плотнее сомкнул челюсти.

— Отпусти ее, она ничего не знает, — выдавил он, облизывая окровавленные губы. — Слышишь? Или тебе нравится ее мучить?

— Ты считаешь меня идиотом? Мы оба знаем, что девка в курсе, — раздраженно сказал Андрей. — Знаете, дорогие мои, я абсолютно офисный сотрудник. Мне не нравится решать вопросы подобным способом. Я ненавижу насилие. Да-да, я его противник! Но вы вынуждаете меня так поступать! Вы вынуждаете меня идти против собственных принципов. И мне это очень не нравится. Как и вы, я заложник ситуации. Но, как говорится, отчаянные времена требуют отчаянных мер. Сейчас я поменяю вас местами. Теперь ты будешь смотреть, мой юный друг.

— Я тебя убью, если хоть пальцем ее тронешь! — выкрикнул Дима.

— А может быть, ты сам никогда не выйдешь из этого подвала? — усмехнулся отчим. — Ребята, подержите нашего гостя в стороне. Пора заняться моей падчерицей.

Неспешной походкой направился один из охранников, а я в страхе попятилась к стене, инстинктивно выставив вперед руки. Но дотронуться до меня он не успел.

— Не трогай мою дочь! — раздался голос мамы, непривычно громкий и твердый.

Отчим от неожиданности замер. А я перевела взгляд на дверь. Мама стояла на пороге и держала в вытянутой руке пистолет, направленный на него. Я не знала, откуда она взяла оружие. И не знала, умела ли она стрелять. Но знала другое — мама меня не бросила. Она вернулась.

Охрана тотчас навела на нее свое оружие, но Андрей раздраженно велел им спрятать стволы. И повернулся к маме.

— Дана? — изумленно спросил Андрей, забыв и обо мне, и о Диме. — Ты что тут делаешь? Я же сказал тебе сидеть в квартире.

— Отпусти мою дочь, — повторила мама. Я видела, как она тяжело дышит, и знала, что ей страшно — понимала по глазам. Но отчего-то вдруг почувствовала легкость. Маленькая Полина внутри меня больше не рыдала от страха, ведь мама снова была с ней. А взрослая Полина не могла в это поверить.

— Дана, положи пистолет. Ты ведь можешь совершить что-то непоправимое, — нежно проворковал Андрей, шаг за шагом осторожно приближаясь к маме.

— Я уже совершила непоправимое. Когда встретила тебя, — ответила она. — Полина, иди ко мне. А ты не смей приближаться. Стой, где стоишь!

— Ты ведь не умеешь стрелять, — усмехнулся Андрей.

— Умею. Меня муж научил, — дрожащим голосом возразила мама.

— Я твой муж, идиотка. Быстро положила оружие и ушла! Или я твою дочурку пристрелю, поняла меня? — закричал отчим в ярости.

— Хватит мне указывать, Андрей. Отпусти мою дочь и этого парня. Иначе, клянусь, я в тебя выстрелю, — прошептала мама и еще крепче сжала оружие.

— Мама, уходи! — выкрикнула я в отчаянии. — Он ненормальный!

Но она и не думала уходить. Глянула на меня больными глазами и улыбнулась.

— Все будет хорошо, Полинкин! — дрожащим голосом крикнула она, пытаясь меня подбодрить, и от этого защемило сердце. Моя мама пришла меня спасать, моя мама со мной! Маленькая Полина больше не одна!

— Прекрати играть в спасительницу, Дана, — вкрадчиво произнес Андрей. — Просто опусти оружие. Отдай его мне, обними, попроси прощения, и я обо всем забуду. Обещаю. Я на все согласен ради любимой жены.

— Я сказала — отпусти мою дочь и этого парня! — закричала мама. — Иначе я тебя застрелю! Понял? Не имеешь права трогать Полину! Ты и так ее у меня отнял! Запрещал видеться, шантажировал, обещал сына забрать! Я терпела! Все эти годы терпела! Но больше не буду. Ты чудовище!

Ее слова разлетались на осколки и каждое из них било по мне рикошетом. Запрещал общаться? Шантажировал сыном?

— У меня плохие новости, ты любишь чудовище, Дана, — ответил отчим, продолжая приближаться к маме медленно и неотвратимо, точно хищник к жертве.

— Нет, Андрей! Я тебя давно не люблю. Ты все разрушил! Не подходи! Не подходи, говорю! Я тебя убью!

— Ну же, давай, выстрели в меня, дорогая. В своего любимого мужа. В отца своего сына. Убей меня, раз тебе так этого хочется. Только как ты потом будешь смотреть в глаза ребенку? Как расскажешь, что застрелила его родного отца?

Как и всегда, он знал, на что давить. Проклятый манипулятор!

— Отпусти мою дочь, и я навсегда останусь с тобой. Будешь делать все, что хочешь. Или я выстрелю. Я на все пойду, чтобы ее защитить, — твердо повторила мама, вздернув подбородок. И я вдруг поняла — ей больше нечего терять. Она сделает это, чтобы защитить меня.

— Мама! — выкрикнула я.

— Прости меня, Полинкин! Я тебя очень люблю. Всегда любила. — Она улыбнулась мне с прежней теплотой и заботой. И нажала на спусковой крючок.

Я зажмурилась, но… Ничего не произошло. Пистолет оказался незаряженным и, думаю, Андрей это знал с самого начала. Он кинулся на опешившую маму, выбил пистолет и скрутил руки. Она закричала, пыталась вырваться, но отчим был в разы сильнее. Отчим легко удерживал маму, и на его лице играла самодовольная усмешка.

— Отпусти ее! — закричала я. — Отпусти маму!

Я попыталась броситься к нему, но охранники не дали мне это сделать — отшвырнули назад. А Андрей даже не слышал меня — он полностью переключился на маму. Его отношение к ней было слишком болезненным.

— Я доверил тебе пароль от сейфа, дорогая, а ты взяла мое оружие, — сказал Андрей, развернув маму к себе лицом и грубо удерживая. — Думала, я не пойму, что ты держишь мой незаряженный пистолет? Муж ее научил! — и он громко расхохотался. — Я твой муж, дура! Я! Забудь ты уже об этом придурке! Боже, почему даже после смерти он продолжает стоять между нами? Посмотри на меня, Дана! Посмотри на меня! Чем я хуже? Я ведь любил тебя больше. Все тебе дал! Любовь, деньги! Неужели тебе мало?

— Ты ненормальный, — сквозь слезы выдавила мама. — Ты просто помешанный!

— Я ведь тебя люблю, идиотка! — выдавил Андрей с отвращением и с ненавистью встряхнул ее за плечи. — А ты хотела меня убить! Выстрелила в меня! Мразь!

— Отпусти мою дочь, — взмолилась мама. — Я буду делать все, что ты хочешь! Никогда больше с ней не увижусь. Ни слова против тебе не скажу! Только прошу, отпусти мою дочь! Умоляю, Андрей!

— Я ей про свою любовь, она мне про эту тварь, — процедил сквозь зубы Андрей.

— Она моя дочь! Моя дочь, понимаешь?!

— И дочь этого ублюдка. Его давно нет, а он мне все равно мешает. Знаешь, дорогая, я ведь сделал все, чтобы он не стоял между нами. Чтобы поскорее отправился на небеса. Он ведь любил небо, да?

От его слов я вздрогнула.

— Что?.. — непонимающе прошептала мама, замерев от неожиданности. И отчим, улыбнувшись, взял ее лицо в ладони.

— Его рейс был особенным, дорогая. Им должен был лететь один важный человек, от которого мой босс хотел избавиться. Я знал об этом. Помогал ему. И сделал все, чтобы твоего бывшего муженька отправили в тот рейс вторым пилотом, — самодовольно сказал Андрей. В его глазах пылало торжество.

Глаза мамы широко распахнулись.

— Что ты сказал? — повторила она с ужасом. — Это… ты убил моего Мишу?

От слов «моего Мишу» отчима перекосило. А мне стало тяжело дышать — воздух загустел и стал стеклянным. Мой папа… Он… Погиб из-за отчима? Меня затрясло еще сильнее.

— Я бы не назвал это убийством, любовь моя, — пожал плечами отчим, гладя маму по лицу. — Я ведь не портил двигатель, да и заказчик не я, а Захар. Появилась возможность, и я ею воспользовался. Избавился от конкурента. Но это ты виновата, Дана. Ты. Вскружила мне голову, а выбрала его. Потом я вновь появился в твоей жизни. И тогда уже ты сделала правильный выбор. Поверь, я очень старался тебя заполучить.

Он поцеловал маму в лоб, а она вдруг ожила, и с какой-то до этого неведомой мне силой и яростью начала бить отчима по лицу и плечам. Ему это не понравилось, он снова скрутил ей руки и оттолкнул в сторону.

— Пошла вон. Поговорим потом. Увидите ее, — кинул он охранникам. — Понимаешь, дорогая, как я забочусь о тебе? Не хочу, чтобы ты видела, как твою дочурку будут наказывать за молчание.

К маме подскочила охрана, но она, поняв, что может произойти, вдруг упала на колени и буквально вцепилась в ноги отчима.

— Я тебя прошу, отпусти Полину! Андрей, Андрей, пожалуйста! Я буду любить тебя больше всех на свете! Буду делать все, что хочешь! Только отпусти ее!

В мамином голосе было столько пронзительной боли и страха, что я снова заплакала.

— Слишком поздно, Дана, — с наигранным сочувствием сказал Андрей. — Нужно было думать об этом до того, как ты решила выстрелить в меня. Это было очень подло. Очень. Не знаю, как теперь тебя прощать.

— Умоляю, не трогай Полину! — с рыданиями в голосе закричала мама, не отпуская его ног. — Ради меня, ради нашего сына! Лучше убей меня!

Отчим все с той же фальшивой заботой поднял ее с пола, вытер слезы, улыбнулся.

— Ты такая красивая, Дана. Даже когда плачешь. Но и ты, и твоя дочь очень плохо поступали со мной. И этот выродок, — Андрей кинул презрительный взгляд на Диму, которого все так же удерживали охранники. — Этот выродок тоже очень плохо со мной поступил. Из-за него у меня большие проблемы. Придется всех вас учить манерам.

По приказу Андрея маму схватил один из его охранников. А сам отчим подошел к Диме, которого все так же продолжали удерживать.

— Теперь твоя очередь смотреть на то, как плохо будет твоей подружке, — равнодушно сказал отчим, не обращая внимания на отчаянные крики мамы. Дима поднял на него пылающий взгляд. Кровь на его лице потемнела, по скулам ходили желваки, а вены на шее были так напряжены, что четко выделялись.

— Я же сказал — только тронь ее, и ты подпишешь смертельный приговор, — тихо произнес Дима.

Наши взгляды снова встретились. Я надеялась, что Дима в моих глазах Дима прочитает, как сильно я его люблю. И не жалею. Ни о чем.

— И кто же его исполнит? — хохотнул отчим. — Ты? Сомневаюсь, пацан. Ты отсюда живым можешь вообще не выйти. Слушай, раз ты так любишь свою подружку, я дам тебе право решать, как с ней поступить. Избить, как тебя или повеселиться по-другому. Это парни Захара и они могут сделать все.

— Каждого, кто тронет Полину, лично отправлю в ад, — глухо повторил Дима. — Не трогай ее. Продолжай со мной. Делай все, что хочешь, пока не поймешь — я ничего не знаю.

Андрей погрозил ему пальцем.

— Мне интересно, сколько понадобится времени, чтобы ты признался, после того как я возьмусь за твою подружку? Думаешь, она вытерпит столько, сколько и ты?

— Я. Тебя. Разорву. На. Части, — прорычал Дима. Мама, слыша это, снова зашлась в криках, от которых звенело в ушах.

Мама, мамочка, все будет хорошо… Мне хотелось сказать ей это, но я не могла ни слова вымолвить.

— Охотно верю, что разорвешь. В фантазиях. Так, уведите мою супругу. Только будьте с ней осторожны. Делать ей больно могу только я сам. — Отчим говорил так, как будто она была его личной вещью.

Упирающуюся изо всех сил маму потащили к двери. Она кричала так, что разрывались барабанные перепонки. Кричала, срывая до хрипа голос, и тянула ко мне руки.

— Полина! Доченька! Прости меня, Полина, прости!

— Мама! Мама! — Я пыталась прорваться к ней, но и мне не позволили. Схватили, да так крепко, что затрещали кости.

— Ты сам виновата, — холодно сказал отчим. — Вынудила меня на этот шаг.

— У таких уродов, как ты, виноваты все, кроме вас самих! — неожиданно спокойно сказала я. — Но не обольщайся, папуля. Мы все знаем правду. И знаем, насколько ты гнилой. Ты все время говоришь, что тебя не любят. А знаешь почему? Потому что ты сам себя не любишь. Знаешь, насколько прогнила твоя душонка. Знаешь, какой ты на самом деле. И бесконечно боишься, что и остальные узнают. Почувствуют ту вонь, которая от тебя исходит.

Не знаю, откуда взялось это спокойствие. Наверное, появилось из-за чувства неотвратимости. Я была готова к боли.

Глаза Андрея потемнели. Я попала точно в цель.

— Посмотрим, что ты будешь говорить дальше. Когда парни начнут развлекаться с тобой. Может быть, запоешь иначе? Как думаешь, дочурка?

— Эй! Не трогайте ее, — вдруг глухо произнес Дима. — Я все скажу. Слышишь?

— Так-так-так, — заулыбался Андрей, довольный результатом. — Что ж, давай. Говори. И помни — попытаешься обмануть, поплатишься.

— Дима! — закричала я в ужасе.

— Я просто слишком сильно тебя люблю, — на его окровавленных губах заиграла улыбка.

Но Дима не успел и слова сказать. В подвал ворвались вооруженные мужчины и заполнили собой все пространство, в один миг переломив ситуацию.

Андрея и его охранников уложили на пол. Диму — тоже. А вот нам с мамой ничего не сделали — сказали стоять и не двигаться. Правда, мама не послушалась приказа. Подскочила ко мне и обняла меня, закрывая спиной.

— Мама с тобой, мама с тобой, — зашептала она, сама трясясь от ужаса. — Никто не тронет мою Полину, пока мама с ней.

— Спасибо, мама, — тихо ответила я, пытаясь понять, что происходит. Умрем ли мы сейчас или же у нас будет шанс на долгую и счастливую жизнь?

Лишь только когда в подвале появился Крет собственной персоной, до меня дошло. Это его люди. Видимо, он все-таки посмотрел флешку, которая осталась в казино. И решил действовать. Чудо, не иначе.

Еще пару минут назад власть была в руках Андрея, теперь же он, как и его охранники, лежали на полу лицом вниз. Люди Крета не церемонились, действовали профессионально, как какой-нибудь спецназ, и были серьезно вооружены. Сам Крет тоже выглядел сурово — его лицо было решительным и мрачным, а в глазах таилась застарелая ненависть. Подойдя к лежащему на полу Андрею, он что-то сказал ему, отчего отчим дернулся. Однако, увидев меня, Крет неожиданно улыбнулся. И решил подойти ближе. Только мама, заметив его, испугалась еще сильнее.

— Кто вы?! Чего вам нужно?! Не трогайте мою дочку! — не разобравшись, выкрикнула она. Кажется, у нее началась истерика, но она пыталась держаться. Обнимала меня, стараясь загородить от всего мира, и не хотела отпускать.

— Это твоя мать? — вздохнул Крет. — Скажи, чтобы не боялась. Вас не трону.

— Мама, теперь все хорошо, — проговорила я тихо. — Этот человек нас спас. Мам?

Я вдруг почувствовала, как она слабеет и начинает сползать на пол. Крет подхватил ее и взял на руки. Покачал головой, глядя в белое как мел лицо.

— Она переволновалась, наверное, — спешно пояснила я. — Ей надо наверх. На воздух.

— Сделаем, — кивнул Крет и передал маму с рук на руки одному из своих охранников. — Спасибо за флешку, девочка. Все-таки глянул, что на ней. Оказалось, много всего интересного…

— Флешку передал мой друг. Он тут. Они сильно его избили. Ему нужна медицинская помощь. Помогите, пожалуйста, — попросила я нервно. Все мои мысли были о Диме.

— Без проблем, организуем помощь, — согласился Крет. — Где он?

— Вон там! Его ваши люди тоже на пол положили!

Крет крикнул пару слов охраннику, который стоял рядом с Димой, наведя на него ствол, и тот моментально отошел в сторону. Я бросилась к Диме, рухнула рядом с ним на колени, взяла за руку. Дима был весь в крови, лицо начало распухать от ударов, но он был жив, дышал и даже улыбался. Но глаза его казались стеклянными, словно Дима испытывал ужасную боль.

— Любимый, как ты? — всхлипнула я, стараясь быть сильной и смелой рядом с ним.

— Почти в порядке. Прости, — вдруг сказал Дима и сжал мои пальцы.

— За что?..

— Из-за меня ты пострадала. Прости, синеглазая, — повторил Дима. — Виноват.

