Военный коммунизм являет собой большой и последовательно формировавшийся, безоглядно и ускоренно внедрявшийся в конце 1917–1921 гг. в целях перехода общества к социализму комплекс мер социально-экономического, политического и идеологического характера. Термин вошел в политический лексикон с подачи революционера и ученого А. А. Богданова в начале 1920-х гг. Под ним подразумевали насильственное и форсированное уничтожение частной собственности и товарно-рыночных отношений, ликвидацию эксплуататорских классов[3]. Имелось в виду и всестороннее наращивание государственного руководящего начала в жизни социума.

С восторгом отозвался об указанном комплексе мероприятий видный большевик Л. Н. Крицман, назвав время ускоренного проведения данных мер в жизнь «героическим периодом великой русской революции». Доктринеры такого типа (как Крицман) считали коммунизмом насильственное изъятие урожая у крестьян, внедрение полу-рабовладельческой трудовой повинности, всеобщее огосударствление обмена. При всем том масштабное вмешательство власти в жизнь общества и каждого его члена благословлялось наукой, «единственно верной» формационной теорией. Тотальное государственное регулирование преподносилось как естественный результат марксистски обоснованной исторической эволюции. Можно сказать, история руками коммунистов поставила масштабный эксперимент по выяснению возможности создания централизованного механизма управления обществом. Испытания на «российском полигоне» закончились неудачей. Однако полученные результаты человечество с успехом использовало, выработав процедуры сочетания свободного рынка и широкого администрирования.

К XX веку русская марксистская утопия выросла на основе продолжительной исторической революционно-ригористической традиции. Фактически Ленин и его сподвижники стали продолжателями дела Емельяна Пугачева, в отличие от последнего сумевшими получить образование и освоить крайне привлекательную для дилетантов научную марксистскую догматику. Пугачевы с университетскими дипломами выступили мощной разрушительной силой. Принявшись за осуществление силовыми методами вековой человеческой мечты о всеобщем равенстве, они неизменно утверждали на практике одно и то же — деспотизм.

В историографии выявились четыре основных подхода к осмыслению темы предпосылок «военного коммунизма». Первый из них: военно-коммунистическая политика представлялась в значительной мере вынужденной и сугубо временной, рассчитанной исключительно на преодоление суровых обстоятельств гражданской войны[4]. Второй: «военный коммунизм» был стратегически и идеологически выверенным комплексом мероприятий по ускоренному переходу к коммунистическому производству и распределению. Третий (его придерживается большинство, но не автор данного труда): в военно-коммунистической политике сочетались и вынужденная войнами — Первой мировой и Гражданской — необходимость, и доктринальные основы. Наконец, некоторые ученые видят в основании изучаемой политики материальные интересы нового коммунистического чиновничьего аппарата; ими приводятся данные о росте численности бюрократов в стране в 1913–1920 гг. с 0,5 % млн до 4 млн чел.[5] Сам В. И. Ленин в январе 1919 г. писал историку Н. А. Рожкову: «Аппарат стал уже гигантским — кое-где чрезмерным»[6].

Автор этой работы не относит временные трудности, переживавшиеся Россией перед приходом к власти большевиков, к объективным факторам радикальной экстремизации внутреннего курса. Теодицея, доктрина, утопия определяли действительность, а не наоборот. Большевизация социальной реальности не была вынужденной трагическими обстоятельствами. Если 1917 г. — это катастрофа, то 1921 г. — это катастрофа в тысячной степени, несовместимая с существованием общества; такого быть не могло. Точка отсчета выбрана неправильно.

На практике не так уж плохо обстояли дела в стране и не обнаруживалось объективных причин для перехода к леворадикальной диктатуре самого экстремистского толка. С августа 1917 г. по карточкам выдавался вот такой продовольственный паек: 1,5 фунта хлеба в день, 2,5 фунта сахара, 0,5 фунта крупы, 1,5 фунта жиров, 2 фунта мяса и т. д. в месяц. Это была сказочная норма по сравнению с послеоктябрьской действительностью. Однако большевики, развернувшие мощную информационную кампанию по выявлению изъянов в любых действиях Временного правительства, сумели сам факт введения карточек представить неопровержимым доказательством приближения голодной революции. Не только современники, но и писавшие через десятилетия историки им верили.

Воспользовавшись доверчивостью и политической наивностью граждан, демагоги и доктринеры стали правителями. Вот это стало катастрофой. Результаты работы новых правителей в юмористической форме характеризовал осенью 1920 г. один журнал, поместив объявление: «Продается изящная карманная коробочка для хранения месячного продовольственного пайка». «Достижения» советской инфляции это же периодическое издание отразило в шутливом объявлении: «Ново! Удобно! Поместительная тачка с небольшим мотором для перевозки денег»[7]. Парадоксально, что сами большевистские деятели, поспособствовавшие разрушению экономики отечества во имя реализации доктрины всеобщего равенства, далеко не всегда в повседневной жизни следовали принципам эгалитаризма. Разъезжая по голодной России, они перевозили в своих персональных вагонах ящики вина, окорока, белую муку, всевозможные закуски. Неслучайно Л. Мартов в письме меньшевику С. Д. Щупаку «порядочно отделал» большевистских шефов Л. Б. Каменева, А. И. Рыкова, М. П. Томского, А. Г. Шляпникова, К. Б. Радека и др. за то, что они питались несоразмерно своим пайкам. Конечно, далеко не все новые правители были фарисеями. В том же письме похвалу за скромность получили Н. И. Бухарин, Г. В. Чичерин, А. И. Балабанова[8].

Время 1917–1921 гг. представляется целостным периодом. Его «экспериментальное» содержание определялось доктринерской направленностью практики той элиты, которая пришла к власти в ходе Октябрьского переворота. Очень откровенно по этому поводу высказался В. И. Ленин; он говорил: «Когда решался вопрос о взятии власти, мы не сомневались, что нам придется экспериментировать, делать опыт». Примечательную фразу произнес ночью с 25 на 26 октября 1917 г. заместитель председателя Военно-революционного комитета В. А. Антонов-Овсеенко. Лично арестовав членов Временного правительства, он привел их в Петропавловскую крепость и уже здесь — разгоряченный и возбужденный — объявил свою самую заветную мечту: «Да, это будет интересный социальный опыт!» — высказался Антонов-Овсеенко о перспективе социалистического строительства[9]. Его устами говорил весь большевистский авангард.

Позиция большевистской элиты отчетливо выявлялась в ходе партийных съездов. В период Гражданской войны они представляли собой форумы единомышленников, на которых откровенно высказывались шефы российского коммунизма. На первых порах члены правящей партии придерживались принципов демократического централизма и это поддерживало сплоченность их рядов.

Самым выразительным явился VIII съезд РКП(б), состоявшийся в марте 1919 г. и проходивший в Москве, в здании Большого театра. Примечательно, что на съезде развернулись горячие дискуссии о целесообразности создания регулярной армии и привлечения в нее бывших царских офицеров, разворачивались споры о допустимости предоставления народам права на самоопределение. Делегаты сошлись на признании необходимости упрочения централизаторских начал в РКП(б). В резолюции подчеркивалось: «Все решения высшей партийной инстанции абсолютно обязательны для низших… Все конфликты разрешаются высшей инстанцией». Съезд подчеркнул привилегированное значение российской партии большевиков: «Центральные комитеты украинских, латышских, литовских коммунистов пользуются правами областных комитетов партии и целиком подчинены ЦК РКП(б)»[10].

Хотя высшими органами оставались съезды, избиравшие Центральный комитет, однако сформировались устойчивые партийные структуры, которые в конце концов в перспективе станут диктовать коммунистическим форумам свою волю. Центральные парторганы обрастали чиновничьими аппаратами и начинали представлять собой вершины бюрократических «айсбергов». Речь идет о Политбюро (при военном коммунизме оно состояло из В. Ленина, Л. Троцкого, Л. Каменева, И. Сталина и Н. Крестинского), а также о созданном для рассмотрения текущих вопросов организационном бюро (оргбюро). Для надзора над центральным аппаратом партии на VIII съезде был образован работоспособный секретариат из 30 сотрудников; до съезда он формально существовал, но на деле все его функции выполнял один Я. М. Свердлов (умерший в марте 1919 г.). На первых порах секретариат представлял технический орган, затем — в 1920-е гг. — Сталин подчинил его своему влиянию, превратив в своеобразный отдел кадров партии и использовав в целях утверждения личной власти[11].

Преждевременно говорить о полном торжестве диктаторских тенденций в большевистской корпорации в период Гражданской войны: на VIII партсъезде ленинского протеже Д. Н. Павлова подвергли публичной критике и — вопреки настоянию самого вождя — в Центральный комитет не избрали[12].

Тон еще задавала демократически ориентированная «старая гвардия». Велись споры, сталкивались принципиальные позиции, в борьбе вырабатывался компромисс. Превращение партии в послушного исполнителя воли автократа произойдет в будущем. Важной вехой на этом пути станет X съезд партии (март 1921 г.), который, с одной стороны, вынужден был признать ошибочность военно-коммунистической политики и на время отказаться от нее, а, с другой стороны, поощрил тоталитарные начала в большевистской корпорации. Остановимся на этом немного подробнее.

В 1920 г. в связи с окончанием военных действий на фронтах партийные олигархи начинали все меньше нуждаться в неудобном для них Л. Д. Троцком — энергичном и талантливом наркоме. Вместе с тем, по своим способностям значительно превосходивший большинство членов Политбюро ЦК, он держал себя крайне самоуверенно и амбициозно. Лев Давидович настроил против себя соратников, включая Ленина. Проходившая в партии в 1920 г. дискуссия о профсоюзах (по вопросу: централизовать и огосударствить их или оставить «рыхлыми» общественными структурами) столкнула сторонников Ленина и Троцкого. На деле развернулась борьба за власть. Она была настолько напряженной, что, например, в Екатеринбурге, где верх взяли троцкисты, сторонники Ленина издавали нелегально свою литературу[13].

В конечном счете на X съезде окончательно определилась победа Ленина, среди активных соратников которого дальновидно подвизался И. В. Сталин. На съезде ориентировавшиеся на Троцкого секретари ЦК Н. Н. Крестинский, Е. А. Преображенский, Л. П. Серебряков были заменены приверженцами Сталина В. М. Молотовым, Е. М. Ярославским, В. М. Михайловым. К тому же на форуме В. И. Ленин добился принятия исторической резолюции «О единстве партии», которая категорически запрещала всякую фракционную деятельность в большевистских организациях. В результате после ухода Ленина из политики И. Сталин, опираясь на свое аппаратно-бюрократическое преобладание, а также используя партийную резолюцию-директиву, сумел представить своих противников фракционерами и избавиться от них. Весной 1922 г. он становится Генеральным секретарем ЦК РКП(б) и стремительно упрочивает свои позиции. После этого от года к году все менее возможной становится демократическая альтернатива.

Вернемся в март 1919 г., на VIII съезд РКП(б), который крайне значим, поскольку подвел итоги первых полутора лет пребывания ленинцев у власти, а главное — принял новую (вторую, действовавшую до 1961 г.) Программу, четко определившую конкретные перспективы движения к коммунизму. Внимательное изучение протоколов форума позволяет выяснить, что Россия сразу после Октября 1917 г. стала рассматриваться вождями в качестве площадки, с которой большевикам предстояло стартовать к по-настоящему великой цели — к мировой революции. Это был абсолютный приоритет, находившийся в основе большевистской теодицеи. В своей речи создатель партии В. И. Ленин прямо заявил, что уже «в эпоху Брестского мира Советская власть поставила всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв, как бы тяжелы они ни были». Он указал и на мотив организаторов социального эксперимента, подчеркнув: «Мы поступали согласно тому, чему учил нас марксизм». В выступлениях делегатов отчетливо прослеживаются консолидировавшие большевистских руководителей идеи — о невозможности «существования советской республики рядом с империалистическими государствами», о «деятельности Российской коммунистической партии как одной из ячеек Всемирной коммунистической партии», о построении «в ближайшее время… международной коммунистической республики». Партийные деятели рассуждали о необходимости осуществления «производственного коммунизма» и планомерного всеобщего распределения продуктов, о повсеместном и добровольном переходе крестьянства к «общественной обработке земли»[14].

Все это были утопии чистой воды. Однако немалая часть населения относилась к ним с доверием. Не зря известный философ А. А. Зиновьев отмечал, что «идеология играет в коммунистическом обществе настолько значительную роль, что это общество можно рассматривать как общество идеологическое». По его мнению, важнейшую роль играла деятельность аппарата правящей партии, которому удавалось контролировать происходившие в области духовной культуры процессы, истолковывать «все происходящее в мире в духе фундаментальных принципов идеологии», «заставить граждан общества быть не только пассивными созерцателями…, а активными участниками жизненного спектакля»[15].

Прозелиты принимали доктрину за истину — научно обоснованную с позиции формационной теории и воплощавшую объективный исторический процесс. В этом отношении интерес вызывают мемуары комсомольца первых лет Советской власти (потом генерала, диссидента и эмигранта) П. Г. Григоренко. Он рассказывал: «Вместе с великой мечтой о счастье всего человечества в наше сознание вошло убеждение, что для достижения этой мечты необходима переделка всего общества, что и должна совершить диктатура пролетариата». На склоне лет мемуарист задавал себе вопрос, почему необходимость применения массового насилия для реализации светлого идеала не вызывала отторжения у мечтателей. Ответ он находил в полном с стороны молодежи доверии «простым» марксистским догмам, доходчиво изложенным авторитетными проповедниками[16].

Следует учесть, что в рассматриваемое время не имелось никакого негативного опыта реализации целым народом социальной утопии, да еще на протяжении чуть ли не столетия. Кроме того, нельзя не видеть и объективных оснований для эйфористических настроений со стороны большевиков: изнуренная мировой войной Европа бурлила. Это вдохновляло Ленина. Иллюзия мировой революции стала определять содержание большевистской практики. Дело в том, что на этапе бифуркационного перелома именно она играла роль фактора, синергетически усиливавшего многообразные усилия и проекты ленинской партии. Сама привлекательная утопическая идея в изучаемый период обладала огромной притягательностью, консолидировавшей партию.

Ориентиром для партии стало будущее и весь мир, а не настоящее и Россия. Судьба родины доктринеров интересовала мало, ибо она целиком определялась западными революциями. Отечество рассматривалось исключительно как плацдарм для мирового счастья. Отсюда — безоглядная демагогия и обдуманный популизм, с помощью которых группа харизматиков, сплотившихся вокруг сильного вождя, разрушила русскую армию, оттеснила от власти оппонентов, ликвидировала основы «старой» государственности, раскрутила маховик уравнительных и маргинальных настроений, покончила с демократией и свободами на родине. И все это — для коммунистической реконструкции мирового сообщества. Причем не может быть и речи об обмане ленинцами наивного народа. Дело обстояло сложнее и трагичнее: налицо был обычный для рассматриваемого нами периода самообман.

Обратимся к некоторым неизданным в советские годы работам вождя; коммунистической элитой они рассматривались как компромат против партии. Среди них обнаруживаются, в частности, тезисы его выступления 1 ноября 1917 г. на заседании столичного комитета РСДРП(б). Тогда средство для преодоления многочисленных трудностей, с которыми встретились большевики после прихода к власти, обнаруживалось исключительно в помощи от пролетариев Европы. Ленин заявил: «Говорят, что мы не удержим власти и пр. Но мы не одни. Перед нами целая Европа. Мы должны начать. Теперь только социалистическая революция». В сравнении с этим приближавшимся величайшим событием «все эти несогласия, сомнения — это абсурд», — считал Ленин[17]. 13 марта 1919 г. на митинге в Петрограде вождь прямо заявил: «Мы скоро увидим рождение всемирной федеративной советской республики»[18]. В марте 1920 г. Ленин требует держать наготове войска, «ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на Запад на помощь коммунистам»[19]. 23 июля 1920 г. Владимир Ильич сообщает И. Сталину о том, что «положение в Коминтерне превосходное… Следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии, надо советизировать Венгрию, а может быть, также Чехию и Румынию»[20]. Вообще идея мировой социалистической революции как панацеи для большевиков проходит красной нитью и в других публичных высказываниях и личных заметках мечтателя В. И. Ленина[21].

Коммунисты и им сочувствовавшие активисты всерьез ожидали мирового пролетарского взрыва — в их представлении неизбежного по причине его «научного» предсказания марксистскими адептами. Вот как писал о заседании VIII съезда РКП(б) его делегат, рязанский губернский прод-комиссар И. И. Воронков: «22 марта. Во время вечернего заседания в президиум влетел Бухарин и, скача и прыгая, начал что-то сообщать окружающим. Произошло замешательство. Выяснилось, что Ленина вызвали по радио из Будапешта — в Венгрии власть перешла к коммунистам»[22]. Все присутствующие в зале в едином порыве встали, запели Интернационал, долго аплодировали. После этого докладчик В. В. Оболенский (псевдоним — Н. Осинский) даже отказался выступать по (на фоне мировых потрясений) рутинному организационному вопросу».

Мы обнаруживаем фанатиков, готовых и способных без колебаний отдать свои жизни ради дела коренной реконструкции человеческого жизнеустройства в мире. В том же марте 1919 г. они создали III Интернационал (Коминтерн), обосновавшийся в Москве. Преобладающим настроением была убежденность в фатальной обреченности советской России на выполнение роли провокатора международного социализма. В апреле 1920 г. советский «Персидский интернациональный отряд» даже вторгся в Иран для изгнания оттуда англичан и открытия восточного фронта мировой революции[23].

При этом ничего плохого в самом социализме не обнаруживается — он воплотил в себе мечтания и устремления многих поколений людей. Между тем великая идея социальной справедливости все менее соответствовала большевистской практике. Уравнительность превратилась в фетиш. Раскручивая маховик вульгарных эгалитаристских настроений, бесконечно призывая «стереть с лица земли, раздавить, уничтожить»[24] врагов, ленинцы начинали делать ставку на маргиналов и аутсайдеров[25]. Тем самым им удавалось избавляться от конкурентов и упрочивать свои политические позиции. Однако тормозился прогресс. С самого прихода к власти новая элита толкала социум в сторону нищеты, а не всеобщего высокого благосостояния.

Военный коммунизм следует рассматривать в нескольких плоскостях — в партийно-политической, экономической, идеологической. Он выражал устремления и верования только одной — ленинской — части российских социалистов, к тому же не имевших сколько-нибудь существенной поддержки даже в той страте, которая объявлялась социальной базой движения (рабочих)[26]. Погруженные в марксистскую метанауку, большевики ни секунды не сомневались, что только им точно известны пути движения человечества к равенству и справедливости. Членам и сочувствующим компартии, объективно являвшимся русскими националистами, представлялась чрезвычайно заманчивой идея принести «счастье» из России парижским, берлинским и лондонским пролетариям. Их оппонентам-социалистам подобная идейная ориентация казалась сомнительной. Неслучайно с самого начала определился масштабный конфликт между большинством отечественных политиков и ленинцами. Поэтому Учредительное собрание, на котором преобладали сторонники эсеровских лидеров В. М. Чернова и Н. Д. Авксентьева, отказалось (как отмечалось в одном из декретов СНК) «признать программу Советской власти» и было распущено большевиками[27]. Вводилась и ужесточалась цензура, сокращалось до минимума поле политической деятельности. В сентябре 1918 г. власть пошла на введение «красного террора», сделав ставку на абсолютное расширение полномочий и прав Всероссийской чрезвычайной комиссии по искоренению «классовых врагов»[28].

Думается, в военно-коммунистической практике большевиков обнаруживаются причины Гражданской войны. Всезнайки-ленинцы, в одиночку взявшиеся за переделку на основе прожекта всей русской жизни, не могли не ожидать отпора со стороны самых разнородных общественных сил. Встретив ожесточенное сопротивление, они принялись направо и налево рубить головы. В ходе гражданского противостояния их доктрина приобрела форму законченной догмы. Не зная колебаний, большевики напролом шли по пути радикальной реконструкции общества. Все рассуждения о поддержке или противодействии со стороны общества властным начинаниям как условии успеха или неудачи политических элит теряют смысл, если социум встречается с организованным наступлением на него агрессивного государства. В этом случае гражданское общество, скорее всего, обречено на разгром и маргинализацию.

Прежде всего военный коммунизм выступал выражением и результатом многогранной работы компартии, установившей монопольную власть. Он представлял собой материализацию вульгаризированных марксистских схем, усвоенных ленинцами. Большевистские деятели не сомневались в том, что на их долю выпала мессианская задача. В целях достижения полной социальной реконструкции они создали партийное государство и наладили механизмы политического контроля. Недаром В. Чернов говорил о Ленине как о лидере, которым владела «воля к власти для осуществления своей программы; именно это делало его человеком с «истиной в кармане»[29]. После прихода к власти харизматик Ленин и большая группа его верных соратников предприняли отчаянную попытку осуществить романтическую мечту. Они осознанно пошли на риск, не очень рассчитывали на успех, были готовы к поражению. В результате стечения ряда случайных обстоятельств они в конце концов победили. «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет», — таким девизом, по словам самого вождя, он руководствовался всю свою жизнь[30].

