Эта книга не является историей римской культуры и состоит из нескольких первоначально разрозненных статей, которые, однако, на наш взгляд, образует единое целое. Первая, центральная, глава ранее была опубликована в коллективной монографии, изданный под редакцией профессора Э. Д. Фролова «Феномен досуга в античном мире» (СПб., 2013), в которой эта цивилизация рассмотрена на протяжении всей античности от греческой архаики до эпохи Римской империи II–III вв. н. э.

«Предлагаемая читателю книга, — писал Э. Д. Фролов, — посвящена замечательному явлению в жизни античных греко-римского мира — досугу. Под этим последним понимается не праздное времяпровождение, а целесообразное использование свободного от производительного материального необходимого труда времени для развития физических и духовных сил свободного гражданина. Античное общество представляет собой, прежде всего, корпорацию свободных граждан, опиравшихся на использование труда рабов-чужеземцев… Надо подчеркнуть, что это явление было характерно именно для античного мира, с ним можно было сопоставить разве что быт дворян в Европе средневекового и раннего Нового времени»[1]. Добавим, что в условиях Рима почва для культуры создавали не только занятые физическим трудом рабы, но и многочисленные писцы, педагоги, врачи, библиотекари, актеры и люди других профессий иностранного (обычно греческого) или «плебейского» происхождения, о чем мы подробнее скажем далее.

«Так или иначе, — продолжает Э. Д. Фролов, — бесспорно, что с появлением досуга была связана невероятная продуктивность греческого и римского общества в сферах политики, государственного строительства, художественного и индивидуального творчества. Но самое главное состояло в том, что благодаря целесообразному использованию свободного времени и развитию творческой деятельности, стало возможным полноценное развитие духовных и физических способностей свободного человека, иными словами, полноценная реализация человеческой личности»[2].

Политика, философия, наука, спорт, образование, искусство, драматические представления, любой вид творчества — таков круг занятий в круге «схоле», от которого происходит из слова «школа»[3]. «Вся человеческая жизнь распадается на занятия и досуг, на войну и мир, и вся деятельность человека направлена частью на необходимое и полезные, частью на прекрасное, — пишет Аристотель. — Предпочтение здесь следует оказывать исходя из той же оценки, что и для частей души и обусловлены ими деятельности: война существует ради мира, занятия ради досуга, необходимое и полезное — ради прекрасного… Нужно, чтобы граждане имели возможность заниматься делами и вести войну, но что еще предпочтительнее, наслаждаться миром и пользоваться досугом, совершать все необходимое и полезное, а более того, прекрасное» (Arist. Pol., VIII, 13, 88–9; пер. С. А. Жебелева, А. И. Доватура)[4].

Возможно, в этой фразе одного из главных идеологов греческого общества эпохи классики IV–I вв. до н. э. содержится ключ к пониманию греческой культуры. Если в древней Иудее вера была не только средством выживания народа в жутких условиях ассирийских нашествий, вавилонского плена и господства Персидской, Птолемеевской, Селевкидской и Римской империй и Иудейских войн 66–73 и 132–135 гг. н. э., но и целью существования народа, то для греков эту роль играла культура, во многом (это видно на примерах Гомера, Эсхила или Платона) также основанная на религии, хотя и носящая более светский характер, чем культуры Востока. Творцы греческой науки и культуры четко понимали эту свою миссию, особенно после перспективы гибели во время персидского нашествия 500–479 гг. до н. э. Рим также (мы имеем в виду идею, а не ее реальное воплощение) был носителем культуры и ее распространителем и защитником (отсюда — идея отиум), но, прежде всего, носителем мира (pax), мировой справедливости, государственности и права.

Рассмотрев краткую историю цивилизации otium (глава 1) как общую тенденцию римской культуры и римской интеллигенции и еще раз подчеркнув, что автор не ставит своей целью написать историю римской культуры, мы остановимся лишь на одном из сообществ римских интеллектуалов, круге Крассов-Сцевол и Юлиев Цезарей. История его относительно малоизвестна, а судьба глубоко трагична, однако во многом именно эти люди сыграли особую роль в худший период кризиса республики (133-81 гг. до н. э.) и, несмотря на их уничтожение, именно их политика оказалась востребована в период 70-50-х гг. I в. до н. э., а затем и «революции Цезаря» в 59–44 гг. до н. э. Глобальные реформы Цезаря и великая культура Цицерона во многом вышли именно из этого круга. Это статья (глава 2 наст. изд.) была впервые опубликована в «Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира» (СПб., 2003. С. 191–205).

Огромную роль в истории Рима играли государство, право, а римская республика считалась идеальным строем, сочетавшем в себе монархию (власть магистратов), аристократическое правление (власть сената) и демократию (власть народного собрания) (Polyb., IV. 13–18; Cic. De re p., I, 38, 43–30, 46).

10 Поэтому книгу завершает Приложение, посвященное весьма сложный и дискуссионной теме. Впервые эти материалы были опубликованы в статье «Демократические элементы Римского государственного строя и движение популяров» в Ставропольском альманахе российского общества интеллектуальной истории (Ставрополь, 2010. Вып. 11. С. 102–133).

Характеризуя античную цивилизацию как «цивилизацию досуга», Э. Д. Фролов отмечает основные черты этого историко-культурного феномена. В социальном плане досуг-схоле выступает отличительной чертой полиса и предпочтительной формой жизни его граждан — людей, принадлежащих к свободному гражданскому обществу. Значение этой формы столь велико, что досуг часто определяется как цель существования не только конкретной личности, но и всего коллектива граждан (Arist. E. N., X, 7; Pol., VIII, 13, 8–9; 15; 19)[5]. Аристотель показывает тесную связь между наилучшим строем, счастьем для государства и занятиями граждан (Arist. Pol., VII, 8, 2), что придает теме схоле не только индивидуально-личностное, но и общественно-политическое содержание, когда досуг не только доставляет радость отдельному человеку, но и является обязательным для него, как члена гражданского коллектива[6].

В греческом мире схоле оказывается тесно связанным с интеллектуальной деятельностью людей прежде всего в гуманитарной области, а в более узком смысле досуг зачастую оказывается практически тождественным образованию, философским и ученым занятиям и литературному и художественному творчеству[7]. Продолжая тему греческой интеллигенции, чья деятельность во многом основывалась именно на философии схоле, Э. Д. Фролов отмечает еще два важнейших обстоятельства, без которых достижения греческой цивилизации были бы попросту невозможны. Первым из них является светский характер, открытость и демократизм греческого общества, вторым — глубоко уважительное отношение к различного рода интеллектуальной деятельности и образованию, будь то научные знания, литературное или художественное творчество, что создавало благоприятный общественный климат для развития интеллигентных профессий[8].

Исходя из этих принципов, мы намерены рассмотреть римскую цивилизацию. Разумеется, данная ограниченная объемом работа явно недостаточна для более или менее полного раскрытия темы, тем более что она связана со многими аспектами социальной истории и истории культуры, равно как и с историей римской литературы и биографиями ее представителей, а потому речь может идти только об обозначении общих тенденций развития.

Римское общество типологически близко к обществу античной Греции, а римская civitas является аналогом греческому полису. Это мнение не является единодушным мнением ученых, однако нам явно представляется убедительной точка зрения С. Л. Утчен-ко относительно того, что, как и полис, civitas являлась единством гражданской общины, города и государства, а вплоть до II века до н. э. она была государством с фактически городской формой управления[9]. Как и в греческом мире, в civitas существовали особые формы самоуправления и прежде всего — народное собрание, воплощающее демократические основы общества[10]. Конечно, ни один серьезный исследователь не может назвать Рим демократией, а римские коми-ции были существенно ограничены другими властями, сенатской и магистратской[11], и не выдерживают сравнения с афинской экклесией, однако и в греческом мире, помимо Афин, существовали всевозможные «аристократические», олигархические и квазидемократические сообщества, не дошедшие до афинского уровня[12].

О типологической близости греческого 15

и римского миров свидетельствует и параллелизм двух историй. В обоих случаях полисное общество возникает из «примитивной монархии», а борьба патрициев и плебеев в V–IV вв. до н. э. во многом параллельна греческой «архаической революции». Еще более определенными являются параллели между кризисом IV в. до н. э. в Греции и кризисом I в. до н. э. в Риме[13], а в качестве параллелей римскому принципату можно привести не только «младшую тиранию» и державы Ясона Ферского и Дионисия Сиракузского, но и эллинистические монархии.