— Ты ни в чем не виноват! Ни в чем! — сказала я, прижимая к щеке его сбитые костяшки. Дима улыбнулся, но его улыбка быстро погасла — он потерял сознание. Я на мгновение забыла, как дышать — так сильно испугалась за Диму. Меня словно под обжигающе горячий душ сунули, а после окунули в ледяную реку. Но я все же взяла себя в руки. Решила, что сначала должна помочь Диме, а потом уже кричать, плакать и истерить. Поэтому быстро нащупала пульс, посчитала, выдохнула. Пульс был — он частил, словно Дима только что пробежал стометровку. И дыхание тоже было — частое и неглубокое.

— Ему помощь нужна? — раздался голос Крета, который даже в такой ужасной ситуации умудрялся сохранять спокойствие.

— Да, пожалуйста! Эти подонки избивали его, — прошептала я, гладя Диму по волосам. Боже, лицо все в крови, а у меня даже салфеток нет, чтобы вытереть ее… Какая глупая мысль. Но как же хочется помочь ему. Как же больно от того, что любимый человек мучается.

Крет отдал приказ, чтобы Диму вынесли на импровизированных носилках. А я шла за ними, мысленно молясь о том, чтобы все было хорошо. И с Димой, и с мамой. Со всеми нами. Мы все заслуживаем обычной жизни. Простой и счастливой.

Когда я уходила, в подвале все так же оставались Андрей и его люди, которые даже пошевелиться боялись. Кажется, они понимали, что их сейчас ждет.

— Вы его убьете? — спросила я Крета устало, когда мы покинули подвал и оказались в гостиной загородного дома отчима.

— Я похож на убийцу? — спросил Крет с усмешкой.

— Вы похожи на человека, который хочет мести, — напомнила я.

— Правильно. Хочу. Твой отчим по сути ничего не делал. Он даже не исполнитель, а помощник Захара. Я проведу с ним особую, скажем так, беседу. После которой отправлю в полицию. Обоих засажу. И его, и Захара. Я ведь бизнесмен, а не киллер. У меня репутация. Я детским домам помогаю. Церкви строю. Так что мой путь — законный. Сроки у твоего отчима и Захара большие будут. Это я гарантирую. А на зоне, девочка, всякое может случиться. Так что, возможно, Захар скоро и отправится в свой котел. Урод, — вдруг вырвалось у Крета. — Хотел меня прикончить, целый самолет не пожалел. Ладно, ты иди к матери и другу своему. И не переживай — я все устрою. И отблагодарю как следует.

— Не меня благодарите, а Диму, — нахмурилась я. — Это он флешку привез. От отца.

— Дима твой — сын Сперанского? — спросил Крет.

— Да, — ответила я, понимая, что скрывать это уже не стоит.

— Занятно. Ладно, я с ним через Диму твоего и свяжусь. Беги к своим. Эй! — окликнул он меня, когда я уже развернулась.

— Что? — удивленно спросила я.

— Не бойся. Решу эту проблему так, как бы ее решил твой отец, будь он жив. Слишком ты мне дочь напоминаешь.

Эти слова были какими-то неловкими, угловатыми, но в них чувствовалась искренность.

— Спасибо, — поблагодарила я Крета и бросилась к Диме и маме.

Мама уже пришла в себя, находилась на заднем сидении какой-то машины, коих во дворе было множество, а Дима, лежа на все тех же импровизированных носилках, пришел в себя. Даже порывался встать, но я не позволяла. Сказала, чтобы не двигался. А сама гладила по волосам, успокаивала и не отходила ни на шаг.

— Я же говорил — ты слишком добрая, — сказал мне Дима, неотрывно на меня глядя.

— Глупый, — улыбнулась я. — Лучше бы сказал, что красивая.

— И красивая. Самая-самая.

Я сидела рядом с ним, пока не приехали машины скорой помощи, как оказалось, платной, вызванной людьми Крета. А вместе с ними — несколько полицейских машин. И с Димой отправилась в больницу как сопровождающее лицо, хотя врач меня брать не слишком-то и хотела. Но разве я могла оставить его? Мама тоже поехала с нами, на другой машине. Ей вкололи успокоительное, и поэтому она уснула. Нас везли в частную клинику. Почему-то я верила Крету. И больше не боялась.

Игорь стоял на балконе, вцепившись в перила, и бездумно смотрел в небо, на востоке которого золотилась полоска рассвета. Скоро солнце поднимается из-за горизонта и озарит город. Только вот в его сердце, кажется, тьма будет вечной. После всего того, что произошло сегодня ночью, Игорь так и не мог прийти в себя. Он предал Полину. Девчонку из детства, с которой они когда-то бегали наперегонки. Подругу, с которой общался последние три года. Предал дважды. И каждое предательство было по-своему жестоким.

Игорю с детства хотелось быть героем, но он стал обычной мразью. По крайней мере, так считал он сам. Ненавидел себя за это, но не мог поступить иначе.

Первый раз это случилось три года назад. В тот день, когда объявили о гибели Сперанского и его семьи. Игорь приехал к Полине, увидел ее во дворе в тот момент, когда она разговаривала с какой-то заплаканной светловолосой девушкой. Она сказала что-то Полине, и та словно окаменела. Ее лицо стало таким, что Игорь испугался. И поспешил к ней, не понимая, что происходит. А Полина вдруг выронила поводок, телефон и упала на землю. Игорь поднял ее, переложил на лавочку, машинально сунул телефон Полины себе в карман, вызывал скорую помощь…

Началась суматоха. Прибежала ее мать, которая все видела с балкона, следом за ней появился отчим Полины, оперативно приехала бригада. Полину унесли в машину, а Игорь остался с дрожащей, как листик на ветру, светловолосой девушкой, которую звали Саша. Она плакала молча, не кричала, не всхлипывала, а просто кусала губы, а из ее глаз катились крупные слезы. Игорь как мог, успокаивал ее, купил воды, говорил ободряющие слова, поняв, что она тоже в шоке из-за смерти Барса. Да что говорить, он сам был в шоке! Игорь ненавидел его за то, что тот увел Вику. Ненавидел всей душой и, если бы мог, разбил наглую морду в кровь. Но он не желал ему смерти. И не понимал, как это возможно. Как человек может так внезапно исчезнуть? Да еще в таком возрасте? В возрасте, когда кажется, будто смерти не существует, и жизнь будет длиться вечно.

Полина пришла в себя, и ее увели домой. Игорь видел подругу детства со стороны и не узнавал. Буквально за час она из сияющей превратилась в убитую горем. Как будто бы даже стала меньше ростом, словно ей на спину положили тяжелый мешок. А синие глаза потухли, будто в Полине потухла сама жизнь.

Сашу увез отчим Полины — оказалось, это его дочь. А шокированный Игорь направился домой. Увидел пса Барса — тот остался неприкаянным, сидел у дерева и, наверное, ждал хозяина. Игорь не стал к нему подходить — испугался. Порода бойцовская, наверняка пес свирепый, как и его хозяин.

О том, что телефон Полины остался лежать в кармане его куртки, Игорь понял не сразу. Лишь вечером, услышав звук вибрацию, Игорь вытащил его, разблокировал и посмотрел на экран, на котором отображалось новое сообщение.

Наверное, ему не нужно было этого делать. Потому что тогда он узнал страшную тайну.

Это было сообщение от мертвого Барса, но с другого номера. Игорь сам не понял, как ткнул на него, чтобы прочитать его полностью.

«Это Дима. Ничему не верь. Со мной все хорошо. Я жив, но мне нужно спрятаться. За Стариком и его семьей идет охота. Если хочешь продолжить общение, напиши письмо на мою электронку, ты знаешь, какую. Если тебе страшно, просто забудь обо мне. Не хочу втягивать тебя в это дерьмо. Не отвечай на это сообщение и удали его».

Игорю сделалось нехорошо. Если это не злая шутка, значит, Барс жив. И Сперанский — тоже. Он подстроил авиакатастрофу? Отец обмолвился буквально пару часов назад, что Сперанский погиб не просто так, на него началась охота.

Наверное, Полина обрадуется, когда узнает правду. Да и Вика тоже. Игорь вдруг разозлился, в очередной раз вспомнив, как поступила с ним любимая девушка. Предала его. Бросила, выбрав Барса. Игорю вдруг даже стало жаль, что соперник жив.

Как назло, от Барса пришло еще одно сообщение:

«Люблю тебя».

Игорь в ярости отбросил телефон на кровать.

— Чего телефонами кидаешься? — зашел в комнату старший брат.

— Сань, этот придурок жив, — процедил сквозь зубы Игорь.

— В смысле? Кто? — не понял Саша.

— Барс. Глянь телефон. Это не мой. Полины. Завтра отдать надо.

Саша взял телефон. Прочитал сообщения и нахмурился. Перечитал еще раз и взлохматил волосы. Сел на кровать рядом с Игорем.

— Вот че-е-ерт, — протянул Саша, не отрывая взгляд от экрана телефона. — Если это действительно Барс, то Сперанский жив? Его смерть инсценирована? Офигеть. Так, слушай и запоминая. Это сообщение надо удалить надо. И забыть.

— Зачем? — не понял Игорь.

— Ты реально не понимаешь?

— Реально.

— И что ты собрался делать? — нахмурился брат.

— Отдать телефон Полине и все рассказать, — пожал плечами Игорь.

— Не надо. Во-первых, это опасно. Встревать в разборки между Сперанским и Захаром не стоит. Зашибут ненароком. Если кто узнает, что мы такой инфой владеем, и прибить могут. А во-вторых… тебе Полину-то не жалко? А если на нее выйдут? Если она начнет общаться с Барсом, а враги его отца это поймут? Ее же просто убьют. Тебе девчонку не жалко?

Брат говорил дельные вещи. И Игорь сам не понял, как согласился с его доводами. Саша удалил сообщения Барса. Они решили — пусть Полина думает, что Барса больше нет. Так безопаснее. И спокойнее. Кроме того, Игорь чувствовал себя отомщенным. Барс увел его девушку, сделал несчастным. А теперь он сделает несчастным его. Пусть Барс думает, что Полине на него плевать. Игорю не хотелось признаваться в этом даже самому себе. Он хотел быть хорошим парнем, а не придурком, которому хотелось мести.

На следующий день Игорь вернул телефон Полине. Сообщения Барса были удалены, а сам Игорь так ничего и не сказал девушке. Потом, правда, его начала мучить совесть. Когда он видел, насколько потеряна и несчастна подруга детства, внутри начинало просыпаться раскаяние в их с братом поступке. Но Игорь так и не смог рассказать Полине правду. И сам для себя решил находиться рядом с ней и поддерживать как может. Наверное, ему казалось, что так он искупает свою вину перед ней.

Три года они были друзьями, и все эти три года он скрывал правду, убеждая себя в том, что поступил правильно.

Во второй раз Игорь предал Полину совсем недавно. У их отца начались проблемы. Он занимался небольшим бизнесом, а потом влез в долги. Взял деньги в кредит, но бизнес окончательно прогорел, и выплачивать кредит стало нечем. К тому же еще и налоговая устроила проверку. В результате отец Игоря и Саши снова начал занимать и оказался должен крупную сумму Андрею, отчиму Полины. К этому времени с помощью Захара он получил контроль над несколькими крупными организациями и располагал большими средствами. Братья узнали об этом не сразу, только вернувшись с моря. А когда поняли, в какой заднице оказался отец, пришли в ужас. Ему срочно нужно было помочь найти деньги.

У Игоря родился план — не без помощи Саши, разумеется. Так вышло, что в гостях у Полины Игорь случайно узнал крайне интересную вещь. Он вернулся из магазина и подслушал разговор Полины и Дилары о том, что Барс сейчас находится в городе.

Сначала Игорь почувствовал облегчение. Значит, Барс все-таки вышел на Полину, и она знает правду. Потом — беспокойство. Подумал — а вдруг Полина поймет, что он удалил сообщения от Барса три года назад? Игорь искренне считал Полину своим другом. Он не видел в ней девушку и все еще вспоминал проклятую Вику, к которой оказался эмоционально привязан, а потому не мог найти ей замену. И ругаться с Полиной ему совершенно не хотелось. Игорь даже поделился всем случившимся с братом — самым близким человеком на свете. И тот вдруг придумал гениальную, как ему казалось, идею. Они могут продать информацию о Барсе. Например, Андрею — он ведь правая рука Захара, который, как поговаривают, и заказал Сперанского. Тому будет весьма интересно узнать, что враг жив.

Сначала Игорь сопротивлялся. Ему было страшно за Полину. Но Саша давил. Говорил: «Или мы их, или они нас. Пойми, отцу нечем платить. Даже если он продаст квартиру, не наскребет и треть суммы. Ты видишь, в каком отец состоянии? А если он сделает с собой что-нибудь? Как тогда мать жить будет? Ты уж выбирай что-то одно. Или отца, и свою подружку».

Игорь выбрал отца.

Они с Сашей связались с Андреем, передали ему информацию о Барсе, и тот пообещал простить половину долга. Вторую половину пообещал скостить в следующий раз, когда потерял Барса и искал его вместе с Полиной. Приятель Игоря случайно увидел Полину на нелегальных гонках и позвонил ему. Игорь помчался на заброшенный аэродром, благо, что приятель достал для него пропуск. По дороге позвонил Андрею и обо всем с ним договорился. Единственным условием, которое он поставил, была безопасность Полины. Андрею и Захару нужен Барс. Так пусть они заберут Барса. А Полину отдадут ему.

Игорь Полину в нелегальном казино, когда приятель попытался ее облапать. Это привело Игоря в бешенство — они договаривались, что приятель задержит девушку, а не начнет приставать. А потом ее и вовсе забрал Андрей, который на все договоренности плевать хотел. Зато отцу простили долг. Саша был очень доволен, а у Игоря сердце было не на месте.

Предатель. Второй раз предал девчонку. Просто продал ее.

Именно поэтому он и не мог уснуть. Все думал, как там Полина. В безопасности ли? Оставалось надеяться, что отчим ничего ей не сделает.

— Почему не спишь? — появился на балконе Саша.

— Не хочу, — глухо ответил Игорь.

— Все совесть покоя не дает? — спросил брат.

— Я предал друга, — признался Игорь, а Саша рассмеялся.

— Зато отца спас. Кто тебе ближе? Наш батя или шкура какая-то?

— Да ладно тебе, Сань. Какая она шкура? — рассердился Игорь. — Мы же ее с детства знаем. Помнишь, Лягушатиной обзывали? Это ведь ты придумал. Потому что влюбился. А она не хотела с нами играть. Нос воротила. Помнишь, мы ее чем-то обидели, а к нам ее отец подошел?

— Помню, — раздраженно отозвался Саша. — И начал воспитывать. Я бы постарше был, послал бы его. А так пришлось стоять, нотации выслушивать. А ты потом объявил, что мы будем ее рыцарями или что-то такое. Блин, Игорь, мало ли что в детстве было? Ну играли вместе и играли. Все, выросли. В разных песочницах сидим. Ты правильно поступил, выбрал семью. — Брат потрепал Игоря по плечу. — Все отлично. Мать с отцом в порядке, и это главное. А на остальных пофиг, если честно.

Игорю нечего было возразить. А тяжесть на сердце только увеличивалась. Наверное, он чувствовал это — то, что за ним придут. А ведь пришли. Спустя пару часов, когда солнце действительно поднялось над городом. Это была полиция — его забрали в отделение, сказали, что он подозревается в похищении человека. В похищении Полины.

— Она жива? — первым делом спросил Игорь у полицейского с равнодушным лицом.

— Жива. А вы хотели, чтобы умерла? — спросил тот скучным голосом.

— Да нет, я просто… Понимаете, это недоразумение! — воскликнул Игорь.

— Вот следователю и объясните, — кивнул полицейский.

— На себя все возьмешь, меня не упоминай, — сказал Саша с тихой угрозой в голосе, когда Игорь, у которого все внутри онемело от страха, собирался. Раньше он никогда не имел дела с полицией. Он же хороший парень, правильный. Не такой, как Барс.

— Что? — не понял Игорь.

— Не упоминай меня, — повторил старший брат. — Ты сам все придумал и осуществил. Я не при делах.

— Боишься, да? — прищурился Игорь, вдруг почувствовав себя преданным.

— Забочусь о родителях. Если менты закроют нас обоих, им несладко будет. Так что, братишка, всю вину возьмешь на себя. Да тебе и не дадут реальный срок. Условкой отделаешься. Мы тебе адвоката наймем хорошего. Ты меня понял?

— Пошел ты, — усмехнулся Игорь и ушел, злясь на брата, на отца, на самого себя. Даже на Вику, которая, казалось бы, была не при чем. И на Полину. Да на весь мир!

Предавшие близких однажды все получают бумерангом.

В полиции, спустя несколько долгих часов, которые Игорь провел со следователем, он увидел Полину. Она стояла в коридоре и смотрела на него так, как смотрят на крысу, которая пробежала у ног. Без ненависти, но с брезгливостью.

— Полина! — выкрикнул Игорь, вдруг заволновавшись так, как не волновался до этого. — Полина, я не хотел! Так случайно вышло, понимаешь?

На ее лице появилась жестокая ухмылка. Она не верила ему. И была права. Он ведь даже сейчас лгал.

— Я не хотел, — твердил Игорь, подбежав к Полине. — И тогда не хотел, и сейчас. Просто Сашка… Он меня уговорил!