Был создан образ истинного большевика — сурового, решительного бойца в кожаной куртке с маузером на боку; он не заботился о своей жизни, но не останавливался и перед пролитием чужой крови. Партия стала военизированной организацией со строгой дисциплиной. Неслучайно Н. И. Бухарин назвал ее «железной когортой революции», а Сталин именовал «орденом меченосцев». Общий корпоративный дух объединял ряды коммунистов, ощущавших себя особыми людьми, исключительными представителями человечества. Членов правившей партии запрещалось привлекать к судебной ответственности за любые преступления «без санкции местных партийных органов»[31]. Из них в период гражданской войны сформировалась коммунистическая иерархическая каста «ответственных» работников со своими собственными групповыми интересами. Ее представители получили доступ к многочисленным благам: автомобилям, спецваго-нам, особым столовым. В частности, в столовой Совнаркома питалось 300 наиболее «ответственных» деятелей, в пяти столовых ВЦИК — 5 тыс. чел. На фоне всеобщих нищеты и полуголодной жизни привилегии элиты выглядели вызывающе[32].

Что касается рядовых коммунистов, закономерным оказалось проникновение в их ряды сектантского духа. Молодые партийцы по причине необразованности плохо знали священный для них марксизм. Поэтому в своих идеологически подкованных и харизматичных руководителях они видели миссионеров-проповедников. Вокруг секретарей парторганизаций складывалась атмосфера почитания и прославления, культа личности. Для комиссаров ценности человеческой жизни не существовало; важны были массы, которые построят социализм. Присущие на первых порах сознанию партийцев крайние ригористические установки и определили направление и контуры политики военного коммунизма. Между тем среди части молодых «выдвиженцев» распространялись карьеристские настроения, причудливо сочетавшиеся с их большевистским менталитетом. Наблюдая за обеспеченной жизнью партэлиты, новоиспеченные партийцы всеми силами старались пробиться в ее состав; коммунистическая риторика использовалась ими как мощное средство социального и служебного продвижения. Об этом в письме, отправленном на имя В. И. Ленина 25 ноября 1918 г., возмущенный адресат сообщал: «Те, кто раньше с пеной у рта кричал: «Бей жидов», теперь с неменьшим энтузиазмом кричат: «Бей буржуев», и смеют уверять, что они убежденные коммунисты»[33].

Здесь встает вопрос: действительно ли большевистская корпорация выражала интересы «сознательного» российского пролетариата? Это не соответствовало действительности. Полностью отстранив социалистов — эсеров и меньшевиков — от реальной власти, подчинив профсоюзы и установив всевластие чекистов, ленинцы перестали считаться и с запросами пролетариев. Когда рабочие крупнейших предприятий пытались организоваться и выразить свои оппозиционные настроения, они с самого начала встречались с жесткими репрессиями со стороны правившего режима. Были арестованы участники съезда представителей рабочих коллективов ряда городов, проходившего в Москве 22 июля 1918 г. Очевидец рассказывал об этом: «Не прошло и получаса после начала заседания, как в коридоре раздался топот ног бегущих людей… тяжело топоча ногами, ворвались и буквально запрудили все помещение латышские стрелки с винтовками наперевес и с ручными гранатами на поясах»[34].

Коммунистические демагоги то и дело провозглашали всевластие советов. В соответствии с ленинской идеологемой, «советская власть есть новый тип государства без бюрократии, без полиции, без постоянной армии, с заменой буржуазного демократизма новой демократией, — демократией, которая выдвигает авангард трудящихся»[35]. Поэтому революционеры категорически отвергли такое высокое достижение человечества, как представительная демократия. В принятой на VIII съезде в марте 1919 г. Программе РКП(б) значилось: «Советская власть уничтожает отрицательные стороны парламентаризма, особенно разделение законодательной и исполнительной властей, оторванность представительных учреждений от масс». На практике же власть оказалась и не разделенной, и никакой не народной. Компартия стала милитаристской организацией, подмявшей под себя все общественные структуры. Директивы ЦК предписывали большевикам, заседавшим в советах, безусловно подчиняться решениям местных партийных организаций; директивы выполнялись, поскольку подавляющее большинство членов ВЦИК и местных советов были коммунистами, подотчетными своим комитетам[36]. Фактически уже при военном коммунизме компартия становилась стержнем складывавшейся политической системы, что в корне противоречило всем первым конституциям.

К 1920 г. в партии состояло 600 тыс. чел. По сильно преувеличенному впечатлению английского философа Б. Рассела, побывавшего в России в 1920 г., большинство составляли «карьеристы» или лица, «не являвшиеся ревностными коммунистами»[37]. Харизматическая «старая гвардия» — авторитетные большевики с дореволюционным стажем — составляли 10 %. Свойственные им коммунистические идеи и риторика стали основой той традиции, которой придерживалась партия на протяжении десятилетий. Постоянное медленное «размывание» и затухание такой традиции будет приближать революционное государство к гибели.

Вместе с тем законодательные и нормативные акты, инициированные большевиками, а также их программные документы, в полной мере отражали популистские установки ленинцев. В июле 1918 г. была принята первая советская Конституция. Она заявила целью созидавшегося общества «уничтожение всякой эксплуатации человека человеком» и «полное устранение деления общества на классы», провозгласила на словах высшим органом власти Всероссийский съезд Советов (между съездами — ВЦИК); «нетрудовые элементы» лишались права голоса и становились париями.

Как отмечалось, новая программа РКП(б) возвестила начало эры «всемирной, пролетарской, коммунистической революции».

Между тем была выработана и соответствующая большевистская тактика действий в новых условиях. Она сводилась к полной реконструкции общественной жизни и представляла собой замену торговли «планомерным… распределением продуктов», «уничтожение денег», превращение армии во «всенародную коммунистическую милицию», поголовное привлечение трудящихся «к отправлению судебных обязанностей», замену пенитенциарной системы комплексом «мер воспитательного характера», «полное отмирание религиозных предрассудков»…[38] Такие шапкозакидательские проекты могли принять только деятели, пребывавшие в состоянии эйфории. Тем не менее элиты приступили к их практической реализации. Подобный антиутилитаристский подход к делам общества объясняется тем, что военный коммунизм был диктатурой партии, возглавлявшейся доктринерски ориентированным большевистским олигархатом. О «диктатуре пролетариата» даже с натяжкой говорить не приходилось. Ленинцы захватили бразды правления, используя процедуры народовластия; оказавшись у власти, они первым делом замуровали демократические «коридоры», через которые другие группы могли бы проникнуть в нее. Это был крах социалистического дела в России, ибо — как правильно утверждал писатель В. Г. Короленко — «возможная мера социализма может войти только в свободную страну»[39].

Огромное значение имела противоречивая личность В. И. Ленина. В краткий период, когда общество в процессе нарастания острых противоречий прошло точку бифуркации и выбор направлений движения стал зависеть от факторов субъективного характера, влияние большевистского гуру на определение парадигмы социального развития становилось решающим. Неслучайно Н. А. Бердяев в знаменитой книге «Истоки и смысл русского коммунизма» уделил такое большое внимание личности главного большевика. Приведем некоторые суждения мыслителя. «Роль Ленина есть замечательная демонстрация роли личности в исторических событиях», — справедливо утверждал философ. Он называл Владимира Ильича «типически русским человеком» и отмечал: «В нем черты русского интеллигента-сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строивших русское государство… с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа».

Описывая «физиономию» протагониста, Николай Александрович сосредоточивался на личной жизни Ленина и обнаруживал, что он «любил порядок и дисциплину, был хороший семьянин, любил сидеть дома и работать, не любил бесконечных споров в кафе, к которым имела такую склонность русская радикальная интеллигенция». В его жизни было много «благодушия», он любил животных, любил шутить и смеяться. По словам Бердяева, В. И. Ленин, проповедуя жестокую политику, лично не был жестоким человеком и сам «не мог бы управлять Чека». Между тем философ-эмигрант подметил выразительную черту: «Тип культуры Ленина был невысокий, многое ему было недоступно и неизвестно… Он много читал, много учился, но у него не было обширных знаний… не было большой умственной культуры». Отсюда проистекала присущая ему «исключительная одержимость одной идеей». Рассуждая о «национально-своеобразном характере русской революции», Ленин — в отличие от других социалистов — интересовался «лишь темой о захвате власти, о стяжании для этого силы». Он целиком отдался «созданию сильной партии, представлявшей хорошо организованное и железно дисциплинированное меньшинство». В конце концов вся Россия оказалась организованной по образцу этой диктаторской партии. Заключительный вывод Бердяева гласил: «Ленин мог это сделать только потому, что он соединял в себе две традиции — традицию русской революционной интеллигенции в ее наиболее максималистических течениях и традицию русской исторической власти в ее наиболее деспотических проявлениях»[40].

Основным врагом утопической власти становилось крестьянство. Ему было что терять — свое «хозяйство». Оно привыкло к тяжелому труду и к лишениям, умело самоорганизовываться в общины и представляло серьезную силу. Что же предпринял Ленин, оказавшись на Олимпе власти, для его усмирения?

Приоритетной системой мероприятий стали действия власти по преобразованию ее взаимоотношений с подавляющим (крестьянским) большинством населения России. Оно представляло собой социальную группу, которая ускользала от диктата со стороны ориентированной на коммунизм политической партии. Это был единственный класс, мощь которого определялась не только его многочисленностью (три четверти населения России), но и тем, что он обладал частной собственностью. Забегая вперед, отметим: до 1930-х гг. главным смыслом борьбы Партии-государства станет усмирение этого большинства россиян. Первой попыткой на таком пути будет военный коммунизм.

Требовалось поставить сельчан под контроль большевистской элиты путем лишения их права распоряжаться своим урожаем. Ленинцы ошибочно считали, что сельские труженики будут от души благодарны новой власти за землю и закроют глаза на злоупотребления. Между тем веками ожидавшийся «черный передел» разочаровал крестьян. Они мечтали получить за счет ликвидации крупного частного и государственного землевладения по десятку десятин земли на хозяйство, а приобрели в среднем всего по 0,4 десятины: сельским хозяевам передали 21,2 млн десятин, из которых больше половины уже арендовалось ими. Средний общинный надел вырос с 1,9 десятины до 2,3 десятины, а многие общины вообще не получили никакой земли[41].

Испытывать чувство признательности новой власти оснований у народа не было. Следует учитывать и притязания большевистской элиты на ограничение крестьянского права торговать своим урожаем. Оказалось, что крестьян, с утра до вечера занятых тяжелейшим физическим трудом на полях, комиссары вознамерились лишить права воспользоваться результатами своей работы.

Уже в феврале 1918 г. в «Законе о социализации земли» была провозглашена монополия государства на хлебные запасы. Поборником углубления процесса распространения коммунистического влияния на деревню выступил возглавлявший Народный комиссариат продовольствия А. Д. Цюрупа — агроном по образованию, коммунист по убеждениям, жесткий и бескомпромиссный противник крестьянского самоуправления. Александр Дмитриевич был не просто соратником, он стал близким другом В. И. Ленина. Управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич рассказывал, что к Цюрупе «Владимир Ильич относился по-особенному, он был к нему не только расположен, но он любил его, всегда с радостью встречал его и подолгу беседовал»[42]. По словам очевидцев, влияние протагониста на работу всего правительства было «огромным»[43].

Карьерный взлет Цюрупы начался в октябре 1917 г. в Уфе, где он исполнял обязанности председателя губернского продовольственного комитета. Тогда ему удалось сформировать хлебный эшелон и после получения сообщения о победе большевиков в Петрограде без промедления отправить его в столицу. В ноябре он стал заместителем народного комиссара продовольствия, в начале 1918 г. — наркомом, в середине этого года — продовольственным диктатором. Соответственно, стремительную карьеру в Наркомпроде сделали и его клиенты, с которыми он сдружился в Уфе[44]. Трио (А. Д. Цюрупа, Н. П. Брюханов, А. И. Свидерский) составило влиятельное продовольственное лобби в большевистской элите. Судя по воспоминаниям Александра Дмитриевича, именно он убедил В. И. Ленина в 1918 г. поторопиться с введением продовольственной диктатуры[45]. Примечательно, что в будущем жизненные пути троих злейших врагов крестьянской «буржуазии» станут повторением судеб многих «ленинских гвардейцев». Они займут высокие посты. Затем Цюрупа умрет от инфаркта, Свидерский погибнет в автомобильной катастрофе. Единственный доживший до «большого террора» Н. Брюханов будет репрессирован и после совершения побега из лагеря погибнет.

На первых порах Наркомпродом весной 1918 г. была предпринята попытка организовать так называемый товарообмен с сельскими тружениками. При этом вместо нормального рыночного обмена товаров на хлеб стал реализовываться социальный прожект: промышленные изделия планировалось передавать выполнившим норму сельским обществам, обязывавшимся распределять их поровну. Наркомпрод ожидал, что бедные и зажиточные крестьяне при этом перессорятся. Однако попытка идеологическими способами решить продовольственный вопрос привела лишь к тому, что дело затормозилось, вагоны с фабрикатами простаивали на запасных путях и расхищались местным населением.

В. И. Ленин беспокоился по поводу недостаточной революционности партийной политики. Об этом он вспоминал в марте 1919 г.: «В октябре 1917 года… была революция буржуазная, поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась». К середине 1918 г. он решил окончательно отказаться от всяких полумер и перейти к строительству настоящего социализма в деревне. Вот его слова: «Только летом 1918 г. началась настоящая пролетарская революция в деревне. Если бы мы не сумели поднять эту революцию, работа наша была бы неполна»[46].

Тогда власть пошла на осуществление основного плана действий по решительному преобразованию отечественной деревни. Была введена продовольственная диктатура, которая обострила социальный конфликт. Она декларировалась двумя декретами. Определяющий — Декрет ВЦИК и СНК от 13 мая 1918 г. — о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию; пугая самыми жесткими репрессивными мерами и поощряя доносительство, власть потребовала сдать хлеб государству. Декрет был выдержан в духе народнической, демагогической традиции, обличавшей зловредных мироедов, «Колупаевых и разуваевых» (у М. Салтыкова-Щедрина символизировавших кулачество). Говорилось: «Сытая и обеспеченная, скопившая огромные суммы денег, вырученных за годы войны, деревенская буржуазия остается упорно глухой и безучастной к стонам голодающих рабочих и крестьянской бедноты, не вывозит хлеб к ссыпным пунктам»; отсюда следовало, что для ее подавления всю власть в деревне надо как можно скорее передать бюрократам из большевистского Народного комиссариата продовольствия и отстранить от принятия решений крестьянские советы. Предполагалось отнимать у крестьян «излишки», оставляя им самый необходимый минимум. Антисоветская направленность декретировавшихся мероприятий выражалась в переходе полномочий местных (избранных крестьянами) законных органов власти к структурам Народного комиссариата продовольствия — одного из ведущих большевистских ведомств.

Для «выкачивания» хлеба создавалась 80-тысячная Продовольственная армия, другие реквизиционные подразделения[47]. Кроме того, важную роль играли формировавшиеся большевизированными профсоюзами на предприятиях продотряды из рабочих и служащих, получавших винтовки и военное обмундирование. Сохраняя за собой прежние места работы и заработок, они отправлялись в длительные командировки в Саратовскую, Тамбовскую и Симбирскую губернии. В относившемся к сентябрю 1918 г. отчете Петроградской Центральной контрольной комиссии, сформировавшей 69 указанных подразделений численностью в 7355 чел., читаем: «Посредством организованных продотрядов, включив туда опытных товарищей, повести борьбу в деревне с кулачеством и буржуазией и помочь беднякам деревни организовывать комитеты бедноты, тем самым прокладывая путь социализму в деревне»[48]. Думается, некорректностью отличалась постановка задач перед «продотрядовцами»: в русской деревне не обнаруживалось существенных предпосылок для социального раскола. Получается, что отряды были обречены на широкое применение насилия. Неслучайно комиссар В. А. Антонов-Овсеенко называл их «военно-наездническими бандами»[49].

Ленинцы не могли не осознавать авантюристичности кампании по отправке в села вооруженных и мало контролировавшихся центром группировок для отъема у граждан их собственности. Получается, что государство передавало свое исключительное право на насилие части народа. В то же время революционеры-утописты не сомневались в чудодейственных свойствах классового сознания, которое должно было стать панацеей от всех пороков. Они серьезно просчитались. В частности, председатель исполкома советов Новгородской губернии В. Н. Мещеряков сообщал в Наркомпрод о многочисленных фактах произвола и беззаконий со стороны продотрядовцев, о присущих им «грубости, незаконных требованиях продовольствия для себя», «о конфискации скота и демонстративном его съедании на месте». Автор приходил к общему выводу о том, что «эти отряды совершенно не соответствовали своему назначению, они восстановили против советской власти все те деревни, где побывали»[50].

Вместе с тем наибольшее значение для обитателей деревень имел принятый ВЦИК 11 июня 1918 г. декрет, еще более радикально изменивший всю систему взаимоотношений государства и сельских тружеников. На его основании развернулось создание комитетов бедноты. Военные подразделения сельских люмпенов, а также вооруженные отряды рабочих с помощью местных доносчиков конфисковывали незначительные (много находить не удавалось или их просто не было) излишки зерна у крестьян. Речь идет о по-настоящему масштабной авантюре.

Образованные во второй половине 1918 г. в российской провинции десятки тысяч чрезвычайных организаций — комитетов бедноты — до сих пор в литературе иногда именуют «классовыми организациями деревенской бедноты», которые «при активном участии… городских рабочих» сумели преодолеть продовольственный кризис[51]. Нельзя согласиться ни с одним из этих положений: комбеды в большинстве случаев не являлись органами трудовой бедноты; взаимодействие их с городскими реквизиционными структурами отнюдь не представляется выражением союза рабочих и крестьян. А добывание ценой огромных жертв в 1918 г. продовольствия, достаточного лишь для скудного пропитания нескольких сот тысяч агентов большевистского государства, отнюдь не может рассматриваться как выход из голодного тупика. Опять, как и в случае с комбедами, вопреки закону, нравственности и здравому смыслу, новое государство передало социально близкой группе населения свои права по применению насилия. Метафорически изъясняясь, можно рассуждать о чистоте проведенного с сер. 1918 г. ленинцами эксперимента по насаждению социализма. Комбеды — это феномен, достойный самого пристального внимания.

В конце концов большевистская элита устроила охватившую всю советскую территорию систему лояльных и полновластных политических организаций — комитетов деревенской бедноты. Такую акцию следует причислить к антисоветским мерам, ибо во многих случаях законно избранные органы местной власти насильственно упразднялись. Это была и контрреволюционная акция, ибо революция представляет собой метод раскрепощения и эмансипации народа от необоснованных ограничений; комбеды же поставили крест на крестьянском политическом творчестве, выразившемся в первые месяцы 1918 г. в свободном избрании сельскими тружениками своей власти. Комбеды обрушились на важнейший атрибут крестьянского социума — деревенскую торговлю, упразднение которой было их целью и в то же время обессмысливало расширение сельчанами своего хозяйства. Крестьяне начинали усваивать правило: особенно усердствовать вряд ли стоит, поскольку запрещалось распоряжаться продуктом своего труда.

Отыскивая исторический аналог, современный исследователь И. А. Чуканов приходит к выводу о том, что комитеты деревенской бедноты выполняли функции «коммунистических хунвэйбинов». Он отмечает: «Мао Цзэ Дун в годы «культурной революции» в Китае взял на вооружение накопленный советскими коммунистами опыт работы комбедов в годы «военного коммунизма» и использовал их для ликвидации оппозиции в стране»[52].

Возникновение комитетов бедноты мы рассматриваем в контексте решения приоритетных задач, вставших перед ленинской партией в 1918 г. На знамени читался лозунг «Хлеб для народа», на практике доминантой осуществленного тогда комплекса мероприятий была власть. Прежде всего, созданные в первые месяцы после октября 1917 г. Советы в большинстве случаев не поддерживали большевиков. Дело обстояло вот как. Порядки в деревенских советских организациях копировали общинный уклад. В сельских обществах руководство принадлежало домовитым и «крепким» хозяевам, которые стали верховодить и в созданных революцией органах власти. Большевики же, мыслившие понятиями старой дискуссии марксистов с народниками, видели в общине исключительно архаичный институт, окончательно разложившийся под влиянием сельского капитализма. Вообще деревенские устои с их семейными патриархальностью и иерархией, земельной чересполосицей, с их регламентированным трудовым распорядком и «властью земли» очень не нравились коммунистам. Они справедливо усматривали в общинах и их советах своих заклятых врагов, выражая свою неприязнь к деревне в терминах «классовой борьбы».

20 мая 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, председатель Я. М. Свердлов вынужден был констатировать: «В волостных советах руководящая роль принадлежит кулацкому элементу, который приклеивает тот или иной партийный ярлык, по преимуществу ярлык левых эсеров»[53]. Вместе с тем уездные и губернские советы также в некоторых случаях оказались небольшевистскими[54]. Примечательно, что левые эсеры рассматривались правящей партией уже в мае 1918 г. как классовые враги и выразители «кулацких интересов»; июльский левоэсеровский мятеж лишь несколько приблизил объявление им войны со стороны большевиков.

В январе-апреле 1918 г. в стране прошла избирательная кампания. Сельские советы избирались всем населением, в сущности они представляли собой муниципалитеты. Выборы волостных исполкомов советов были открытыми и проходили на съездах всех граждан или на сходах представителей от деревень. Имущественное положение избирателей во внимание не принималось[55]. Советы оказались эсеровскими, ибо такими желало их видеть большинство населения. В целом они олицетворяли общественный консенсус. Демократическая процедура обеспечила создание властных структур, способных снизить напряженность гражданского противостояния.