С. Л. Утченко считает, что полис завещал человечеству три великие политические идеи: гражданства, демократии и республиканизма[14]. Все они были присущи как Греции, так и Риму. Идея гражданства была стержневой для жизни Рима, и вплоть до Союзнической войны она мало отличалась от гражданственности жизни греческих полисов. Идея демократии была выражена значительно слабее, но и отражалась как в политике государства, так и в правах гражданина. Она же находила выражение и в социально-бытовой сфере, когда идеология весьма успешно создавала иллюзию единства гражданского коллектива и возможности достичь высших должностей и вершины власти только благодаря личным достоинствам. К услугам желающих всегда находились примеры Фабриция Люсцина, Мания Курия Дентата или Катона Старшего. Мы не столь осведомлены о социально-бытовых аспектах римской жизни, но отмеченный Г. С. Кнабе феномен «скученности», «тесноты» и публичности римской городской жизни говорит сам за себя[15]. Бытовой демократизм римлян часто компенсировал недостаток демократизма политического[16].

В отношении «республиканизма» Рим как минимум шел наравне с греками, а когда это качество было востребовано европейской общественной мыслью XVIII–XX вв., римские персонажи отчасти оттеснили греческих. Несгибаемый «рыцарь республики» Катон, оратор и интеллектуал Цицерон и мужественный «тираноубийца» Брут — эти три человека и другие герои создавали идеальный образ «свободной республики», ностальгия по которому сохранялась до времен Тацита и Плиния. При этом забывалось, что республика конца II–I в. до н. э. была ареной трех гражданских войн, кровавых расправ над оппозицией и инакомыслящими, обществом невероятной коррупции и потрясавшего весь тогдашний мир демонстративного богатства олигархов, соседствующего с нищетой подавляющего большинства населения. Как назвал ее Т. Моммзен, эта республика была «республикой нищих и миллионеров»[17]. Тот же уклад сохранялся и при Империи, когда люди, жившие в Риме Цезаря и Августа и наслаждавшиеся благами «римского мира», питались идеями Катона и Цицерона. Отметим еще одно важное обстоятельство: и в том, и в другом обществе сохранялся исключительно высокий престиж образования, образованного человека и деятеля культуры. На греческом материале это хорошо показано Э. Д. Фроловым[18], что же касается Рима, то данные об образовании и образованности политической элиты свидетельствуют сами за себя. Из трактата Цицерона «Брут» видно, что практически все деятели II–I вв. до н. э. были хорошими ораторами, а высокий уровень риторического образования и профессионализма подразумевал высокий уровень эрудиции во всех областях гуманитарного знания. Эпоха «стихийного красноречия», когда человек мог полагаться лишь на знание предмета, природную способность говорить и практический опыт, фактически закончилась во время Гракхов (Cic. Brut., 21, 81–26, 99). Добавим к этому, что среди римской элиты было немало людей, углубленно изучающих право, философию, историю, грамматику, а позже и естественные науки, причем некоторые из них уже не были просто «образованными дилетантами», каковыми являлись многие римские нобили.

Базовые сходства не исключают различий. Отметим лишь некоторые из них. Исследователи подчеркивают «большую устойчивость сословных предрассудков, характерных для древнего землевладельческого и земледельческого общества»[19]. Как полагает К. В. Вержбицкий, в республиканском Риме «пространство личного, res private, было много уже, чем в современном мире, а многое, что теперь относится к сфере «личного», попадало в разряд политического, то есть подконтрольного государству»[20]. По мнению C. Л. Утченко, Риму, в отличие от Афин, была чужда идея полной демократии[21]. Впрочем, заметим, что и в греческом мире демократия не считалась ни единственно возможным, ни даже лучшим видом государственного устройства (напр. Plato. Resp., 555B-558C). Все эти рассуждения можно закончить превосходным замечанием С. Л. Утченко о возможности сопоставления участия рядового акционера в управлении крупной корпорацией[22]. Добавим, что, как и в крупной корпорации, пакет акций мог либо относительно равномерно распределяться между рядовыми акционерами, либо в основном находиться в руках более богатой части пайщиков, либо, как это было в Риме эпохи гражданских войн, почти целиком перейти в руки десятка крупных олигархов.

Специфика римского общества отразилась и на специфике римской интеллигенции. Представители творческой элиты Афин тоже были достаточно разнородны в социальном отношении: это были аристократы (Солон, Фукидид, Эсхил, Ксенофонт), богатые предприниматели (Демосфен, Лисий), как афинского, так и неафинского происхождения, выходцы из небогатых и незнатных семей (Аристофан, Сократ). Знаменитый круг Перикла включал в себя как афинян (Дамон, Лампон, Софокл, Фидий), так и приезжих (Геродот, Протагор, Гипподам и др.)[23].

Вероятно, было бы ошибкой утверждать, что между этими людьми не было социальных, региональных и прочих противоречий, но, так или иначе, все они представляли собой более или менее однородное целое.

Иная картина была в Риме, где определенно присутствовали как минимум две интеллигенции. Первая из них была интеллигенцией политической элиты, в которую входили нобили, сенаторы и богатые представители всаднического сословия (Цицерон, Цезарь, Варрон, Лукреций Кар, отчасти — Саллюстий и др.), для которых интеллектуальные занятия могли быть лишь неким отдыхом от их основной деятельности — политики. Именно в этой среде и могла возникнуть идея axoAq — otium, плодотворного творческого досуга, наполненного интеллектуальными штудиями. Вторая часть интеллигенции имела иной национальный, социальный и правовой статус. Обычно это были неримляне, греки (Панэтий, Полибий, Кратет и др.), эллинизированные италики (Невий, Энний и др.) и даже представители иных национальностей (Теренций Афр). Кем бы они ни были ранее, в новой сверхдержаве они стали иностранцами, вольноотпущенниками и даже рабами, которые, конечно, могли получить римское гражданство, но не имели шансов попасть в правящую элиту. Эти люди зависели материально и были вынуждены зарабатывать своим трудом или искать богатых спонсоров среди первой группы. В отличие от последних, это были профессионалы, для которых интеллектуальный труд стал источником существования.

Отношения двух интеллигенций были довольно сложными: первая явно стояла выше второй, которая, однако, не выдвигала особых требований и была готова обслуживать и обучать первую. Нижнюю часть среды, давшей Риму Невия, Плавта и Теренция, составляли многочисленные писцы, педагоги, врачи, риторы, библиотекари рабского, иностранного или плебейского происхождения. В силу общего пиетета к образованию, положение римских «крепостных актеров» было значительно лучше, чем, предположим, в России XVIII века, однако их социальная неполноценность не могла не ощущаться. Активно взаимодействуя друг с другом, две интеллигенции разделили между собой сферы культуры. Ораторское искусство, правоведение и историография стали преимущественной областью деятельности аристократической интеллигенции, тогда как поэзия, драматургия и «эстрадные» жанры стали достоянием людей более низкого происхождения.

Итак, цивилизация otium была присуща только римской политической элите. Характеристике этой цивилизации otium и будет посвящена последующая часть книги, а перед тем, как перейти к сути, попробуем рассмотреть греческое понятие σχολή. Римское otium имеет значение «свободного времени», «досуга», «бездействия», «праздности», «отдыха», «покоя» и «мира»[24]. При сравнении с греческим σχολή мы видим несколько отличий. Во-первых, у греческого термина нет четкого антонима, а слово άσχολία образовано от собственно σχολή и обозначает не только «работу», «занятие», но и «препятствие» и «задержку». Напротив, в римском словаре otium имеет четкий антоним negotium, обозначающий занятие или работу. Интересно, что если физический труд чаще всего называется словом labor, то negotium — это политическая и деловая активность, то есть то, что занимало элиту Рима. Во-вторых, хотя negotium может обозначать ученые занятия и даже их плоды, эти значения появляются в эпоху Цицерона явно под греческим влиянием, а само понятие гораздо меньше связано с образованием и учеными занятиями. Если «схоле» — это занятие, достойное свободного гражданина, которое может стать основным, то otium — это отдых человека, занятого политикой или деловой активностью.