— Тогда? — подняла бровь Полина.

— Три года назад! Когда пришло сообщение от Барса, что он жив! А его телефон был у меня. И я… Я стер сообщение. И ничего не сказал тебе, — зачем-то признался Игорь. В глазах Полины промелькнула ярость.

— Так вот почему его сообщение не пришло, — тихо сказала девушка. — А ты оказался еще более гнилым, чем я думала, Игорек.

— Я просто хотел защитить тебя. И отца. Ты не поймешь, — процедил он сквозь зубы, глядя не на Полину, а в сторону.

— Ты никого не хотел защитить, кроме самого себя. А я тебя другом считала. Теперь чувствую себя грязной, — с презрением произнесла Полину.

— Полина! Я правда…

— Хватит. — Взгляд Полины заставил Игоря замолчать. — Не делай из себя еще кого-то более жалкого, чем есть. Надеюсь, твои друзья тебя никогда не предадут. Ах да, я забыла, что их нет.

Больше не глядя на него, Полина ушла. А Игорь сел на лавочку и закрыл лицо руками.

Слава богу, Дима пострадал не сильно. У него были многочисленные ушибы, сотрясение мозга, из-за которого он отключился, и трещина в ребре. Видимо, охранники Андрея не успели как следует «повеселиться» — только разогревались. Да и врач сказал, что Дима на удивление крепкий парень. И прогнозировал ему стандартное «до свадьбы заживает», выразительно при этом глянув на меня.

— А вы точно доктор? — пошутил тогда Дима.

У него откуда-то были силы и шутить, и улыбаться, хотя улыбаться ему было сложно из-за разбитого лица. Но он все равно старался казаться несломленным и сильным.

Ему наложили повязки, зашили несколько ран, в том числе на брови и губе, обследовали и прописали полный покой. А после этого отправили домой. Разумеется, о том, что Дима был избит, сообщили в полицию. Но приехавший следом за нами человек Крета сказал, что обо всем договориться. Пока мы можем отдохнуть дома. Но добавил, что нам все равно придется много контактировать с полицией. Дело громкое и серьезное. От него же я узнала, что Захара уже задержали.

Я позвонила Лехе, с которым была на связи, и он обещал приехать за нами. Потом связалась с мамой — люди Крета доставили ее домой, к сыну. И я пообещала ей, что приеду. Я понимала, что мама в шоке и знала, что ей нужна моя поддержка. Да и маленькой Полине нужна была мама. Как минимум, мы должны были поговорить.

— Ты в порядке? — спросила я ее. — В вашей квартире безопасно?

— Да… Этот мужчина… Крет или как там его… Отправил со мной охранников. Они снаружи, — тихо сказала мама. — Ты тоже приезжай. Я очень переживаю за тебя, дочка. Мне многое нужно тебе сказать.

А мне было нужно многое услышать. И я пообещала приехать позднее.

— Ты как? — спросил меня Дима, пока мы ждали Леху, сидя в больничном холле, и не отпуская рук друг друга. Странно было осознавать, что все закончилось. И закончилось хорошо. Мое тело все еще было напряжено — так, словно ждало подвоха. А голова была пустой.

— Хорошо, — ответила я.

— Прости, — в который раз сказал Дима. — Из-за меня ты оказалась в опасности.

— Хватит, Дим. Это был мой выбор. Я сама выбрала быть рядом с тобой. Не думала, что Игорь предаст меня. Это… неожиданно. И больно, — призналась я. — Мы ведь общались. Я считала его другом. Доверяла.

— Больно, когда предают, — глядя в окно напротив, сказал Дима.

— Больно, — согласилась я. И услышала в ответ:

— Я не предам тебя. Даже если ты скажешь мне уйти, буду незримо рядом. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась я, чувствуя его искренность и заботу. — Ты всегда так забавно это говоришь: «Поняла?». Мой маленький собственник.

Он улыбнулся и тут же поморщился из-за боли.

— Это привычка.

— Знаю. А еще знаю, что никогда не скажу тебе уйти. Возможно, теперь ты обречен, — пошутила я, гладя его по тыльной стороне ладони.

— На что? — удивился Дима.

— На меня.

— Быть обреченным на тебя — звучит неплохо. Я согласен.

В ответ я лишь рассмеялась и крепко его обняла, забыв о ребре. Дима дернулся, и я, испугавшись, хотела было отстраниться, но он не позволил.

— Не отпуская меня, — прошептал он, гладя меня по распущенным волосам. И мои руки осторожно, почти невесомо легли на его плечи.

Мой. Любимый. Родной.

Живой.

Мы просидели в обнимку до того, как за нами приехали Леха и Дилара, которым я позвонила.

Едва увидев меня, подруга бросилась обниматься.

— Я так переживала! Так боялась! — говорила она. — Думала, что все… Что вас больше нет… Боже…

— Она истерила так, что я чуть сам умом не тронулся, — мрачно добавил Леха, помогая Диме подняться. — Тебя неплохо отделали, чел.

— Старались, — хмыкнул тот.

Я вдруг вспомнила, как охранники Андрея били его, и вздрогнула от ужаса. Мне действительно казалось, что нелюди убьют Диму. Дилара, будто почувствовав мое состояние, успокаивающе погладила меня по руке. Стало чуть легче. И я повторила себе, что это в прошлом. Теперь мы в безопасности.

— Лицо у тебя, конечно, круто разукрашено. Хочешь, я буду называть тебя Фонариком? — любезно предложил Леха в это время. — Своим таблом ты ночью освещать двор сможешь.

Он заржал, а Дима недобро на него взглянул.

— Будешь нести чушь, я тебе сам табло разукрашу. Если бы меня не держали, я бы всех завалил по очереди.

— Да знаю я, знаю. Ты у нас сильный мэн! Помнишь, как мы с пацанами со сто двадцать шестой школы стенка на стенку ходили? Вот были времена, да? Сейчас думаю — какими идиотами были! И как только друг друга не покалечили? — Продолжая вспоминать школьные деньки, Леха закинул руку Димы себе на плечо и осторожно повел к выходу. А я и Дилара направились следом.

Все вместе мы погрузились в машину и поехали в квартиру Лехи., который предложил Диме временно остановиться у него. За нами направилась большая черная машина с людьми Крета, который решил, что нас нужно охранять. Мы не сопротивлялись — понимали, что хоть Захара схватили, произойти может всякое. Лучше перестраховаться.

По пути Дилара окончательно пришла в себя, стала расспрашивать о том, что произошло, и мы с Димой рассказали друзьям обо всем в общих чертах.

В квартире Диму ждал сюрприз — приехала сестра Лехи и привезла с собой Лорда. Ни о чем не подозревая, Дима с помощью друга сел на диван и вдруг замер — увидел, как в комнату заходит Лорд.

Пес поднял морду, вглядываясь в людей. И… снова опустил ее. Наверное, не заметил своего первого хозяина.

Дима шумно сглотнул, и я вздохнула. Мне стало жалко любимого. Он-то Лорда не забывал…

— Блин, я думал, он тебя помнит, — расстроенно сказал Леха, решив, что сюрприз не удался.

Но в это же мгновение Лорд, словно перезагрузившись, вскочил, завилял коротким хвостом и жалобно заскулил. А после с лаем бросился к Диме. Поставил ему на колени передние лапы и начал лизать лицо и руки. А Дима обнимал его, прижимал к себе, гладил и тихо говорил:

— Узнал меня, узнал… Узнал, мой мальчик. Хороший мальчик…Узнал…

Верный пес не забыл того, кто его спас, даже спустя три года. Тыкался мордой в колени и скулил от счастья, не отходя от хозяина ни на шаг. Наверное, боялся, что тот снова его бросит.

— Я сейчас разревусь, — шмыгнула носом Дилара, которая стояла рядом со мной и снимала встречу Димы и Лорда на камеру.

Я сама готова была зареветь — даже глаза щипало. Но решила, что плакать не буду. Только улыбаться! Леха тоже украдкой вытер уголки глаз и на мгновение отвернулся.

— Чувствую себя папашей, у которого забирают ребенка, — весело сказал он спустя минут десять, когда Лорд успокоился — теперь он сидела в ногах Димы и явно не собирался никуда уходить без хозяина.

— Почему папашей? — хмыкнул Дима. — Ты в нашей паре мамочка.

— Чего это вдруг я мамочка? — поинтересовался Леха.

— Из нас двоих больше похож на женщину. Ресницы вон какие длинные. Это твои или наращенные? А, прости, забыл, что ты делал ботокс, — продолжал веселиться Дима, гладя Лорда.

— Дать бы тебе по морде, — проворчал Леха, — да там и так места живого нет. Раненных не добиваю.

— Отдашь Лорда? — вдруг спросил Дима.

— Спрашиваешь. Бери, папаша. Мамочка будет вас навещать, — хохотнул Леха. — Я сестренку для этого и попросил его привезти. Эй, песель, твоя длительная передержка завершена.

Лорд поднял голову и внимательно посмотрел на Леху. А после коротко гавкнул, словно благодаря. Мы рассмеялись.

— А я Обеда тебе отдавать не буду, — вмешалась в разговор Дилара. — Родители к нему очень привыкли. Но прийти в гости и посмотреть можешь. Ой, мама с ума сойдет, когда тебя увидит. Она так плакала, когда узнала новости.

— Мне кажется, теперь будет плакать твой папа, — задумчиво сказал Леха.

— Почему это? — удивилась подруга.

— Потому что узнает, что мы встречаемся. — Леха притянул Дилару к себе, и она устроилась на его коленях, обвив рукой шею.

— У вас все серьезно? — спросила я.

— Да, — кивнул друг. — Нравится мне эта девчонка.

Он звонко поцеловал Дилару в щеку, заставив зардеться. Я умилилась — смотрелись эти двое здорово. Хрупкая нежная девушка и высокий сильный парень.

— Смотри, я буду за тобой наблюдать, — предупредила я Леху. — Обидишь ее, и тебе крышка.

— Да понял я, понял, — криво улыбнулся он. — Жалко, что я тебе также сказать не могу.

— Как? — подняла я бровь.

— Обидишь моего друга, и прихлопну. Сразу все вокруг решат, что я сволочь и абьюзер.

Мы рассмеялись. На этом я ушла, оставив Лехе список лекарств, которых нужно было купить Диме.

Оставив его с Лехой и Диларой, я поехала к маме — как и обещала. Возле двери, ведущей в квартиру, действительно стояли охранники, которые, впрочем, без вопросов пропустили меня. И тотчас ко мне кинулась мама. Обняла, осмотрела и со страхом заглянула в глаза.

— Как ты, доченька? — спросила она дрожащим голосом.

Мама была без косметики, без привычной укладки, и я вдруг поняла, как за эти три года она постарела. Сеточка возле глаз стала сильнее, уголки губ опустились, а между бровями появилась вертикальная морщина — такие бывают у тех, кто часто хмуриться или плачет. Мама не выглядела счастливой. Скорее замученной. Мне стало ужасно ее жаль, но не хватило сил подойти и обнять. Все-таки мы стали чужими…

— Хорошо, — спокойно ответила я.

— А Дима как?

— Тоже в порядке.

— Господи, он живой… С ума сойти.

— Да, живой. Ты сама как?

— Я… Я с ума схожу, — призналась мама. — Столько всего произошло. Ужас какой-то. Но главное, ты цела.

Она хотела дотронуться до моей щеки, чтобы погладить, как раньше, но под моим взглядом опустила руку.

— Ты переезжаешь? — спросила я, осматриваясь по сторонам. Если бы отчим увидел, во что превратилась его квартира, пришел бы в ярость. Все было разбросано, всюду стояли коробки. Во-первых, тут был обыск, во-вторых, мама собирала вещи.

— Да, я решила съехать, — ответила мама. — Не могу здесь оставаться.

— И куда?

— Сначала хотела снять квартиру. А потом Виктор предложил мне остаться в одном из его домов.

— Виктор? Крет? — не сразу поняла я.

— Да, он был так любезен… Что я согласилась.

— Понятно.

Мама хотела что-то сказать мне, как из-за угла выбежал Женя. Увидев меня, он радостно заулыбался.

— Пивет, Лина! — закричал братик и замахал мне рукой. — Пивет!

— Привет, — улыбнулась ему я. Надо же, запомнил, как меня зовут.

— Не Лина, а Полина, — поправила его мама. — Скажи: Полина.

— Лина, — упрямо повторил Женя. — Мама, а когда папа пидет?

Мама нервно сглотнула, но все-таки взяла себя в руки и сказала:

— Папа на работе. Зарабатывает для нас денежки.

— Я хочу к папе. Когда он пидет? — не унимался Женя.

— Скоро сыночек, скоро. — Мама погладила брата по голове и вздохнула. — Давай, я включу тебе мультик про паровозик?

— Давай, — согласился Женя и умчался в гостиную.

— Я сейчас включу ему телевизор и мы поговорим, хорошо? — просительно заглянула мне в глаза мама.

Я кивнула, и она поспешила за Женей.

Мне стало жаль ребенка. Он совсем маленький и не понимает, насколько его отец ужасный человек. Любит его. Ждет. Да и отчим, кажется, обожает младшего сына. Или… такие, как он, не умеют любить, а умеют только владеть? Не знаю, как мама справится с этим. Как расскажет Жене, кто его отец. Я всегда гордилась своим отцом. А он? Как он будет относиться к Андрею, когда вырастет?

Вернулась мама, и мы с ней направились на кухню, где царил такой же беспорядок, как и во всем доме. Я села за стол — за то же самое место, за которое садилась тогда, три года назад. И подумала, что это красивая квартира в современном ЖК так и не наполнилась теплом за это время.

Мама сделала нам чай и села напротив. Ее глаза были полны боли и невыплаканных слез. Сначала мы молчали — обе. И только спустя минуту или больше мама несмело произнесла:

— Знаю, что виновата перед тобой, Полина.

Я подняла на нее взгляд. Что сказать, не знала.

— Я очень виновата перед тобой, доченька. — У мамы сорвался голос, и она прижала ладонь к губам. — Я оставила тебя, бросила… Не верила. Думала, ты просто ревнуешь меня к новому мужу. Я была такой дурой! Мне невыносима даже мысль о том, насколько ужасной матерью я была!

По ее щекам потекли слезы, которые мама тотчас смахнула — не хотела, чтобы я видела их.

— Ты уже взрослая, Полинкин. Я могу говорить с тобой на равных. Не жду понимания и прощения. Но хочу, чтобы ты знала…

Я кивнула. И мама, собравшись с духом, продолжила:

— Я думала, это любовь. А любовь, как известно, способна на все. Она исцеляет сердца. Меняет людей и жизни. Дает возможность начать все сначала. И я думала, раз это любовь, все получится. У нас будет настоящая семья. У моей дочери появится заботливый отец. Она ни в чем не станет нуждаться. Да и я сама обрету женское счастье… Неужели я его не заслужила? После смерти твоего папы мне казалось, что я тоже умерла… Мертвая внутри, — продолжала мама с печалью в надломленном голосе. — А когда встретила Андрея, ожила. Не знаю, как это вышло. Но знаю, что мне нет оправдания. Оглядываясь назад, не понимаю, почему вообще согласилась уехать с ним в этот город. Как я позволила ему окрутить себя? Как? Ненавижу себя за это…

Мама закрыла лицо ладонями. Она просидела так почти минуту, прежде чем продолжить.

— Все было как в тумане. Я ничего не видела, ничего не замечала. Нет, вернее, так — я не хотела ничего ни видеть, ни замечать. Мне было хорошо в своих иллюзиях об идеальной семье. Я не понимала истинного отношения Андрея к тебе. Думала, что он принял тебя, как родную. Верила в то, что он хочет воспитать тебя, дать лучшее образование… Он знал, как действовать, на что давить… Сначала Андрей предложила отправить тебя в элитную закрытую школу. Сказал, что после нее у тебя будет возможность поступить в любой университет в Европе! Обещал, что оплатит образование. Но только сейчас я стала понимать, что он просто хотел избавиться от тебя, дочка. Помню, одна только мысль о том, что ты будешь далеко, привела меня в такой ужас, что я уперлась. Андрей понял, что эта тактика не сработает и позвал меня переехать в его родной город вместе с тобой. Сказал, что мы станем настоящей семьей… Боже, я ведь правда верила. Каждому его слову. Каждому взгляду. А потом… Потом все началось рушиться. Ты стала отдаляться. У Андрея появились странные замашки. Он не разрешал мне работать, общаться с другими людьми, даже с подругами, ревновал без повода — просто за то, что я посмотрела на какого-нибудь мужчину. Сначала я не понимала, что происходит. И винила себя. Думала, что как-то не так веду себя, раз Андрею постоянно плохо из-за меня. Искала оправданию каждому его слову. Прощала. Говорила — он же все делает для меня и для моей дочери, заботиться, обеспечивает. Да, порою излишне категоричен, но людей без изъянов не существует. Мне нужно научиться подстраиваться, стать более гибкой. Я… Полина, мне стыдно, но… Я боялась его потерять. А в итоге не заметила, как потеряла тебя. После всего, что случилось тогда, три года назад, ты уехала. И я… просто отпустила себя. Решила, что так будет лучше. И Андрей говорил, что так будет лучше. Мы с тобой почти не общались. Он не отпускал меня к тебе, не давал даже позвонить. Меня не было рядом. Я была слишком беспомощна, чтобы бороться с ним. Искала себе оправдания. Сначала тяжелая беременность, потом роды, проблемы с Женькиным здоровьем… Мне так жаль, дочка. Мне очень жаль. Я плохая мать.