При этом власть в старой и новой столицах, а также в большинстве губернских центров сосредоточилась в руках ленинцев. Большевистский центр и враждебная ему эсеровская периферия — подобный оксюморон долго существовать не мог. Камнем преткновения в отношениях между советскими большевистскими верхами и левоэсеровскими низами стал продовольственный вопрос. Развернувшаяся по поводу его решения схватка и подтолкнула ленинцев к идее повсеместного устройства комитетов бедноты. События развивались следующим образом.

Состоявшийся в начале года Всероссийский съезд по продовольствию принял решение «О введении государственной монополии и установлении твердых цен на все предметы первой необходимости»[56]. Хлебная монополия была закреплена февральским декретом 1918 г. «О социализации земли», пункт 19 которого гласил: «Торговля хлебом, как внешняя, так и внутренняя, должна быть государственной монополией»[57]. Началась форсированная монополизация торгового дела. Хозяйственного резона в этом не обнаруживалось. Во-первых, немощное государство («протогосударство») не имело никаких шансов провести в жизнь монополию; необходимая для ее осуществления организационная структура отсутствовала. Во-вторых, слухи о приближении голодной катастрофы были сильно преувеличены: отправляя в Москву жалобы на отсутствие хлеба, губернские начальники перестраховывались. Исследования самого Наркомпрода указывали на достаточное количество провизии на местах[58].

В-третьих, очевидной становилась решающая роль нелегальной торговли — мешочничества — в решении продовольственной проблемы. Внимательное изучение убеждает, что даже нелегальное мешочничество (стесненное и малоцивилизованное) обладало огромным снабженческим потенциалом. Оставь большевики цивилизованную торговлю в покое — и продовольственной проблемы не возникало бы; хотя появилась бы угроза для большевистской власти. Думается, все это осознавал и В. И. Ленин, который в июле 1918 г. заявлял: «Есть два способа борьбы с голодом: капиталистический и социалистический. Первый состоит в том, чтобы допускалась свобода торговли». Однако вождь, совершенно игнорируя правило «Политика — искусство возможного», выбирает «…наш путь, путь хлебной монополии»[59].

Примечательно, что большевистское руководство выбрало второй путь не сразу и не без колебаний. В январе 1918 г. даже было достигнуто соглашение о создании Всероссийского продовольственного совета из 9 представителей кооператоров — меньшевиков (так наз. «громановской девятки» — В. Г. Громана, Д. С. Коробова, Г. В. Де Сен-Лорана и др.) и 8 коммунистических деятелей из правительственного Высшего совета народного хозяйства. Это был прорыв, открывались перспективы для экономического прогресса, ибо возникала надежда на преодоление организационных и кадровых неурядиц. Между тем довольно скоро под давлением В. И. Ленина новые властители передумали и отказались от сотрудничества с «буржуазными» кооператорами. Взамен в том же январе 1918 г. была создана Чрезвычайная комиссия по продовольствию во главе с «продовольственным диктатором» Л. Д. Троцким. Ее задачей Совнарком назвал: «Усилить посылку вооруженных отрядов для самых революционных мер по сбору и ссыпке хлеба, а также для беспощадной борьбы со спекулянтами»[60]. С последовательной и целенаправленной деятельностью в сложной сфере налаживания продовольствования все это не совмещалось. Как и следовало ожидать, Наркомпрод провалился. По современной оценке, в 1918 г. хлеба Наркомпрод собрал в 10 раз меньше, чем планировалось[61]; то есть — почти ничего.

Как видно, делая ставку на фактическую отмену хлебной торговли, октябрьские революционеры преследовали преимущественно политические цели. Тем не менее в этих своих расчетах они не просчитались, ибо им удалось небольшевистские местные советы спровоцировать на выступление против центра в невыгодных для них условиях. Весной 1918 г. советы Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и ряда других губерний, в которых большинство делегатов представляло интересы крестьянства, один за другим принимали решения о восстановлении свободной торговли. Отказавшись насаждать твердые цены и окончательно разрушать продовольственный рынок, власти в регионах были представлены защитниками спекулянтов и поставили себя под удар[62]. С введением в мае и июне 1918 г. продовольственной диктатуры деревню отдали под власть продотрядов и комитетов бедноты. Противостоять им неорганизованная крестьянская масса и местные советы оказались не в состоянии.

На первых порах посредником во взаимоотношениях большевистской столицы и эсеровской деревни стала продовольственная армия, создававшаяся при Наркомпроде. Служба в ней приравнивалась к службе в Красной армии. Она состояла из почти 80 тыс. хорошо вооруженных бойцов (в разы больше, чем в воинских формированиях, действовавших против Комуча и Директории) и представляла собой контролировавшийся большевистской партией институт. В продотрядах до половины состава комплектовалось из коммунистов, а руководителями их непременно оказывались члены РКП(б)[63].

Оказавшись на месте, бойцы Наркомпрода вместе с членами волостных и уездных ячеек РКП(б) и агентами губернских продовольственных коллегий первым делом принимались за чистку (при необходимости — роспуск и переизбрание) небольшевистских сельских советов. Организовав малоимущее меньшинство в комитеты бедноты и противопоставив его остальным жителям, власть нагнетала атмосферу хаоса деревенской жизни. Целенаправленно разрушая общинно-соседские порядки и структуры, она легитимировала насилие и рознь. Начался «комбедовский» период русской революции. Отечественные историки В. П. Булдаков и В. В. Кабанов называют весь период второй половины 1918 г. и даже 1919 г. «комбедовским»[64]. Это неслучайно: последствия деятельности комбедов даже после их упразднения в конце 1918 г. очень долго оказывали определяющее воздействие на деревенскую жизнь.

Речь идет о партийно-идеологической акции, рассчитанной на консолидацию так называемого «сельского пролетариата», в целях создания социальной базы нового режима. Самое печальное состояло в том, что нередко под вывеской комитетов объединялись не труженики-бедняки, а маргиналы и бездельники. Трудящимся сельчанам заниматься грабежом и обижать соседей совесть не позволяла; да и «власть земли» не оставляла досуга. Марксистская идеологема и русская крестьянская реальность не имели точек соприкосновения.

Следует иметь в виду, что движение в сторону реализации большевистских идеологем начиналось гораздо раньше их конституирования экстремистским режимом. Первые комитеты бедноты стали возникать еще в 1917 г. На местах в конце этого года властями создавались «артели бедняков» для изъятия хлеба у мешочников[65]. В дальнейшем подобные «классовые» (составленные из маргиналов) структуры сыграли в сельской жизни огромную роль. Они представляли альтернативные органы власти с чрезвычайными полномочиями; расходы по их содержанию возлагались на государственный бюджет[66]. Власть в деревне переменилась и радикализировалась.

С середины 1918 г. устроителями комитетов в большинстве случаев выступали городские продотряды; в декрете ВЦИК «О реорганизации Наркомпрода» от 27 мая особо определялось, что их «главной задачей должна быть (примечательно: не получение хлеба — А. Д.) организация трудового крестьянства против кулаков»[67]. Свою работу на селе комиссары реквизиционных подразделений начинали с созыва сходов неимущих деревенских жителей, на которых добивались избрания комбедов. Кроме того, такие структуры создавались местными парторганизациями или политкомиссарами воинских подразделений. Например, в июле-сентябре 1918 г. руководимый В. В. Куйбышевым политотдел 1-й армии Восточного фронта наладил в Пензенской губернии работу 196 комбедов[68]. Случалось, присланные из городов продовольственные формирования организовывали из неимущих сельчан местные бедняцкие продотряды, которые выполняли обязанности комбедов и при этом сами занимались хлебными реквизициями[69]. «Случаи замены волостных советов комбедами являются ежедневными фактами», — такие сообщения поступали из волостей[70]. В докладе Белебеевского уездного рабочего бюро Уфимской губернии говорилось: «Организация волисполкомов прошла при непосредственном участии продотрядников». В итоге коммунисты составили большинство работников исполкомов местных органов власти. Они отвечали за сбор зерна по продразверсткам, и на них обрушивался гнев сельчан[71].

Зачастую происходили столкновения между крестьянскими советами и новыми чрезвычайными органами при явном преобладании сил в пользу последних. В итоге к концу 1918 г. в деревне почти не осталось небольшевистски настроенных советов[72]. В результате усилий комбедов в местные органы власти пришли малоинициативные, но лояльные к ленинцам функционеры. В частности, в составленном для ЦК РКП(б) отчете Нижегородского губкома партии говорилось: «Прошедшие перевыборы сельских и волостных советов дали в большинстве своем середняков, которые, правда, очень робко подходят к советскому строительству, но вполне доброжелательно и благоприятно настроены по отношению к Советской власти»[73]. Низкий профессионализм, бездумная сервильность, недостаток организаторских способностей многих советских работников не позволяли справляться с разнообразными обязанностями. Их функции «вынужденно» брали на себя партийные функционеры. В конечном счете коммунистическая идеология доминировала над практической целесообразностью. Деревенские уравнители выступали не за равенство граждан, а за подавление меньшинством деревенского большинства.

Формально декреты высших органов власти не рассматривали комитеты бедноты в качестве заменителей советов. Однако опубликованная в июне 1918 г. инструкция НКВД, в которой детально определялись полномочия комбедов, не оставляла места советам. На комитеты возлагались все без исключения функции местной власти — охрана общественного порядка, перепись населения, организация культурной работы на селе, борьба с самогоноварением, устройство трудовых коммун и т. д.[74] К числу важных функций комбедов следует отнести и осуществление реорганизации кооперативов, игравших в жизни деревни первоочередную роль. В частности, Второй съезд деревенской бедноты Новоладожского уезда Петроградской губернии 1 ноября 1918 г. постановил: «Все кооперативы и союзы с капиталом и инвентарем национализируются»[75].

«Отношение комитетов бедноты к кооперативам отрицательное», — читаем в протоколе совместного заседания Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода, состоявшегося 5 декабря 1918 г. На том же заседании приняли резолюцию: «Привлечь все усилия комбедов к реорганизации кулацких правлений кооперативов путем агитации и вхождения в их состав». Эти комбеды занимали места членов «кулацких правлений», и в итоге возникали так называемые «кооперативы бедноты», представлявшие собой по существу организации по изъятию продовольствия кооператоров и разбазариванию его[76].

Права чрезвычайных органов были очень велики, а контроль за ними отсутствовал. Поэтому активисты пользовались вседозволенностью. Об этой стороне их деятельности получаем отчетливое представление, например, из опубликованных в журнале «Родина» писем вологодских крестьян В. И. Ленину и ответного письма Н. К. Крупской председателю Вологодского губисполкома Г. И. Ветошкину. Прежде всего узнаем, что нередко члены комбедов — это «лентяи и горлопаны…»; они вовсе «…не беднейшие крестьяне, а местные жители, забросившие хозяйство», маргиналы, бродяги, перекати-поле. Такие люди, почувствовав власть, начинали «насильничать и безобразничать», обижать соседей — в том числе и «бедняков-тружеников»[77]. Думается, заблуждались революционные вожди, вдохновленные тем, что комбеды станут «классовыми» организациями трудовой бедноты. Тем не менее это искреннее заблуждение позволило им мобилизовать полмиллиона неимущих и раздраженных жителей деревни, организовав их в 100 тыс. комбедов, и умело использовать их для разгрома своих политических противников[78]. При этом большинство крестьян, еще не привыкшее к социальным экспериментам, пребывало в состоянии недоумения и замешательства. Например, в письме «тружеников-бедняков» на имя «комиссара Ленина» читаем: «Лентяи и горлопаны… озлобили всех нас против Вас. Ведь от Вас все это исходит. Почему Вы заступаетесь за лентяев и прохвостов, а нападаете в лице их на нас, тружеников?»[79]

Тунеядцев и лентяев, забросивших свое хозяйство (о них говорили: «Спустили свою душу»), в каждой волости набиралось до нескольких десятков человек. Они вымещали свои обиды на жизнь, мстя благополучным и обеспеченным соседям; некоторые стремились воспользоваться удачной возможностью и поживиться соседским имуществом. Обращая внимание на их отщепенство, современники так определяли данную группу населения: «Гулящий элемент». Вместе с тем среди них встречались митинговые горлопаны и краснобаи. Они избирали из своей среды по 3–4 человека в каждый сельский комбед[80]. В декабре 1918 г. весьма информированный «Вестник Всероссийского союза служащих продовольственных организаций» так характеризовал деятелей комбедов: «И вот люди, которым были совершенно чужды и неизвестны условия труда крестьянства, стали вершителями судеб в деревне»[81]. По словам Н. К. Крупской, «значительное число так называемых «кулацких восстаний» возникает на почве бесконтрольного хозяйничания этих комитетов»[82]. То есть Надежда Константиновна усматривала в творимых последними беззакониях причину гражданской войны.

Комитеты начинали представлять собой ударные органы диктатуры правящих верхов РКП(б), которым удалось структурировать маргинальный слой населения; больше ленинцам не на кого было опереться в деревне. Иногда комбеды возглавляли или заменяли собой продовольственные комитеты; известно, например, что в Орловской губернии все волостные продовольственные комитеты, а равно и кооперативы, напрямую подчинялись комбедам. Наоборот, иногда продкомы рассматривали комитеты бедноты как собственные структуры и требовали подчинения своим комиссарам. Они выплачивали деятелям комитетов бедноты жалование или лишали их его — в зависимости от того, эффективно или безуспешно бедняцкие активисты преследовали мешочников и «кулаков». Комбеды вовсю старались оправдать доверие, объявляя «классовых врагов» спекулянтами и изымая их провизию и имущество[83].

Реквизиция стала важнейшим методом деятельности комитетов бедноты. В то же время хозяйственно-заготовительная работа комбедами велась из рук вон плохо. Отсутствовали структуры по учету, погрузке-разгрузке, складированию, транспортировке, охране, предохранению от порчи, распределению продовольствия. Разумеется, большинство крестьян всемерно сопротивлялось комбедовским притязаниям на обладание хлебом. Весьма показательно, что в июле 1918 г. крестьяне, получив известия о подготовке кампании по изъятию у них хлеба, на сходах принимали решения о выступлениях всем миром на Ярославль в целях поддержки антибольшевистского эсеровского восстания[84].

«Комбедовские» реквизиционные кампании маскировались лозунгом «справедливой борьбы со спекуляцией». А поскольку спекуляцией (мешочничеством) занималось большинство населения, то и комбеды получили возможность повсеместно насаждать свои порядки. Как представляется, при осуществлении «диктаторских» функций деятели комитетов уделяли наибольшее внимание искоренению массового мешочничества — как горожан, так и сельчан. Нельзя не согласиться со справедливым замечанием видного исследователя С. А. Павлюченкова, который утверждал: продовольственная политика Советской власти в 1918–1919 гг. оказалась не политикой государственного снабжения населения жизненно необходимыми товарами, а политикой разгрома свободной торговли. По мнению Павлюченкова, она была «своего рода экономическим тараном против политических противников»[85]. При этом место комитетов бедноты находилось на самом острие этого тарана. Наряду с переустройством власти, борьба с нелегальным рынком стала второй по значимости функцией комбедов. Они с радостью взялись ее осуществлять. Во-первых, за счет мешочников можно было хорошо поживиться. Во-вторых, среди «комбедовцев» распространилось такое мнение: крестьяне, лишенные возможности продать провизию нелегальным снабженцам, отдадут ее государству; значит, мешочническое движение надо разгромить. Альтернатива выглядела так: либо мешочники кормят народ — либо партия. Мешочники выступали конкурентами партии, и комбеды терпеть этого не могли.

Мешочническое движение в годы военного коммунизма представило основную форму торгово-рыночных отношений — нелегальных, поскольку экономические свободы были запрещены. Оно представило мощную социальную силу, постоянно срывавшую попытки большевиков установить хозяйственную блокаду деревни.

На собраниях активистов комбедов то и дело раздавалось в адрес мешочников: «…считать как контрреволюционеров», «арестовывать контрреволюционеров», «объявить врагами народа»[86]. На состоявшемся в начале ноября 1918 г. Первом съезде комитетов деревенской бедноты Северной области в докладе комиссара снабжения С. П. Воскова была поставлена перед комитетами первоочередная задача: «Запретить продажу хлеба частным торговцам, спекулянтам и мешочникам»[87]. Следуя предписаниям сверху и своим собственным решениям, союзы бедноты стали полицейскими органами в деревне. Они наделялись соответствующими функциями и полномочиями. Им надлежало устанавливать надзор за каждым приехавшим в деревню[88]. Подозрительного человека следовало обыскивать. При выявлении любого указания на причастность к мешочникам (например, при обнаружении «николаевских» денег, еще котировавшихся в деревне) виновника следовало предавать суду. Нелегальные снабженцы причислялись к политическим государственным преступникам; в изучаемое время различия между политическим и уголовным преступлениями не существовало.

Члены комбедов зорко следили за своими соседями и их гостями. «Общее собрание постановило: взять на учет хлеб, крупный и мелкий скот, а также граждан села Тростенца», — именно так формулировалось в протоколе общего собрания бедняков этого населенного пункта Новооскольского уезда Курской губернии[89]. Подобные по смыслу резолюции («взять на учет скот, а также граждан»!) часто принимались на собраниях членов комитетов бедноты. А поскольку сельские активисты не очень-то надеялись на «классовую принципиальность» неимущего населения и знали, что «комбедовцы» тоже мешочничают, то принимали решения такого типа: «Вести ожесточенную борьбу со всеми появившимися спекулянтами-мешочниками, а также следить друг за другом»[90].

Особо подчеркнем: «комбедовцы» не просто отнимали хлеб, а боролись с «нелегальщиной», со «спекуляцией». Их совесть была, по их представлениям, чиста, и это придавало им силы. Они выступали борцами за идею. В частности, председатель союза бедноты Чернянской волости Курской губернии Бобиченко требовал в сентябре 1918 г.: «Надо действовать решительно и не замедлять реквизицию хлеба, т. к. в противном случае весь хлеб пойдет на сторону — вы-везется мешочниками»[91]. Проводили такие распоряжения в жизнь те самые десяток-другой «активистов», которые выдвигались в каждой волости и составляли сплоченный коллектив. Они в отдельных случаях собственноручно проверяли карманы и поклажу подозрительных личностей, в других — доносили о появлении мешочников в комбед или в продовольственный комитет, при этом официально получая определенный процент от реквизированного имущества[92]. Уходить от контроля мешочникам и крестьянам-продавцам становилось все трудней. Под флагом борьбы со спекуляцией деятели комбедов терроризировали местное население. Например, страх на сельчан деревни Колодезь, расположенной на р. Оке в Московской губернии, наводил председатель местного комбеда. Его в деревне называли Никоном (полностью — Никанор Борисович) и характеризовали следующим образом: «Ведь Никон этот — зверь какой-то. Каждую неделю делает у нас обыски, караулит… его как чумы боятся, молока и то не продают»[93].

Комитеты бедноты брали под особый контроль традиционные места встреч мешочников — горожан и сельских владельцев продуктов. Своеобразными деревенскими товарными биржами в то время стали территории, расположенные поблизости от мельниц. Крестьяне прикреплялись к определенным мельницам и имели право изготавливать муку только по разрешениям комбедов. К каждому мельнику была приставлена «учетная комиссия». Для того чтобы по дороге сельчане не могли продать свои продукты ходокам, «активисты» регистрировали и сличали вес вывозимого из деревень и прибывавшего на мельницы зерна[94].

Широко применялись штрафные санкции. Штрафы для продавцов хлеба и для мешочников назначались произвольно и доходили от десятков до 1000 рублей. Нередко суммы были очень велики; хороший дом в деревне стоил в 1918 г. от силы 6 тыс. рублей[95]. Нетрудно догадаться, что разница в размерах штрафов определялась различиями в состоятельности провинившихся и, соответственно, степенью их приближенности к «эксплуататорам». Участников нелегального торга пытались стравить друг с другом. В некоторых районах принимались решения об изъятии обмененных мешочниками товаров и их «возвращении прежним владельцам»; достаточно было задержанному мешочнику донести в комитет на продавца хлеба — и он получал назад привезенные и проданные им вещи[96]. Впрочем, насколько известно автору, мешочники не пользовались этой своей привилегией — властям не доверяли, крестьян боялись.

Комитеты бедноты относили односельчан, уличенных в связях с мешочниками, к «лишенцам»; изгоняли их из местных советов, запрещали им выступать на сельских сходах. Активисты комбедов арестовывали односельчан и передавали в руки чекистов. Наиболее жесткой позиции придерживались члены комбедов в хлебопотребляющих уездах. В отдельных случаях они высылали продавцов продовольствия за пределы уездов, а имущество конфисковывали. Использовали на работах по погрузке и разгрузке дров[97]. Комбеды Псковского уезда приняли такое постановление: «Вести самую отчаянную борьбу с мешочничеством и спекуляцией, для чего применять самые строгие меры… вплоть до расстрела на месте»[98]. И это не пустая угроза. Известны случаи убийств мешочников членами комбедов[99].