Трудно сказать, когда началась цивилизация otium. До времени Цицерона у нас практически отсутствует информация о подобной деятельности, и нам приходится довольствоваться более или менее правдоподобными догадками. Хотя поэты могли применять слово otium к крестьянскому труду, это могло означать лишь элементарное прекращение работы. Вместе с тем земледелие и скотоводство сами по себе не допускают длительного досуга, и простой человек, крестьянин или горожанин, не мог себе позволить отдых от labores даже в старости. Тема трудностей состарившегося солдата часто встречается у Ливия (Liv., II, 23; III, 58, 7–8; 71; IV, 58, 13) и у Саллюстия (Sall. Cat., 16; 28; 59; сравн. Cic. Cat., II, 20). В последнем случае автор винит во всем неимоверные траты сулланских ветеранов, неумение копить деньги, но, наверное, немаловажным было и то, что трудности обострились в 60-е гг. до н. э., когда возраст солдат достиг 50–60 и более лет[25]. Римляне не считали otium безделием (ignavia) и противопоставляли его праздности городского люмпена и образу жизни маргинальных слоев верхушки типа окружения Катилины (Sall. Cat., 14; 16–17; 22–23). В своих инвективах против нобилитета Саллюстий осуждает не только честолюбие (ambitio), коррупцию, эгоизм и жестокость знати (nobilitas), но и ее любовь к роскоши, развращенность, безделье и праздность (licentia, luxus, lubido, luxuria, avaritia) (Sall. Cat., 12; 20; 52; lug. 31; 35; 41–43; 85, 20–21). Очевидно, что для всех этих категорий понятие otium неприменимо, и термин может быть использован только по отношению к той лучшей и наиболее просвещенной части аристократии, которая победила в Пунических войнах, вышла из гражданской войны и создала Римскую империю.

Спецификой римской аристократии был ее «государственный» характер. Она концентрировалась вокруг государственных органов, государственной власти и государственной службы. Состоящий примерно из 300 человек сенат (450–500 при Сулле и около 900 при Цезаре) реально управлялся примерно 25–30 сенаторами высшего ранга, консулярами и цензориями[26]. Согласно установившейся в науке дефиниции 27

М. Гельцера, именно членов этих семей и принято считать римской аристократией, нобилитетом[27]. Как и в любой аристократии мира, древность и происхождение рода, семейные связи, конкретный статус на данный момент, всевозможные клиентские отношения и богатство имели огромное значение для общего положения рода, однако главным критерием для последнего были занимаемые магистратуры и ранг в сенате.

Профессиональный политик в Риме был весьма занятым человеком. Во-первых, он должен был пройти ряд должностей и стать квестором, претором и консулом, а иногда еще и народным трибуном и цензором. Все эти должности были выборными, а потому предыдущий год, как правило, уходил на предвыборную кампанию. После претуры и консульства обычно следовали магистратуры в провинциях, пропретура и проконсульство, и таким образом путь от квестора до консула занимал минимум 10–12 лет. Это количество лет растет, если человек занимал консульство (равно как и любую другую магистратуру)[28] несколько раз. Во-первых, деятельность политика как магистрата сочеталась с деятельностью сенатора, каковым (при нормальных условиях) человек становился примерно в момент получения квестуры и оставался до самой смерти. После прохождения cursus (при Сулле консульский возраст составлял 43 года) человек входил в правящую элиту сената. Как показывает изучение политической истории I века до н. э., основной груз политических решений лежал на «молодых» консулярах, занимавших должность консула последние 10–15 лет[29].

Наконец, Рим много воевал, а войны занимали значительную часть времени римских политиков. До достижения квестуры молодой римлянин должен был два-три года, а часто и больше, служить в армии, позже он мог привлекаться в качестве легата или консультанта. Квинт Серторий почти непрерывно служил в армии с 105 по 90 г. до н. э., только в 90 г. до н. э. он получил квестуру, однако и потом его деятельность в основном была связана с военными должностями[30]. Сулла, став квестором в 107 г. до н. э., прослужил в качестве легата до 100 г. до н. э., а затем был легатом в Союзнической войне в 90–88 гг. до н. э., после чего он уже сохранял военную власть до самой смерти, будучи проконсулом и диктатором[31].

Помпей Магн имел особые военные полномочия в 83–81, 77–70 гг. до н. э., а затем уже в 67–62 и 54–48 гг. до н. э.[32] Наконец, большие войны типа Ганнибаловой (218–201 гг. до н. э.) или Союзнической (90–88 гг. до н. э.) требовали мобилизации всех способных офицеров и генералов. Добавим еще судебные процессы, зачастую с политической подоплекой, и можно представить, насколько насыщенной была жизнь римского политика.

Таким образом, реальный otium был возможен только в старости по окончании политической деятельности. Р Тальберт отмечает наличие «сенатской отставки» при принципате, наступавшей примерно в 60 лет[33], этот же возраст был временем окончания военной службы. Обычно принципат лишь узаконивал обычаи республики, и, можно сказать, что этот возраст существовал уже тогда. «Отставка» никоим образом не была обязательной. Кв. Фабий Максим Веррукоз, фактически возглавлявший римский сенат в войне с Ганнибалом, консул 233, 228, 215, 214 и 209 гг. до н. э., вероятно, дожил почти до 70 лет и оставался на своем посту до самой смерти. Марий умер в 70 лет и стал консулом в 7-й раз буквально за месяц до смерти. Помпей, Красс, Цицерон и Цезарь погибли примерно на 60-летнем рубеже, но их смерть была насильственной. Были и более значительные долгожители. Марк Порций Катон прожил 85 лет, стал персонажем трактата Цицерона «О старости» и до конца дней оставался действующим политиком; П. Сервилий Ватия Исаврийский, консул 79 г. до н. э., умер в 44 г. до н. э., дожив до 90-летнего возраста[34]; согласно Диону Кассию, консул 92 г. до н. э. М. Перперна Вентон дожил до 98 лет (Dio, XLI, 14). Можно сказать, что в республиканском Риме не было бывших политиков. Не стал им и Октавиан Август, попросивший отставку на последнем, 76-м году жизни, но так ее и не получивший (Suet. Aug., 97–98).

Итак, римляне, имевшие вкус к литературному творчеству, могли заняться им либо в старости, либо во время вынужденного досуга, вызванного перипетиями политической борьбы (примером может быть П. Рутилий Руф, жертва сфабрикованного в 92 г. до н. э. процесса, написавший свой труд в изгнании). До I века до н. э. такие ситуации были редки. Впрочем, превращение обычного отдыха в цивилизацию otium могло произойти лишь в особых условиях, которые возникли примерно на рубеже III–II вв. до н. э.

Первым условием стало создание Империи. Самнитские и Пиррова войны привели к покорению Италии и созданию Римско-Италийского союза, Пунические войны сделали Рим мировой державой с интересами во всех частях Средиземноморья (Испании, Греции, Македонии, Африке). Следующим этапом стали войны II века. К 40-30-м гг. II века Рим стал территориальной державой, владевшей большей частью Испании, Северной Африкой, Македонией, Грецией, западной частью Малой Азии. Завоевания продолжились в I веке — походы Помпея расширили восточные границы Империи до Евфрата, а завоевания Цезаря дали ей Галлию и безопасность на севере. Завершением этих войн стали войны Августа.

Превращение Рима из Италийского союза в огромную сверхдержаву повлекло за собой множество перемен. Рассматривать этот процесс в рамках данного очерка было бы просто нереально, и нас интересует лишь то, что привело к развитию культуры, образования и цивилизации otium. Появление провинций вызвало так называемую «экономику ограбления»[35]. Уже первые войны привели к небывалому притоку денег и других материальных ценностей (Liv., XXXIII, 37; XXXIV, 46; XXXVII, 59; Plut. Aem., 32–33), а примерно с 70-х гг. до н. э. начался переход к рабовладельческой экономике. Некоторое время завоевания приносили прибыль всему гражданскому коллективу Рима, однако наибольшую выгоду извлекала именно римская знать.

Рассказы о «честной бедности» римских аристократов, вероятно, стоит отнести к области исторической мифологии[36], однако фактом остается то, что и патрицианская знать V–IV вв. до н. э., и новая патрицианско-плебейская nobilitas IV–III вв. до н. э. была «нищей» по сравнению со своими потомками, жившими во II и особенно в I веке до н. э.

Уже в конце II века в Риме появляется могущественная земельная и денежная олигархия, сосредоточившая в своих руках большую часть национального богатства. После Суллы процесс вошел в последнюю стадию, когда несколько десятков аристократических семей почти полностью контролировали не только государственную власть, но и экономику сверхдержавы. У аристократии возникли те материальные ресурсы, которые могли не только освободить целые поколения нобилей от заботы о «хлебе насущном», но и обеспечить все их потребности, связанные с культурной жизнью и нарождающейся «индустрией развлечения».

Другим фактором были новые отношения с греческим миром и перемены в области идеологии и культуры. После Пирровой войны (282–272 гг. до н. э.) начинается новая эпоха, когда очаги греческой культуры попадают под власть Рима. Первыми стали полисы юга Италии. Пунические войны закрепили господство Рима в Сицилии, в 40-30-е гг. II века до н. э. под власть новой сверхдержавы попали Греция, Македония и Пер-гам, а I век до н. э. стал временем остатков эллинистического мира, империи Селевкидов (63 год до н. э.) и царства Птолемеев (30 г. до н. э.).