Мама вскочила с места и отошла к окну, распахнула его, впуская в комнату ветерок. Ей было тяжело — я видела это. Но и мне приходилось нелегко. Я едва сдерживала себя, впиваясь ногтями в кожу на коленях. Когда-то мы были близки, а теперь… Совсем чужие. Господи…

— Знаешь, когда было больнее всего, мам? — спросила я тихонько. Казалось, что даже мое сердце стучит сильнее.

— Когда, Полин? — ее слов почти не было слышно.

— Когда на свой день рождения ты позвала всех, кроме меня, — с трудом ответила я. — Мне казалось, что мой мир рухнул. Ты окончательно меня предала. Бросила. И следом за папой я лишилась и мамы. Осталась сиротой.

Мама прижала руки к груди. Ее лицо исказилось от слез. Кажется, она хотела подойти ко мне, но боялась.

— Дочка, я… Понимаешь… Андрей… Он сказал… — Мама с трудом справилась с собой и продолжила уже более связно: — В последние полтора года Андрей окончательно рехнулся. Он шантажировал меня, что заберет Женьку и выкинет на улицу, если я не буду делать все, что он хочет. На тот проклятый день рождения не дал позвать тебя… Угрожал. Я испугалась… Полина, я давно хотела от него уйти. После рождения сына на многое открылись глаза. Я даже ходила к психологу, но Андрей узнал об этом и перестал давать деньги. Мне нельзя было общаться ни с кем, кроме его матери и в некоторых случаях — с семьями коллег и деловых партнеров. Я не хочу обвинять только его. Сама виновата. Знаю. И после дня рождения я плакала всю ночь, — сглотнула мама. — Но он мне даже позвонить тебе не дал. Господи… Слышу сама себя и презираю за слабость. Моя бедная девочка. Сколько ты из-за меня пережила. Я недостойна такой дочери, как ты. Бедная моя…

Мама тихо заплакала. А я вдруг вспомнила, как она ворвалась в подвал с оружием Андрея, когда я уже решила, что все — мама бросила меня умирать.

— Почему ты сделала это, мам? — спросила я.

— Что? — вздрогнула она.

— Выстрелила в Андрея.

Эта сцена невольно пронеслась у меня в голове. Мама нажимает на спусковой крючок, целясь в мужа. Но ничего не происходит.

— Потому что я хотела защитить тебя. Свою доченьку. — Лицо мамы вдруг осветилось улыбкой. Солнечной, как прежде. — Я искала способ, как развестись с Андреем. Думала, что у него любовница — слишком он часто стал пропадать на работе. Приехала посредине ночи в дом — охрана меня знала и пропустила. Услышала, что в подвале шум. Заглянула… Увидела тебя и Диму — правда, его не узнала. — Ее лицо вдруг стало жестким, зубы плотно сжались. — Я сразу поняла, что это чудовище хочет что-то с тобой сделать. И побежала в его кабинет, за оружием. Понимала, что, если просто ворвусь, пользы от меня никакой не будет. А что было потом, ты знаешь. Я действительно хотела убить его. Никто не имеет права трогать мою дочку. Никто.

Мама смахнула с щек новые слезы.

— Знаю, что мне нет прощения. Поэтому ты не прощай меня. Не заслужила я этого. Только знай одно. — Она снова перешла на срывающийся шепот. — Мама всегда тебя любила.

Эти последние слова резанули по сердцу. Маленькая Полина хотела зареветь в голос.

Я встала и подошла к ней, сама не зная, зачем. А мама все-таки коснулась моей щеки. Заправила выбившуюся прядь за ухо. Снова улыбнулась сквозь слезы. А после, поддавшись порыву, обняла меня и долго-долго не отпускала. Я беззвучно плакала, уткнувшись носом ей в плечо.

— Мама всегда любила тебя. Мама всегда тебя любила, — повторяла она, обнимая меня и гладя по голове, как маленького ребенка. — Мама всегда будет тебя любить.

В кухню зашел братик, у которого кончились мультики. Увидев нас, он подбежал, обнял обеих за ноги и заревел за компанию.

— Не плачьте, не плачьте! — говорил он сквозь слезы. — Не надо плакать!

Наверное, мы успокоились только благодаря Женьке. Он не понимал, что с нами, и успокаивал как мог. Даже любезно предложил свои любимые машинки, которые никому не давал.

— Не будь с ним такой же, как со мной, — сказала я, когда брат унесся в другую комнату. — Не оставляй одного, как бы больно тебе не было.

— Не оставлю. И тебя — тоже, — твердо пообещала мама. Я ничего ей на это не сказала — просто помогла собрать кое-какие вещи. Отношения между нами не стали вдруг теплыми и доверительными. Думаю, понадобится много времени, чтобы все стало, как прежде. Но теперь я чувствовала тепло и поддержку.

Когда все было готово, раздался звонок, а следом — шум на лестничной площадке. Мама открыла дверь, не понимая, что происходит, и тут же раздался истеричный голос матери Андрея.

— А ну, пусти меня в квартиру, шалашовка! — с ненавистью орала Фаина Андреевн. — Сына моего посадила, думаешь, безнаказанной останешься? Да я тебя уничтожу, стерва! И дочь твою проклятую! А внука заберу! Поняла меня?! Отпустите меня, уроды! Это квартира моего сына! Моего Андрюши! Каждого уничтожу, каждого!

Видимо, она узнала о том, что произошло, и пришла, чтобы устроить скандал, а может быть, и драку. Ведь сын для Фаины Андреевны всегда был на первом месте. Но охранники Крета просто-напросто выпроводили ее. А потом помогли маме с сумками — хоть забирала она самое необходимое, из-за детских вещей вышло немало.

— А папа с нами поедет? — спросил Женя, когда мы все вышли из подъезда.

— Конечно, — улыбнулась мама.

— А почему бабушка кичала? — не унимался братик. — Я испугался.

— Бабушка не кричала. Бабушка просто громко разговаривала.

— А Лина поедет с нами? Лина, поехали! Будем вместе игать.

— Я приеду в гости, — потрепала я брата по волосам.

— Может быть, все-таки поживешь с нами? — в который раз спросила мама. Ей было тяжело отпускать меня снова. Но я покачала головой.

— Нет, мам. Я должна быть рядом с Димой.

— Оставайся на связи, прошу, — взмолилась она. Я кивнула в ответ.

Мама и Женя уехали на одной машине, а меня посадили в другую и повезли в полицию — трехэтажное унылое здание, в котором я провела довольно много времени, рассказывая следователю о том, что произошло. Как Крет и обещал, этим делом занялись правоохранительные органы. И при его содействии дело обещало получить широкую огласку.

В полиции я была до самого вечера. Устала до ужаса, но старалась воспроизвести все вплоть до мельчайших деталей. Когда уходила, увидела двух знакомых людей.

Сначала Гремлина. Его, оказывается, тоже взяли — видимо, за компанию. Гремлин не заметил меня, а вот я смогла рассмотреть его хорошо. Лицо бывшего организатора нелегальных гонок было злым. И я вдруг подумала, что он сдаст меня, как участницу. Вот весело тогда будет. Но один из адвокатов Крета, который сопровождал меня, будто все понял. Склонился ко мне и тихо сказал:

— Все в порядке. Мы об этом позаботимся. Не переживайте, Полина Михайловна.

А потом я встретила Игоря, которого тоже, видимо, привезли на допрос. Когда я увидела бывшего друга, внутри все упало, хотя я и не подала вида. Даже поговорила с ним. И это было странно — человек был живым, а для меня будто умер. Предатель.

Я вернулась к Диме, и при виде его все мои грустные мысли исчезли — в голове появилась радость, хрупкая и недоверчивая. Кажется, я до сих пор не могла осознать, что все закончилось.

Мы вместе. Живые. И, наверное, несмотря ни на что, счастливые.

В квартире с Димой мы остались вдвоем — Дилара утащила Леху к себе, рассудив, что нам нужно побыть наедине. Мы действительно в этом нуждались. Я сидела на диване, Дима лежал, положив голову мне на колени, а у него в ногах с удобством разлегся Лорд, которые не отходил от хозяина ни на шаг.

Мы разговаривали — друг о друге, о своем будущем. Дима сказал, что не хочет меня отпускать. А я и подумать не могла об этом. Не для того я заново обрела свою любовь, чтобы так просто ее отпускать.

— Давай уедем? — предложил Дима, и мои пальцы замерли в его волосах.

— Куда?

— В твой родной город. Как и хотели после школы.

— А твоя семья? — осторожно спросила я.

Мне уже было известно, что Крет связался с отцом Димы и пообещал в знак благодарности помочь им «ожить». Его сестры и мачеха находились в безопасности, и из-за этого у Димы словно камень с души упал. Я поймала его за улыбкой — широкой и радостной, как когда-то давно. Для меня это стало знаком, что он оживает по-настоящему. Внутренне. Душой.

— Думаю, они проживут и без меня, — ответил Дима. — Я сделал все, чтобы их защитить. Но теперь с ними все хорошо.

— Думаю, если я познакомлю тебя с бабушкой, она обрадуется, — улыбнулась я. — Она давно уже спрашивает меня, когда я найду себе парня.

— Обещаю быть примерным в ее глазах.

Мы заснули ночью, целомудренно лежа рядом — Дима был не в том состоянии, чтобы даже просто целоваться. И когда я неловко его обняла, вздрогнул от боли в ребрах. А проснулись рано утром — нас разбудил звонок.

— Слушаю, — хрипло спросила я, не разлепляя глаз.

— Полина? — раздался смутно знакомый женский голос.

— Да, а вы кто?

— Это Лика. Лика Малиновская. Твоя одноклассница.

— А, это ты. Привет, Лика, — удивленно сказала я, вставая с дивана. — Что ты хотела?

— Хотела поблагодарить. Ты помогла мне и моей дочери. И мне… И я… В общем, прости, — вдруг выпалила Лика.

— За что? — усмехнулась я.

— Я ужасно вела себя в школе. Устроила травлю. Специально.

«Крыса, крыса, крыса», — раздались в голове смазанные выкрики одноклассников, задиравших меня. Стало не по себе. Те дни я никогда не смогу забыть — особенно после того, как стало известно, что умер Дима.

— Это было ужасно. Я только сейчас это поняла. Когда стала матерью, — продолжала Лика — кажется, через силу. — Прости, если сможешь.

Распахнув дверь, я вышла на балкон и вдохнула свежий утренний воздух, пропитанный влагой.

— Ты когда-нибудь теряла того, кого сильно любила? — спросила я, глядя на небо — голубое и безмятежное.

— Егора, — прошептала Лика. — Он ушел от меня, когда я забеременела. Сейчас стал популярным блогером. А на нас ему плевать.

— Но он жив. Я имела в виду другое — умирали ли твои близкие люди? — повторила я.

— Нет, слава богу. Хотя… Мой ребенок, — вдруг выдала Малиновская. — Я едва не потеряла его в тот день…

— А я теряла. Дважды. Знаешь, что мне действительно сложно простить? Не то, что вы кричали мне вслед «крыса», а то, что смеялись, когда Димы не стало, — сказала я. — Ушел человек, а вам было радостно. Ты бы простила за это, Лика?

Она долго молчала, прежде чем ответила:

— Нет.

— А я прощу только потому, что он воскрес.

— Что? — потрясенно прошептала Малиновская, явно решив, что я не в своем уме. Но я не ответила ей, продолжала:

— Надеюсь, что ты действительно изменилась. Что твоей дочерью никто и никогда не будет издеваться так, как над кем-то издевалась ты. И что ты воспитаешь ее достойным человеком, который не пройдет мимо, когда другому понадобится помощь.

Малиновская всхлипнула.

— Я правда рада, что у вас все хорошо.

— На твоем месте я бы ненавидела такую, как я, — потерянно проговорила бывшая одноклассница.

— У меня нет сил на ненависть, — отозвалась я. — И я устала от прошлого.

— Прости меня, — прошептала Малиновская сквозь слезы. — В школе мне хотелось быть самой крутой. Чтобы все меня уважали и любили. Мне просто сносило крышу. Я сама не понимала, что делаю. Прости… Кто бы знал, что так выйдет… Кто бы знал… А ведь я назвала в честь тебя дочку! Полиной назвала!

Я вздрогнула.

— Зачем?

— Когда я ехала в скорой, молилась. Думала — если со мной и дочкой все будет хорошо, назову ее в честь тебя. И попрошу у тебя прощения. Только бы с ней все хорошо было. У меня никого роднее нет теперь, чем она, моя девочка. Спасибо, ты не прошла мимо, несмотря на то, что я тебе сделала. Буду благодарить тебя всю жизнь. И всю жизнь буду вспоминать, какой была тварью.

— Береги дочку, — ответила я и, попрощавшись, положила трубку.

Как порою насмешлива бывает судьба — те, кто когда-то унижал кого-то, просят о прощении. Преследователи становятся жертвами. Может быть, тогда, три года назад, я бы позлорадствовала, но сейчас не могу. Нет ни сил, ни желания. Не думаю, что мы с Малиновской встретимся снова, но, надеюсь, она действительно изменилась — хотя бы ради ребенка, которого ей, судя по всему, придется воспитывать самой.

— Ты уже встала? — Дима осторожно обнял меня сзади, сложив руки на моей талии. — Почему так рано?

— Да так. Хочешь, я приготовлю тебе завтрак?

— Хочу.

Рядом раздался негодующий лай — Лорд тоже хотел есть.

— А тебя мамочка разбаловала, раньше голос без надобности не подавал, — нахмурился Дима. — Придется опять твоим воспитанием заняться.

Лорд снова коротко гавкнул, после чего сбежал с балкона на кухню и уселся около своей миски.

После быстрого завтрака и короткой прогулки с Лордом мы с Димой снова поехали в полицию — уже вместе, только общались мы с разными следователями. Там мы провели почти весь день, и вечером на машине одного из людей Крета вернулись уставшие как собаки, но все такие же счастливые — просто оттого, что были рядом друг с другом.

Было уже темно — ярко светили лишь фонари. И прохладно — лето постепенно сдавало позиции осени. В воздухе носился терпкий медовый аромат цветов, а на тротуаре лежали первые упавшие листья.

Возле подъезда нас ждали Руслан и Саша, которая, увидев Диму, побледнела. Кажется, она до сих пор что-то чувствовала к нему. Как они узнали адрес, по которому мы жили, я понятия не имела. Впрочем, мы не особо шифровались.

— Полина, как ты? — Руслан вышел из тени и направился ко мне, не сводя с меня глаз.

— Хорошо, а ты? — сдержанно ответила я, не понимая, что он хочет. В голове даже появилась безумная мысль — а вдруг решил отомстить за отца, который сейчас находился в следственном изоляторе, как подозреваемый. Но нет.

— Великолепно. Вы помогли упечь эту тварь за решетку, — усмехнулся Руслан. — Это лучшая новость последних лет. Да, сестренка?

Саша ничего не ответила. Она не сводила больших оленьих глаз с Димы, который заметно напрягся. И демонстративно положил руку мне на плечо, показывая, что я — с ним.

— Мы переживали за вас, — тоненьким голосом сказала Саша. — Отец ведь понял, что это я помогала вам в тот день. Запер меня с Русиком в квартире. Сказал, что отпустит, если я скажу правду. Но я ничего не говорил! — ее голос задрожал, а на щеках вспыхнули алые пятна. — Я правда ничего не говорила! Я бы… Я бы никогда не сдала вас папе!

— Мы знаем, — улыбнулась я, игнорируя взгляд Руслана, которым тот буквально пожирал меня на глазах у моего собственного парня. — Это сделал Игорь, мой друг. Его отец должен был вашему деньги.

— Такое ощущение, что ему полгорода торчало бабки, — хмыкнул Руслан. — Редко кого благодарю, но тебя просто обязан. Наш папаша крупно встрял. Надеюсь, будет сидеть лет двадцать.

— Русик, не говори так, — толкнула его в бок Саша.

— Не надо? Алло, сестренка, он тебя даже дочерью не считал. Ты все еще его защищаешь? И вообще, зачем поехала со мной? Я тебя не звал! — начал заводиться Руслан, но Саша отвернулась, и он продолжил: — Я пообщался с Кретом. Он сделает так, что фирма матери вернется мне, после универа я стану одним из директоров. Взамен часть акций уйдет ему, но контрольный пакет останется нашим с Сашей.

— Поздравляю, это здорово. Ты что-то еще хотел? — спросила я, буквально кожей чувствуя ярость, исходящую от Димы. Неужели он даже спустя три года настолько сильно не переваривает Руслана?

— Хотел увидеть тебя, — ответил парень. — Я скучаю. Ты же знаешь — у меня от тебя зависимость, детка.

Он коснулся моих волос прежде, чем я успела сделать шаг назад. Боже, ну зачем Руслан провоцирует Диму!