В конце лета — начале осени 1918 г. продовольственная диктатура была вынужденно и на время смягчена. Наркомпрод разрешил пассажирам иметь при себе продовольственный багаж весом до 24 кг (полутора пудов). Между тем к этому времени многим комбедам уже и Наркомпрод был не указ. В период «полуторапудничества» и вызванного им подъема мешочничества деревенские активисты ускорили формирование при волостных комитетах бедноты добровольческих заградительных отрядов. Активисты каждой из 10–15 входивших в состав волости деревень в случае необходимости вызывали на помощь собственный мобильный «заград»; до того им приходилось обращаться за «силовой» поддержкой в государственные продкомитеты. В тех населенных пунктах, где союзы бедноты были малочисленными, все их члены составляли сельскую реквизиционную «артель»; каждый получал от губернских или уездных продовольственных комитетов винтовку и патроны. «Сельский пролетариат» отправлялся на «реквизиционные» заработки; это чем-то напоминало прежние сезонно-артельные работы. Конечно, на первых порах некоторых смущала необычность промысла. Однако довольно скоро «революционеры» перестали стесняться, поскольку большинству очень понравились условия сдельной оплаты. В одних местах им выдавалась четвертая часть реквизированного продовольствия на весь отряд, в других — на каждого караульщика по 10 руб. с пуда хлеба, конфискованного у приезжих мешочников или у соседей-спекулянтов. В конечном счете изъятая комбедами у мешочников провизия оказывалась в кооперативах и по льготным ценам распределялась среди лояльных сельчан[100]. Последние покупали по символическим ценам отнятые у мешочников и «кулаков» лошади и подводы.

Прибыльные занятия реквизициями все больше нравились комитетским заградотрядам. Неслучайно их бойцы обрушились на разрешенное властями «полуторапудничество». Они заявляли, «что ходоки (мешочники — А. Д.) даже имевшие разрешения, будут лишаться свободы». «Заграды» обирали «полуторапудников» до нитки, не только реквизируя нормированные продукты, но и отнимая разрешенные для продажи овощи, фрукты, молоко[101]. В одной направленной в Наркомпрод телеграмме читаем: «Комбеды вступили в войну с полуторапудниками»[102].

Комитеты бедноты стали самой серьезной угрозой для крестьянского рынка. Если раньше нелегальных торговцев грабили на железных и водных дорогах, то теперь центр борьбы с ними был перенесен в деревни, леса и поля. Здесь мешочники были более уязвимы: учтем, что на станциях нередко они могли рассчитывать на помощь со стороны защищавших их красноармейцев (вчерашних мешочников), а на селе надеяться было не на кого. Приведем заслуживающее доверия и записанное в 1934 г. свидетельство И. Гордиенко — члена действовавшего при военном коммунизме в Казанской губернии реквизиционно-заградительного отряда. Характеризуя методы работы деревенских «заградовцев», он говорил: «Пробовали выставлять заслоны, мало помогает. Через огороды, поля тащат. Кого поймаем, отнимаем (продукты — А. Д.), деньги не платим. Но они снова тащат. Видно, выгода есть…» Число участников деревенского нелегального рынка И. Гордиенко определял так: «Уйма, отбою нет»[103].

Комбеды старались контролировать каждую сельскую дорогу, ведущую к железнодорожным станциям, базарам и мельницам. Их кордоны выставлялись в лесах, полях, за деревенскими огородами. Находившиеся в засадах сельские активисты, хорошо знавшие местность, без особого труда ловили своих соседей, которые направлялись с продовольствием навстречу мешочникам. По ночам сторожа грелись у костэов и «ходокам» удавалось такие «караулы» и «засады» обходить стороной. Нередки случаи, когда ночные караульщики от страха начинали стрелять направо и налево — в том числе по случайным прохожим. Например, в материалах состоявшегося в конце сентября Первого Тверского губернского съезда комитетов бедноты читаем: «Дежурным дается строгий наказ не расстреливать без крайней нужды патронов»[104].

Осенью 1918 г. жизнь активистов комбедов была полна того, что называлось «революционной романтикой». В прокуренные помещения их штабов то и дело «пригоняли» (термин из описываемого времени) мешочников или крестьян — укрывателей хлеба. После изъятия продуктов их в спешном порядке допрашивали, отправляли под конвоем в уездную чрезвычайную комиссию. Особой доблестью считалось поймать мельника — пособника нелегальных торговцев. Дежурить в ночных засадах на дорогах, ведущих к мельницам, поручали самым отчаянным активистам комбедов, не пугавшимся ночной тьмы и холода. После того как они успешно справлялись с заданием, деревня на долгое время оставалась без мельника. Вспомним, что значительная часть реквизированного в результате подобных акций продовольствия потреблялась самими же членами союзов бедноты. Получается, одна часть крестьян попросту грабила другую. Вот к чему свелась деятельность комбедов. Член коллегии Наркомпрода Н. А. Орлов имел полное право определить методы комитетов как «голое насилие»[105].

Недовольные комбедами крестьяне выступали против обидчиков — «экспроприаторов», нередко с оружием в руках отстаивая свое право распоряжаться результатами собственного труда. Объединившись в отряды, они (вчерашние солдаты) громили комитетские боевые дружины. Известны случаи, когда деревни превращались в места кровопролитных сражений[106]. В этой внутри-деревенской гражданской войне погибло до 20 тыс. активистов комбедов и бойцов заградотрядов; потери неорганизованных и лишенных единого командования крестьян-инсургентов не могли не быть несравнимо большими[107]. Комбеды опирались на государство и потому в конечном счете побеждали.

Именно комитеты бедноты стали той силой, которая в очень многих регионах нанесла сокрушительный удар по мешочничеству. Приведем данные, которые позволяют определить роль комбедов в судьбах нелегальных добытчиков хлеба. Так, из отчетного доклада Воронежского губпродкома о положении дел за август — сентябрь 1918 г. узнаем, что активность комбедов «сильно сократила вышеуказанное зло (мешочничество — А. Д.)». В нескольких уездах и волостях комитеты, совершенно игнорируя допущение льготного провоза провизии, напрочь искоренили любые проявления мешочничества. В октябре Дьяконовский волостной комбед Курского уезда доносил в исполком уездного совета об установлении «зоркого наблюдения над мешочниками» и о том, что «мешочников в районе Дьяконовской волости не наблюдается». О таких же достижениях докладывал Дмитриевский уездный комитет бедноты Курской губернии в НКВД, Яндыковский волостной комитет Астраханской — в губпродком и т. д[108].

Достижения объединений бедноты в искоренении нелегального рынка имели оборотную сторону. Прослеживается закономерность: в тех районах, где комбеды установили железный порядок, пресекли мешочничество и лишили крестьян возможности торговать, сельские труженики резко сокращали посевы и в 1919–1920 гг. и в основном проедали запасы прошлых лет. Невозможность продать продукты означала отсутствие стимула к труду. При этом хлеба в сколько-нибудь достаточном количестве Советская власть не получила. «Заготовка хлебных продуктов через комитеты бедноты была незначительна», — с разочарованием констатировал 5 декабря 1918 г. докладчик на расширенном заседании руководителей Курского губернского продовольственного комитета и инструкторов Наркомпрода[109].

Между тем ликвидировать нелегальное снабжение оказались не в состоянии даже комбеды. О его упразднении говорить не приходилось. Спекулянтам-мешочникам благоприятствовало и то, что в самой организации комбедов далеко не все было в порядке. Оказывается, революционный (антирыночный) ригоризм, яркие проявления которого были описаны выше, отличал методы работы примерно половины комбедов. По данным анкет, обработанных в начале 1930-х гг. исследователем В. Н. Аверьевым, 53 % комитетов проводили реквизиции продовольствия. Остальные на это не решались (трудно решиться на открытый грабеж соседей!), ограничивались формальным учетом хлебных излишков[110]. При этом достижения комбедов сплошь и рядом преувеличивались ими же самими. Представители волостей и уездов стремились представить себя в выгодном свете перед инструкторами и контролерами вышестоящих комбедовских органов. В свою очередь, губернское начальство занималось приписками в отчетах, посылавшихся в Наркомпрод. Например, в Наркомате справедливо сомневались в достоверности поступивших из Череповца сведений о том, что во всей губернии «за спекулянтами смотрят сотни глаз и вывезти без разрешения ни одного фунта хлеба совершенно нельзя»[111]. Местные начальники блефовали; превратить огромный регион в зону, где полностью покончили с куплей-продажей, было невозможно.

Нелегальным сельским продавцам хлеба и мешочникам далеко не всегда приходилось встречать в лице членов комбедов достойных противников, жестких и бескомпромиссных бойцов. Дорвавшись до власти и легких заработков, деревенские активисты то и дело теряли голову — пьянствовали и воровали. Некоторые перегоняли реквизированный хлеб на самогон. Известны случаи, когда во время обысков и реквизиций «активисты» комбедов присваивали все, что попадалось под руку — не только продукты, но и оконные рамы, ведра, стулья и т. д. Наконец, они становились оптовыми поставщиками продуктов мешочникам[112]. Вот авторитетное свидетельство комиссара продовольствия Щигровского уезда Курской губернии: «Запасы хлеба у крестьян ими (активистами комбеда — А. Д.) безусловно были найдены… но запасы эти не попали в наши руки, а были разделены между местной беднотой, а излишек частью был продан заправилами комитетов бедноты по 100–120 руб. за пуд мешочникам…, а остальной перегнан на самогонку»[113]. Примечательно, что, обнародованный на губернском съезде продовольственных работников, этот факт был воспринят всеми присутствующими как обычный, рутинный.

Нередко деятели комбедов не гнушались заниматься мешочничеством. Показательные в этом отношении сведения привел московский мешочник Б. А. Иванов, рассказ которого о поездке в деревню поместил на своих страницах журнал «Рабочий мир» (орган Московского центрального рабочего кооператива). Выше упоминалось о деревне Колодезь, расположенной в Московской губернии на реке Оке, на самой границе с Рязанской губернией. Говорилось выше и о деревенском председателе комбеда по прозвищу Никон, державшем в ежовых рукавицах всех односельчан. Оказалось, этот непримиримый борец с «мироедами» и «спекулянтами», организатор обысков у односельчан и ночных караулов выдавал местным и приезжим мешочникам за взятки официальные разрешения на провоз продовольствия в столицу. В помощниках у него «ходил» односельчанин, который реквизированные продукты «сплавлял в Москву». «Вот тебе и комитет бедноты! — заявлял Б. А. Иванов. — Не так страшен, конечно, черт, как его малюют»[114]. Судя по замечаниям мешочника и по обилию критики в адрес комбедов, многие руководители комитетов торговали реквизированными съестными припасами. Сами комбеды начали превращаться в коллективных мешочников. Таким был один из итогов военно-коммунистического хунвэйбинства.

Большевистские вожди, проводя военно-коммунистическую политику, попытались занять позицию третьего радующегося, столкнув друг с другом разные группы сельских жителей. Деревня оказалась терроризированной. Между тем довольно скоро стали выявляться многочисленные злоупотребления, окончательно разрушавшие сельскую стабильность. Кроме того, ленинцы обнаружили тенденцию превращения комитетов бедноты в политическую альтернативу компартии. Недаром по заключению VI Всероссийского чрезвычайного съезда Советов (ноябрь 1918 г.) комбеды становились «вершителями всей политической, административной и хозяйственно-экономической жизни села и волости». Съезд объявил, что они сыграли свою роль. Напоследок им поручалось завершить переформирование советов[115].

Тем не менее так называемый «комбедовский» период отнюдь не закончился. Никакой передышки деревня не получила. Известно, что комитеты бедноты вовсю действовали в ряде регионов еще и через полгода после объявления об их роспуске[116]. По заявлениям очевидцев, еще очень долго «отношение к мужику было свирепо-комбедовским», а в деревнях по-прежнему заправляли «комиссары пистолетного вида»[117]. Да и новые местные органы власти фактически были теми же комбедами, попросту выступавшими под другим названием. Нередко комитеты бедноты преобразовывались в сельскохозяйственные коммуны.

Колхозы и совхозы рассматривались как продолжатели дела комбедов. Весьма примечательно: в ноябре 1918 г. Совнарком принял постановление о создании фонда развития коллективных хозяйств в размере 1 млрд руб. (для сравнения: в 1918 г. советское государство поставило в деревни всей страны промышленных товаров в обмен на сельскохозяйственные на 1,8 млрд руб.)[118]. Реализация партийно-программной установки на развитие коллективного и государственного сельского хозяйства была важной частью военно-коммунистической политики. К 1919 г. на селе начитывалось более 3 тыс. советских (государственных) хозяйств. 14 февраля 1919 г. было принято «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию». В нем законодательно утверждался преимущественный статус коммун, артелей. Единоличник же отодвигался на второй план; причем все виды индивидуального землепользования определялись как отжившие[119]. Власть решила, что крестьяне усмирены и пора переходить к более активному коммунизированию деревни. К концу 1920 г. в стране существовало 17 тыс. коллективных хозяйств[120].

Давление на сельских и городских торговцев-мешочников в связи с прекращением деятельности изучаемых комитетов ослабло незначительно, хотя и приобрело иное организационное оформление. Бойцы и начальники заградотрядов союзов бедноты получили новую работу в Продовольственной армии. Они вливались в образованные Наркомпродом в каждой губернии продовольственные дивизии, в создававшиеся в уездах губернскими продовольственными комитетами отдельные реквизиционные отряды. В ряде мест комбеды передали свои функции по искоренению спекуляции волостным чрезвычайным комиссиям[121].

Таким образом, под знаменем военно-коммунистической продовольственной диктатуры большевистский центр сумел решить главную задачу — организовать смену власти на местах — и приступил к созданию предпосылок для перехода к коммунистическому коллективному хозяйству.

Власть преуспела в ужесточении своего режима в российской деревне. Вместе с тем результатом ее активности явилась полная дезорганизация аграрного сектора, что заставило ленинцев уже в ноябре 1918 г. заявить о прекращении комбедовской аферы. Да и практического смысла в продолжении последней больше не существовало: деревня была запугана, новые сельские советы были созданы на базе комитетов бедноты. Отнятие хлеба военным путем в обстановке широкого распространения теневого рынка Ленин называл революционной смычкой города и деревни, пролетариата и середнячества.

С января 1919 г. продовольственная диктатура приобрела новые черты. Тогда был принят декрет Совета народных комиссаров «О разверстке между производящими губерниями зерновых хлебов и фуража». В документе ставилась задача: отобрать у сельского населения не просто «излишки» (как в декрете июня 1918 г.), а столько продовольствия, «сколько необходимо для удовлетворения государственной потребности». Отныне начальство из Наркомата продовольствия самостоятельно определяло потребности государства, разверстывало «количество хлебов и зернового фуража, подлежащее отчуждению в каждой губернии», «подвергало безвозмездному принудительному отчуждению обнаруженные у них (крестьян) запасы». С возможностями и нуждами крестьянских хозяйств совершенно перестали считаться. В директивном письме ЦК компартии «К продовольственной кампании. Всем губкомам РКП(б)» разъяснялось: «Разверстка, данная на волость, уже является сама по себе определением излишков»[122].

При этом перед ведомством А. Д. Цюрупы в указанном январском (1919 г.) декрете ставилась задача: «К упорствующим из них (крестьян) и злостно скрывающим свои запасы применяются суровые меры, вплоть до конфискации имущества и лишения свободы по приговорам народного суда»[123]. Достигнутый к исходу 1918 г. уровень влияния органов Наркомпрода позволил устрожить контроль за деревней.

С 1919 г. изменилась методика работы продотрядов: раньше они обыскивали крестьянские дворы один за одним (в итоге соседи успевали хлеб увезти), теперь провизия изымалась без разбору у всей задолжавшей деревни[124]. В селах-должниках брали заложников и содержали их под арестом до тех пор, пока продразверстка не выполнялась.

Военно-коммунистическая идея вела ленинцев на штурм. Коммунисты, прибывавшие из городов в села для «выкачивания» хлеба, воспринимали большинство крестьян как сплошное кулачество; собственников рабочей лошади и коровы относили к мироедам и применяли к ним самые суровые меры[125]. Именно этим можно объяснить многочисленные акты жестокости со стороны советских функционеров. В феврале 1919 г. члены Орловского комитета РКП(б) писали Ленину о том, что не выполнивших повинности крестьян «выгоняют нагими на улицы, обливают холодной водой, морозят в сараях». Партийцы предупреждали: «Население города, а в особенности деревни, страшно озлоблено против всей Советской власти и смотрит на совет как на отъявленного врага… Это выльется в народное негодование и бунты»[126]. В то же время нередкими были факты, когда собранное у крестьян зерно погибало из-за отсутствия транспорта и переполненности ссыпных пунктов. Хлеб сваливался иногда прямо на снег[127]. Возмущению крестьян, наблюдавших, как горит отнятое у них зерно, не было предела[128]. Со всех концов страны в центр поступали сообщения о массовых убийствах коммунистов.

Восстания стали ответом крестьян на усилившееся давление со стороны большевистского государства. Уже в 1918 г. в селах разыгрывались настоящие сражения. В июле 1918 г. — сразу после провозглашения продовольственной диктатуры — произошло 210 восстаний, в которых приняли участие многие тысячи крестьян. В августе Ленин, озабоченный размахом крестьянского движения в Пензенской губернии, телеграфирует в губисполком совета, требуя подвергнуть контрреволюционеров «беспощадному массовому террору» и «запереть в концентрационный лагерь». Однако о подлинной массовости крестьянских волнений стоит рассуждать применительно к 1919–1921 гг. Успокоить доведенных до отчаяния сельских тружеников не удавалось: в марте 1919 г. во время хлебозаготовок восстали 180 тыс. крестьян. Очевидец рассказывал, как в ходе одного из восстаний «крестьяне строили баррикады против броневика и озлобленные безумно бросались на него с топорами и пиками и, конечно, гибли от пулемета десятками»[129]. Поддерживали крестьян рабочие, сохранившие тесную связь с сельским хозяйством. Так, успешно действовала против «красных» 30-тысячная «Ижевская народная армия», созданная еще в августе в 1918 г. в Ижевске и Воткинске из восставших против большевиков рабочих оборонных заводов[130].

Действия крестьян против большевистских формирований на первых порах были успешными. Однако исход дела решала «красная» артиллерия; повстанцы пушек не имели. Например, советские войска на протяжении нескольких дней методично и безнаказанно расстреливали из тяжелых орудий восставший Ярославль[131]. Очень важную роль в разгроме антибольшевистского движения играли интернационалисты — латыши, венгры, китайцы. В частности, 19 июля 1918 г. помощник командующего красными частями в восставшем Ярославле телеграфировал в Наркомат по военным делам: «Для ликвидации белых (восставших — А. Д.) потребуется еще пятьсот человек латышских стрелков или интернациональных отрядов… Латышские стрелки необходимы как ударная группа»[132]. Иностранцы в составе РККА представляли ту авангардную силу, которая не раз спасала ленинцев в периоды острого противостояния с народом. «Интернациональная пролетарская армия» включала в себя до 300 тыс. бойцов, что значительно превышало численность войск интервентов, выступавших на стороне врагов большевизма — от эсеров до белых генералов[133]. Много правильного обнаруживается в рассуждениях исследователей, считавших русских большевиков агентами мирового интернационала.

С 1919 г. углубляется перелом в жизни деревни. Мы сказали о введении продразверстки и усилении в связи с этим давления на крестьян со стороны государства. Однако проблема была более объемной. С 1919 г. укрепившаяся власть оказалась в состоянии совершенно перекрывать доступ многочисленным мешочникам, нелегальным торговцам в деревни. Сельчане, видевшие смысл своей тяжелой работы в продаже урожая, возмущались до глубины души, ибо связь с рынком прерывалась.

Очень выразительно формулировал руководитель Самарского губисполкома К. Г. Мясков на совместном партийно-советском заседании 12 марта 1919 г.: «Крестьянство недовольно не потому, что мало товара, а потому, что у него отняли возможность свободного выбора товаров»[134]. Для сельских тружеников аграрная реформа имела значение только при сохранении рыночной экономики, хотя бы в нелегальной форме. За право свободного распоряжения излишками продовольствия крестьяне ожесточенно боролись. Кроме того, их озлобленность в отношении советской власти усиливалась, поскольку появлялись все новые подтверждения вопиющего произвола со стороны осуществлявших продразверстку продовольственно-реквизиционных формирований. Произвол представителей власти являлся естественным следствием неправильной политики. В частности, отправлявшиеся в глухие уголки губерний отряды, не ощущая никакой власти над собой, пьянствовали и грабили жителей[135]. В ряде случаев реквизиционные отряды, отняв зерно у мешочников, пускали его на самогон[136]. Иного поведения от рядовых исполнителей партийных директив и ожидать было нельзя, ибо фактически военный коммунизм поощрял анархию, даже делал ставку на нее.

В названном контексте большой интерес представляет опубликованный маститыми историками В. П. Даниловым и Т. Шаниным в 2002 г. и относящийся к середине времени «русской смуты» ценный документ — «Отчет агитатора Н. Г. Петрова о причинах крестьянского восстания в Сенгилеевском уезде Симбирской губернии» (25 марта 1919 года). Автор отчета — умный, образованный коммунист — аргументирует положение о том, что «перспектива лишиться мешочников в 1919 г. является несомненно главной причиной недовольства и восстания». По мнению Петрова, слабая советская власть в 1918 г. не смогла существенно ограничить мешочнический рынок и крестьяне уже стали привыкать к свободной торговле; тогда рыночные ограничения существовали, но их удавалось преодолевать. Соответственно военный коммунизм вполне законченной системой до 1919 г. не являлся.

Однако — узнаем мы из отчета — развернувшееся с начала 1919 г. новое наступление большевиков на нелегальную торговлю сплотило деревенских хозяев[137]. С точки зрения крестьян, верхом несправедливости был отказ им в праве продавать продукты собственного труда. Агитатор писал об этом так: «Идея свободной торговли для… обывателей — святая аксиома и, как таковая, сможет их подвигнуть на самое отчаянное сопротивление»[138]. Так и получилось. В 1919 г. власть вознамерилась полностью завершить создание сложной политической конструкции под названием «военный коммунизм». Для этого требовалось установить торговую блокаду деревни.