В новых греко-римских отношениях было немало темных сторон[37]: жестокие грабежи, опустошавшие целые области (Эпир в 168 г. до н. э.), разрушение греческих культурных центров (Сиракузы, Коринф), постоянный грабеж и вывоз предметов искусства, наглое и презрительное поведение римских завоевателей и ответная реакция греческих подданных. Тем не менее для многих из них римское завоевание было «наименьшим злом». При всех минусах их положения, греческим подданным и даже рабам было лучше, чем другим подданным и рабам Рима. Многие греческие города оставались civitates liberae, «свободными общинами», а в Риме появилось много греков, ораторов, философов и поэтов. Почти все педагоги, актеры, музыканты и врачи были греками, а греческие рабы и либерты играли видную роль в «рабской элите». Парадоксально, но язык покоренных греков становится вторым «аристократическим» языком римлян, а римские рабовладельцы, презирающие современных им «грекулов» впадают в грекоманию, вызывавшую смех у самих греков и негодование римских консерваторов. «Вторая интеллигенция» начинает создавать свою литературу — литературу Ливия Андроника, Гнея Невия, Квинта Энния, Теренция и Плавта.

Наконец, все эти процессы произвели переворот в мировоззрении римской элиты. Возникает тяга к греческому образованию и философии, римляне все больше учатся у греческих педагогов, а в римские традиционные ценности все больше входят греческие понятия. Видимо, именно в это время и зарождается философия otium. Полисные ценности уже не удовлетворяли римскую интеллектуальную элиту, которой надо было жить в новой реальности — реальности огромной сверхдержавы и начинающегося кризиса.

Наверное, первым кружком, начинавшим осмысливать новые реалии, стало окружение Сципиона Африканского Старшего. Пока что главной творческой силой остается «вторая интеллигенция» (с этим кругом были связаны Энний и Теренций Афр), тогда как римляне играют роль финансовых спонсоров, политических покровителей и… учеников, познающих «греческие науки». Несколько иной процесс происходит в кругах, не связанных со Сципионами. Первыми настоящими римскими писателями стали писавшие по-гречески старшие анналисты и написавший свои сочинения по-латыни Катон Старший. Для этих людей литературная деятельность имела один смысл — это продолжение политической деятельности и служение республике иными средствами. Все, что мы знаем о старших анналистах, свидетельствует о том, что они писали свои сочинения на склоне лет, когда политическая активность была невозможна или крайне затруднена. Что касается Катона, то именно так он сам формулирует свои цели. Считая, что главным учителем должен быть отец, Катон оставляет сыну своего рода практическую энциклопедию из трех частей, рассматривая вопросы сельского хозяйства, медицины и ораторского искусства. С такой же целью Катон писал и свой исторический труд (Cic. Brut., 23; De orat., II, 12; Liv., XLV, 25).

Итак, и литературная деятельность, и otium считались продолжением политической карьеры. Иной задачи, в общем, нет, и неудивительно, что сферой деятельности «первой интеллигенции» стали области знания, наиболее приближенные к политике, — ораторское искусство, правоведение и история. Жизнь Катона становится своего рода эталоном даже для тех людей, которые не разделяли его убеждений. Военная служба в молодости (Катон прошел всю Вторую Пуническую войну), блестящая политическая карьера и успешные консулат (195 г. до н. э.) и цензура (184 г. до н. э.), почти 30-летний период пребывания в высшем руководстве сената и, наконец, литературная деятельность и слава первого латинского прозаика — о такой жизни мог мечтать любой римлянин, что и показал Цицерон в диалоге «Катон, или О старости».

Новый поворот связан с периодом 40-х гг. II — 70-х гг. I века до н. э. На первый взгляд, время от Гракхов до Суллы, эпоха страшного политического кризиса, стоившая жизни сотням тысяч римлян, не могла не быть эпохой культурного упадка. Тем не менее это представление связано с нашим незнанием того периода, отчасти обусловленным состоянием источников. Отличием от прежнего времени было то, что развитие культуры проходит на фоне политического и идейного кризиса. Он изменил многое — общество стало более открытым, консервативный страх перед новым, свойственный Катону, стал исчезать. Вместе с тем римляне перестали подражать, а греческая культура стала не только копироваться, но и творчески перерабатываться. Возникает еще одно качество — в обществе появился несвойственный ему ранее надлом. Мировоззрение становится не только более рафинированным и тонким, но и более скептическим и критичным, а позже — пессимистичным и мрачным. Новыми кружками, в которые входили римские политики и литераторы и греческие интеллектуалы, были кружки Сципиона Эмилиана и Крассов-Сцевол. Примерный состав первого обозначен в диалоге Цицерона «О государстве» — это консул 149 г. до н. э. Маний Манилий, консул 136 г. до н. э. Л. Фурий Фил, Сп. Муммий и более молодые члены — будущий консул 129 г. до н. э. Кв. Элий Туберон, консул 122 г. до н. э. Г. Фанний и консул 108 г. до н. э. П. Рутилий Руф. Впрочем, центральное место занимали сам Сципион и его друг, Гай Лелий. По своей культурной ориентации это сообщество напоминало окружение Сципиона Старшего. Значительное место занимали представители «второй интеллигенции»: философ Панетий, историк Полибий, поэт Луцилий, историк Целий Антипатр. Впрочем, римляне уже не играют чисто подчиненной роли и в интеллектуальном плане. Исторические труды писали Г. Фанний. а позже — Рутилий Руф, тогда как Гай Лелий увлекался ораторским искусством, драматургией и историей и дружил с греческими интеллектуалами.

Несколько иным было другое сообщество. Круг Крассов-Сцевол был чисто римским. Впервые проявивший себя во время гракховских реформ, он основывался на двух родах. Муции Сцеволы были родом потомственных правоведов, что обусловило частое нахождение представителей этой семьи на посту великого понтифика: консул 133 г. до н. э. П. Муций Сцевола был понтификом в 130–115 гг. до н. э., в 89–82 гг. до н. э. понтификом был его сын Кв. Муций Сцевола, наконец, выдающимся правоведом был Кв. Муций Сцевола Авгур, консул 117 г. до н. э. и учитель Цицерона. Напротив, Крассы прославились как ораторы. Крупным оратором был консул 133 г. до н. э. Красс Муциан, однако главными представителями мастеров красноречия были консул 95 г. до н. э. Л. Лициний Красс и оратор М. Антоний. К этому кругу принадлежали молодые политики и реформаторы, обычно бывшие блестящими ораторами — М. Ливий Друз, П. Сульпиций Руф, Г. Аврелий Котта и консул 90 г. до н. э. Л. Юлий Цезарь и его брат, оратор Г. Юлий Цезарь Страбон.

Обе группировки имели сходные ценности — они были сторонниками римской государственности и умеренных реформ[38], проникновения греческой образованности и культуры и создания собственной римской культуры. Если сципионовский круг продолжал поддерживать эллинистическую традицию, то Крассы-Сцеволы больше ориентировались на почвеннические интересы — право, древности, история, латинская филология. Различие нельзя абсолютизировать: круг Сципионов вносил свою лепту в латинско-римскую культуру, а круг Крас-сов-Сцевол глубоко уважал культуру греков.

Решение новой задачи создания собственной культуры Рима легло на плечи нового поколения римских интеллектуалов, наиболее значительными из которых были Цицерон, Варрон, Цезарь и многие другие.

Видимо, ключевая роль в создании как римской культуры вообще, так и культуры otium принадлежит Марку Туллию Цицерону. Цицерон был не только величайшим оратором Рима и философом, теоретиком государства и права и теоретиком красноречия, он стал одним из главных создателей новой культуры и ее символом; его творчество было целой литературой, и мы во многом смотрим на Рим I века до н. э. его глазами (хотим мы того или нет), и если Цезарь был создателем управленческой системы Империи, то Цицерон создал основы ее культуры.

Тематика, проблематика и историография политической и творческой деятельности Цицерона воистину необъятны[39], однако нас интересует только один вопрос — отношение Цицерона к цивилизации otium, которую он во многом создал. Цицерон не раз высказывался по этому поводу, и его высказывания передают это отношение (Cic. Pro Mur., 30; Pro Sest., 98; De orat., I, 14; Ad Fam., I, 9 (159); XII, 17, 1).