— Не надо, — нахмурилась я, но Руслан лишь подмигнул мне в ответ.

— Если ты еще раз дотронешься до моей девушки, я сломаю тебе руку, — ровным голосом предупредил его Дима.

— Ты не в том состоянии, чтобы угрожать, — усмехнулся Руслан. — Тебя самого неплохо отделали. Слушай, Полина, зачем он тебе? Я ведь лучше. У меня море бабла теперь. С виду вроде бы ничего. Да, характер дерьмо, но я могу измениться ради тебя. Останься со мной. Серьезно. Этот парень прятался от тебя три года. А я был рядом. Ты ведь понимаешь, как дорога мне?

Дима не выдержал — метнулся к Руслану и, схватив его за горло, прижал к стене дома. Саша вскрикнула от неожиданности, я замерла. С горящими яростью глазами Дима занес кулак, чтобы ударить Руслана. Несмотря на то, что он был далеко не в лучшей форме после подвала, он все равно был сильнее. Под кожей играли мощные мышцы, ноздри раздувались от гнева, на шее натянулись жилы.

— Не надо! — воскликнула я, вдруг вспомнив, как боялась Диму в одиннадцатом классе, когда он напал на Есина. Казалось, он весь состоит из ярости и силы.

Дима все-таки не ударил Руслана. Опустил руку. И я облегченно выдохнула. Не хотела драки не из-за чего. Господи, они три года не общались. Почему Дима ведется на провокации Руслана?

— Хватит, отпусти его! — воскликнула я.

— Знаешь, что я хотел сделать три года? — сквозь зубы процедил Дима, все еще удерживая соперника за шею. Меня он, кажется, не слышал.

— Что же? — хрипло спросил Руслан.

— Вмазать тебе по морде. Так, чтобы челюсть свернуть. Это ведь был ты, — почти прорычал Дима. — Ты устроил травлю на Полину. Заплатил Малиновской и Власову.

Эти слова стали для меня полной неожиданностью. Для Руслана — тоже. Он широко распахнул глаза, на миг перестав себя контролировать.

— Что?.. С чего ты взял, что это я?! — выкрикнул Руслан.

— В ту ночь, когда я возвращался от отца домой, я получил сообщения от твоей бывшей подружки. Она сдала тебя. Ты устроил травлю Полины, потому что стал ревновать к отцу, — уже более ровным тоном продолжал Дима. — Радуйся, что мы не встретились три года назад. Я бы тебя, скотину, переломал.

С этими словами Дима отпустил Руслана. Тот отшатнулся в сторону, держась за горло.

— Это правда… был ты? — спросила я на удивление спокойно.

Мне не хотелось кричать и ругаться — на это не было сил. Просто вдруг к Руслану появилось отвращение. И уверенность, что с этим человеком я никогда не буду общаться. Он навсегда останется для меня чужим.

— Твою мать, — выругался Руслан, запуская пятерню в волосы. — Полина, это было три года назад! Фигня какая-то!

— Фигня? — переспросил Дима. — Ты приказывал снимать на видео, как ее избивают. Чтобы эти видео присылали тебе. Нравилось наблюдать, как она страдает?

— Нет! Да я даже объяснять ничего не буду! — закричал Руслан и, увидев мой уничижительный взгляд, вдруг поник. Как будто даже стал меньше ростом. — Полина! Это не то, что ты думаешь! Я…

Договорить он не успел — к нему вдруг кинулась сестра и ударила по щеке.

— Полина меня спасла, а ты так отплатил, да? — выкрикнула Саша. — Ты такой же, как отец! Отвратительный!

— Саш…

— Ты ведь знал, знал! Она мне помогла! Ты знал! И когда мы вместе гуляли, тоже знал! — била его плечу сестра. — И специально привез Полину на гонки, чтобы она поругалась с Димой! Отец помешался на ее матери, а ты на ней!

— Да идите вы все, — прошипел Руслан. — Плевать я на вас хотел!

Сунув руки в карманы, он ушел, а Саше понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться.

— Я хотела извиниться, — сказала она, не зная, куда деть взгляд. — Дима… Прости за то, что тогда послушалась отца. И бросила тебя…

— Да ладно, все в прошлом, — равнодушно ответил он. Это его равнодушие меня вдруг порадовало — значит, он ничего не чувствует к Саше. А ведь когда-то я ревновала.

— Я поступила, как свинья, — поникла девушка.

— Зато ты спасла меня. Спасибо. Я буду это помнить.

— Полина… Мы ведь все равно связаны, — продолжала Саша. — У нас общий братик. Иногда мы будем видеться. Ты ведь не против?

— Не против, — ответила я.

— У меня никого нет, кроме Руслана. И каким бы он козлом ни был… Прости его, ладно? — прошептала девушка. — В отличие от папы, в нем есть и хорошие черты. Правда. Я не оправдываю его, не думай. Просто он мой брат. И будет им всегда.

— Знаю.

— Тогда я пойду. Дима, ты все такой же крутой, — улыбнулась она моему парню. — Надеюсь, я найду кого-то, похожего на тебя.

— Мы проводим тебя, — предложил Дима, но Саша отказалась. Развернулась и пошла по дороге, прижимая к себе сумочку.

— Саша, — окликнула я ее внезапно для самой себя.

— Что? — остановилась она.

— Мне жаль, что вашей мамы не стало.

Я подошла и обняла ее — тоненькую и дрожащую на ветру.

— Знаю, что тебе тяжело после того, как ее не стало. Но перестань жить так, как жила. Представь, насколько твоей маме горько наблюдать за тем, что ты с собой делаешь, — проговорила я, вспомнив, как изменилась Саша.

— Да… Я… Я постараюсь, — всхлипнула девушка. — Спасибо.

Она отстранилась, неловко улыбнулась и пошла дальше, к концу дома. Из-за него выехала машина — в ней сидел Руслан. Он все-таки не уехал, дождался сестру. Открыв окно, Руслан сказал ей что-то, и она села на переднее сидение. Брат и сестра уехали, а мы с Димой, взявшись за руки, направились в квартиру Лехи.

— Почему ты его не ударил? — спросила я уже дома. — Я ведь видела, что хотел.

— Понял, что силой нельзя решить все вопросы, — фыркнул Дима. — Ты бы точно решила, что я психопат, который привык всех избивать. Но я не такой, поверь.

— Знаю, — улыбнулась я и легонько поцеловала его в щеку.

— Почему ты такая красивая? — вдруг спросил Дима, обнимая меня и касаясь своим лбом моего. — Безумно красивая.

Он провел горячими жесткими ладонями по моим опущенным рукам — от плеч до самых запястий. Переплел свои пальцы с моими. Затем осторожно сдвинул в сторону вырез футболки — так, чтобы немного оголилось плечо. Его губы коснулись моего плеча, заставив коротко выдохнуть от неожиданности. И проложили дорожку вниз, прямо по тонкой ткани. Я выгнула спину от удовольствия, не замечая, как сжимаю его волосы. Почему я так сильно его люблю? У меня нет ответа на этот вопрос. Это происходит само собой. Вопреки всему. Для любви не нужны причины.

Дыхание Димы стало слишком глубоким, и он сжал зубы — ему стало больно из-за поврежденного ребра.

— Хватит, — сказала я, хотя сама была бы не прочь продолжить. — Потом.

— Когда?.. — разочарованно выдохнул он и поморщился.

— Впереди у нас будет если не вечность, то много лет вместе, — улыбнулась я.

— Ты же не сбежишь от меня? — Его пальцы с нежностью коснулись моего лица.

— Никогда.

Остаток этого вечера мы провели вместе, сидя перед ноутом с пиццей, которую заказали.

В полицию пришлось поехать и завтра, и послезавтра и через два дня. Нам пришлось приезжать часто и по несколько раз рассказывать одно и то же — дело было слишком серьезным. Мама тоже ездила в полицию, и один раз я застала ее увлеченно беседующей с Кретом. Мне вдруг показалось, что мама нравится ему — слишком увлеченно и внимательно он на нее смотрел. Но спрашивать я ничего не стала.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил Леха, шагая по торговому центру «Галактика» под руку с Диларой. Она была очень тактильной девушкой, постоянно касалась его и часами не отлипала. А ему, в свою очередь, это очень нравилось. Слишком сильно тянуло к ней. Поэтому он согласился на то, чего никогда раньше не делал. На знакомство с родителями любимой. Они узнали, что старшая дочь с кем-то встречается и буквально потребовали познакомить их.

— Конечно, уверена! — тряхнула длинными черными волосами Дилара, скользя цепким взглядом по названиям магазинчиков. — Все пройдет замечательно, милый!

— Замечательно? — поднял бровь Леха. — Диля, твой отец выставит меня вон. Как только увидит.

— С чего ты взял? — нахмурилась девушка. — Он очень приличный человек. Врач. Владелец сети клиник.

— Вот именно. А я никто. Ремонтирую тачки.

— Перестань. Папа тоже начинал с малого. И, между прочим, ему помог дедушка. Мамин папа, — заметила Дилара.

— Ты уверена, что они меня примут? Вероятно, для них я даже не той национальности, — иронично сказал Леха, который не питал надежд на то, что отец девушки примет его с распростертыми объятиями.

— Мы уже обсуждали это! Леш, мне неважно, кто и какой национальности. Важно, чтобы человек был хорошим, — твердо сказала Дилара. — А про тебя я им уже все заранее рассказала. Им придется тебя принять. Так, милый, нам сюда! — Дилара заметила нужный магазинчик, в котором продавали чай, кофе и сладости ручной работы. И потащила туда Леху.

Минут пятнадцать Дилара выбирала разные сорта чая и кофе, и если раньше Леху раздражало ждать своих подружек в магазинах, то сейчас он просто привалился плечом к стене и наблюдал за своей девушкой. Покупки доставляли ей удовольствие, а ему нравилось, когда она улыбалась. Дилара напоминала Лехе лисичку — хитрая, обаятельная, шустрая. Да и взгляд у нее был «лисий», лукавый и игривый.

Леха расплатился за покупку, и Дилара вручила ему корзинку с чаями и шоколадом — это был подарок ее родителям. Леха понимал, что прийти с пустыми руками не может и сам попросил девушку выбрать что-нибудь.

— Давай зайдем в пару магазинчиков? — вопросительно заглянула в глаза Лехи Дилары.

— Пошли, — пожал он плечами. — Но давай недолго. Нам нельзя опаздывать к твоим родителям.

— Я быстренько! — пообещала Дилара и свое обещание сдержала.

Они зашли в пару магазинов одежды, а затем заскочили в книжный — мимо них Дилара со школы не могла проходить спокойно. Заметив на стеллаже книгу с биографией группы BTS, девушка заулыбалась, сделала несколько фото и отправила Полине — они до сих пор любили эту группу. Пока Дилара переписывалась с подругой, Леха со вздохом взял книгу, изогнул бровь, увидев на обратной стороне цену, но все-таки взял ее с собой на кассу и оплатил. А после вручил удивленной Диларе.

— Это мне? — не поверила она, прижав книгу к себе, а после бросилась к Лехе на шею под завистливый взгляд девушек, стоящих рядом.

— Тебе, тебе, — проворчал Леха, обнимая ее. — Запомни, что меня нужно любить больше.

Дилара заливисто рассмеялась и коротко поцеловала его в губы.

— Тебя я люблю больше, — ответила она и схватила парня под руку. — Слушай, я хочу записаться на курсы по депиляции. И там нужны будут модели. Будешь моей моделью?

— Нет, мне ресниц хватило, — тут же отказался от такой «заманчивой» перспективы Леха. — Ни за что. Я, по-твоему, сумасшедший?

— А я?! — воскликнула девушка. — Хожу к мастеру на депиляцию воском каждый три недели! А ты ради меня один раз не можешь…

Дилара вдруг замолчала и остановилась.

— Ты чего? — удивился Леха. — Диль, обиделась, что ли? Слушай, ну забей на свою депиляцию, бритвой пользуйся…

— Леш, тихо, — оборвала его Дилара, глядя вперед.

Он поймал ее взгляд и заметил знакомую парочку — одноклассницу Милану и Жеку Соколова. Леха знал, что они встречаются со школы и вроде как должны пожениться. Кажется, сейчас Жека и Милана ругались.

— Выбирай! Я или твой проклятый баскетбол! — выкрикнула Милана.

Жека пришел в ярость, явно забыв, что находится в общественном месте.

— Ты серьезно?! Баскетбол, поняла?

— Придурок! Жалкий урод! Ненавижу! Никакой свадьбы! — заорала Милана, ударила его сумочкой и, развернувшись, пошла прочь. А Жека, стянув с пальца кольцо, швырнул ей его вслед.

Секунд тридцать Соколов стоял на месте, сжав кулаки, и прохожие оборачивались на него, не понимая, что произошло. А затем направился в сторону Дилары и Лехи. Кажется, он ничего не видел вокруг себя, и даже не заметил, когда задел своим плечом плечо Лехи.

— Извини, — бросил Жека, не узнав его, и только когда Леха схватил Соколова за локоть, тот понял, кто перед ним.

Парни обменялись крепкими рукопожатиями. Дилара удивленно уставилась на Соколова — Леха был довольно высоким, но доставал баскетболисту лишь до плеча.

— Извини, Леха, не узнал, — вздохнул Жека.

— Случилось что-то? — спросил Леха. — С девушкой поругался?

— Ага. Поругался. Вы видели, наверное, да? Послал я Милану, — криво улыбнулся Жека. — У нас ведь свадьба должна была состояться. Но Милана мне просто весь мозг уже съела. Все ей не так и не то. Узнала, что я должен на сборы ехать и стала пилить, чтобы я баскетбол бросил и был с ней все время. А если не брошу — никакой свадьбы.

Дилара закатила глаза. Это было в духе бывшей подруги — заставить выбирать.

— Короче, послал я ее, — продолжал с горечью Жека. — Права мама — рано еще жениться. Спортивную карьеру надо строить.

— Ты круто играл, — кивнул Леха. — Офигенные трехочковые забивал!

— Слушайте, а вы вместе, да? — вдруг спросил Соколов, немного придя в себя. — Я просто знаю, что на вписке Мэла тебя бывшая напоила и…

Он замолчал, мучительно пытаясь вспомнить детали. Леха и Дилара удивленно переглянулись. У девушки по спине пополз холодок и почему-то стало страшно, а парень, напротив, напрягся.

— Не понял, — медленно произнес Леха. — Ты о чем?

— Мэл раньше играл со мной в школьной команде, — ответил Соколов. — Мы общались. Я у него был на вписке в тот день, помнишь? Может, и не помнишь, я ненадолго забегал. Просто краем уха слышал, что твоя бывшая какую-то хрень готовила, умоляла Мэла о помощи. Я потом Милане рассказал, спросил совета, говорить тебе или нет. Она велела молчать. А сейчас вас вместе увидел и вспомнил.

— Вот как, а поподробней? — склонил голову на бок Леха. Его взгляд стал таким злым, что Жека, хоть и был выше, невольно сделал шаг назад. Испугался, как и в школьные годы, когда Барса и его друзей все вокруг боялись.

— Поподробней узнай у Мэла, — ответил Соколов, кажется, уже жалея, что сболтнул лишнего. — Я краем уха слышал, что бывшая тебя чем-то опоить хочет. Ты с ним свяжись, он расскажет. А мне пора. Надо же, даже легче стало, когда понял, что свадьбы не будет.

Соколов снова обменялся рукопожатием с Лехой и умчался. А тот, недолго думая, сел на лавочку рядом с фонтаном неподалеку, достал телефон и наушники — один из наушников взял себе, другой дал Диларе, чтобы она тоже слышала разговор. А затем набрал номер Миши Эльяшева, того самого Мэла, на вписке в доме которого все и произошло три года назад. С Мэлом они не виделись со школы, но иногда поддерживали связь.

— Здорово, это Леха, узнал? — спросил парень, с которого ничего не понимающая Дилара не сводила взгляда.

— Здорово, Леха! Узнал, конечно, — весело отозвался Мэл. — Слушай, чел, нам встретиться надо с пацанами! Посидеть вместе в каком-нибудь спортбаре, за жизнь побазарить. Как думаешь, а?

— Встретимся, — ласково сказал ему Леха. — Хоть сейчас могу к тебе подъехать.

— Случилось чего? — заподозрил неладное Мэл.

— Случится, — пообещал Леха. — Я тебя найду и поломаю. Усек? Ты меня знаешь, я свои слова на ветер не бросаю.

Дилару от услышанного охватила дрожь. Когда нужно было, ее парень умел быть убедительным. И очень опасным. Сейчас он был так зол, что девушка взяла его за руку, и, почувствовав тепло ее ладони, Леха немного расслабился.

— Лех, ты чего? — заволновался Мэл. — Рехнулся?!

— Если не хочешь, чтобы я тебя нашел, рассказывай, — велел ему Леха.

— Что?!

— Про ту вписку. На которой я якобы спал со своей бывшей. И не советую врать. Я ведь узнаю. И когда тебя найду, буду очень злым.

— Че-е-ерт… — протянул Мэл.

— Говори, — повторил Леха.