Крестьяне возмущались в первую очередь ненавистной продовольственной диктатурой, которая верховной властью и рассматривалась как раз в качестве главного регулятора взаимоотношений крестьянства и «пролетарского» государства. Возьмем, например, одно из крупнейших крестьянских волнений в Поволжье — движение, возглавленное комдивом Красной армии А. В. Сапожковым. Занимая населенные пункты, повстанцы первым делом объявляли о том, что «разрешают вольную торговлю, разгоняют райпродкомы и коммунистов, переизбирают совет». Именно такие лозунги обеспечили народную поддержку Сапожкову. Судя по данным Самарской губчека от 15 июля 1920 г., «настроение массы г. Бузулука — все на стороне противника, запись в добровольцы колоссальная, как среди городского населения, так и особенно среди крестьян». Массовостью отличались другие движения — «чапанная война» (названа из-за распространенной одежды крестьян), «вилочное» восстание (повстанцы вооружались вилами), «антоновщина» (возглавлял бывший красный командир А. С. Антонов), относившиеся к 1919 и 1921 гг. и затронувшие огромные территории Симбирской, Самарской, Казанской, Уфимской, Тамбовской и др. губерний. Под командованием крестьянского вожака А. С. Антонова действовали две армии, состоявшие из 120 тыс. человек[139]. Повстанцы — местные крестьяне — налаживали свой административный аппарат, формировали повстанческие комендатуры. Сельские труженики создавали союзы трудового крестьянства, которые на освобожденных территориях следили за порядком, формировали органы самоуправления и отряды милиции, проводили мобилизации и создавали войсковые соединения[140]. Их лозунгами были «Советы без коммунистов», иногда — «Долой советы, бей коммунистов, да здравствует Врангель», «Долой ехидного змея Ленина». Нередко инсургенты требовали роспуска продовольственных и заградительных отрядов, освобождения советов от «насильников-коммунистов». В отдельных случаях крестьяне добивались передачи власти Учредительному собранию. Восстание в Спасском уезде Казанской губернии проходило под лозунгом «Долой советскую власть. Хлеба не везти». При этом побеждавшие большевиков повстанцы первым делом начинали жестоко избивать бойцов ненавистных реквизиционных формирований, а также открывали «базары вольной торговли всеми производствами»[141].

С 1919 г. можно вести речь о настоящей крестьянской войне. Как и в 1918 г. — только применение пушек позволяло красноармейцам рассеивать «восставших мужиков»[142]. Войска использовали в боях с крестьянами трехдюймовые орудия и десятки пулеметов. На завершающем этапе крестьянской войны ожесточение боев достигло апогея. 11 и 12 июня 1921 г. члены полномочной комиссии ВЦИК, а также командующий М. Н. Тухачевский и его начальник штаба Н. Е. Какурин подписали два приказа «о применении удушливых газов против повстанцев». В частности, в одном приказе содержалось указание «…рассчитать, чтобы облако удушливых газов распространялось точно по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось». Далее в приказе стояло: «Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами…, энергично выполнять настоящий приказ»[143].

Красные войска в восставших районах вели себя как оккупанты, захватчики. Неслучайно в письмах в Совнарком М. Тухачевский именовал свою действовавшую против тамбовских крестьян армию «оккупационной». О продлении «режима оккупации в Тамбовской губернии» говорилось в июле 1921 г. в протоколе заседания Реввоенсовета Республики[144]. В определенном смысле можно рассуждать о режиме крестьянского геноцида. Целые деревни сжигались до последней избы. Старший член семьи, в доме которой обнаруживали берданку, незамедлительно расстреливался, а остальные домочадцы подвергались высылке. Применялась садистская система заложничества: сначала «красные» объявляли о том, что за несдачу оружия и неявку «бандитов» схваченных сельчан через некоторое время расстреляют (в разных местах сроки были разными, от 0,5 до 3 часов), по истечении времени приговор приводили в исполнение, затем брали новых заложников… и так много раз[145]. «Методика» заложничества в целях подавления крестьянских волнений применялась красными командирами в разных частях страны[146].

Однако сельские трудящиеся вновь и вновь устраивали бунты. Военный коммунизм, целью которого было усмирение крестьянства, себя не оправдывал. Продразверсточные кампании систематически срывались; самые скудные продовольственные потребности бюрократического сословия и на одну треть состоявшей в бегах Красной армии едва-едва удавалось покрывать. Подавляющее большинство жителей советских районов кормилось преимущественно теневым рынком, а не государственным попечением.

Кроме того, утрачивавшие интерес к труду сельчане стали сокращать запашку, что было чревато хозяйственной катастрофой в обозримой перспективе. Урожайность зерновых культур в основных хлебородных районах сократилась в 1920 г. в сравнении с 1905–1914 гг. в среднем в 4 раза[147]. Сократилось поголовье домашнего скота. «Крестьянское земледелие постепенно превращается в самоедское хозяйство. Крестьяне-производители исчезают, вместо них появляются просто едоки. Едок производит ровно столько, сколько нужно ему самому», — писала газета «Беднота»[148]. Это была настоящая катастрофа.

Прожектерская военно-коммунистическая политика к началу 1921 г. привела общество в тупик. Ленинцы попытались открыть дорогу социализму в деревне, а на деле дали волю маргиналам. Летом 1921 г. член президиума Высшего совета народного хозяйства В. П. Ногин во время одной из своих продолжительных командировок по российским регионам записал: «Народ измучили»[149].

Выше речь шла об усилиях власти по реконструкции жизнеустройства российских сел. Это было основным направлением деятельности большевиков по реализации доктрины военного коммунизма. Оно же предполагало радикальную перестройку разных сфер городской действительности.

Особый вопрос — состояние отечественного промышленного производства в революционный период. Вопреки расхожему мнению, применительно к 1917 г. ни о какой катастрофе в этой сфере говорить не приходилось: наблюдался некоторый спад, однако в сравнении с последовавшими годами Гражданской войны ситуация была очень далека от катастрофической. Россия в годы мировой войны гораздо лучше справлялась с мобилизацией экономики, нежели считали советские историки; например, артиллерийских снарядов в ней производилось почти столько же, сколько во Франции, хотя боевые действия в последней отличались гораздо большей ожесточенностью. Динамика экономической эволюции России была аналогичной процессам, происходившим в остальных странах Европы[150]. Действовала рыночная экономика, существовал институт предпринимательства. Даже в таком крупнейшем индустриальном регионе с сильными крепостническими традициями хозяйствования, как уральский, в начале XX в. происходила капиталистическая модернизация. Известный исследователь И. В. Нарский, отвечая оппонентам, писал: «Нет оснований говорить о том, что сельское хозяйство и промышленность Урала неотвратимо дрейфовали в сторону катастрофы»[151].

В 1917 г. отношения между рабочими и инженерами, заводчиками были далеки от гармонии, но с помощью примирительных камер социальную напряженность удавалось снизить. Забывается, например, что в России работали 15 авиастроительных предприятий и 6 моторостроительных; в общей сложности до конца 1917 г. ими было выпущено 5600 самолетов. Продолжалось строительство заложенных в 1916 г. пяти автомобильных заводов[152]. Советская власть получила в наследство мощную экономическую базу.

Вместе с тем хозяйственная устойчивость сохранялась и на протяжении некоторого времени после захвата власти в октябре 1917 г. леворадикалами. Тогда большая группа фабрикантов во главе с А. П. Мещерским обратилась к деятелям новой революционной власти с предложением создать мощнейший государственно-капиталистический трест из крупных машиностроительных и металлургических предприятий, способных обеспечить работой сотни тысяч пролетариев. Предлагался план технической модернизации производства. При этом капиталисты проявляли крайнюю уступчивость: сначала они претендовали на 50 % акций, а в конце концов согласились работать за фиксированную часть прибыли. Предложение было реалистическим и перспективным, неслучайно А. Мещерского называли «русским Фордом». Поэтому за его принятие высказались «умеренные» большевистские деятели, возглавленные В. П. Милютиным (тогда заведовал экономическим отделом ВЦИК), а также и сами рабочие, представленные Центральным комитетом Всероссийского союза металлистов. Однако в марте 1918 г. вмешался Ленин и решительно отверг «буржуазный» проект[153]. Мещерского арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму, освободившись из которой он эмигрировал.

Неотъемлемой составной частью военно-коммунистической доктрины стало установление всевластия большевистского «протогосударства» в промышленной сфере. Особо подчеркнем: индустрия периода военного коммунизма выступала фактором стержневого комплекса мероприятий советской власти — продовольственной диктатуры. Большевистская элита исходила из навязчивой идеи достижения «прозрачности» экономических отношений: промышленное ведомство обязывалось снабжать Наркомат продовольствия, а тот, обменивая ширпотреб на хлеб, снабжал бы им индустрию.

В современной историографии встречаются крайне противоречивые трактовки причин полной промышленной перестройки большевиками, о которой ниже пойдет речь. В частности, некоторые авторы почему-то, отвергая решающую роль «марксистской доктрины» в выработке большевистской практики, в то же время объясняют курс на централизованное руководство в экономике «незыблемым постулатом марксизма — рассмотрением промышленного производства как единой фабрики»[154]. Думается, все же утопия определяла практику. Телега стояла впереди лошади.

Совокупность действий по военно-коммунистическому преобразованию городской экономики сразу после Октября 1917 г. проводилась в жизнь в двух формах — в форме так называемого рабочего контроля и в виде прямого огосударствления. На практике обе формы замаскированно выражали одно и то же — распространение жесткой государственной монополии на все народное хозяйство.

Уже в конце 1917 г. государство перешло к первому этапу осуществления радикальной хозяйственной реконструкции. Общество будущего понималось крайне упрощенно, прежде всего как социум без частной собственности. Поэтому последнюю сначала заменили коллективной собственностью, передав предприятия в управление рабочим. Сигналом стало принятие 14(27) ноября 1917 г. Положения ВЦИК и СНК о рабочем контроле, который распространил власть фабрично-заводских комитетов на производство. Мечтатель В. И. Ленин ожидал, что пролетарии с помощью своих фабзавкомов сумеют по-хозяйски распорядиться предприятиями; посредством налаживания многообразных и устойчивых взаимосвязей между фабриками предполагалось создать общероссийскую коммуну.

Между тем, ощутив себя хозяевами на заводах, пролетарии принялись первым делом разрешать свои материальные затруднения. Деньги предприятий быстро «проедались» ими. Владельцы заводов по договоренности с фабрично-заводскими комитетами снимали капиталы со своих счетов в национализированных банках и скрывали их. В результате уже к весне 1918 г. фабрики в массовом порядке останавливались и их ставили в очередь за государственными дотациями. К тому же рабочие приступили к разворовыванию основных фондов: похищали и продавали медные узлы станков, из заводского металла в массовом масштабе изготавливали зажигалки для продажи на рынках. В сравнении с периодом правления Временного правительства промышленность оказалась в совершенно деградированном состоянии. Совнарком потерпел серьезное поражение в промышленной сфере.

Рабочий класс не оправдал ожиданий ленинцев, которые искренне надеялись, что в огне революции в нем волей-неволей пробудится массовая сознательность и он справится с управлением предприятиями. После крушения иллюзий развернулся процесс полнейшего огосударствления экономики. Уже 17 ноября 1917 г. В. И. Ленин подписал первый декрет о национализации. С проектом передачи государству всех акционерных предприятий председатель Совнаркома выступил на заседании бюро Высшего совета народного хозяйства в декабре 1917 г. По его мнению, временными управляющими на них следовало оставить прежних собственников; им полагалась небольшая зарплата, при этом все свои деньги им нужно было держать в госбанке. Однако в то время ВСНХ указал на неготовность государства к осуществлению предлагавшегося Владимиром Ильичом плана[155]. Поэтому внедрение последнего в практику решили осуществлять постепенно. Ленин не собирался оставлять замыслы тотальной национализации промышленности.

Раз за разом под юрисдикцию государства переходят целые отрасли индустрии. Революционная элита пошла на самое широкое огосударствление средств производства.

Огосударствлялись торговый флот, внешняя торговля, сахарная и нефтяная промышленность[156]. Наконец, 28 июня 1918 г. принимается Декрет о национализации всей крупной и части средней промышленности. Его появление нередко связывают с требованиями Германии вернуть немцам негосударственные предприятия, принадлежавшие германским собственникам. Однако вряд ли это обстоятельство стало решающим, поскольку декрет 28 июня явился одним из целого ряда аналогичных законов; к тому же еще до него успели национализировать 513 крупных производств[157]. Неслучайно в сборнике «Декреты Советской власти», составленном из директив Совнаркома и советского центрального органа ВЦИК, подавляющее большинство документов составили акты о национализации[158]. В течение второй половины 1918 г. правительство выпустило ряд постановлений, объявивших национализацию легкой промышленности, крупных кооперативов. К концу гражданской войны было огосударствлено 37 тыс. предприятий, финансировавшихся целиком из государственного бюджета[159]. Всем было ясно, что справиться с управлением всем этим хозяйственным комплексом власть не имела никакой возможности. Однако доктрина возобладала. Поэтому кризисные явления в экономике нарастали как снежный ком, катившийся с вершины высокой горы.

Большевики придали с самого начала национализации стратегическое общегосударственное значение, обнародовав 2 декабря 1917 г. декрет о создании Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), представлявшего центр управления конфискованными фабриками и заводами. Государство принялось руководить и предприятиями, формально еще не ставшими его собственностью.

Атрибутом военно-коммунистической экономики был так называемый главкизм — система централизованного, директивного и крайне неэффективного управления промышленностью. Она стала естественным следствием форсированного огосударствления, уничтожившего систему внутренних стимулов развития. Мотивом хозяйственного развития оставались лишь директивы, отдававшиеся начальством. Коллегиальный орган — Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) — постепенно разрастался до размеров «чудовищного бюрократического монстра»[160], который превращался в бюрократическую политико-командную структуру. Его руководителями были трое большевиков — А. И. Рыков, В. П. Ногин и В. П. Милютин. В октябре 1917 г. они стали членами первого советского правительства (Совнаркома), однако, обеспокоенные усилением власти Ленина, вышли из СНК и взялись реализовывать социалистический экономический проект[161].

Всеми отраслями промышленности и торговли ВСНХ пытался управлять через десятки главных комитетов (главков). Главкизм был одним из атрибутов военного коммунизма. Возникли Главный лесной комитет, Управление деревообрабатывающей промышленности, Управление Чусоснабарма (Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны по снабжению Красной армии), Главкож и т. п. От главков отпочковывались все новые и новые структуры — Комснегпуть (по расчистке снега), Цекомпривлечьтруд (по мобилизации рабсилы), Ценчрезтопгуж (по лошадям для перевозки топлива), Чрезкомзагсено (по заготовке сена) и т. п.[162] Дело дошло до появления Чеквалапа — чрезвычайного комитета по заготовке валенок и лаптей. На практике работа подобных — появившихся из совершенно сиротских нужд — структур свелась к составлению невыполнимых планов, к передаче директив по телефону или курьерами на предприятия, а также к попыткам разрешить нескончаемые конфликты между центральными и местными органами.

Коммунизм отождествлялся с централизмом. Хозяйственные единовластные органы стремились концентрировать в своих руках все ресурсы и распределять их по нарядам и ордерам. Возник институт чрезвычайных комиссаров, включавший 7,5 тыс. «ответственных работников». Им подчинялись все «аппараты»; они были наделены правами смещения и ареста должностных лиц, реорганизации учреждений, изъятия товаров на складах и у частников. С их помощью власть из центра старалась решить все проблемы[163]. Разрастание бюрократии сопровождалось усилением ее полномочий. Однако, несмотря на все это, дело шло к катастрофе. В марте 1921 г., выступая на X съезде РКП(б), Ленин откровенно признал: «Аппараты плохи. Главки все ненавидят»[164].

Отсутствовали внутренние стимулы развития. На предприятиях вводилась уравнительная система оплаты труда, при которой высоко- и низкоквалифицированные рабочие получали одинаково[165]. По причине крайне низкой мотивированности работников промышленность развалилась. В самом деле, только из-за полной организационной неразберихи могло появиться упомянутое диковинное учреждение Чеквалап. Тем не менее в ленинском окружении утвердилось представление о том, что отказываться от определившихся хозяйственных методов не стоит. Гипнотическое воздействие идеологической установки на ликвидацию частной собственности и эксплуатации было столь велико, что крах экономики стал восприниматься как победа коммунистических начал. Считалось, что созданная с огромными усилиями социалистическая система хороша — вот только война с «белыми» мешает; надо подождать. Показательно, что план ГОЭЛРО (Государственной электрификации России), утвержденный в декабре 1920 г. на VIII съезде Советов и рассчитанный на перспективу в 10–15 лет, делал ставку на военно-коммунистические методы хозяйственного строительства.

Вопреки здравому смыслу, в ноябре 1918 г. была полностью национализирована оптовая и розничная торговля; большинство коммерсантов объявлялось врагами со всеми вытекавшими карательными последствиями. Городская экономика превращалась в единое государственное предприятие. Был нарушен ключевой экономический закон, согласно которому усиление роли государства в народном хозяйстве может осуществляться только при условии соответствующего усиления организованности ее структур и институтов. В советской России наблюдался обратный процесс разрушения последних.

Видные современные статистики, россиянин Андрей Маркевич и американец Марк Харрисон, в своей монографии 2013 г. пришли к выводу о том, что «экономический спад в период революции и Гражданской войны был более значительным, чем это следует из предыдущих исследований». Стержневой причиной хозяйственного коллапса они называют «агрессивную политику военного коммунизма, сопровождавшуюся широкомасштабной конфискацией имущества и государственным произволом». По справедливому утверждению авторов, «собственно военные столкновения» нанесли значительно меньше ущерба[166]. Приведем еще один выразительный факт. Важнейшая для России текстильная отрасль пережила такое падение производительности, какое можно назвать полной катастрофой: количество веретен с 7 млн летом 1917 г. уменьшилось до 350 тыс. летом 1920 г.[167] Все домны страны потухли, прекращали работу угольные шахты. По данным председателя ВСНХ А. И. Рыкова, даже на «ударных» военных предприятиях бракованная продукция составляла до 90 % всего объема производства[168].

В 1920 г. (в сравнении с началом мировой войны) продукция крупной промышленности составляла 13 %, а мелкой — 44 %. Небольшие частные предприятия удачно сопротивлялись военно-коммунистическому хаосу. Было очевидно, что их огосударствление никак не стояло на повестке дня. Однако, вопреки здравому смыслу, доктринеры из ВСНХ приняли 20 ноября 1920 г. постановление «О национализации мелкой и средней промышленности» — обобществлялись мастерские, на которых трудилось от пяти человек (если функционировал «мотор» — двигатель) и от десяти (если «мотора» не было)[169].

Исполнительская дисциплина в аппарате управления была крайне слабой. Поэтому на местах в циркуляры обычно не вчитывались, а, руководствуясь «классовым чутьем», попросту прогоняли хозяев всех предприятий, объявляя последние государственными. Национализировались деревенские кузницы, ветряные мельницы, швейные мастерские[170].

Национализацию, то есть покушение на ключевые права большой части населения, можно рассматривать как одну из причин Гражданской войны. Вместе с тем обусловленные ею разрушение экономики и ухудшение положения народа стали причинами подъема забастовочного движения, представлявшего одну из форм социального противостояния. Жестоко подавлялись рабочие стачки в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани[171]. Экономический кризис сочетался с социальным и политическим.

На рубеже 1917–1918 гг. были аннулированы ценные бумаги, акции и облигации, а также арестовывались вклады граждан в сберегательных кассах. Советская Россия отказалась от своих международных долгов. В нарушении всех государственных обязательств российские революционеры не обнаруживали ничего зазорного, ибо аннулирование займов они рассматривали в контексте приближавшейся мировой революции. Так, заместитель наркома финансов А. И. Потяев писал: «Когда в этих (развитых) странах рабочий класс захватит власть, он признает полностью наше аннулирование, и таким образом мы полностью избавимся от эксплуатации»[172].

Предметом особой ненависти большевиков стал банковский капитал. Утром 14 декабря 1917 г. отряды Красной гвардии заняли основные кредитно-финансовые учреждения столицы, после чего ВЦИК принял декрет об их национализации. Выразительно, что массовое обобществление произвели в отношении указанных учреждений гораздо раньше, нежели в промышленности. Большевикам не терпелось поскорей разорить врага, определявшегося по критерию социального происхождения. В данной связи неясно было, как поступить с кооперативными кредитными товариществами. Все-таки кооперация — не вполне капитализм. Недаром последним огосударствленным (в декабре 1918 г.) банком стал кооперативный Московский народный банк. Действовавшие при его участии общества и союзы прекращали существование.

Вновь созданный Государственный Народный банк, объединенный с казначейством и подчиненный ВСНХ, фактически превратился в обычную центральную расчетную кассу. Вместо банковского кредитования вводилось организованное из центра государственное финансирование и материально-техническое снабжение. Хозяйство все более натурализовывалось. Накапливать капиталы легальным путем становилось невозможно, в результате расцвела пышным цветом теневая экономика.