Первым общим выводом можно считать то, что при всем своем интересе к культуре, праву, философии и другим интеллектуальным занятиям Цицерон считал первейшим долгом служение res publica и мыслил себя прежде всего действующим политиком и судебным оратором, видя в творчестве лишь вспомогательную задачу и как бы продолжение карьеры политика. Примечательно, что почти все его теоретические сочинения были написаны в два периода, 55–52 и 46–44 гг. до н. э., а на борьбу с политическими противниками, соискание магистратур и политические и судебные речи (в том числе — их написание) уходило гораздо больше времени. Их Цицерон писал постоянно.

Короткие периоды otium были вынужденными. С рубежа 56/55 гг. до н. э. наступает определенный период его жизни, какового не было ранее. Оратор вернулся из изгнания в сентябре 57 г. до н. э., а торжественный прием и всеобщее ликование стали известной компенсацией за полуторалетнее изгнание из Рима, полное разочарований и мыслей и самоубийстве (Cic. Att., III, 1-12, 18–22; Ad Fam., V, 4; XIV, 1, 4). Впрочем, Цицерон принес из изгнания новые идеи — непримиримую борьбу с Клодием и осторожность в большой политике, где намечается противостояние сенатской «партии власти» и триумвирата. К концу 56 г. до н. э. триумвират переживал время максимального расцвета, а политическая жизнь находилась под контролем Цезаря, Помпея и Красса. Затих даже Клодий, однако, несмотря на высокое положение и внешнее влияние, места Цицерону в мире триумвиров уже не было. Вынужденное бездействие закончилось в 52 г. до н. э. убийством Клодия и делом Милона, а затем — отправкой Цицерона в Киликию (51 г. до н. э.). За это время Цицерон пишет три важнейших диалога: «О государстве», «О законах» и «Об ораторе». Второй период otium наступил в 46 г. до н. э., когда Цицерон окончательно прекратил свое вынужденное участие в гражданской войне 49–45 гг. до н. э., примирился с Цезарем и стал одним из консуляров в цезарианском сенате. Это время оказалось гораздо плодотворнее прежнего периода, и в период цезарианской диктатуры оратор написал около 20 произведений, составивших основную часть собрания его трудов. Смерть Цезаря (44 г. до н. э.) вернула его в политику, и теперь Цицерон с головой окунулся в новую гражданскую войну и смертельную схватку с Марком Антонием, закончившуюся его гибелью в декабре 43 г. Таким образом, как и Катон, Цицерон сохраняет концепцию otium как продолжения служения res publica, вторичную по отношению к реальной политике. Различие было не в целевой установке, а в содержании задачи. Вместо простой идеи передачи собственного опыта Цицерон ставит глобальную задачу просвещения своего народа.

Известным ключом к пониманию этой миссии можно считать его собственное высказывание о другом выдающемся ученом, Теренции Варроне: «…нас, бывших чужими в своем городе и блуждавших наподобие иноплеменников, твои сочинения как бы привели домой, чтобы мы могли наконец узнать, кто мы и где мы. Ты раскрыл нам время существования нашей отчизны, описал времена, порядок богослужений, обязанности жрецов, ты объяснил государственный строй и военную организацию, местонахождение стран и отдельных пунктов, истолковал названия, причины божественных и человеческих деяний, осветил произведения наших поэтов и вообще латинскую литературу и латинский язык… также и в философии во многих отделах ты положил почин, достаточный для того, чтобы учить нас.» (Cic. De Acad., I, 3, 9).

Варрон просвещал римлян в области так называемых antiquitates — малоизвестных фактов древней истории и других аспектов, изучаемых современной археологией или этнографией, а также права, филологии, языкознания, теории государства и философии. Цицерон также взял на себя миссию просветителя.

Две основные области были особенно тесно связаны с политикой — это теория государства и права и теория ораторского искусства. Первые трактаты «О государстве» и «О законах» были посвящены государству, позже Цицерон вернулся к этой теме в трактате «Об обязанностях». Известную общую формулу он выводит в трактате «О государстве». «Поскольку римляне ставят государство превыше всего, то их главная добродетель — доблесть (virtus) — направлена на служение общему благу» (Cic. De re p., 48 I, I–II, 2). «Но доблесть, — продолжает Цицерон, — зиждется всецело на том, что она находит себе применение, а ее важнейшее применение — управление государством…» (Cic. De re p., II, 2). Эти трактаты должны были разъяснить римлянам, может быть, то, что их идеологи ставили превыше всего — сущность государства, соотношение государства и гражданина и обязанности граждан. В диалоге «О государстве» оратор дает исторический экскурс, впрочем, акцентируя внимание не на событиях, а на истории государственных институтов, как это, в сущности, делает и Аристотель.

В трактате «О законах» (52 г. до н. э.) Цицерон развивает теоретическую основу другой главной науки римлян — правоведения. «Закон, — пишет оратор, — есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что нужно совершать», причем этот высший закон возник еще до появления государства и писаных законов. Это основная связь между богами и людьми, высший разум, природный естественный уклад, связавший божеское и человеческое (Cic. De leg., I, 6, 18–23).

Не менее важной задачей является объяснение, что есть римское государство. В целом Цицерон продолжает развивать теорию Полибия о Риме как о государстве «смешанного строя» и наполняет ее знанием римской конкретики, причем интересно, что критики Полибия[40] практически не переносят свои замечания на его римского последователя. Впрочем, и Цицерона можно назвать сторонником этой схемы лишь с известными оговорками. В двух книгах трактата «О законах» он дает подробный анализ римской конституции и конкретный разбор функций комиций, сената и магистратов (Ibid., III, 3, 6–7, 17). Рим Цицерона — это сенатская республика с определенной демократической основой и сильной магистратской властью, близкая к идеалу умеренных консерваторов, Сципиона Африканского и Катона. Цицерон предложил немало реформ: в их числе были расширение круга оптиматов (Cic. Pro Sest., 45, 96–48, 101), реформа судов (Cic. Verr., II, 13, 37–38), расширение допуска к власти всех достойных людей, независимо от происхождения и, наконец, идея princeps civitatis — сильного лидера, стоящего на страже республики.

Как и Катон, Цицерон считал политическую деятельность высшим долгом римлянина и единственным занятием для себя лично. В этом плане он мало отличался от своих современников. Впрочем, определенные изменения в понимание политической деятельности он все же внес. Большинство представителей римской элиты продолжали ставить на первое место военные достижения. Нельзя сказать, что Цицерон недооценивал роль военных и войны в истории Рима: в речи «За Мурену» он пытается доказать своему оппоненту Сервию Сульпицию Руфу превосходство военной профессии, впрочем, подчеркивая, что он имеет в виду не истину, а мнение большинства избирателей (Tua vero nobilitas Ser. Sulpici tametsi summa est tamen hominibus litteratis et historicis est notior, populi vero et suffragatoribus obscurior) (Cic. Pro Mur., 8, 16).

Похоже, что сам Цицерон не разделял это мнение и, возможно, был первым, кто поставил на повестку дня вопрос о равнозначности гражданской политики.

Гражданская политика теснейшим образом связана с главным занятием Цицерона, ораторским искусством, и теперь он переходит к этому последнему. В представлении Цицерона красноречие становится самым полезным искусством политика, ведущим направлением культуры и ее основой, а также основой цивилизации otium. Формулируются и требования к идеальному оратору, который должен быть человеком энциклопедических знаний, прежде всего знающим право, политику, философию и историю и вместе с тем человеком, обладающим огромным опытом публичных выступлений. Идеальный оратор — это, разумеется, эталон «высокого искусства», однако определенное наличие этих качеств требовалось от рядовых сенаторов, политиков и судей. Возможно, Цицерон еще не полностью осознавал, насколько актуальными были его положения: наряду с отставными офицерами и генералами, составлявшими большинство сената, все больше и больше требовались образованные гражданские политики и управленцы, что стало серьезным фактором во времена августовского принципата.

Сам Цицерон был глубоко образованным человеком, и примечательно, что его подготовка к политической карьере, которую он описывает в «Бруте» (Cic. Brut., 88, 303 — 40, 311)[41], в основном состоит из занятий правом, философией и техникой речи. Настаивая на этом в своих «ораторских диалогах», он тем самым по сути дела утверждает греческую идею σχολή, когда римский otium, предназначенный для отдыха и как бы переосмысления пережитого, превращается в набор образовательных программ.

Именно эта тенденция прослеживается в «философском блоке», основные философские сочинения которого посвящены все той же миссии просвещения: «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «Учение академиков», «О природе богов». Цицерона часто упрекают за отсутствие собственного учения и эклектизм в философии[42], однако главной задачей оратора становится не исследование и создание своей концепции, а просвещение. Цицерон, кстати, всегда имевший свою позицию в любом споре, знакомит читателя не только с теми учениями, которые он разделяет, но и с теми, которым (например, эпикурейство) он явно не сочувствует, а его труды можно сопоставить не с «Феноменологией духа» Гегеля, а с его «Лекциями по истории философии».