— Я думал, что-то серьезное случилось! Чуть сердце не остановилось! А ты про школу! Что тебе сказать-то, блин?

— Все. Не испытывай мое терпение.

— Ок. На вписке была твоя бывшая. Как ее звали, Марина, да? Так вот, Марина попросила помочь тебя вернуть. Сначала напоить какой-то фигней, чтобы ты вырубился. А потом помочь все обставить так, что вы переспали. Ну реально же какая-то фигня, Лех, — жалобно сказал Мэл. — Она мне обещала свиданку со своей красоткой-подругой устроить. Я тупым был, согласился. Решил, что ничего плохого не будет. Это было весело!

— Ну ты и гнида, — вырвалось у Лехи. Такого он точно не ждал. — Весело мне не было, поверь.

— Я уже потом понял, что это ни фига не весело, — признался Мэл.

— А чего сразу-то не сказал? — процедил сквозь зубы Леха.

— Ты себя в зеркало видел? — нервно хмыкнул Мэл. — Танк. Что бы ты со мной сделал, а? Ты, Вал и Барс — вы любого ушатать могли. Я испугался. Мне ведь даже та девчонка звонила, Дилара, кажется. Спрашивала, что да как. Я и ей соврал. Боялся. Сейчас-то понимаю, что это фигня. А тогда…

— Вот ты мразь, — не выдержала Дилара, которая все больше закипала, слушая эти жалкие оправдания. — Спасибо, что испортил мне несколько лет жизни. И отнял веру в мужчин.

— И ты тут? — изумился Мэл. — Слушай, мне жаль, правда. Я не подумал, реально. Детский поступок.

— Это не детский поступок. А тупой! — воскликнула Дилара. Наверное, если бы Мэл сейчас оказался рядом, она бы вцепилась ногтями в его лицо.

— Ребята, простите. Ну дураком был, — вздохнул парень.

— А это ты отправил мне с телефона Леши фотографии, где он был вместе с бывшей? — хмуро спросила Дилара.

— Чего? Не-е-ет, я ничего не делал! Марина сама отправила! Типа чтобы ты заревновала и начала подозревать Леху в измене. Вы, девчонки, писец какие коварные. У нее там целая стратегия была, — отозвался со смешком Мэл. — Она какие-то старые фотки с поцелуями выкладывала у себя на страничке, еще что-то делала. Лех, ну не злись, а? Мы с тобой друганами были.

— Какой ты мне друган? — усмехнулся Леха. — Увидишь меня, переходи на другую сторону улицы, чтобы по морде не получить.

— Слушай, а Барс правда жив? — напоследок спросил Мэл. Но Леха ничего ему не ответил — сбросил вызов и посмотрел на Дилару.

— Я тебе не изменял, — сказал он тихо. — Это не в моих правилах.

— Знаю, — прошептала она и, обняв сидящего рядом парня, положила голову ему на плечо. — Прости, что поверила.

— На твоем месте все бы поверили. Я и сам поверил.

— А я так и знала, что твоя бывшая — дура, — пробормотала Дилара, не отпуская Леху.

Они просидели в обнимку еще минут десять, а потом спохватились, и, поняв, что опаздывают, сорвались с места и помчались к машине.

Домой к родителям Леха и Дилара приехали вовремя, успели даже за цветами заскочить. Уже в квартире Леха вручил букеты маме Дилары и ее младшей сестре Элине. И если те приняли его хорошо, улыбались и шутили, то папа Дилары смотрел на Леху неодобрительно и почти все время молчал. Тот чувствовал, как Айдаров-старший буквально сверлит его черными, как ночь, глазами, но держался.

Обед, который тоже соизволил выйти к гостям, от хозяина не отставал. Сидел на подоконнике и недобро таращился на Леху, словно хотел его выгнать. А потом и вовсе демонстративно прыгнул ему на плечо, поцарапав кожу через рубашку. И спрятался под диваном, явно радуясь тому, что сумел навредить Лехе.

За богато накрытым столом, который накрывали мама и сестра, отец Дилары принялся не самым добрым голосом расспрашивать Леху о жизни.

— Чем занимаешься? — спросил он, сверля парня взглядом на пару с Обедом, все так же сидящим под диваном.

— Работаю в автомастерской, учусь на заочке в техническом университете, — ответил парень.

— На платном отделении?

— Нет, на бюджете.

— Надо же. На умного не тянешь. Взятку, что ли, дал?

— Не даю взятки. Из принципа, — отозвался Леха, и мужчина изогнул бровь. Элина, сестра Дилары, хихикнула, но под взглядом матери замолчала.

— Принципиальный, что ли?

— Принципиальный.

— У каждого принципа есть своя цена, — усмехнулся Юсуф Ильясович. — Говорю, как руководитель, который на вас, принципиальных, насмотрелся. Живешь-то где?

— Снимаю квартиру, — ответил Леха.

— Родители кем работают?

— Мать в клининговой компании работает, — ответил Леха, все больше понимая, что явно не соответствует обеспеченной семье Айдаровых. Из-за этого он нервничал, и Дилара, понимая это, незаметно от родителей держала его за руку под столом.

— А отец? — продолжал Юсуф Ильясович.

— Папа, ну хватит! — выдохнула Дилара.

— Отца нет, — прямо ответил Леха.

— Развелся с матерью и бросил детей? — прищурился Юсуф Ильясович.

— Это неприличный вопрос, — нахмурилась Алия Закировна, которой бестактное поведение супруга не очень нравилось. Диларе тоже — она все больше хмурилась. Если честно, не так ей представлялось знакомство семьи с любимым парнем.

— А что тут неприличного? Мы все должны знать о том, кого выбрала наша дочь. Какой отец, такой и сын, — сурово ответил отец Дилары. — Разве нет?

— Вы правы в том, что отец нас бросил, — ответил Леха, глядя в глаза Юсуфа Ильясовича. — Но не правы в том, что я похож на него. Ничего общего с этим человеком, кроме крови, не имею.

— Кровная связь и узы родства — основа всего, — возразил мужчина.

— Не согласен.

— Дети часто повторяют поведение своих родителей. Если твой отец бросил твою мать с двумя детьми, то, возможно, и ты можешь также бросить мою дочь.

От слов Юсифа Ильясовича Леху охватил жар. Отец никогда не был для него авторитетом — напротив, он его презирал. И то, что Леху сравнивают с ним, ужасно бесило. Наверное, если бы перед ним был не отец любимой девушки, а кто-то другой, Леха бы уже послал его далеко и надолго. А сейчас молчал. Зато Дилара молчать не стала.

— Папа, перестань! Что ты такое говоришь? Ты понятия не имеешь, какой Леша человек, но осуждаешь его за то, чего он не делал!

— Да, хватит уже говорить об этом, ешьте давайте, — вмешалась и Алия Закировна, которая, в отличие от мужа, к парню дочери отнеслась нормально.

— Я просто задаю вопросы, — пожал плечами мужчина. — В конце концов, ты первый парень моей дочери. Я должен знать, кому доверяю ее. Верно?

— Верно, — ответил Леха, изо всех сил стараясь быть спокойным.

— Тогда давай откровенно. — Юсуф Ильясович положил подбородок на скрещенные пальцы.

— Давайте, — кивнул Леха с вызовом.

— Может парень ты и хороший, но не с таким, как ты, я свою Дилару видел. Ты не наш. И в семье будешь лишним.

— Папа! Это переходит все границы! — вскочила Дилара. — Зачем ты так говоришь?!

— Я говорю правду. Так ведь и будет. Он чужой. Я рядом с тобой вижу другого парня. Нашего. Обеспеченного. С хорошей родней.

— Могу и я сказать откровенно? — спросил Леха.

— Говори, если осмелишься, — разрешил Юсуф Ильясович.

— Мне плевать, что вы обо мне думаете. Честно. Я пришел и ушел. Но подумайте о Диларе, она ведь едва не плачет. Вам дочь не жалко?

Девушка действительно старательно сдерживала слезы. Услышав слова Лехи, она подошла к нему, взяла за руку и сказала:

— Идем. Если тебе не рады, то и мне тоже. И вообще, я за него замуж выйду, понятно?

Леха поднялся, и они отправились в прихожую, а следом за ними побежала Алия Закировна, которая явно была шокирована происходящим. Элина осталась с рассерженным лицом.

— Зря ты так, папа, — вздохнула девушка. — Леша хороший парень. Добрый. Между прочим, когда Дилька училась в школе, он ее защищал от придурков, которые над ней издевались. А года два назад и мне помог — увидел, что вечером за мной какой-то пьяный придурок увязался, отогнал его и меня до дома проводил. И сестра у него хорошая. Они с матерью живут небогато, а он им помогает, все для них делает. Он хороший человек, пап. А ты его взял и обидел.

— Еще одна защитница, — сильнее нахмурился мужчина. — Сестра от рук отбилась, и ты также хочешь? Сначала в мед академию передумаешь поступать, потом непонятно кого себе найдешь?

— В медакадемию я поступлю — но только потому, что сама хочу! И парня себе сама найду! — С этими словами Элина убежала в прихожую. А Юсуф Ильясович встал у окна, задумавшись о чем-то своем.

Спустя несколько минут на улице появились дочь и ее ухажёр. Они подошли к машине — не новой, но ухоженной. Сначала парень открыл дверь Диларе, и только потом сел за руль. Аккуратно вырулил с парковки и уехал.

— Ну и что ты устроил? — раздался за спиной усталый голос супруги.

— Сказал, что думаю. Не о таком зяте я мечтал. Что теперь родственники скажут?

— Да какая разница, что скажут, — вздохнула Алия Закировна. — Главное, чтобы он человеком хорошим был. Я вот его со школы помню. Всегда здоровался, никогда не грубил. Дочь нашу защищал. Если уж они друг друга полюбили, пусть будут вместе. Ты же знаешь нашу Дилю. Упрямая — как и ты. Сказала, что за него замуж выйдет, значит, так оно и будет. Остынь и поговори потом с ней, хорошо?

— Мне он все равно не нравится, — процедил сквозь зубы мужчина.

— Главное, что нравится ей. В конце концов, она современная девушка, выросла в современном светском обществе и может выбирать сама, с кем ей строить отношения.

— Голову бы ему открутил, — бросил отец Дилары и вместе с супругой вернулся к столу.

На следующий день он все-таки позвонил дочери.

Наступила осень. Мягкая и солнечная — как на картинке. Она раскрасила улицы в теплые цвета: одни деревья стали оранжевыми и красными, другие были увешаны желто-золотыми листьями, будто монетками, а третьи все еще оставались зелеными, словно у власти все еще находилось лето.

Сказать, что наша жизнь поменялась на сто восемьдесят градусов — не сказать ничего. Мы с Димой переехали от Лехи в съемную квартиру Дилары, а подруга перебралась к своему парню. Дима пошел на поправку и когда приезжал в больницу, врач смотрел на него и говорил: «На тебе заживает, как на собаке».

Разумеется, он говорил про тело — его израненная душа заживала гораздо медленнее, как и мое разбитое некогда сердце. Но главное, мы были вместе, не отпуская друг друга ни на час, и с каждым днем чувствовали себя не просто счастливее, но и свободнее. Свободнее от оков прошлого. От чувства вины, что удавкой было накинуто на шею. От страхов, которые тянули на дно пропасти. Мы много разговаривали и обнимались, могли лежать в кровати часами, укрывшись одним пледом и слушая стук дождя по стеклам, а могли не отрываться друг от друга, забываясь в горячих объятиях. Не знаю, как у Димы это получалось, но он знал, чего я хочу, и мог распалить внутри пожал буквально одним поцелуем и несколькими прикосновениями.

Я понимала, что это своего рода конфетно-букетный период, и что наши отношения не будут идеальными — ведь все, что кажется идеальным, рано или поздно рушится. Нет ни совершенных людей, ни совершенных отношений. Есть только любимые. А любим мы, как известно, не за что-то, а вопреки. Просто так. Я любила Диму именно так, и знала, что это взаимно. А еще знала, что готова работать над нашими отношениями, всегда быть рядом и помогать. Во мне жила уверенность, что у нас с Димой все получится.

О том, что произошло, стало известно СМИ, и, думаю, без Крета не обошлось. Новость получила широчайший общественный резонанс. Все новостные каналы только и говорили о том, что бизнесмен Сперанский и его семья живы и вернулись в родной город после трех лет отсутствия. А их гибель была инсценирована из-за покушения, которое организовал бизнесмен и криминальный авторитет Захар Владимирович Орлов по кличке Захар, в очередной раз вернувшийся с зоны.

Захар и его люди получили обвинения по делу о крушении самолета, в котором летели и мой папа, и семья Крета. Об этом не только говорили в новостях и писали во всех новостных пабликах, но и снимали целые передачи, даже посвятили популярное ток-шоу на федеральном канале. Политики, независимые журналисты и блогеры тоже не отставали — постоянно говорили о старой трагедии.

Знаю, что отчим, оставшись в подвале с людьми Крета, испугался за шкуру и многое рассказал о своем боссе. Верность не была его коньком, как смелость или человечность. Поэтому Захар получил еще и обвинения в других преступлениях. Сам же Крет почти не светился — ему не нравилось общественное пристальное внимание. Он был словно серый кардинал, стоящий за происходящим. И умело дирижировал.

Суд над Захаром и его пособниками еще не состоялся — слишком было много всего. Но я знала — все они получат по заслугам. За моего папу. За жену и дочь Крета. За остальных пассажиров того трагического рейса, унесшего столько жизней. И почему-то была спокойна. Зло — наказуемо. Добро рано или поздно одержит победу. А время все расставит по своим местам.

К сожалению, Андрея в списке обвиняемых по делу о крушении самолета не было — он выскользнул из него, словно изворотливая змея. Однако ему предъявили другие серьезные обвинения — похищение людей, покушение на убийство, незаконные махинации, уклонения от налогов… Этого хватило на много лет, и я считала — что Андрей заслужил этот срок.

В зале суда, в котором присутствовали и мы с мамой, он вел себя отвратительно. Сыпал колкостями, шуточками и пытался казаться независимым и крутым. А после оглашения приговора повернулся к маме и сказал с наглой ухмылочкой:

— Я же все равно люблю тебя больше всех, Дана! Жди меня, милая. Вернусь к тебе и нашему сыночку. Жди.

Это прозвучало угрожающе, даже адвокатов Андрея проняло:

У мамы в глазах появилось столько ужаса, что я испугалась, как бы она ни потеряла сознание. Но вместо этого она вдруг задрала подбородок и сказала дрожащим голосом:

— Я сделаю все, чтобы мой сын тебя забыл. И отцом он будет называть другого человека. Больше не подпущу к тебе моих детей, понятно, чудовище?

Лицо Андрея покраснело от злости, глаза налились кровью — он не ожидал от некогда покорной жены таких слов. Он закричал что-то страшное, хотел кинуться к маме, но полицейские не дали ему сделать этого. Увели прочь, а мама расплакалась, и я утешала ее.

Пока над отчимом шел суд, она подала документы на развод. Сначала мама говорила, что ей абсолютно ничего не нужного от Андрея, но то ли адвокаты, то ли сам Крет, который время от времени общался с мамой, смогли ее переубедить. Часть его имущества перейдет маме. И я поддержала ее в этом — она воспитывает его ребенка.

Крет действительно помог вернуть компанию матери Руслану и Саше. Было объявлено, что Андрей незаконно завладел всеми активами бывшей жены, и адвокаты сделали все, чтобы забрать их обратно, а после передать детям. Руслан должен был уехать в Москву на учебу, но вместо этого решил перевестись в местный университет и начать работать в компании матери под присмотром человека Крета. Думаю, он сделал выбор в пользу родного города не просто так, а из-за Саши. Наверняка Руслану было сложно отказаться от прежнего расслабленного образа жизни, когда деньги сами собой появлялись на его счету, а он просто развлекался, делая вид, что учится. Но ради сестры он решился. Саше действительно нужна была поддержка после смерти матери, когда она оказалась фактически ненужной отцу и искала спасения в алкоголе. Я несколько раз разговаривала с Сашей по телефону — она держалась, занималась собой, хотела поехать на море и сказала, что хочет поговорить с отцом. В последний раз.

Злилась ли я на Руслана? Наверное, да. То, что именно он организовал травлю в школе, стало для меня неприятным сюрпризом. Ведь после этого Руслан смел нести чушь о каких-то чувствах ко мне! Предлагал быть его девушкой, говорил, что я ему нужна. Кто-то, наверное, скажет, что все просто — его ненависть стала любовью. Но я возражу. В его случае это была не ненависть, а психологическая травма, нанесенная отцом. Во мне он искал не любовь, а спасение от той боли, что преследовала его. Несмотря ни на что, надеюсь, что он найдет достойную девушку. И не станет вести себя по таком же сценарию, как и отец, а разорвет его.

Что касается Игоря, то с ним я виделась еще несколько раз, но мельком и не по своей воле. Он проходил, как соучастник по делу о хищении людей. И тоже получил срок, правда, условный. В здании суда даже попытался поговорить со мной, объяснить что-то, рассказывал про отца, кредиты, деньги, но я оттолкнула его и ушла.