Денежный оборот от месяца к месяцу все чаще заменялся системой лимитированного распределения по «заборным» книжкам. Уже в начале 1918 г. один из известных деятелей ВСНХ Юрий Ларин предлагал вообще упразднить деньги. Его призывы принимались на ура рядовыми коммунистами. Журналист В. Брянский в июне 1918 г. высказывался: «В деньгах все зло, они должны быть уничтожены… стоит только уничтожить деньги… воцарятся абсолютная свобода, свободный труд, свободная любовь и свободная совесть»; Брянский недоумевал, «почему этот главный корень зла не может быть вырван сейчас же, немедленно»[173]. Большинство коммунистической элиты (А. Рыков, Е. Преображенский и др.), настроенное примерно в том же духе, признавало идеологическую несовместимость социалистического строя и финансовой системы. Тем не менее оно остереглось незамедлительно разрушить последнюю. Предложение Ларина в тот раз отвергли исключительно из-за его «преждевременности»[174]. Был выбран курс непротиводействия (иногда — поощрения) галопировавшей инфляции. Большевики перестали контролировать денежную эмиссию. Символично, что финансирование промышленности (наряду с Наркоматом финансов) было поручено органу управления индустрией — ВСНХ[175]. Денежные сделки становились бессмысленными, им на смену приходила меновая торговля. Россия вступала не в коммунизм, а в средневековье. Остряки говорили: национализация торговли означает, что вся нация торгует.

Со временем отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами. Решающую роль в снабженческо-распределительной сфере начал играть мешочнический натуральный обмен. Большевики все чаще проповедовали идею ненужности денег, поскольку дела со строительством социализма и даже коммунизма так далеко продвинулись. Стоимость «совзнаков» стремилась к нулю. За годы военного коммунизма денежная масса увеличилась в 11 тыс. раз. Для сравнения: покупательная способность рубля в 1917 г. уменьшилась в 4–5 раз. Уже в 1919 г. до 60 % бюджетных доходов тратилось на печатание новых рублей. За незамедлительную отмену денег принялся агитировать крупный большевистский хозяйственник В. В. Оболенский (Н. Осинский). Идеолог партии Н. И. Бухарин полюбил выступать с модными публичными заявлениями о том, что снижение роли денежного обращения создает условия для перехода к коммунизму[176].

Ликвидировав основы цивилизованных рыночных отношений, большевики упразднили предпринимательство и лишились важной статьи доходов — налогов. Их место заняло такое явление, как «контрибуция». На революционном новоязе это слово обозначало обложение данью буржуазных слоев населения. На первых порах местные чиновники так увлеклись денежным обложением зажиточного населения, что центру ничего не осталось. Тогда в октябре 1918 г. ВЦИК принял декрет «О чрезвычайном налоге», разделивший сферы интересов регионов и высшего начальства. Кампании по сборам чрезвычайных налогов объявлялись периодически центральными и местными органами и рассматривались в виде акции по «уничтожению эксплуататоров как класса». В феврале 1919 г. «имущие классы» Харькова обязывались сдать 600 млн руб., в апреле штраф в 500 млн был наложен на «буржуазию» Одессы[177].

До нас дошли показательные документальные свидетельства местного чрезвычайного налогообложения. 15 марта 1919 г. Грайворонский уездный исполком Курской губернии «наложил контрибуцию на буржуазию для местных нужд уезда пять миллионов рублей», 20 июля Дорогощанский волостной ревком Грайворонского уезда указал «разрешить для содержания волостного ревкома наложить контрибуцию в сумме ста тысяч рублей на лиц по усмотрению волостного ревкома». На местах контрибуцию накладывали на владельцев граммофонов, бобровых шапок и воротников, выездных лошадей, квартир, состоявших из более чем трех комнат, и т. п.[178] Россиян, пытавшихся уклониться от контрибуций, не просто арестовывали, помещали в тюрьмы и концлагеря; их объявляли заложниками, то есть в условиях «красного террора» именно они должны были подвергаться смертной казни за «преступления контрреволюционеров». Вот как объяснил в декабре 1919 г., кто такой заложник, Ф. Э. Дзержинский: «Это пленный член того общества или той организации, которая с нами борется. Причем такой член, который имеет какую-нибудь ценность, которой противник дорожит, который может служить залогом того, что противник ради него не погубит, не расстреляет нашего пленного товарища»[179]. Сбор чрезвычайных налогов большевиками рассматривался как форма классовой войны.

Организация контрибуций, реквизиций и конфискаций стала значимым направлением политической деятельности, которое идеологически презентовалось как исторически обусловленная форма экспроприации экспроприаторов. На деле оно воплотило в себе те процессы, которые можно определить как возврат общества к изжившим себя традициям вековой давности. Реквизициями занимался князь Игорь и — вспомним — сильно пострадал от возмущенных древлян. Во времена Анны Иоанновны «доимочный приказ» посылал в деревни взводы солдат для реквизиций домашнего скота и скарба; крестьяне, не соглашавшиеся добровольно отдавать свое добро, арестовывались, заковывались в кандалы, отправлялись в тюрьмы. В итоге оказывалось, что расходы по осуществлению таких акций редко возмещались отнятыми у селян провиантом и имуществом.

Увлечение конфискациями достояния граждан было присуще не одним российским руководителям. В 1918 г. германские власти предпринимали попытки наладить реквизиции продовольствия на территории Украины. К каким только средствам они не прибегали! Например, специально обученные собаки отыскивали спрятанный хлеб. Однако наладить эффективную государственную систему сбора продовольствия на Украине немецкие власти не сумели. Вместе с тем успешно развивалось «посылочное» направление снабжения германского фатерланда провиантом: немецким солдатам разрешили закупать провизию у крестьян и ежедневно отправлять домой по десять фунтов в деревянных коробках. У армии появился серьезный стимул организации продовольственного снабжения — и дело пошло. Большую часть из полутора миллионов тонн продуктов, доставленных с Украины в 1918 г. в Германию и Австро-Венгрию, собрали именно таким частным образом. Фактически это была форма немецкого мешочничества, только (в отличие от отечественного нелегального снабжения) поощряемая властью. Примечательно, что на Украине пришлось открывать многочисленные лесопилки и столярные мастерские для изготовления ящиков, в которых военные отправляли домой свои посылки[180].

Большевистских вождей России ничему не научил негативный опыт предшествовавших поколений и современников-иностранцев. В данном случае они соглашались с утверждением А. В. Суворова о том, что «там, где русскому здорово, немцу — смерть».

Реквизиционную вакханалию вовсю развернули на местах большевистские органы, поощряемые «центром». Ревкомы, исполкомы и еще десятки организаций выдавали ордера на проведение обысков и реквизиций. Часть отнятого у жителей имущества транжирилась самими экспроприаторами, среди которых находилось немало любителей легкой жизни за чужой счет. Однако оставшуюся часть реквизированных у «эксплуататорских» классов «излишков» все же свозили на склады совнархозов, исполкомов, чрезвычайных комиссий. Распределение экспроприированного имущества между лояльными гражданами осуществлялось по ордерам, удостоверявшим нехватку у них обуви, одежды или мебели.

Изъятие у буржуазии сапог, пальто и стульев верховное руководство мало интересовало. Другое дело — сохранившиеся у населения драгоценности, золото. В начале 1919 г. большевистские правители решили прибрать их к рукам. В этой сфере «революционный» процесс осуществляли не «на глазок», а по инструкции. Развернулась кампания по отъему у граждан ценностей стоимостью свыше 10 тыс. руб., изделий из золота весом более 16 золотников (около 70 грамм).

При ВЦИК действовала комиссия, отвечавшая за наполнение складов «красных подарков» реквизированным у «буржуазии» имуществом. Их развозил по фронтам нарком по военным делам Л. Д. Троцкий. Из приказа коменданта штабного поезда Троцкого Р. А. Петерсона от 12 августа 1919 г. узнаем, что в перечень презентов для героев входили: «Золотые мужские часы с боем, цепочкой, брелоком…, золотое обручальное кольцо тяжеловесное…, золотая дамская шейная для муфты цепь»[181].

В период «смуты» 1918 — начала 1920-х гг. массовая реквизиционная практика распространилась не только на домашнее имущество «буржуазии», но и на складские запасы и на товары торговцев. Порядка з учете изъятых вещей, ценностей и провизии не наблюдалось. Акты с подробными перечнями реквизированных предметов отсутствовали. В лучшем случае экспроприаторы писали: изъяты «корзина, завернутая в рогожу», «ящик с вещами», «ящик запертый». В вещевых хранилищах имущество разворовывалось. Например, в отчете за 1919 г. Челябинской реквизиционной комиссии значилось, что проверка «обнаружила в складе учетной комиссии совершенный хаос: вещи валяются как попало, не разобраны — в одном ящике можно найти все, а в другом пусто. Служащие праздно ходят из угла в угол, произвольно роются в вещах»[182]. Полный беспорядок царил и на складах губернских чрезвычайных комиссий[183]. Запасы отнятого у населения добра погибали — таков был результат многочисленных военно-коммунистических экспроприаторских кампаний.

Интерес представляет обнаруженный автором в архивном фонде доклад «О продовольственных реквизициях», составленный в середине 1918 г. контролером петроградского губернского Комиссариата по продовольствию И. А. Кржижановским. Он сформулировал вывод: «Октябрьский переворот внес полный хаос и дезорганизацию в реквизиционную деятельность как продовольственных, так и других организаций». По мнению аналитика, результат данных разрушительных процессов стал вот таким: «С этого момента [с переворота. — А. Д.] начинается повальная, бесконтрольная и самовольная реквизиция, в значительной мере способствовавшая настоящему отчаянному продовольственному положению страны». Далее Кржижановский обнаруживал разрушение всякого порядка, которое в полной мере проявилось в принятии постановлений, предписывавших конфискацию перевозившихся в ручном багаже продуктов «всевозможными советами, комитетами и прочим»[184]. Адресат контролера — заместитель председателя петроградской ревизионной комиссии (фамилию установить не удалось) — усилил критическую направленность аналитической записки и на полях страницы сделал резюме красным карандашом: «Хаос и злоупотребления при проведении реквизиций происходят ввиду отсутствия какой-либо организованной власти»[185].

Реквизиции проводили все, кто имел оружие и право выдавать мандаты. Вместе с тем государство, существовавшее за счет изъятий товаров у населения и организаций, претендовало на роль монополиста в сфере их проведения. Недаром экономический отдел Лужского совета депутатов (совнархоз) 10 декабря 1918 г. разослал волостным «совдепам» телеграмму, в которой строго в очередной раз распорядился: «Всякого рода конфискации и национализации имущества в пределах Лужского уезда без разрешения Совета народного хозяйства воспрещаются»[186]. Как видно, любой мог прийти и ограбить по «всякого рода» поводам. Эту вакханалию остановить телеграммами было затруднительно. По-прежнему вместе с уполномоченными государством организациями экспроприаторами выступали прикрывавшиеся его титулом организации и коллективы[187]. Например, имеются в виду воинские части. «Отличались» в данной связи работники железнодорожной охраны. Так, осенью 1918 г. «чины охраны» Ириновской железной дороги под Петроградом неоднократно уличались в мародерстве: под лозунгом борьбы с мешочничеством они отнимали у пассажиров картофель и молоко. В архивном деле — в докладе петроградской ревизионной комиссии «По делу о реквизиции продуктов на Ириновской железной дороге» — упоминается интересный и показательный факт: на станции Нева 22 сентября 1918 г. отряд из 10 охранников «отнял у гражданина Михайлова 66 бутылок молока, из которых 35 бутылок были распиты в переулке». Все, что мародеры не «распили», они продали на станции по 4 рубля за бутылку.

Вместе с тем линейные служащие не упускали возможностей заняться коммерцией. В том же деле говорится об оптовой закупке охранниками «у проезжавших» молока для «продажи его в своем ларьке где-то на Выборгской стороне». Примечательно, что известие о таком гешефте отнюдь не удивляло ревизоров; речь шла о распространенном в рассматриваемое время явлении[188].

Марксистские программные положения об экспроприации экспроприаторов на практике освящали обычный грабеж простых граждан.

Советская жилищная политика, основы которой оформились при военном коммунизме, рассматривалась властью как мощное и эффективное средство управления людьми. Она была выражением курса на тотальное огосударствление и применялась в качестве средства дисциплинарного воздействия на «нетрудящихся» и нарушителей порядка. Жильем власть поощряла и наказывала граждан.

Военный коммунизм был комплексной политикой, смысл которой состоял в развертывании наступления на любые виды частной собственности. Под ударом оказалась в том числе жилищная сфера. Большевики объявили о национализации квартир и комнат в городах в декрете, опубликованном в виде проекта 25 ноября 1917 г. и окончательно утвержденном 20 августа 1918 г.; в селах допускалась реквизиция домов по решениям сельских сходов. Отменялись все сделки по продаже, покупке, залогу недвижимости и земли в городах. Власть приступила к реквизициям «богатых» квартир; к ним относились те, в которых количество комнат превышало число членов семьи (двое детей приравнивались к одному жильцу). Лишние комнаты следовало немедленно освобождать для заселения в них семей красноармейцев и рабочих. Мебель при этом следовало оставлять на месте[189]. В 1919 г. определяется жилищная человеко-норма — 8–9 кв. м, в результате чего в одну крупногабаритную «буржуазную» комнату стали вселять нескольких граждан. Так возникли юридические основания для постоянного преумножения численности коммунальных квартир «покомнатно-посемейного заселения».

Переезды пролетариата в барские квартиры поощрялись материально. Рабочие получали субсидии на перевозку вещей, они освобождались от платы за проживание. Между тем в городские центры охотно переселялась в основном молодежь, стремившаяся жить отдельно от родителей и создававшая на новых местах обитания бытовые коммуны. Большинство трудящихся, памятуя о транспортных проблемах («барские» квартиры находились в центре городов, а заводы на окраине), предпочитало оставаться в своих прежних домах. Кроме того, традиционному образу жизни соответствовали индивидуальные домики на окраинах крупных поселений с клочком земли и собственным огородом. Массовое распространение коммуналок будет относиться к 1920-м гг., когда в города направится масса выходцев из деревни и они будут рады любому жилью.

Наряду с «уплотнением», широко распространилась практика простого изъятия «богатых» квартир с выселением бывших владельцев. Для выполнения директив, относившихся к жилью, при местных органах власти, а также и при партийных комитетах, создавались специальные комиссии, отделы или секции. Они проводили учет помещений и их распределение. Получив ходатайство от интересанта (чиновника, активиста), организации выдавали разрешения такого типа: «Дано сие… в том, что ему разрешено исполнительным комитетом реквизировать квартиру для канцелярии там, где ему понравится, что подписью и приложением печати удостоверяется». Впрочем, чаще все-таки выдавались мандаты на конфискацию жилья по определенному адресу. После того как заинтересованное лицо получало на руки документ, на имя «буржуя» — хозяина квартиры — приходило извещение, имевшее следующую форму: «Уездный исполнительный комитет предлагает Вам очистить помещение в двухдневный срок». Если имярек не подчинялся, то его незамедлительно выселяла милиция[190].

Не приходилось говорить даже о намеках на законность. В частности, на Первом губернском съезде Костромской организации РКП(б), проходившем 12–14 сентября 1918 г., была принята резолюция, провозглашавшая: «В городах следует последовательно проводить красный экономический террор, национализируя дома, торговлю, движимость, последние средства собственнического господства»[191].

Следуя своей классовой политике, новая власть ликвидировала социально-профессиональную группу домовладельцев. Взяв на себя ответственность за поддержание в порядке муниципального жилого фонда, власть столкнулась с неразрешимыми задачами. Ее работники были не в состоянии чинить канализацию, поддерживать чистоту, эвакуировать мусор в тысячах зданий. Поэтому еще в декабре 1917 г. декретом Совнаркома вопросы хозяйственного обслуживания и «поддержания в нормальном эксплуатационном состоянии домовладений» передавались в ведение домовых комитетов, существовавших в России с 1914 г. Однако их социальный состав властям не понравился. В результате его «чистки» и удаления «чуждых» элементов возникли домовые комитеты бедноты (домкомбеды). Они избирались на общих собраниях граждан, проходивших под контролем со стороны партийных и советских структур[192].

В некоторых случаях выборным органам удавалось опираться на самодеятельность жильцов в целях сохранения домов от грязи, холода, хулиганов и грабителей. Однако в центральных районах, где вместе со старожилами селилась съехавшаяся со всех городских концов разношерстная публика, это удавалось редко. Домкомбеды чаще покрывали виновных в порче имущества, чем призывали к порядку или наказывали. Квартирами пользовались бесплатно, доставались они даром, чувство ответственности за их состояние у горожан не выработалось. Незаинтересованность, обезличивание, безответственность принесли много вреда. «Стоит дом на лучшей площади, — свидетельствовал государственный деятель В. И. Невский, — в начале осени с крыши содрали три листа железа, пошел дождь — погиб третий этаж, люди из него выселились; пошел снег — погиб потолок второго этажа, теперь дом, хороший каменный дом, необитаем. А сколько таких домов!»[193] Многие деревянные дома не отапливались и были буквально «съедены» жуками-вредителями. Часть зданий разобрали и пустили на дрова.

По данным одной санитарной ревизии, в Петрограде к 1922 г. было зарегистрировано 600 зданий, «по своему состоянию угрожающих общественной безопасности»[194]. В коридорах обнаруживались кучи мусора, полы в комнатах выламывались на топливо. Водопровод, канализация не действовали. Вместо уборных использовались пустовавшие комнаты. Нижние этажи представляли «вредную клоаку», нечистоты выливались в окна, мусорные ямы были переполнены[195]. Похожая ситуация складывалась в других городах; так, в начале 1920-х гг. в Моссовете скопилось значительное число заявлений граждан с просьбой разрешить вернуться в старые места проживания (в подвалы и на чердаки) по причине негодности новых жилищ[196].

Новая жилищная политика, выразившаяся в ликвидации права частной собственности на недвижимость и упразднении слоя домовладельцев, вызвала нарушение системы попечения о жилищах. У жильцов отсутствовала мотивация к вложению личных труда и денег в поддержание своих домов в бездефектном состоянии. Система выселений, уплотнений, переселений вызывала постоянную смену обитателей зданий, а также рождала у граждан чувство неуверенности в длительности пользования жильем. «Та хозяйственная работа, которая так важна для сохранения жилища — вовремя вставить стекло, законопатить щели, вбить гвоздь, залатать крышу — повседневный ремонт, отсутствие которого приводит к быстрому и прогрессирующему разрушению жилища, — почти совершенно исчезла во время революции, ибо лишилась своей основы: заинтересованности в сохранении жилища со стороны его обитателя, неуверенного в завтрашнем дне», — писал в 1921 г. журнал «Коммунальное дело»[197].

Военный коммунизм нанес огромный вред жилищно-коммунальному фонду страны. В 1920-е гг. компенсировать потери не успели. Они усугубились в ходе «реконструктивных» кампаний 1930-х гг. Жилищный кризис стал атрибутом и фактором советской общественной жизни на всем ее протяжении.

Усилению контроля за обществом во многом содействовало установление всеобщей трудовой повинности. Еще в декабре 1917 г. В. И. Ленин, выступая на заседании бюро Высшего совета народного хозяйства, настаивал на распространении трудовой мобилизации на все население в возрасте от 16 до 55 лет. Тогда ее введение назвали преждевременным, поскольку контроль за населением установить оказывалось невозможно по причине отсутствия стабильных структур нового государства. Тем не менее принятая 3 января 1918 г. «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (до июля 1918 г. она фактически являлась конституцией республики, а затем стала ее составной частью) декларировала переход к трудовой повинности. На первых порах положения Декларации применяли к «эксплуататорским» классам, представители которых стали вовсю использоваться на грязных и неквалифицированных работах — уборке снега и мусора, рытье окопов; во время эпидемии холеры «буржуазия» была мобилизована на опасную работу по захоронению холерных трупов[198]. Детали проекта прикрепления трудящихся к производственным участкам обсуждались на Первом Всероссийском съезде комиссаров труда в том же январе[199].

Дело оказалось сложным и потребовало длительной подготовки. Только в конце 1918 г. был окончательно принят Кодекс законов о труде, в котором регламентировались правила и порядок распространения трудовой повинности на всех без исключения трудоспособных граждан 16–50 лет. Они обязывались встать на учет в отделах распределения рабочей силы и работать там, где прикажут. Обычной практикой стало объявлять о призыве рабочих и специалистов различных отраслей на государственную службу, как это делалось с набором в Красную армию. Уклонисты подпадали под юрисдикцию военного трибунала[200].

Был учрежден Главный комитет трудовой повинности (Главкомтруд), возглавлявшийся главным чекистом Ф. Э. Дзержинским и включавший в себя представителей ведомств и ВЦСПС. При нем стали одна за одной возникать комиссии со сложными и длинными названиями, например Комиссия по рациональному использованию привлеченной в порядке трудовой повинности рабочей силы для приведения в нормальное рабочее состояние населенных пунктов России (Чрезкомздрав). Важную роль играли создававшиеся на местах многочисленные комиссии по трудовой повинности (комиструд). В их функции входило выявление так называемых труддезертиров, которых предлагалось заставить приступить к работам. В данной связи Москомтруд разместил в 1920 г. в газете такое воззвание: «Честный гражданин, посмотри, сколько расплодилось паразитов на твоем теле — здоровых и крепких людей, которые торгуют разным хламом, ситром и квасом». Далее предлагалось: «Бери их за шиворот и веди в комиструд, райкомтруд или горкомтруд, там дадут им работу, заставят трудиться на общее благо»[201]. Кроме того, эти организации устраивали облавы на «лежебоков, лодырей», в которых участвовали многие тысячи милиционеров, активистов партийных и советских органов. Оригинальностью отличались формы проведения облав в национальных районах. Так, в Фергане окружали мечети; иногда специально устраивали массовые мероприятия, чтобы собравшихся задержать и привлечь к работам. В конце концов местных жителей не удавалось собирать ни на какие митинги и собрания, а киргизы-кочевники Семиреченской области даже перестали приближаться к населенным пунктам[202].