Философия имеет и практический смысл, и можно сказать, что оратор соединил греческое понимание «науки наук» с римской идеей «полезной науки», которая вместе с правоведением и ораторским искусством необходима для воспитания молодого поколения и преодоления кризиса. Убедил ли Цицерон в этом современников и потомков, или же они, подобно его оппоненту Гортензию, считали, что занятия философией «новы для римлян», которые «были мудры еще с незапамятных времен» и «прекрасно обходились» без этой науки (Cic. Hort., 5–7)? Наверное, мнения разделились, но Цицерон сделал все возможное для внесения философии в реестр римского образования.

При всем преобладании общественного интереса неизбежно должен был присутствовать и личный интерес. Это видно в некоторых диалогах («Катон, или О старости», «Лелий, или О дружбе» или даже более общий диалог «Брут» (Cic. Brut., 88, 301–106, 328)) и нескольких сочинениях, посвященных конкретным людям (например, «Похвала Катону» и «Похвала Порции»). Наконец, несомненно личностным выражением философии otium стало эпистолярное творчество, создателем которого тоже, вероятно, стал Цицерон[43]. Тема писем тоже достаточно сложна — одни видели в них подлинную духовную исповедь знаменитого оратора, для других это была подборка, рассчитанная на создание определенного образа; часто подчеркивается, что в «Письмах» Цицерон сказал то, что он не мог сказать в речах[44]. Все это верно лишь отчасти: Цицерон, несомненно, расширял возможность постороннего проникновения в его жизнь и представил себя дома, в кругу семьи, друзей и закулисных интриг. Есть все основания считать, что он прекрасно осознавал, что его переписку будут читать другие люди, а потому хотя мы и наблюдаем подлинного Цицерона, но мы видим его таким, каким он стремился себя изобразить. Распахнув двери своего дома, оратор вводит в него нас, но ведет экскурсию так, как хотел бы он сам, создавая впечатление полной открытости.

Говоря о римской биографии, С. Г. Кнабе отмечает три этапа развития образа героя биографии. На первом этапе (примерно до второй-третьей четвертей I века до н. э.) исторический деятель воспринимался лишь как совокупность поступков, а его личность виделась лишь в контексте общества и государства[45]. На втором этапе «тождество уступает место единству», когда человек выделяется из общины, но рассматривается с точки зрения ее интересов[46]. На третьем этапе, о котором мы скажем позже, единство уступает место разрыву[47].

Цицерон был подлинным создателем философии otium и ее крупнейшим представителем. Его исходными позициями были приоритет служения res publica и политической деятельности по отношению к любой другой, включая интеллектуальную, которая тоже воспринималась как форма общественной деятельности[48]. Новый этап наступил с началом принципата, а, возможно, и с последним периодом гражданских войн. Эта тема звучит уже у Саллюстия. «Меня самого, подобно многим, — пишет историк, — охватило стремление к государственной деятельности, и у меня здесь было много огорчений. Ибо вместо совестливости, воздержанности, доблести процветали наглость, подкупы, алчность… И вот, когда мой дух успокоился после многих несчастий и испытаний, и я решил прожить остаток жизни вдали от государственных дел, у меня не было намерения проводить свой добрый досуг, предаваясь лености и праздности» (Sall. Cat., 3, 5; 4, 1–2). Саллюстий указывает, что не принадлежит ни к «одной из сторон, существовавших в государстве» (Ibid., 4, 2). Можно поставить под вопрос самооценку Саллюстия, явно несовместимую с данными о его коррупционной деятельности на посту наместника Нумидии (Dio, XLII, 9, 2), однако дело было в том, что самые разные государственные деятели не могли не разочароваться в реальной политической деятельности, превратившейся в кровавую борьбу за власть.

Уже при Августе начались перемены. Значение сената и знати было велико. Сенат оставался органом знати, основой управленческого аппарата и символом республики. Принцепс предпринимал реальные попытки биологической и материальной регенерации знати[49]. Декларируя полновластие сената и его dignitas et splendor («достоинство и блеск») (Suet. Aug., 35), Август забирал главное — его реальные возможности. Сенат становился «карманным парламентом», управляемым волей всемогущего принцепса.

На это «мягкое наступление» сенат отвечал тем же «мягким сопротивлением». Постоянно подчеркивая лояльность императору и сотрудничая с его выдвиженцами, сенаторы протестуют. Протест, отстранение от политики и государственной деятельности, непосещение сената (Suet. Aug., 50), штрафы за непосещение сената. Не всегда этот абсентеизм носил четко осознанный характер. Сенаторы ощущали все большую ненужность. Более того, «неучастие» становится нормой и основой идеологии сенаторов-стоиков и большинства сената (Tac. Hist., IV, 10). Как писал Тацит: «На одной стороне было состоявшее из честных людей большинство, на другой — располагающее властью меньшинство» (Ibid.), а политическая активность становится уделом последних[50].

Сложное «взаимодействие» сменилось открытой враждой и подавлением. Террор второй половины правления Тиберия сменился террором и экзальтацией власти при Калигуле, некоторым спадом репрессий при Клавдии и возобновлением террористической политики при Нероне (54–68 гг.). Это был полный разрыв между человеком и res publica, тем более что последняя отождествляется теперь с Калигулой или Нероном. Меняется содержание политической деятельности — это не только участие в работе нового императорского сената, но и участие в придворной жизни в компании с императорскими либертами и фаворитами. Террор был не единственным способом наступления императора на сенат. Не менее опасным для сената было создание новых имперских управленческих структур, взявших новый старт при Клавдии и расширившихся при Веспасиане. Имперские канцелярии, префекты центральных служб и провинциальные финансовые и другие прокураторы успешно брали на себя функции, прежде выполняемые сенаторами. Если террор подавлял сенатскую элиту, то аппарат оставлял ее «без работы».

Процесс разрыва между государственной жизнью и цивилизацией otium происходит именно в это время. Несмотря на экзальтацию императорской власти и придворные интриги, время Юлиев-Клавдиев и отчасти Флавиев можно считать эпохой «римской» и «республиканской» монархии, когда империя сохраняла римско-италийский характер, а слово «республиканский» следует понимать не в смысле ограничения монархической власти, но в смысле сохранения черт республиканского Рима, его идеологии и ментальности. Во главе империи стояла римская аристократия, уже смешавшаяся с италийской и провинциальной элитами, италики составляли основу армии и бюрократии, а культура была пронизана римской символикой.

Все это означало сохранение той цивилизации otium, которая возникла во времена Цицерона. Сохраняется и даже расширяется образование, что также способствовало процессу роста индивидуализма. Как пишет Г. С. Кнабе, человек «оценивается отныне не столько по своему общественному положению или по официальному признанию, сколько по тому содержанию личности, которое оставалось за вычетом этого поведения и этого признания. Основой оценки и самооценки человека теперь становится именно такой «остаток», неведомый эпохе Сципионов и лишь угадывавшийся в облике некоторых современников Цицерона»[51]. Философия otium, тесно связанная с эпохой республики, начинает противостоять новой эпохе, а otium становится способом бегства от реальности, средством компенсации того, что происходит в действительной жизни, а иногда и средством протеста. В целом досуг увеличивается, а число пользующихся им «творческих» и «нетворческих» людей становится больше. Эпоха Августа дала не только Вергилия, Горация и Овидия, но и общую моду на поэзию, продлившуюся до времен Нерона; время Сенеки Старшего и Квинтиллиана вводит моду на риторику, после некоторого упадка при Юлиях-Клавдиях усиливается интерес к историописанию.

Весьма примечательны жанровые перемены. Быть может, главным из них был упадок красноречия, отмеченный как Тацитом, так и Квинтиллианом (Quint., X, 1, 129), что выразилось в общей формализации, обеднении тематики, а главное — в уходе того живого содержания, на котором выросло искусство Цицерона. «Красноречие — питомец своеволия», — писал Тацит (Tac. De orat., 28), и в этом же диалоге ставит свой суровый диагноз: «Кто же не знает, что и красноречие, и другие искусства пришли в упадок и растеряли былую славу не из-за оскудения в дарованиях, а вследствие забвения древних нравов» (Ibid., 32). «Основой же древнего красноречия была не ремесленная изощренность оратора, а общественная ответственность человека, преданного интересам государства» (Ibid.).