Забавно, но самого Захара, главного злодея, мы с Димой так и не встретили, хотя и не рвались увидеть его. Он стоял слишком высоко — на уровне Крета, встреча с которым стала для нас счастливой случайностью.

Я и Дилара бродили по знакомым улицам. Сегодня Дима, Леха и Вал, который едва не сошел с ума от радости, увидев друга, поехали в какой-то бар вспоминать школьные деньги. А мы с Диларой пошли гулять. Нам давно не удавалось поболтать наедине, и сейчас мы наверстывали упущенное. Пили капучино с корицей, слушали BTS и обсуждали парней, как в старые добрые времена. Как будто бы мы все еще были теми самыми беззаботными школьницами, из которых давно выросли. И как будто бы ничего не произошло, а весть и гибели Димы и три одиноких года были сном. Ведь даже песни в наушниках, которые мы делили на двоих, были те же самыми, что и три года назад!

Ноги сами собой привели нас на школьный двор. И мы решили, как раньше, сделать пару кругов вокруг огромного серо-белого здания. Школа номер сто пять все так же считалось одной из лучших в городе, а ее директором до сих пор значился Дамблдор. И попасть в нее стало делом совсем нелегким.

Подруга взахлеб пересказывала мне новости о будущем альбоме нашей любимой группы, когда я вдруг заметила странную картину. Три девчонки в школьной форме, которая все так же оставалась темно-синей, окружили четвертую. И, что-то ей сказав, повели прочь со двора к зданию школы. К хорошо знакомому мне месту, закрытому от посторонних взглядов рядом высоких кустарников.

Малиновская и ее свора утащили меня туда, чтобы избить. Мои плечи передернуло, когда я вспомнила, как они уронили меня на землю, как били, как во рту появился вкус крови. Но вместо страха в душе теперь был гнев.

— Постой-ка, — сказала я Диларе и вручила ей свой кофе. — Надо кое-что проверить.

— Что? — не поняла подруга. — Эй, Туманова, ты куда?!

— Подожди меня тут, я сейчас!

Я бегом направилась к тому самому закутку, где скрылись школьницы. Еще не видя того, что происходит, я услышала надменный девичий голос:

— Эй, Романова! А ну, быстро встала на колени! И проси прощения. Иначе мы тебе фейс твой подправим, уродка тупорылая! Я тебе сказала приготовить бабки, где они?!

— У меня нет денег, — ответила ей другая девушка. Ее голос был перепуганный и дрожал от страха.

— А мне плевать. Надо было украсть! Тварь никчемная!

Я появилась ровно в тот момент, когда высокая девица с бешеным лицом хотела ударить съёжившуюся светловолосую школьницу по лицу. Я не дала ей сделать этого — ловко перехватила руку. И заставила опустить. От неожиданности школьница подчинилась.

— Не трогай ее, — спокойно, но уверенно сказала я.

— Офигела? — заорала высокая девица, которая в этой маленькой шайке была главной. Новая Малиновская. И ее новая свора. Люди другие, но роли те же.

— Ты вообще кто такая? Чего приперлась? — возмутились ее подружки.

— Случайный прохожий. Что тут происходит? Зачем вы к ней пристаете? — спокойно продолжала я, встав так, чтобы закрыть дрожащую девушку. Волосы ее были растрепаны, как будто бы ее за них изрядно потаскали, а верхняя пуговица на пиджаке — оторвана.

— А тебе какая разница? Проваливай, пока не втащили! — смерила меня презрительным взглядом главная.

— Мне вызвать полицию? Или сходим к твоим родителям, чтобы они сделали тебе ата-та? — насмешливо спросила я, не собираясь никуда уходить. Если только вместе с этой девочкой.

— А ты нарываешься! Я тебя сейчас харакаться кровью заставляю, — выдала одна из школьниц. — Говори, кто ты такая, стерва? Из какой школы.

— Я ее знаю, — вдруг выдала другая и сделала шаг назад. — Это подружка Барса! Помните?! Помните, а?!

— Это который умер и ожил? — обомлела главная и захлопала глазами.

— Да! Я классе в седьмом училась, когда он типа умер! Помню, как они с ней за ручку гуляли!

Все три школьницы уставились на меня со смесью недоверия, страха и восхищения. Вот Дима порадуется, когда я ему об этом расскажу. Школу закончил, а до сих пор считается местной знаменитостью. Наверное, им тут и детей пугают. Как был Волдемортом, так и остался… Вот что значит имидж!

— Что, с Барсом хотите пообщаться? — изогнула я губы в насмешке.

Девицы мигом стали, как шелковые, и дружно покачали головами.

— Запомните — ее не трогайте. Иначе у вас будут проблемы. Большие. Поняли?

— Да мы так шутим, — жалобно сказала главная. — Да, Романова? Мы же так шутим?

— Да, шутим, — тихонько сказала школьница у меня за спиной. Но я не поверила. Слишком уж хорошо знала эти «шутки».

— Хватит нести чушь. Мы все прекрасно знаем, что тут происходит. Поэтому пойдем к директору.

— Что? — недоверчиво переспросила главная. — В смысле? Зачем?

— Будете прилюдно раскаиваться.

Прилюдно раскаиваться девицам не захотелось, и они, начав нести какую-то чушь о том, что им жаль, быстренько убежали. А я и их несостоявшаяся жертва остались одни.

— Тебя как зовут? — спросила я школьницу.

— Лина Романова, — ответила та тихо.

— Вот что, Лина Романова. Идем к твоему классному руководителю. Нужно рассказать ей о том, что происходит, — осторожно предложила я и протянула ей руку. — Идем?

— Отстань! — нервно воскликнула Лина, и в ее глазах, полных слез, промелькнул страх. — Ничего ты не понимаешь! Думаешь, один раз спасла, так они обо мне забудут? Нет! Они теперь вообще меня в покое не оставят!

— Я хотела помочь.

— Если хотела помочь, лучше бы деньги дала!

Лина закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. А я нерешительно коснулась ее плеча.

— Извини, если обидела. Просто не могла пройти мимо.

— Ты… просто не была… на моем месте, — всхлипнула Лина и от испуга зажала рот ладонью — чтобы больше не издать ни звука.

— Была, — мягко сказала я. — Надо мной то же издевались. Я была у них не человеком, а крысой. И тоже боялась рассказать об этом взрослым.

— Подтверждаю! — появилась Дилара. — Блин, Полина, ты так резко умотала, что я не сразу поняла куда. Что случилось?

Я вкратце объяснила ей ситуацию, и подруга вздохнула. Вдвоем мы увели плачущую Лину на школьный двор, успокоили, дали воды, угостили шоколадкой. Когда девушка пришла в себя, то рассказала о том, что в элитную школу попала по прописке, перевелась в прошлом году. Но девочки из обеспеченных семей невзлюбили ее и стали унижать. Лина думала, что после летних каникул станет лучше, но нет — теперь с нее стали требовать деньги, которых у Лины не было. Рассказать родителям она боялась, учителям — тем более. Ей было стыдно и страшно, и я хорошо ее понимала.

Мы разговаривали почти час. Дилара рассказала то, как подвергалась насмешкам из-за национальности. Я поведала о том, как стала крысой из-за того, что крутая одноклассница стала ревновать меня к своему парню. И чем больше мы говорили, тем больше успокаивалась Лина. Она начала нам доверять.

— Я не знаю, что мне делать, — призналась школьница. — Мне очень страшно. Я не хочу воровать деньги. Но… Не хочу, чтобы меня били.

— Малышка, об этом нельзя молчать, — вздохнула я. — Если есть проблемы, нужно сообщать родителям и учителям. В этом нет ничего постыдного. Просить помощи — это нормально. Ты говорила с мамой?

Лина помотала головой.

— Она так гордилась, что меня взяли именно в сто восьмую школу… Они с папой даже квартиру тут купили специально, чтобы я по прописке попала… Не могу рассказать маме…

— А учителям? — допытывалась я.

— Нет… Мне стыдно про это говорить, — прошептала Лина и сжала юбку.

— Кто твой классный руководитель? — спросила Дилара. — Может быть, мы ее знаем?

— С этого года — Ольга Владимировна, — ответила Лина, и мы с подругой переглянулись.

— Математичка? — улыбнулась я.

— Да…

— Она у нас тоже была классным руководителем! Слушай, Лина, а давай вместе к ней пойдем? Она хорошая. Правда.

— Ольга Владимировна строгая, — пробормотала Лина.

Она никуда не хотела идти, а мы с Диларой не могли на нее давить. Честно говоря, я думала, что ничего не получится, но Лина вдруг решилась. Возможно, на нее подействовали наши с Диларой слова, а возможно, ей просто надоело бояться.

Лина дала номер телефона нашей бывшей классной, и я позвонила ей. Слава богу, Ольга Владимировна была в школе. Буквально через десять минут она примчалась к нам, не понимая, что происходит. Обняла нас с Диларой и спросила:

— А Дима-то как? Неужели, и правда, жив?

— Жив, Ольга Владимировна, — кивнула я.

— Боже… С ума сойти… Ты скажи ему, чтобы в гости пришел, — улыбнулась учительница. И я вдруг вспомнила, как она переживала за Диму, и каким убитым ее лицо было на кладбище. И правда, пусть Дима с ней встретится.

Ольга Владимировна выслушала меня и решительно повела нас троих в школу. Лина прошла без проблем, а нам бывшая классная заказала пропуски — без них не пропускали в здание.

Школа почти не изменилась, и на каждом шагу я ловила флешбэки. Да и кабинет математики оставался таким же, как и прежде, разве что появились новые жалюзи, а в уголке с лучшими учениками класса висели незнакомые фотографии.

Мы рассказали обо всем Ольге Владимировне, которая с каждой минутой хмурилась все больше и больше. Она сказала, что подозревала, что в классе что-то неладное, но доказательств о том, что одну из учениц обижают, у нее не было. А сама Лина молчала и ничего взрослым не рассказывала. Мы провели вместе несколько часов, и за это время Лина успела поплакать и с грехом пополам рассказать Ольге Владимировне о том, что происходит. Каждое слово давалось ей с трудом — это было видно. Но она все же говорила, а потом снова расплакалась. Но, кажется, Лине стало немного легче.

Ольга Владимировна сказала, что вместе с руководством сделает все, чтобы защитить ученицу. А саму Лину записала к школьному психологу — слишком та была запуганная и неуверенная в себе.

Перед тем как уйти, мы с Диларой по очереди обняли Лину и обменялись номерами — на всякий случай.

— Запомни. Ты не одна, — сказала и коснулась ее плеча. — И ты ни в чем не виновата.

Лина смущенно улыбнулась — впервые за все эти часы.

Мы с Диларой отправились к парням на такси. Обычно мы трещали, как сороки, но в этот раз почти всю дорогу молчали.

— Почему это так работает? — вдруг спросила меня Дилара. — Почему те, кого обижают, скрывают это? Думают, что это их вина, что они заслужили... И боятся говорить другим. Я ведь и сама была такой. Вечно стыдилась, вместо того, чтобы рассказать родителям. Чувствовала себя беспомощной. Ты стала для меня героиней, когда не сломалась из-за буллинга. Ты у меня сильная, Полин.

— Мы все сильные, — ответила я. — И ты, и Лина. Просто иногда страх берет вверх. А бояться — это нормально.

Я улыбнулась подруге, и она улыбнулась в ответ.

— Вы с Димой точно решили уехать? — спросила Дилара.

— Да. Точно. Может быть, и вы с нами?

— Леша не может бросить маму с сестрой. Да и у меня папа с ума сойдет, если я поеду в другой город, — хмыкнула Дилара. — Но меня радует, что он хотя бы принял Лешу. До сих пор вспоминаю, как мы снова пришли в гости к родителям, а папа позвал Лешу к себе в кабинет и разговаривал с ним часа два. О чем, до сих пор не знаю! Но после этого вроде как смирился, что мы пара.

— Я у Димы выведаю, о чем говорили твой папа и Леха, — пообещала я. Лучший друг наверняка все знает! Парами дружить очень удобно!

На этом мы приехали к бару, в котором нас ждали парни.

— Вот и все, — сказала мама, стоя напротив меня в пустой квартире, в которой она три года прожила с Андреем. Она стала выглядеть лучше и вновь казалась солнечной, как и прежде. И улыбалась искренне, а не вымучено, хотя в глазах все еще мелькали тени страха.

Мебели не осталось — ее забрала мать бывшего отчима. А сама квартира была выставлена на продажу. Мы с мамой приехали, чтобы забрать кое-какие ее вещи. И вот-вот должны были уйти — до того, как приедет риелтор с покупателями. Потом мама уедет в свою новую квартиру.

— Жалеешь? — спросила я маму.

— Жалею, — кивнула она. — Жалею о том, какой дурой была. Ничего вокруг не замечала. Жила ради какого-то мужика, который оказался подонком. Почти потеряла дочь. Не жалею только о Женьке.

— Как он? — спросила я. С братиком мы не виделись несколько дней. Если честно, я постепенно начала к нему привыкать.

— Хорошо. Только все время спрашивает о папе. Но я надеюсь, что вскоре он забудет о нем, — улыбнулась мама. — Мой психолог говорит, что у детей гибкая психика. Надеюсь, мы справимся. Может быть, вы с Димой все же останетесь?

Ее голос прозвучал жалобно. Она не хотела отпускать меня. Но я покачала головой.

— Этот город всегда был для меня чужим. И связан с плохими воспоминаниями. К тому же бабушке нужна помощь. Но я буду часто к вам приезжать.

— Обещаешь, дочка?

— Обещаю. А что у тебя с Кретом? — задала я вопрос, который мучал меня последнее время.

— С Виктором у нас очень теплые отношения, — призналась мама. — У нас какое-то родство душ, что ли. Он вдовец, я вдова. Мы потеряли любимых в одной катастрофе. Виктор закрытый, но неплохой человек. И я ему очень нравлюсь.

Она покраснела, как школьница. А я подняла бровь.

— Вы встречаетесь, что ли?

— Нет, — вдруг ответила мама. — Виктор хотел этого, но я отказалась. Сказала, что буду ему благодарна, если мы останемся друзьями.

— Почему? — удивилась я. — Он миллиардер! За ним столько женщин бегает!

— Знаю. Но… Я боюсь, Полинкин, — честно ответила мама. — Понимаю ведь, что со мной не все хорошо. А вдруг история повторится? И я снова окажусь в ловушке, как с Андреем? Его ведь я тоже считала достойным мужчиной. А он… он оказался причастным к смерти моего мужа. Хотел убить мою дочь. Я боюсь снова раствориться в другом человеке. Сейчас для меня главное — ты и Женька. Я хочу стать действительно хорошей матерью. Большего мне не надо. По крайней мере, пока. К тому же… — Ее лицо потемнело от старой боли. — Твоего папу никто не заменит. Я скучаю по Мише.

— Я тоже скучаю по нему, — сказала я тихо, и мама обняла меня.

— Он всегда с нами, — прошептала она.

— Папа никогда мне не сниться, мам, — призналась я, положив голову ей на плечо.

— Это не значит, что он о тебе забыл.

Несколько минут мы молчали — в память о папе, и в это время выглянуло заходящее солнце. Оно осветило квартиру мягким золотистым светом. И мне вдруг показалось, что это знак от папы. Он обожал небо и солнце. И говорил, что если смотреть на солнце, то не увидишь тени.

Надеюсь, там, наверху, где папа сейчас, самые красивые закаты и рассветы.

От этой мысли дрогнули губы, и я прикусила нижнюю. Нельзя плакать. Только не сейчас. Я ведь сильная… Я смогу.

Откуда-то появился сквозняк — он скользнул по нашим волосам, словно их коснулась чья-то невидимая рука. И исчез.

— Окно в детской забыла закрыть! — спохватилась мама. — Закроешь?

— Да, сейчас, — кивнула я, пошла в спальню, залитую солнце, и улыбнулась нежному закату.

Давно я таких не видела — перистые облака были окрашены в розовый и напоминали лепестки сакуры, разлетевшиеся по небу. Чтобы запечатлеть это небо на память, я взяла телефон. Когда-то, казалось бы, в прошлой жизни, я часто делала фотографии и снимала видео. Монтировала, накладывала эффекты и звук… А потом забыла.

Я с удовольствием сфотографировала закат и улыбнулась, увидев сверкающую точку на фоне розового неба. Самолет. Он вылетал из заката, набирая высоту.

Самолеты летят туда, где лучше. Они символы перемен. И значит, в моей жизни что-то произойдет.

Меня посетило дежавю. Так уже было три года назад. Закат, самолет, ощущение перемен. Дима. Человек, ставший для меня целым миром, моим личным небом.

Я по старой привычке навела телефон на дом напротив. Камера скользнула по этажам и остановилась на окнах Диминой квартиры, которые до сих пор были особенными для меня. Окна стали символом наших отношений. С их помощью мы разглядели друг друга. И мне даже немного грустно, что окна этой квартиры я вижу в последний раз.

На окне спальни Димы я вдруг заметила лист бумаги. И едва не уронила телефон, разглядев слова:

«Выходи за меня».

Вот что было написано на листе, который Дима прикрепил к окну, как когда-то давно. Меня пробрала дрожь, по рукам побежали мурашки, а на глаза навернулись слезы. Он что… с ума сошел?