Комиссии Главкомтруда сосредоточились на оформлении и выдаче гражданам заменивших дореволюционные паспорта трудовых книжек. Менять место работы, зафиксированное в этом документе, без разрешения администрации не позволялось. В трудовых свидетельствах, кроме общих сведений о человеке, приводились данные о грамотности и судимости, содержались информация о местах проживания и занятиях до революции, об имущественном положении и т. п. Процесс оформления книжек оказался столь длительным, что основная масса трудящихся на руки получить их до отмены при введении нэпа не успела.

При этом из-за отсутствия безработицы и контроля со стороны мотивированных частных собственников дисциплина на предприятиях катастрофически упала. Пролетариям революционная власть внушала мысли об их исключительных правах, и они, ощутив себя новой аристократией, переставали напрягаться на своих рабочих местах. В итоге большевистская элита пошла уже в 1919 г. на создание при губернских и уездных отделениях профсоюзов товарищеских дисциплинарных судов. Такие органы не включались в судебную систему, но обладали самыми серьезными полномочиями: могли отправить нарушителей на тяжелые работы и даже в концлагерь[203]. Это было покушение на права «авангарда», ради которого творилась революция. На пленуме ВЦСПС 50 октября 1919 г. один из выступавших, оправдывая репрессии против пролетариата, заявил: «Мы дурные элементы садим в концлагерь. Мы должны сказать рабочему, что ты до тех пор рабочий, пока дисциплинирован. С момента, как он перестает быть рабочим, с ним покончены расчеты»[204].

Хуже всего обстояли дела с трудовой дисциплиной на транспорте. Для ее укрепления в феврале 1919 г. был создан Главполитпуть. Формально он числился Главным политотделом Наркомата путей сообщения, но на деле работал под непосредственным руководством ЦК РКП(б). Данная организация действовала через армию направленных на железнодорожные участки комиссаров; на каждые 4 вагона приходилось по одному комиссару[205]. Они создавали Бюро по борьбе с прогулами. Предметом особого внимания становились врачи, обеспечивавшие транспортных рабочих медицинскими справками о болезни. Сомнительных больных отправляли для переосвидетельствования не куда-нибудь, а в особый отдел ВЧК. Отпуска по болезни стали выдаваться специальными комиссиями, в состав которых входили по два врача, а также представители профсоюзов и администрации предприятий. При таком составе мнение докторов — «буржуазных специалистов» — во внимание не принималось. Газета «Известия ВЦИК» сообщала: «Во всех приемных покоях и при врачах поставлен контроль сознательных товарищей, которые парализуют прогулы и шкурничество»[206].

В конечном счете процедуры трудовых мобилизаций распространились на вооруженные силы. В 1920 г. дело дошло до того, что крупные воинские формирования начинают преобразовываться в трудовые армии, которые широко использовались в строительстве, восстановлении предприятий. На солдат возложили погрузочно-разгрузочные работы, заготовку и вывоз дров, очистку железных дорог от снега. Образовались Кубано-Грозненская, Украинская, Петроградская, Казанская и еще несколько армий, в которых числилось 5 млн чел. Армейские органы преобразовывались в учетно-статистические, плановые, технические и т. д. отделы. Были учреждены советы трудовых армий, подчинявшиеся военному ведомству и постоянно конфликтовавшие с главками; возникали острые трения между всеми ими и центральными хозяйственными учреждениями[207].

Решение о переводе с боевого на хозяйственный фронт целых армейских соединений состоялось в январе 1920 г. Девятый съезд РКП(б) его одобрил и благословил. С докладом по данной проблеме выступил нарком Л. Д. Троцкий, развивавший проект распределения трудящихся в соответствии с хозяйственным планом и «единством замысла». Он рассуждал о том, что «рабочая масса не может быть бродячей Русью. Она должна быть перебрасываема, назначаема, командируема точно так же, как солдаты». В приказе по Первой трудовой армии Лев Давыдович распорядился: «Части, недобросовестно относящиеся к трудовым обязанностям, перечислять в штрафные, устанавливая для них строжайший режим». Бездельников нарком отдавал «в распоряжение революционного трибунала армии»[208].

Вместе с тем известие о создании трудовых армий с энтузиазмом встретили члены компартии и государственные чиновники; в статьях, брошюрах, докладах изучаемого времени звучали дифирамбы трудармиям, которые якобы являлись авангардом коммунистического строительства. «Видела ли история человечества более грандиозное и знаменательное начинание, — восклицал член Реввоенсовета Юго-Западного фронта Р. И. Берзин. — Нет! Это новый, великий шаг вперед в сфере организации массового принудительного труда — всеобщей трудовой повинности, теперь в государственном масштабе, а затем — настанет время — и в мировом масштабе»[209]. Известный поэт Демьян Бедный свои восторг и энтузиазм выразил в стихотворении «Песня труда», в которой обнаруживаем такие строки: «Вставайте, воины труда,/ Вас ждет великая страда,/ Последний трудный переход / К счастливой жизни без господ».

Сам Ленин очень высоко оценивал значение рассматриваемой архаичной модели трудовых формирований, назвав их деятельность «практическим осуществлением» коммунистического труда[210]. На самом деле апологеты военного коммунизма тешили себя иллюзиями. Где бы ни работали трудармейцы или мобилизованные, везде они встречались с серьезными бытовыми и продовольственными проблемами. Их дешевый труд мало ценился, и никакое начальство не собиралось совершенствовать его организацию. К 1921 г. станет очевидной крайне низкая эффективность принудительной работы, вождь и его соратники забудут о своих восторгах по их адресу.

Перейдем к характеристике «военного коммунизма» в сфере информационно-пропагандистской. Именно она представляла тот широкий общественный контекст, который и предполагал ускорение движения по пути утопизма. Недаром советская власть уже в начале 1918 г. заменила старый календарь на новый: первый день после 31 января был объявлен 14 февраля. И дело не сводилось к введению распространенного в Европе григорианского календаря (вместо юлианского). Провозглашался разрыв с эпохой царизма.

Осуществлялась массированная пропаганда новых революционных морально-этических ценностей, коренным образом изменялось народное образование. В целях формирования нового мироощущения активно использовались средства массовой информации, различные формы искусства. Модными стали идеи коммунистического быта и общественного воспитания детей. Утопическая идея упразднения семьи как имущественно-правового и воспитательного института была господствующей среди партийных теоретиков[211]. Заместитель наркома просвещения, известный историк М. Н. Покровский указывал на поражавшую большевиков динамику общественных изменений: «Темп, быстрота процесса страшно ускорились. Нас пьянила в известной степени эта быстрота». Ленинцы впадали в эйфорию. Об этом Покровский говорил так: «Дело пошло таким темпом, что нам казалось, что мы от коммунизма, — коммунизма, созданного собственными средствами, не дожидаясь победы пролетарской революции на Западе, — что мы от этого коммунизма очень близко»[212].

Большевики обрушились на религию, преследуя цель заменить ее марксизмом-ленинизмом. Уже в самом начале 1918 г. публикация декретов об отделении церкви от государства и школы от церкви стала сигналом к развертыванию кампании репрессий в отношении священнослужителей; многие были арестованы и расстреляны. В школах вместо икон обязательно развешивали портреты Маркса, Ленина. Массовое производство изображений новых вождей было налажено для того, чтобы вытеснить из домашнего обихода лики святых. В годы «военного коммунизма» самой эффективной формой идеологического воздействия считались массовые митинги. На них блистали красноречием наркомы: просвещения — А. В. Луначарский и социального призрения — А. М. Коллонтай, по военным делам — Л. Д. Троцкий. Поражал аудиторию красноречием заместитель наркома по морским делам (сокращенно: замкомпоморде) Ф. Ф. Раскольников и другие большевистские «звезды». «Это уже не митинги, а священнодействие какое-то», — так отзывался очевидец о массовом собрании, на котором выступал Луначарский. Нередко митинги сопровождались шествиями со штандартами и знаменами, что напоминало ритуальную практику ношения святых хоругвей во время православного крестного хода. Всюду слагались и распевались мадригалы в честь победы над врагом всеобщего счастья. Так творилась новая мифология.

Особое значение большевики придавали организации всяческих массовых революционных празднеств, рассматривавшихся как приоритетное направление политической деятельности партийного государства. В смысле упрочения своего авторитета коммунисты поступали очень разумно. Судя по воспоминаниям очевидцев, проживавшие на «белой» территории молодые россияне не очень-то ценили изобилие местных базаров, зато с жадностью слушали рассказы о советских праздниках, митингах, парадах и «страстно желали увидеть этот рай земной»[213]. Восторг у них, например, вызывали сообщения о публичном сожжении чучел Колчака. Расскажем во всех подробностях о содержании карнавальной сферы советской действительности.

Для организации массовых зрелищ, устраивавшихся большевиками в первые послеоктябрьские годы, использовались открытые городские пространства в качестве сцен, а общественные здания — в качестве театрального реквизита. Постановки под открытым небом с участием десятков актеров знакомили зрителей с историей многих революций, закономерно закончившихся в России в 1917 г. торжеством большевизма. На фоне превращенных в символические декорации фасадов домов артистами изображалось триумфальное шествие нового режима[214].

Первый массовый праздник, устроенный правящей партией большевиков, выпал на 1 мая 1918 г. Наркомом по делам просвещения А. В. Луначарским, отвечавшим за устройство революционных торжеств, были привлечены сторонники новой власти из числа авангардистских деятелей искусства. Площади Петрограда и Москвы украсились плакатами и панно, проводились многотысячные митинги, ночью устраивались фейерверки[215]. Для декорирования городов по случаю праздников красного календаря выделялись очень крупные денежные суммы, привлекались армии статистов для массовых зрелищ.

К первой годовщине Октябрьской революции, отмечавшейся 7 ноября 1918 г., торжества приобрели более выразительные и монументальные формы. Праздничный проект включал открытие ряда памятников героям революций разных эпох и произнесение по этому поводу речей. Выделялась речь самого В. И. Ленина, с которой он выступил на открытии мемориальной доски в честь павших борцов за народную свободу. Примечательно, что впервые в центре праздничного ритуала появилась фигура главы РКП(б). К нему стекались массы людей, он находился в центре демонстрации. Режиссеры праздника сосредоточились на личности вождя. Его мистические свойства представали в особом ореоле в контексте недавнего покушения Фанни Каплан, когда он «чудесным образом» спасся. Так начиналось формирование культа личности. Поскольку «красными» руководили перспективно мыслившие политики-интриганы, а «белыми» — прямолинейные генералы, то и использовали первые возможности пропагандистского аппарата гораздо эффективнее и полнее.

Кроме столиц, массовые мероприятия проводились в Воронеже, Челябинске и других городах[216]. Агитационные поезда и пароходы, передвижные типографии и кинопередвижки — все это использовали ленинцы в целях идеологизации населения. Все представительские атрибуты династического правления упразднялись. Сложилась символика нового режима: серп и молот как государственные символы, гимн «Интернационал», красная звезда как эмблема новой армии, красное знамя как государственный флаг. Красный цвет имел религиозное значение глубины, а красная звезда была связана с представлениями православия о спасении.

Вместе с тем в первые послереволюционные годы большевистские праздники оставались атрибутом городской культуры. Нередко крестьяне их путали с шествиями сектантов[217]. При этом партийные идеологи религиозную семантику символов и обрядов сознательно старались применить в своих целях. Фактически советские праздники становились квазирелигиозными процессиями, устройству которых коммунисты учились у христианской церкви[218]. Предполагалось, что в перспективе простые люди будут приучаться к советской символьной системе, шаг за шагом отчуждаясь от религии и традиции.

Пропагандистские установки большевиков отличались крайней ригористичностью. Они вовсю раскрутили маховик «антибуржуйской» пропаганды, паразитируя на уравнительных настроениях значительной маргинальной части общества. Бывшие буржуа превратились в презренных париев, их лишали всех прав, заставляли заниматься грязной и неквалифицированной работой, заключали в концлагеря, экспроприировали имущество, «уплотняли» их квартиры. Во вновь созданных народных судах трудящихся и «эксплуататоров» за одно и то же преступление осуждали на разные сроки. Общественный строй оказался проникнутым духом беспощадной классовой исключительности. Работникам физического труда оставалось радоваться удачному происхождению и собирать справки для подтверждения «благородства» своих родословий.

При распределении продуктов образованные граждане причислялись к самой низшей группе населения. Когда наблюдались перебои со снабжением, они в первую очередь лишались пайка. Уже отмечалось, что повсеместно проводились обыски «буржуазных» квартир, в ходе которых экспроприировались мебель, домашняя утварь, одежда, белье, постельные принадлежности. Гонения на бывшую элиту воспринимались многими пролетариями как торжество справедливости. По словам советского деятеля и экономиста Л. Н. Крицмана, у них возникали «чувство действительного освобождения, ощущение действительного переворота, мощный революционный энтузиазм»[219]. Всеми способами обостряя классовые инстинкты у народа, элита отвлекала его от реальных проблем — роста бюрократизма, отрыва партийной диктатуры от общества.

Между тем идеологические кампании были нацелены на решение перспективных задач формирования нового человека, достойного коммунизма. Сначала предполагалась путем репрессий подавить «мелкобуржуазное» в гражданах (в том числе отсечь оппозиционную часть населения), затем — путем воспитания развивать коллективистское начало в людях. Было понятно, что этика большевиков заключалась в разрушении «старой» морали и прежней системы общественных отношений. Что касается позитивной части этической программы ленинцев, то деятели новой элиты немало потрудились на поприще ее выработки. Так, В. И. Ленин доказывал, что критерием нравственности служит ее подчиненность интересам партии и классовой борьбы[220].

Много внимания «коммунистической морали» уделял главный редактор «Правды» и член исполкома Коминтерна Н. И. Бухарин. Этот ведущий партийный идеолог проявил себя совершенным циником. Пролетариату, по его мнению, никакая нравственность не нужна; ему требуется набор четко сформулированных «технических правил» поведения. Он нуждается не в понимании своего долга «или еще какой-нибудь чепухи», а в осознании трезвого расчета. Он жестко осуждал «буржуазных слюнтяев», рефлексировавших над вопросом «Можно или нельзя убить человека, застрелить околоточного надзирателя?»; благословлял «революционное» убийство, поскольку «мы смотрим на наши моральные отношения… как на инструменты… борьбы с вредными элементами человечества». Нравственный утилитаризм Николая Ивановича проявился и в его оценке фактора принуждения. Вот его относившийся к 1920 г. тезис: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрела и кончая трудовой повинностью… является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи»[221]. Николай Иванович отличался последовательностью в своих рассуждениях; дошло до того, что он высказывался за курение учащихся в гимназиях при буржуазном строе (ибо оно подрывает его дисциплину)[222]. Подобные революционные идеологи сами себе копали могилы: Николай Иванович будет расстрелян, как и большинство «ленинских гвардейцев», в ходе сталинского «большого террора» в 1950-е гг.

У Н. Бухарина нашлось немало сторонников в рядах правящей партии. Заведующий агитационно-пропагандистским отделом ЦК РКП(б) Е. А. Преображенский настаивал на идее абсолютного нравственного релятивизма и классовой целесообразности: например, для него стачки (крайне необходимые при капитализме) ни в каком виде недопустимы при диктатуре пролетариата[223]. Им проповедовались безграничная преданность коллективным интересам класса, готовность безоглядно идти во имя достижения его целей на самоотречение.

Обратим внимание на то, что приведенные высказывания принадлежат руководителям мощного пропагандистского аппарата. Они успешно использовали его в целях внедрения в массовое сознание своих идеологических постулатов. Согласимся с видным исследователем Е. М. Балашовым, обнаруживавшим в апологетике коллективной мощи «подобие церковного духа соборности, правда, с той существенной разницей, что на место смирения пришла агрессивность, а на место Бога — идеальное (и потому абстрактное) человечество»[224]. Бухарин, Преображенский и им подобные партийные проповедники — это большевистская иерократия.

Возникший при военном коммунизме пропагандистский аппарат будет разрастаться в течение последовавших десятилетий. Большинству населения будут привиты лояльность и конформизм в отношении власти и доктрины. Однако стоит говорить о пропагандистском, идеологическом насилии со стороны правящей партии над народом, поскольку он лишался свободы информационного выбора. Ситуация была тупиковой: люди устроены так, что думать и поступать они желают по-своему. Граждане приспособились к коммунистической пропаганде. Но когда она ослабнет, они повернутся к ней спиной и вернутся к естественному (свободному) состоянию. Это произойдет много позднее.

В этой книге обращалось внимание на комплекс проводимых государством мер по коренной реконструкции всех без исключения сфер общественной жизни. Мы обнаруживали, что радикальная перестройка социума осуществилась. Однако результаты военно-коммунистической политики были зачастую противоположны задумкам большевиков. Последние старались создать рационально управлявшуюся из центра экономику и воспитать лояльного гражданина, а получили остановившиеся предприятия и крестьянскую войну. Самым главным разочарованием ленинцев стал народ, не пожелавший дожидаться благодеяний от «пролетарского» государства и принявшийся по-своему приспосабливаться к суровой реальности.

В годы Гражданской войны отечественное общество стало походить на огромный человеческий муравейник и каждый его член представлял элемент огромного броуновского движения. В данной связи вспоминается такое определение одним этнографом нашего народа: «Русские — движущийся этнос с самосознанием оседлого». С одной стороны, оседлость проявляла себя как один из базовых элементов самосознания. С другой стороны, формирование и эволюция русского этноса шли на фоне постоянных передвижений[225]. Еще П. Я. Чаадаев в своем первом «философическом письме» указывал на следующую особенность российского менталитета: «…ничего устойчивого, ничего постоянного, все течет, все исчезает, не оставляя следов ни вовне, ни в нас. В домах наших мы как будто определены на постой; в семьях мы имеем вид чужестранцев; в городах мы похожи на кочевников»[226]. Думается, именно эта «кочевническая» традиция, сильно мешавшая приспособлению к мирной и стабильной жизни, обеспечила самоспасение народа в годы катастрофических переломов и смут. Гражданская война выявила противоречие между формировавшейся привычкой народа жить на одном месте и вынужденной необходимостью кочевать, переходить с места на место со своим имуществом.

При военном коммунизме массовые передвижения граждан стали важнейшим условием их выживания. Крайне слабое государство, монополизировавшее сферу снабжения, не смогло прокормить население. Поэтому люди с мешками, баулами, чемоданами на вокзалах, пристанях или в обозах стали знаковыми фигурами, аккумулировавшими в себе противоречивость смутного времени. Основную массу передвигавшихся по стране россиян составляли мешочники, добывавшие провизию для себя («потребители») и для продажи (спекулянты).

В то же время рабочие и мещане оставляли голодные города и переезжали в деревни, где они надеялись быть сыты. Кроме того, крупные масштабы приобрела эмиграция и миллионы людей двигались в сторону границ[227]. Замечательно по поводу всего этого высказалась участница событий, писательница З. Шаховская: «Вся Россия стала кочевой, — свидетельствовала она, — миллионы людей шли пешком, ехали, мчались по ее широким просторам в поисках или своих близких, или пропитания, или армии, в которой они хотели бы сражаться»[228]. Лагери и казармы военнослужащих начинали напоминать стойбища кочевников. Например, в июне 1919 г. военнослужащий Ударного коммунистического батальона писал домой: «Такую жизнь нельзя назвать жизнью. Кочевание с одного места на другое, с одной казармы в другую. Удивительно, что теперешняя власть почитает человека за животное. Ни постели, ни матраса, ни одеяла, ни подушек, ни простыни, ничего нет в цейхгаузе, и поэтому не выдают солдатам». «Я хожу босой и голый», — сообщал другой солдат.[229]

Кочевание становилось образом жизни представителей многочисленных наций и народностей России. По этому поводу в 1918 г. Максимилиан Волошин писал: «Все Черное море теперь полно транспортами — старыми, заплатанными, заржавленными, грязными, пробитыми, на которых скитаются и бегут самые неожиданные племена, народы, расы… Всех судьба гонит преимущественно в Феодосию. Не Феодосия, а Карфаген времен мятежа наемников. Все это толпилось, бродило, демонстрировало… съедало весь хлеб и куда-то рассасывалось»[230].

Формы и методы кочевания российского населения в огромной мере определялись состоянием дел на транспорте. Огромная Россия сильнее других стран зависит от дорог и средств передвижения. К Первой мировой войне страна добилась немалых успехов в развитии мостостроения, судопромышленности, железнодорожной сети; велось строительство пяти автомобильных заводов[231].

Кризисные явления выявились еще до военного коммунизма. В 1917 г. поезда стали все чаще опаздывать. Пассажиры нервничали. Думается, неслучайно летом 1917 г. Б. Л. Пастернак в одном из стихотворений утверждал, что «поездов расписанье… грандиозней святого писанья»[232]. Положение дел на транспорте ухудшалось, а пассажиров становилось все больше. Их количество на первых порах непрестанно увеличивалось за счет дезертиров, а затем и других категорий населения[233]. Художница Лидия Шапорина вспоминала о своей поездке в конце лета 1917 г. из Петрограда в Вязьму. Поезд был переполнен, проходы были заняты солдатами, которые сидели и лежали на полу. Шапорина рассказывала, как ее соседка по купе отправила сына узнать, можно ли попасть в уборную. Вернувшись, он заявил: «Да, мама, можно, там только два матроса»[234].