Иной была судьба правоведения. Особенно важное для государства, оно было монополизировано императором, который передал его в руки профессионалов. При Августе появились первые юристы, не связанные с сенатом и сенаторами — Требаций Теста, Альфен Вар, Антистий Лабеон и Атей Капитон. Одним из последних юристов старой формации был консул-суффект 30 г. н. э. и проконсул Сирии в 45 г. Г. Кассий Лонгин, сосланный в ссылку Нероном (Tac. Ann., XVI, 7–9). Так или иначе, право уходило из цивилизации otium.

Напротив, историография оставалась в ее рамках, хотя и здесь произошли перемены. Особую роль играла политическая цензура, разделившая историографию на две части: придворная, восхвалявшая принципат и ныне правящего принцепса (Веллей Патеркул, Валерий Максим и другие), и остальная, не обязательно только подпольная и оппозиционная, но все больше отходящая от сотрудничества с властью. Основная историография оставалась в рамках философии otium. К этой категории можно отнести и самого Тита Ливия, объединившего республиканскую традицию римской истории и создавшего основу «римского мифа», который соединяет в себе традицию республикамской историографии с новым имперским сознанием. Примечательно, что наряду с Ливием выдвигается и греческая историография (Диодор, Дионисий Галикарнасский, Николай Дамасский и другие), впрочем, уже выходящая за пределы философии otium, которая скорее уходила в подпольные памфлеты или написанные post factum труды, ставшие позже источниками Тацита[52].

Подобно тому как Цицерон был символом предыдущего периода, символом нового этапа стал другой выдающийся мыслитель и публицист Л. Анней Сенека. Между Сенекой и Цицероном действительно много общего. Оба были «новыми людьми» в римской политической элите, принадлежа, однако, к той части общества, которая имела очень неплохую политическую перспективу. Цицерон относился к имевшей римское гражданство муниципальной знати, массовое выдвижение которой произойдет чуть позже, при Цезаре и Августе; Сенека происходил из Кордубы, одной из самых романизированных общин Испании, и был выходцем из испанской провинциальной элиты, «золотой век» которой наступит при Флавиях и Траяне. Несмотря на то что оба были в некотором роде пионерами в римской политике, сами они пришли не на пустое место — Цицерон был связан родственными и дружескими узами с такими людьми, как Марий, М. Эмилий Скавр и Кв. Муций Сцевола Авгур[53], Сенека был сыном Сенеки-ритора, что позволило ему очень быстро войти в самые высшие круги римского общества. Оба сделали блестящую карьеру, а временами в их руках находилась судьба римской державы. Оба были политически активными людьми, потерпели политический крах и трагически погибли — Цицерон принял смерть от центурионов Марка Антония, Сенека — от преторианцев Нерона.

При всем различии, типологически сходны были и их политические взгляды. Оба заигрывали с монархической властью — Цицерон, желая обеспечить поддержку ею республиканских институтов, Сенека — пытаясь сформировать образ идеального монарха, правящего на благо общества[54]. Конечно, во времена Сенеки быть республиканцем было попросту невозможно, и воспитатель Нерона был слишком реалистом, чтобы думать о реставрации республики, однако его идея монарха, несомненно, основана на весьма трансформированных республиканских ценностях[55]. Конечно, Сенека подвергал сомнению национальную и социальную исключительность римлян, утверждал, что люди равны по природе и даже рабы являются людьми и товарищами перед судьбой и роком (Sen. Ad Luc., 47, 1–2; 10)[56], однако и Цицерон был едва ли не первым римским мыслителем, который пришел к идее об ответственности римлян за судьбы провинциалов и видел в провинциях области, населенные людьми, а не просто стратегически важные территории[57]. Впрочем, и отношение Сенеки к рабам было весьма далеко от настоящего аболиционизма.

Цицерон и Сенека много писали. Подобно своему предшественнику, Сенека «коснулся содержания почти всех областей науки, от него остались и речи, и стихотворения, и письма, и диалоги» (Quint., X, 1, 129). Оба оказали неизгладимое влияние на современников и потомков, оба были «властителями дум» и вошли в историю как писатели, публицисты и просветители, пытавшиеся не только выразить себя, но и просветить и научить общество. Оба стоят рядом, занимая весьма видное место в мировой культуре.

При определенных различиях творчество обоих мыслителей было одноструктурно. Цицерон оставил огромное количество речей, чего не было у Сенеки, однако и последний, будучи сыном Сенеки-ритора, посвятил красноречию немало времени и усилий. По некоторым данным, он оставил пять собственных речей, кроме того, хорошо известно, что он написал немало речей (в том числе и программных) для императора Нерона (Tac. Ann., XIII, 3; XIV, 10–11). Зато философские трактаты и диалоги, причем на довольно сходные темы, занимают большое место в творчестве обоих авторов. Такие трактаты Сенеки, как «О провидении», «О постоянстве мудреца», «О гневе», «О безмятежной жизни», «О краткости жизни», «О милосердии», «О благодеяниях» и собственно трактат «О досуге» («De otio») значительно коррелируются с сочинениями Цицерона. Сенека предпочитает этическую тематику, но и философия Цицерона имеет серьезный крен в сторону человека. Несмотря на явную близость к стоицизму, Сенека все-таки не позиционировал свою принадлежность к какой-либо конкретной философской школе, предпочитая, как и Цицерон, идти в философии пусть не слишком оригинальным, но, несомненно, собственным путем. В целом это одна и та же традиция, существующая в условиях новой реальности, имеющая столетний временной интервал.

Отметим и различия. Цицерон был публичным политиком, постоянно проходящим через выборы, публичные процессы и открытую борьбу, тогда как основа политического влияния Сенеки была связана с двумя факторами: творческими достижениями и близостью к императорской семье. В первом отношении он был широко известен, и именно литературная слава помогла ему войти в правящую элиту. Вместе с тем, Сенека не проходил cursus honorum (должности от квестора до консула), сохранившийся даже при империи, а его статус был неформальным статусом воспитателя Нерона, действующего в союзе с префектом претория Бурром, а поначалу и с Агриппиной Младшей.

Сенека, несомненно, был активным политиком. Некоторые его трактаты имели явный актуально-политический смысл. Таковым был, например, памфлет «Отыквление божественного Клавдия» и некоторые трактаты: «О милосердии», «О гневе», «О благодеяниях» и другие. Тем не менее основной пафос Сенеки — это философия «остатка», основанная на мысли о невозможности публичной деятельности в современном мире, необходимости ухода в себя и идее самодостаточности мудреца (Sen. Ad Luc., IV, 5; VII, 1; IX, 13–19; X). На этой политической основе формируется и общефилософский тезис о преходящести земных благ (Ibid., XXXVI, 1). Otium Сенеки приобретает новое значение: он противостоит реальной жизни и является, наверное, главным отдохновением от тягот реального мира и средством ему противостоять. Более того, в новом мире императорского деспотизма у Сенеки возникает идея предпочтительности otium по отношению к действию.

Другим принципиальным отличием была общая окраска мировоззрения. Цицерона едва ли можно назвать полным и абсолютным оптимистом, однако его мировоззрение не идет ни в какое сравнение с пессимизмом Сенеки. Этот пессимизм особенно обозначен в трагедиях. Конечно, в любой трагедии добро несет неизбежные жертвы, однако в истории этого жанра невозможно найти более мрачные сочинения, чем трагедии Сенеки. В мире безраздельно господствует страсть и зло, победа зла еще более безраздельна, чем у греческих авторов, а победившее зло глумится над теми, кого оно уничтожает, морально и физически (Sen. Medea, 1026–1027; Agam., 589; Thiest., 885–886). Цицерон претендует на моральную победу, а иногда ожидает и реальной, Сенека убежден в полной беспочвенности этих ожиданий. Не менее пессимистичны и «Письма к Луцилию», проникнутые навязчивой идеей ожидания смерти и минимизации жизненных потребностей. Для этого были определенные личные основания: Сенека был не только старым, но и очень больным человеком, страдавшим от болезней еще в молодости. Добавилась и новое — ожидание политической расправы, которая и определила физическую смерть (Tac. Ann., XV, 62–63).

Цивилизация otium пережила репрессии Юлиев-Клавдиев, а затем и террор Домициана. Убийство последнего (96 г.) привело к власти и нового императора, и новую династию, и новую политику. Выдающийся военный и политический деятель, император Траян (98-117 гг.) сумел стабилизировать внешнее и внутреннее положение империи. Власть была сильна как никогда — стабильность на границах, экономический рост, расцвет городов и городской индустрии, расширение прав провинций — этот «золотой век» Антонинов был начат Траяном и продолжался до Марка Аврелия[58].