Я не ждала этого предложения, не ждала этих слов. Но вдруг поняла, что просто обязана ответить согласием. Без него я никуда. Он — на сто процентов мой человек. И я отдам ему всю ту нежность, любовь и ласку, что у меня есть.

Я распахнула окно настежь, не слыша, как мама зовет меня. И стала набирать номер Димы. Гудок, второй, третий… Сердце билось, как сумасшедшее.

Дима ответил, но не сразу.

— Думал, ты не увидишь, — услышала я его бархатный голос. Дима появился на балконе и начал мне махать. На его лица сияла улыбка.

— Я все увидела и согласна.

— Уверена? — хрипло спросил Дима.

— Да. Я буду с тобой всегда, — прошептала я, любуясь им издалека.

Какой же он у меня красивый. Надежный, заботливый и родной.

— А я не буду любить тебя вечность, — вдруг произнес Дима.

— Что?.. — не поняла я. Сердце, кажется, испуганно замерло. Но сразу же застучало в прежнем бешеном ритме.

— Я буду любить тебя немного больше. Не обещаю быть идеальным. Но ради тебя пойду на все. Буду верным. Никогда не оставлю в беде. Со мной ты не будешь ни в чем нуждаться. Я… — голос Димы дрогнул, но тут же обрел былую уверенность. — Я очень люблю тебя.

— И я тебя люблю, — прошептала я в ответ.

— Тогда встретимся, как обычно, посредине двора?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Я послала Диме воздушный поцелуй, запахнула окно и бросилась к маме, которая ничего не понимала.

— Полинкин, что случилось?

— Дима мне предложение сделал!

— Как? — не поняла мама. — Когда?!

— Мне срочно нужно вниз!

Мы взяли несколько пакетов, в которых лежали мамины и Женькины вещи, спешно покинули квартиру и сели в лифт. Мама, кажется, ничего не понимала, но не лезла с расспросами. А я от нетерпения не могла устоять на месте. Вылетела из подъезда и помчалась навстречу Диме. Он подхватил меня и радостно закружил, а после бережно обнял, поцеловал и зачем-то встал передо мной на одно колено, протянув ладонь, на которой лежало оно. Кольцо. Тоненькое, но с большим камешком, которое на закатном солнце сияло ярко, будто солнечный осколок.

— Прости, что так просто. Даже коробочку купить не успел, — признался Дима, глядя на меня снизу вверх. — Спешил. Хотел сделать тебе предложение именно так. Выйдешь за меня?

Я замерла от приятного волнения, чувствуя на себе взгляды всех, кто находился во дворе. Мне сложно было поверить в то, что это происходит. Словно прекрасный принц Дима стоит передо мной на одном колене и делает предложение. На его лице — улыбка, но я вижу, как подрагивают пальцы. Словно он боится, что я откажусь.

— Соглашайся! — весело крикнул кто-то.

Оглянувшись, я увидела Леху, Дилару и Вала со своей девушкой. Они пришли поддержать нас. А Лорд, которого Леха держал на поводке, гавкнул, словно тоже хотел, чтобы я согласилась.

— Полина? Ты согласна стать моей женой? — повторил Дима уже более настойчиво.

— А я могу подумать? — рассмеялась я. — Дай мне минут двадцать.

— Я не выдержу двадцать минут. У меня уже затекает нога, — хмыкнул Дима. — Прости, я не очень романтичный. Думаю, в нашей паре за романтику будешь отвечать ты.

— Согласна, — улыбнулась я, и Дима наконец-то встал, чтобы под аплодисменты всех тех, кто находился во дворе, надеть мне кольцо.

— Надеюсь, оно нужного размера, а то придется за новым ехать, — пошутила я.

— Я выбирал так, чтобы мне на мизинец подошло, — хмыкнул Дима.

Кольцо подошло идеально, и Дима заключил меня в объятия, чтобы поцеловать. А потом прошептал:

— Люди на нас смотрят так, как будто мы сумасшедшие. Пойдем отсюда, а?

Но уйти мы не успели — к нам бросилась мама. Она обняла нас и долго не хотела отпускать, так расчувствовалась.

— Держись за Диму, — сказала мама. — Тебе с ним повезло.

— Это мне с ней повезло, — вдруг сказал Дима. — Не переживайте. Со мной она будет под защитой.

В ответ я встала на носочки и поцеловала его в щеку.

В сердце жила уверенность, что с ним у нас все получится.

Саша ужасно нервничала. Она ждала отца — его должны были вот-вот привести. Перед тем, как попасть в помещение для коротких встреч, ей пришлось сдать телефон, иначе бы написала брату. Он не одобрял то, что она поехала к отцу, находящемуся в заключении. И порою вел себя по-дурацки. Но всегда поддерживал ее. Как мог.

Когда отца завели, Саша вздрогнула. Она смотрела на него через перегородку, и крепко сжимала зубы. Он не особо изменился за это короткое время, разве что несколько похудел, а вместо элегантного костюма на нем была форма заключенного. И взгляд стал совсем тяжелым — слишком в нем было много злости и ярости. И даже при виде дочери взгляд Андрея не смягчился.

Он сел на стул и нехотя взял трубку телефона.

— И что ты тут делаешь? — спросил Андрей. — Пришла позлорадствовать? Не переживай. Я скоро выйду.

— Нет, я пришла показать одну вещь, — тихо сказала Саша и поднесла к стеклу перегородки два расправленных листа бумаги — так, чтобы отец видел написанное на них.

— Что это? — прищурился он.

— То, что тебе давно нужно было сделать. Тест на отцовство. Ты ведь сомневался в том, что мы с Русланом твои дети. Поэтому я решила развеять твои сомнения. Смотри. Видишь? Тут, внизу. Вероятность отцовства составляет девяносто девять целых, девять десятых процента. Ты мой отец. И отец Руслана.

— Что? — пробормотал Андрей. — Бред. Я был уверен, что вы не мои дети. Ты же меня обманываешь. Это подделка!

— Нет, это не подделка. Это действительно результаты генетического теста, — тихо ответила Саша, и в ее глазах заблестели слезы. — Знаешь, пап, раньше я все время тебя оправдывала. И если бы ты за последние годы хотя бы раз обнял меня, хотя бы раз назвал дочкой, хотя бы раз… — Девушка с трудом сдерживала слезы, и говорить ей было тяжело. — Хотя бы раз сказал, что любишь меня, я бы была на твоей стороне, несмотря ни на что. Я была бы самой преданной дочерью на свете. Но ты… ты ненавидел меня так сильно просто из-за того, что считал — мама тебе изменяла. А это не так. Она любила тебя до самого конца, хоть и знала, что ты с ней из-за денег дедушки. Терпела твои измены. И плакала каждый день, когда ты ушел к другой. В отличие от тебя мама была верной.

По щекам Саши покатились слезы, и она быстро смахнула их тыльной стороной кисти.

— В последние годы ты как будто с ума сошел. Ведь когда я была маленькой, ты был не таким. Не параноиком, помешанным на деньгах и власти. Не жестоким уродом. Пап… В детстве ты был для меня героем. И знаешь, я буду считать, что ты умер в тот день, когда бросил нас, — прошептала Саша, сжимая трубку. — Больше я никогда не назову тебя отцом. И Руслан — тоже. Думаю, и Женя тебя забудет. Посмотри, до чего ты дошел. Когда ты выйдешь, рядом с тобой даже детей не будет. Тебя для нас больше нет. Береги себя.

С этими словами Саша бросила трубку, вскочила с места и выбежала из помещения для встреч. А Андрей закрыл лоб рукой и сидел так неподвижно до тех пор, пока к нему не подошел охранник, чтобы увести в камеру.

Когда Саша выбежала на улицу, то долго глотала прохладный осенний воздух — ей казалось, что она задыхается. Руслан не без труда успокоил ее, посадил в машину и поскорее поехал прочь от темного мрачного здания.

— Не жалеешь, что приходила к нему? — спросил он, не отрывая руки от руля.

— Нет, — прошептала Саша. — Скорее, мне жалко его.

— Он сам виноват, — жестко ответил Руслан. А потом вдруг добавил: — Жалко, что он действительно наш отец. Не хочу быть на него похожим.

— Мы определяемся нашими поступками, — ответила Саша, глядя в окно, за которым начал накрапывать дождь. — Ты другой, Русик.

— С чего ты решила? Может быть, я такое же дерьмо, как и он, — усмехнулся парень.

— Папа не любит никого, кроме себя. А ты любил маму. И меня тоже. Наверное, — улыбнулась Саша. — Эй, ну чего ты мочишь? Сказал бы, что тебе дорога твоя сестра!

— Ну так, — неопределенно отозвался Руслан и получил от Саши подзатыльник.

— Эй, я тебя сейчас высажу и пешком пойдешь! — возмутился он.

— Не высадишь! Я твоя младшая сестра, и ты должен меня защищать! — рассмеялась Саша.

— Это меня нужно защищать от тебя. Сиди тихо! — прикрикнул на нее Руслан, впрочем, без злости. Говорить о своих чувствах он не умел.

— А с кем ты вчера переписывался? С какой-то девчонкой? А покажи ее фото? — продолжала веселиться Саша.

— Отвяжись.

— Ну скажи, мне ведь интересно!

— Отстань, сказал!

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Они препирались больше получаса. А потом Саша уснула — до этого не спала всю ночь. Когда она проснулась, обнаружила, что на коленях у нее лежит плед. Брат накинул его, чтобы она не замерзла.

Из тату-салона мы с Димой выходили счастливые. На наших запястьях появились парные татуировки — два летящих навстречу друг друга маленьких самолетика. Тату были простыми, но мы с Димой сделали их не ради красоты, а чтобы закрепить наш союз. Они стали символом единения. Нашей маленькой тайной. А еще я удалила татуировку, сделанную три года назад — дату смерти Димы. Для этого я несколько раз ходила в специальную клинику, и теперь на коже остался едва заметный шрам.

Мы все-таки стали мужем и женой, но обошлись регистрацией и небольшими семейными посиделками в ресторане. Мы и этого не особо хотели, но моя мама и мачеха Димы настояли. Они решили познакомиться прежде. Правда, отец Димы в ресторане не присутствовал — ему не позволило здоровье, зато приехали обе сестры, которые к нему очень привязались.

Я знала, что Сперанские собираются покинуть страну. То, что когда-то принадлежало отцу Димы, а затем было «приватизировано» Захаром, возвратилось Владимиру Сперанскому обратно и теперь активно продавалось. Но часть недвижимости он неожиданно оставил сыну. Это было несколько элитных квартир, загородные дома и какая-то дорогостоящая земля, которую мечтали купить под строительство нового торгового центра.

Димины отношения с отцом так и не стали теплыми — волшебства не произошло. Но сейчас Дима стал по-настоящему взрослым и больше не нуждался в отцовской поддержке, как в детстве. Иногда я ловила себя на мысли, что он сам может стать хорошим отцом. И однажды, через несколько лет, мы это точно узнаем. А пока будем жить для себя. Работать, учиться, путешествовать. Просто наслаждаться жизнью и друг другом.

Нам не была нужна торжественная церемония, и мое белое платье было простым, но я была счастлива. По-настоящему. Родные и близкие были живы и здоровы. Что еще нужно, чтобы вставать каждый день с улыбкой?

Дилара и Леха тоже планировали свадьбу — но летом. В отличие от меня подруга мечтала о большой шикарной свадьбе с огромным количеством гостей, выездной церемонией, шатром, украшенным живыми цветами, роскошной аркой и первым свадебным танцем, разумеется, постановочным, чтобы удивить всех гостей. Я была уверена, что у Дилары пройдет свадьба мечты. И точно знала, что попаду на нее.

После тату салона мы с Димой поехали прямо в аэропорт, но не на байках, а на такси. Нам вернули наши мотоциклы, и мы пару раз катались вместе. И я, и Дима любили скорость и адреналин, но поняли, что теперь можем обходиться и без них. Наша жизнь и так наполнена красками. В гонках мы пообещали больше не участвовать — я боялась за Диму, а он — за меня. И нам обоим стало спокойнее после взаимного решения не рисковать здоровьем и жизнью. Кстати, по слухам Гремлину удалось избежать серьезного наказания. Он перебрался куда-то на юг и собирался организовать нелегальные гонки там.

Мы оказались в аэропорту. Сначала нас с Димой ждало море, а потом — родной город. Это было волнительное приключение — мы оба не летали много лет. И мечтали поскорее оказаться в другой стране, лежать на морском побережье, греясь на солнце и слушая грохот волн.

Я столько лет наблюдала за самолетами в небе, что совершенно забыла, что и сама однажды могу оказаться на его борту. И полететь за счастьем, да не одна, а в компании любимого человека.

Мы сдали багаж, прошли паспортный контроль и прошли в зал ожидания. Я стояла у окна, с восторгом глядя на взлетающие самолеты. Я будто оказалась в святая святых. В самом сердце аэропорта. В месте, где происходят перемены и рождаются мечты.

Когда мы с Димой сели в кресла, то услышали диалог двух девочек-подростков, который смотрели видео в популярном приложении для создания коротких роликов.

— Слушай, это реально Егор Власов? — спросила одна из них с брезгливостью. — Он что, серьезно, ради денег выпил кофе, в который кто-то плюнул?!

— Похоже, что да-а-а. Гадость какая, — протянула ее подружка, и я едва не подавилась водой, которую в это время пила.

Кажется, девчонки говорили о том самом Егоре Власове, который был нашим с Димой одноклассником и вместе с Малиновской начал травлю, а потом бросил Лику, узнав, что она беременная. Пока было время, мы с Димой поискали информацию и выяснили, что в сеть, действительно, просочилось и завирусилось какое-то старое видео, где Власов пьет из кружки, в которую кто-то плюнул.

На этот момент Егор был уже довольно известным блогером с большой аудиторией, поэтому об этом видео достаточно много говорили. Егор, правда, умело переобулся в воздухе. Заявил с печальными глазами, что на видео действительно он. И что в школе он был жертвой буллинга, поэтому над ним издевались и записывали такие вот видосы.

Однако, как оказалось, Егор травил не только меня, но и других школьников в свое время. И один из таких ребят решил опровергнуть его слова. Он выложил новое видео, на котором было видно, как Егор в школе издевается над каким-то парнем. В общем, карьере Власова, кажется, пришел конец. Он также поплатился за то, что натворил.

Когда объявили наш рейс, от радости у меня сердце чуть не рухнуло в пятки. И я улыбалась до тех пор, пока мы с Димой не заняли свои места. Я — около иллюминатора, а он — рядом со мной.

— Дима, я ведь не сплю? — прошептала я, держа мужа за руку. — Ты ведь не сон?

Мне вдруг подумалось, а вдруг все происходящее — плод моего больного воображения? Но Дима склонился ко мне и мягко поцеловал, доказывая, что он существует. Его губы были нежными, но решительными, а поцелуй неожиданно стал почти неприличным.

— Стоп, — распахнула я глаза, когда поняла, что моя рука скользнула под футболку Димы, а какая-то бабушка с противоположного ряда неодобрительно на нас смотрит.

— Веришь, что я реальный? — прошептал Дима, гладя меня по волосам. — Или мне нужно доказывать иначе? Полет долгий. Можем закрыться в туалете и…

— Верю.

Я легонько шлепнула его по руке, хотя мысль показалась мне заманчивой. Полет действительно очень долгий… А Дима так непозволительно близко — тепло его тела будоражит меня, а от прикосновений сбивается дыхание. Я слишком сильно люблю этого человека.

— Пристегнись, Рысенок, — словно читая мои мысли, усмехнулся Дима.

В последнее время он часто называл меня именно так. А я в ответ называла его Барсиком. Он в шутку обижался и говорил, что это нерелевантно. Рысенок — это милое прозвище для любимой девушки, а Барсик — кличка кота. «Ну что поделать, значит, ты мой кот», — шутливо отвечала я.

Мы пристегнулись, и вскоре самолет пришел в движение. Он покатился по полосе, и когда я инстинктивно схватила Диму за руку, взлетел.

— Испугалась? — спросил Дима.

— Нет, все хорошо, — улыбнулась я, и он поцеловал мою руку.

Слегка заложило уши, но я не обращала на это внимание — широко распахнула глаза и наблюдала за проплывающим под нами городом, который становился все меньше и меньше.

Должно быть, сейчас за нашим самолетом наблюдает хотя бы один человек. Провожает его глазами и вздыхает, думая, что неплохо было бы оказаться в кабине и улететь куда-нибудь далеко — туда, куда тепло и радостно. Так раньше думала я, глядя в небо. А теперь летела сама, держась за руки с самым чудесным мужчиной на свете.

— Дим? — позвала я его по имени.

— Что? — склонился он ко мне.

— Я говорила, что люблю тебя? — тихонько спросила я.

— Говорила, но я послушаю еще раз, — отозвался Дима.

— Я тебя люблю, Барсик.

— И я тебя тоже, Рысенок.

Простые слова — а радости столько, что хочется кричать и смеяться.

Мы поднимались все выше и выше, пронзая облака. А я не отпускала ладонь Димы и улыбалась уголками губ.

Самолеты взлетают против ветра и всегда летят куда лучше.

А мы — вместе с ними.