При этом рассуждать о транспортной катастрофе применительно к добольшевистским временам не стоит. Если в 1912 г. было выпущено в России 319 паровозов, в 1917 г. — 420 (результат военной мобилизации!), то в 1920 г. — 61. Отсутствие надлежащего технического обслуживания привело к сильному износу техники: в феврале 1920 г. требовали серьезного ремонта 65 % паровозов, на отдельных дорогах эта цифра достигала 85 %[235]. В тот же период в тупике оказалось и речное судоходство. К 1920 г. суммарная мощность речных судов уменьшилась более чем в три раза.

Ускорение разрушительных процессов в транспортной сфере относится к периоду после Октябрьского переворота. По заявлениям очевидцев, в начале 1918 г. железные дороги «раскалывались по швам из-за всей этой массы народа», «когда поезд останавливался… кто-то пытался влезть в вагон, но люди в вагоне стояли вплотную, сжиматься было некуда»[236]. К тому же в дальнейшем стали сказываться последствия военно-коммунистического эксперимента. Уже в июле 1918 г. 8. И. Ленин признавал, что новая власть несколько раз бралась за революционную переделку управления транспортом; необходимость экспериментов он объяснял неизвестностью пути к социализму, который «из области книжки, программы перешел в область практической работы»[237]. В итоге власть над железными дорогами и пароходствами вручали то трудовым коллективам и «делегатским съездам», то профсоюзам, то ведомственным коллегиям. Основы централизованного руководства были серьезно и надолго подорваны. Как представляется, развал транспорта в большой мере стал следствием противоречивой политики Советского государства. «Получается полная разобщенность в работе отдельных дорог», — констатировал Нарком путей сообщения В. И. Невский в направленном в мае 1918 г. в Совнарком докладе[238]. Показательно, например, что железнодорожные администраторы сдавали вагоны в аренду мешочникам[239]. Десятки сгоревших паровозов и сотни исковерканных вагонов заполняли многие километры запасных путей. На Волге, Оке, Чусовой, Днепре, Дону целые затоны были забиты непригодными к использованию пароходами, буксирами, баржами[240].

Когда же была осознана необходимость единоначалия, установить его представляло огромную трудность. Регулярно формировались транспортные комиссии, центральные управления и политотделы, периодически назначались особоуполномоченные и чрезвычайные комиссары[241]. Однако их активность на практике оказывалась лишь имитацией кипучей организаторской деятельности.

В частности, исключительно из «сиротской» кадровой нужды могло возникнуть постановление Совета рабоче-крестьянской обороны от 2 января 1919 г., в котором поручалось наркомату госконтроля найти в течение двух недель хотя бы одного «добросовестного и опытного человека» для выяснения вопроса «о неправильном пользовании поездами в Москве». А самому В. И. Ленину, председательствовавшему на заседании, особо директировали «подписать мандат этому товарищу»[242]. Спрашивается, зачем же существовали многочисленные комиссии и комиссары? Из-за хаоса и анархии на железных и водных трассах передвижение людей по стране превращалось из путешествия в кочевье.

Выражением военного коммунизма стали мероприятия по прикреплению населения к местам работы и проживания. Новая власть ограничивала не имевшие государственной значимости поездки. Наркомпрод постоянно требовал ужесточить «проездной режим». Со временем было запрещено передвижение по стране без уважительных оснований. Оправдательной причиной стали лишь командировки и отпуска по болезни[243]. Разрешения на проезд и провоз продуктов представляли собой особые нумерованные бланки. В них содержались подробные сведения о пассажире, его маршруте и о выдавшем документ должностном лице. Дошло до того, что разрешения на право проезда вне очереди на плацкартном месте с 1920 г. стали оформлять даже во ВЦИК[244].

В 1920 г. плату за проезд отменили и принимались во внимание исключительно проездные разрешения. Однако число нелегальных пассажиров не уменьшилось. 28 сентября 1919 г. петроградская «Красная газета» писала: «Когда стоишь где-нибудь на вокзале, в очереди у кассы командировочных, то поражаешься невозможно огромному числу командируемых. Ведь это не командировки, а подлинное переселение народов». Опять — переселение (кочевание) народов!

Знаток российской жизни В. Шкловский называл командировочные мандаты «липой». По этому поводу писатель говорил: «Советский строй приучил всех к величайшему цинизму в отношении бумажек… Целые поезда ездили по липам». Сам В. Шкловский, например, отправлялся за провизией по командировке «на восстановление связей с Украиной». При этом контролеров не интересовало, что никого, кроме себя, он не представлял[245]. Документы выдавали уездные продовольственные комитеты голодавших районов (из жалости к просителям), домовые комитеты бедноты (перед соседями было неудобно), советские хозяйственные и медицинские органы (нередко за взятки) и т. д. В полном противоречии с замыслом военно-коммунистических властей «разрешительные» документы на практике становились формой легализации официально запрещенных продовольственных экспедиций россиян.

После того как документы оказывались на руках у мешочников, они запасались деньгами и товарами для обмена в кочевой дороге (налегке никто не ездил, и все ценное брали с собой). Затем начинались путевые трудности. Прежде всего следовало заполучить место в транспортном средстве. При военном коммунизме борьба за него повсеместно стала по-настоящему тяжелым и опасным делом. Например, во многих случаях пароходы и баржи оказывались настолько переполненными, что едва не переворачивались. Судовые команды из страха пойти ко дну отказывались причаливать к берегу за новыми партиями пассажиров. Мешочники сутками ожидали на пристанях речные суда[246].

Но самую суровую проверку россияне проходили на железных дорогах. Прежде всего, пассажирам-мешочникам приходилось дожидаться нужного эшелона. Поскольку расписания не существовало и поезд мог прибыть в любое время, то отъезжавшие дневали и ночевали на вокзалах. Эти последние в воспоминаниях очевидцев — таборы, муравейники, скопища людей. Петроградский продовольственник П. Орский на Николаевском вокзале в Москве увидел «целый муравейник людей, буквально тысячи, расположившийся на полу, из которых добрых три четверти состояло из мешочников»[247].

Вот это и был подлинный облик военного коммунизма. Людей скапливалось так много, что нередко не было возможности даже сидеть на полу. Очевидцы изображали вокзалы «настоящим столпотворением голодных и хворых, солдат и крестьян, буржуев и «бывших», одетых по-пролетарски». Все они тревожились и ожидали от будущей дороги «опасностей и угроз»[248]. Усталых и измученных людей легко было обокрасть, когда они засыпали. К вокзалам, ставшими центрами воровства, прикрепляли красноармейцев, в обязанности которых входило тормошить задремавших и заснувших пассажиров. Их пытались уберечь от жуликов[249]. Каждое утро в результате такой заботы о людях все без исключения пассажиры напоминали сомнамбул. Подобным образом обстояло дело по всей Советской России; в несоветских районах проблема мешочничества не стояла остро и пассажиров было гораздо меньше.

Рано или поздно прибывал поезд. Вагоны оказывались переполненными (кроме «штабных», в которых ездили разного рода руководители, их друзья, родственники). Путешественники бросались на приступ. Среди вагонов преобладали теплушки. За места в последних — слегка модифицированных грузовых вагонах — и разворачивалась борьба. Почти все мемуаристы, которым довелось путешествовать по стране в 1918–1919 гг., обязательно описывали посадки в поезда как серьезнейшие испытания. Нередко люди прокладывали себе дорогу сквозь толпу с помощью кулаков, пинков. Пол теплушки находился на уровне человеческого роста; никаких приспособлений вроде ступенек не имелось. При посадке пассажирам приходилось подтягиваться на руках, их отталкивали другие участники штурма. Хаосом и сумятицей пользовались воры — срезали у пассажиров котомки, вытаскивали из карманов кошельки. 8 горячке люди забывали обо всем, кроме одного — надо устоять в толчее на ногах. В то время перестали употреблять цивилизованное словосочетание «сели в вагон», говорили «попали» или «влезли». Известный в России кооператор Б. Р. Фроммет рассказывал, что «нужны талант, энергия, физическая сила, чтобы влезть… Вагоны здесь штурмуются, и опять-таки нужно не жалеть боков — ни своих, ни чужих, — чтобы попасть в вагон»[250].

Далеко не всем удавалось устроиться в вагонах, тогда мешочники начинали карабкаться на буфера. Затем приходила очередь крыш. Причем «удобными» считались крыши низких вагонов. Здесь было меньше риска разбить голову при движении о мостовые перекрытия. Транспортные средства настолько заполнялись людьми, что современники сравнивали их с селедочными бочками. Одним из главных наказаний со стороны властей для путешественников была высадка из поездов — попасть назад стоило невероятных усилий[251].

Все вышеназванное — массовое явление. Хозяйственная деградация в условиях военного коммунизма связана с превращением российского населения в воинственных кочевников, условием выживания которых нередко оказывалась повышенная агрессивность. Чрезвычайно показателен обнаруженный в дневнике М. М. Пришвина факт. Писатель указывал, что даже самые лучшие люди начинали «вести себя, как бешеная собака во дворе»[252]. Изменялись поведенческие нормы, ценностные ориентации.

Кроме того, условия, в которых сутками и неделями приходилось существовать путешественникам, современник — советский конторский служащий С. Воронов — точно назвал «адом кромешным». В частности, он имел в виду чрезвычайную скученность людей, лютый холод зимой, жару и духоту летом, грязь. Поезда двигались черепашьими темпами, то и дело останавливались. Во время остановок за счет пассажиров старались поживиться бойцы многочисленных (и разболтанных) заградительных отрядов, а также обычные бандиты из местных жителей или действовавшие под «зеленым» флагом «идейные» грабители[253].

Удивляет, как выживали мешочники, разместившиеся зимой на буферах и крышах. Снег много раз засыпал их. По словам одного мешочника, мороз причинял такую боль рукам и ногам, что «в глазах все прыгало»[254]. Пассажиры постоянно простужались и заболевали. Самой страшной была тифозная опасность. Именно железная дорога выполняла функции главного разносчика заразного недуга: девять десятых случаев заболеваний становились результатом путешествий по ней. Пассажиры свыклись со вшами и с горьким юмором называли их «обычными домашними животными»[255]. Заболевших, находившихся в бессознательном состоянии, то и дело выносили из вагонов.

Целевое движение по дальним маршрутам отсутствовало, и направление его могло измениться на любой узловой станции. Путешественникам предстояло выгружаться, и все злоключения повторялись. На обратном пути поместиться в вагоны было особенно трудно; в них старались попасть вместе с мешочниками, которые направлялись домой, и уроженцы хлебных мест, переправлявшие хлеб в города на продажу.

Дорожные обстоятельства были не просто некомфортабельны, они были кошмарны. Не умея организоваться, пассажиры-мешочники попросту не смогли бы передвигаться по стране. Поступая как настоящие вольные кочевники, они объединялись в путевые сообщества, состоявшие из нескольких десятков человек. Коллективы образовывались перед уходом в путь или в его начале, а «достраивались» уже в дороге. Появлялись лидеры (предводители, атаманы, вожаки, старосты), под руководством которых мешочники действовали коллективно и организованно. Вот что сообщает об этом относящийся к 1919 г. источник: «Как только остановится пришедший на станцию поезд, как рой пчел, облепят его мешочники; впрыгивают в вагоны по два — по три человека, а остальные бросают мешки с хлебом. Работают ужасно спешно. В две-три минуты, которые стоит поезд, вагоны наполняются мешочниками»[256]. Когда в вагон набивалось до 50 нелегальных торговцев, двери закрывались и никого в него больше не впускали.

Испытания, пережитые миллионами людей в ходе кочеваний по стране во времена военного коммунизма, не могли не отразиться на ментальности, психологии, общественных настроениях народа. Люди переутомлялись, народная энергетика истощалась. Однако трудности же и закаляли людей, приучали их договариваться и самоорганизовываться в целях адаптации к вызовам.

Целью военного коммунизма было создание организованного и централизованно управлявшегося народного хозяйства. На деле получилось броуновское движение миллионов мешочников. Рыночная экономика сохранилась, но только ушла из-под контроля власти и стала подпольной, а ее основным субъектом стал мелкий нелегальный торговец.

Нелегальные снабженцы добивались поразительной слаженности действий. В данном отношении и речи быть не могло ни о какой конкуренции им со стороны медлительных структур советских наркоматов. В экстремальных условиях Гражданской войны главный среди этих последних — Наркомпрод — был не в состоянии создать устойчивую снабженческую систему населения городов и, главное, обширных сельских хлебопотребляющих регионов.

Распространение мешочнических занятий на подавляющее большинство населения было следствием государственной монополии на торговлю. Ее провозглашение в конце января 1918 г. в «Основном законе о социализации земли» поощрило «антибуржуйскую» деятельность властей и граждан в регионах[257]. Никто уже не принимал во внимание, что оптовая и розничная торговля (дополнявшие друг друга частные, кооперативные и государственные структуры) — это прежде всего сложная организация.

Занимаясь историей отечественной кооперации, автор обращал внимание на то, какой многогранный торговый механизм сложился в стране к началу XX в.[258] Предприниматели умели договориться с крестьянами и их объединениями о поставках зерна, привезти его в неиспорченном состоянии на станцию, складировать во временно освободившемся элеваторе, соблюсти график прибытия вагонов, вовремя загрузить их, не допустить порчи товара дождем и т. д., и т. п. Все это было под силу инициативным и кровно заинтересованным организаторам, привыкшим действовать в условиях рыночного, конкурентного хозяйства.

Между тем в послеоктябрьский период военно-коммунистический почин верхов все чаще совпадал с анархическим и «антибуржуйским» порывом низов. Повсеместно создавались комиссии по борьбе со спекуляцией, увеличивались масштабы анархической, «антибуржуйской» деятельности. В Воронеже, например, все магазины и склады были опечатаны, а после снятия печатей товаров в них не оказалось. В Твери в 1918 г. было закрыто около тысячи частных торговых заведений и при этом открыто всего 52 советских распределителя с полупустыми полками. Торговое сословие оказалось терроризированным. Сложнейшие и многообразные функции закупки, доставки, хранения, сортировки и т. д. товаров попыталось взять на себя немощное государство и потерпело фиаско[259]. Так проявлял себя военный коммунизм. Его оборотной стороной и атрибутом явился мощный нелегальный рынок.

На смену организованным коммерческим структурам пришли сотни тысяч мельчайших торговцев с мешками, в которых — взваленных на собственные спины — они перемещали из региона в регион миллионы пудов провизии и товаров. По свидетельству профессоров А. А. Арутюняна и Б. Л. Маркуса, именно мешочничество выразило «своеобразие экономики Советской республики в период гражданской войны»[260]. Упоминавшийся выше член коллегии Наркомата продовольствия и главный редактор бюллетеня «Известия Наркомпрода», известный кооператор и бывший меньшевик Н. А. Орлов полагал, что четверть взрослого населения страны регулярно занималась мешочничеством. Для сравнения (по его же данным): другая четверть занята была «вялым, рутинным трудом» на предприятиях и в армии, а оставшаяся половина служила в канцеляриях[261]. Отсюда следует, что жизнь кипела лишь там, где находилась первая «четверть». Николай Александрович выносил вердикт по горячим следам событий. На страницах официального издания он сам, его корреспонденты, сотрудники редакции пытались дать всестороннюю характеристику мешочничества. Трудясь в штабе продовольственной диктатуры, в Наркомпроде, Орлов старался выступать проводником реалистической политики в отношении вольного рынка.

Исследуя состояние нелегальной экономики при военном коммунизме, видный экономист (впоследствии член коллегии Наркомата финансов) Л. Н. Юровский обращал внимание на следующий парадоксальный факт: «Мелкая нелегальная торговля продовольствием — мешочничество — получила столь широкое распространение, что в торговле никогда не участвовала активно такая значительная часть населения»[262]. Как видик, военный коммунизм привел к обратным, совершенно противоположным результатам.

Думается, мешочническая эпопея выявила в полной мере свойственный нашему народу огромный приспособительный, адаптационный потенциал. Дорога, кочевье — вот атрибуты повседневной жизни многих и многих россиян в те годы. Простое население страны, так называемые «маленькие люди», оказалось в кризисной — невыносимой — ситуации. На первых порах они попытались разрозненно, индивидуально спастись. Возникло «потребительское» мешочничество. Сотни тысяч несчастных, изнуренных россиян отправились за хлебом. Действовали поодиночке, создавали хаос на транспорте, то и дело подвергались грабежам и насилию.

Между тем довольно скоро вступили в действие механизмы самоорганизации. Энергичные, предприимчивые нелегальные снабженцы видели выход в объединении усилий, в создании коллективов. Центрами тесного и постоянного общения мешочников выступали рынки. Самый крупный — Сухаревский (на одноименной площади — будущей Колхозной) в Москве. В центре суровой пролетарской диктатуры, ополчившейся против нелегальных добытчиков провизии, раскинулось вольное рыночное торжище. Сухаревка стала символом военного коммунизма и его мешочнической экономики. Встречаясь в таких местах, самоснабженцы договаривались о совместных поездках, вырабатывали маршруты, распределяли функции. Их коллективы отличались устойчивостью. Хлебные экспедиции становились регулярными. Сельские жители ждали прибытия мешочников и запасали провизию для товарообмена. Как представляется, можно вести речь о создании сети неформальных и неучтенных, безуставных мешочнических кооперативов, субъектах нелегальной рыночной экономики.

Мешочническое движение периода военного коммунизма — это в первую очередь совокупность коллективов профессиональных мешочников; представители их вполне осознавали конъюнктуру рынка, а также овладевали навыками противостояния многочисленным трудностям. Движение обиженных и несчастных одиночек — «потребителей» сохранялось, но в большинстве случаев важной роли в снабжении и распределении оно не играло.

Советское государство рассматривало мешочников как идеологических противников, а также как главных конкурентов в борьбе за хлеб и, стало быть, власть (кто кормит, тот и властвует). Оно объявило им войну, от исхода которой целиком зависела судьба военного коммунизма. На карту была поставлена ленинская доктрина.

Численность отправлявшихся на эту войну после 1918 г. бойцов различных заградительных и продовольственных подразделений оказалась сопоставимой с численностью красноармейцев, принимавших непосредственное участие в военных действиях на фронтах. Аппарат Наркомата продовольствия и его местных организаций в конечном счете стал состоять из 145 тыс. сотрудников; как уже упоминалось, сформированная при нем реквизиционная армия насчитывала до 80 тыс. человек. Кроме того, Военно-продовольственное бюро ВЦСПС организовало армию из 20 тыс. чел. Во много раз большей была численность сотрудников структур (военное и железнодорожные ведомства, НКВД, ВЧК), время от времени привлекавшихся Наркомпродом для борьбы с мешочниками. Соответствующие формирования создавали и местные органы — комбеды, советы, ревкомы. Примечательно: заградотряды объединялись в крупные соединения (Курский реквизиционно-продовольственный полк, 2-я Тамбовская продовольственная дивизия)[263]. Недаром значительная часть хлеба, доставленного продотрядами, это был хлеб, не изъятый у крестьян, а реквизированный у мешочников[264].

Мешочники в свою очередь активно противостояли Советскому государству. Формы этого противостояния отличались многообразием. Начиналось с попыток обмануть борцов с нелегальным снабжением — использовали огромные накладные карманы, конструировали баржи и даже гробы с двойным дном и т. п. Немалое место отводилось взятке, которая превратилась в значимое средство регулирования взаимоотношений противостоявших сторон. На многих дорогах дело доходило и до вооруженных столкновений заградотрядов с коллективами мешочников[265].

Власть была вынуждена считаться с нелегальными снабженцами и постепенно уступала им. Время от времени вводилось т. н. льготничество, когда самоснабжение частично легализовывалось. Нередко заградотряды предпочитали не связываться с вольными добытчиками хлеба и пропускали в города их эшелоны или обозы. Цены Сухаревского рынка публиковали бюллетени Нарком-прода, ими руководствовались государственные структуры. Периодически проводились облавы и аресты, после которых уже через несколько дней арестованные спекулянты возвращались к своему промыслу и продавали провизию тем же чекистам.

Рискну предположить, что мешочнический фронт стал третьим фронтом Гражданской войны. Первый — противоборство Красной армии и антисоветских вооруженных формирований. Второй — война с крестьянством за хлеб, разжигание революционного противостояния в деревне. Третий — война на дорогах и рынках. Постоянное противодействие мешочников и крестьян продовольственной политике большевистской власти заставляло последнюю снижать градус ригоризма, уступать. Так дело дошло до нэпа. Простой народ, «маленькие» люди сначала приспособили к своим нуждам нежизнеспособную военно-коммунистическую политику Советской власти, а затем добились ее отмены.

Как мы видим, в период Гражданской войны вполне определилось центральное место ушедшей в подполье рыночной экономики в процессе выживания российского народа. Специфические «дорожные отношения», создание «бродячих сообществ» — все подобные обстоятельства представляются современным этнографам важным элементом своеобразной этнической культуры. Ее назвали «культурой дороги», понимая под этим «комплекс этнических традиций — обычаев и норм, вещественных атрибутов и представлений, связанных с передвижениями»[266]. «Кочевая Россия» стала тем способом существования социума, который выражал многообразие форм адаптации отечественного народа к экстремальной ситуации. Пытаясь совершить героический прорыв к светлому будущему, большевики пришли к разрушенному настоящему.