Одной из основ этого успеха был консенсус между императором и сенатом. Сенат отказался от борьбы за власть и полностью подчинился принцепсу, который также пошел на уступки. Репрессии прекратились, императоры клялись не казнить сенаторов и постоянно подчеркивали единство двух сил и сохранение auctoritas senatus. Как писал Тацит, Траян сумел соединить ранее несовместимое — «свободу и принципат» (Tac. Agr., 3, 1).

Стоицизм, тесно связанный с философией otium и бывший знаменем оппозиции при Юлиях-Клавдиях, теперь стал фактически официальной доктриной[59]. Начиналось греческое возрождение, по сути близкое к цивилизации otium[60].

Новым было то, что это возрождение делалось «новыми греками», имевшими римское гражданство и допущенными в сенат, армию и имперскую бюрократию. Среди деятелей возрождения были сенаторы, консуляры, представители сенатской администрации и лица, близкие к главе государства[61].

Замечательными деятелями последнего этапа «цивилизации досуга» были Тацит и Плиний Младший. Оба они пережили Домициана и стали идеологами траяновского принципата. Более крупным представителем этих сил был, разумеется, Тацит, однако целый ряд обстоятельств склоняет к тому, чтобы остановиться на фигуре Плиния. Тема Тацита гораздо шире, а историография больше[62], в том числе и на русском языке, и мы в целом склонны разделить те основные позиции, которые были сформулированы в трудах Г. С. Кнабе[63].

Кроме того, будучи историком, Тацит отразил все этапы существования цивилизации otium, и цицероновское подчинение otium задачам res publica, и время разрыва между ними в эпоху Тиберия, Калигулы, Клавдия, Нерона, а затем и Домициана, и, конечно, свое собственное время. Тацит — это, вероятно, более интересная творческая проблема, тогда как Плиний более типичен для своего этапа.

Плиний, вероятно, самый успешный из представителей цивилизации otium. Его карьера была успешной и ровной, он был близок к императору, и их отношения отличались прочностью и взаимным уважением. Значительная часть его жизни действительно проходит на виллах, среди сельской местности и интеллектуальная деятельность сопровождает всю его жизнь, а не относится к периодам вынужденного устранения от политики или ожидания ареста и казни. Плиний также является идеологом этого этапа римской общественной мысли. В 100 г. он произносит своего рода программную речь новой эпохи — «Панегирик» Траяну, прославляя своего друга, ставшего теперь императором, и одновременно выражая чувства сенаторов и манифест сенатской общественной мысли. Это новый идеал монархии: сильная власть, полностью контролирующая всю жизнь империи (Plin. Pan., 4; 7–8) и вместе с тем уважающая республиканские принципы и свободы, главными из которых были права и свободы сената и сенаторов (Ibid., 2; 22–23; 80; 83).

Новая гармония имела и обратную сторону. На арене появился третий игрок — сотни или теперь уже тысячи императорских чиновников из всадников, либертов, а отчасти и из сенаторов, составлявшие новый, имперский аппарат. Именно он брал на себя функции управления империей, и если императоры I века уничтожали сенаторов, то императоры II века лишали их «работы». Сам Плиний рисует свою жизнь достаточно полно. Он занят делами при дворе, сенатскими заседаниями, судами, однако в мире новой империи это была скорее некая «общественная работа», лишенная того глубокого внутреннего смысла, который присутствовал в ней во времена Цицерона и даже во времена Сенеки. Плиний не столько политик, сколько рантье, занятый политикой. Досуг становится все большим и все более спокойным, однако он теряет свое общественное содержание и превращается в прежнее «ничегонеделание».

Характерным для современников является образ эпохи Антонинов как «старости» римского народа, разумеется, такой «блестящей старости», которая способна затмить даже успехи молодости и зрелых лет[64]. Эта биологическая схема была наиболее полно выражена в историческом труде Л. Аннея Флора, жившего примерно во времена Адриана[65]. «Блестящую старость» переживала и античная культура: после Тацита и Светония начинается упадок историографии, после Ювенала уходит поэзия, после Апулея — художественная проза. Вместе с эпохой и ее культурой уходит и «цивилизация досуга».

Гракханские реформы, особенно на их первом этапе, имели достаточно сильную поддержку среди верхушки сената. Влиятельными сторонниками реформы Тиберия Гракха были будущий консул 131 года до н. э. П. Лициний Красс Муциан, ставший консулом 133 года до н. э. Публий Муций Сцевола и принцепс сената, консул 143 г. до н. э. и цензор 137 г. до н. э. Аппий Клавдий Пульхр, а также его друг и коллега по цензуре консул 153 г. Кв. Фульвий Нобилиор. Известное сочувствие на первых порах проявили и некоторые члены «сципионовского кружка». Среди сторонников Гракха были и многие другие представители римской политической элиты, и, по удачному выражению Л. Р. Тэйлор, это было «сильное сенатское меньшинство»[66].

Центральными фигурами и, возможно, главными разработчиками закона являлись Красс и Сцевола. Оба видных политика были родными братьями, сыновьями консула 175 г. до н. э. П. Муция Сцеволы[67]. Один из них, П. Лициний Красс, активно участвовал в проведении реформы (Cic. De re p., I, 31; Plut. T. Gr., 9) и был членом первой аграрной комиссии (De v. ill., 65). В 132 г. до н. э. он стал великим понтификом, а в 131 г. до н. э. — консулом, после чего был послан в Пергам и погиб в войне с Аристоником. П. Муций Сцевола также был важной фигурой среди реформаторов. В 133 г. до н. э., будучи консулом, он пытался предотвратить расправу над Тиберием Гракхом, в 130 году до н. э. стал великим понтификом (после гибели Красса) (Cic. De domo, 136; De orat., 52) и пробыл на этом посту до своей смерти в 115 г. до н. э., а в 129 г. до н. э. возглавил оппозицию в сенате Сципиону Эмилиану, пытавшемуся упразднить аграрную комиссию (Cic. De re p., I, 31).

Не имея возможности подробнее остановиться на гракханских реформах, отметим некоторые особенности, связанные с кругом инициаторов этих преобразований, их роль в интеллектуальной и политической жизни Рима, а также родственные связи и созданные ими и их потомками политические традиции.

Род Муциев Сцевол, к которому принадлежали оба политика, занимал особое место в жизни Рима, прежде всего — в жизни сакральной. Четыре, а возможно, и более поколения рода Сцевол были понтификами[68].

В течение короткого времени род дал трех великих понтификов — Красс Муциан (131–130), П. Муций Сцевола (130–115) и П. Муций Сцевола (89–82). Такая концентрация высших жреческих должностей в одной семье была вызвана не только (и не столько) политическим влиянием Сцевол, сколько их особой квалификацией и компетентностью в области сакральной жизни, знания древних обычаев, юриспруденции и сакрального права. Все три представителя рода считались крупнейшими авторитетами в этих вопросах, и в этом плане к ним примыкает еще один, видимо, не менее знаменитый представитель рода, двоюродный брат Красса и Сцеволы-старшего, консул 117 года до н. э. Публий Муций Сцевола (Сцевола-авгур).

Все трое Сцевол были авторами специальных трудов по юриспруденции и сакральному праву, к ним обращались по самым важным и сложным проблемам. Консул 133 г. до н. э. П. Муций Сцевола был издателем «Великих анналов», и, возможно, под их влиянием появляется школа «средних анналистов». Другим событием, оказавшим влияние на ее появление, были гракханские реформы[69]. Цицерон учился праву у Сцеволы-авгура, считая его лучшим специалистом в этой области (Cic. Lael., 1; Plut. Cic., 3).

Крассы, также имевшие репутацию выдающихся правоведов, играли огромную роль в жизни Рима. Одной из областей их деятельности было красноречие. Известным оратором был Красс Муциан (Gell. N. A., I, 13, 10). Репутацию выдающегося оратора имел П. Лициний Красс, консул 95 года до н. э., которого Цицерон, наряду с консулом 99 года до н. э. Марком Антонием, считал лучшим оратором своего поколения, Именно на примере Красса строится цицероновская модель идеального оратора, знатока права, философии, истории, владеющего основами практически всех наук, знатока древних и современных риторических теорий и конкретных ораторских технологий, имеющего вместе с тем огромный опыт различного рода конкретных политических и судебных выступлений. Оратор-интеллектуал Красс является для Цицерона первым по сравнению с Антонием, делавшим ставку на природное дарование, импровизацию и огромную практику, но все же занимавшим постоянное «второе место». Репутацию хороших ораторов имели и Сцеволы (Cic. De orat., I, 22; Brut., 115 — Сцевола-консул 95 г. до н. э., Cic. Lael., 1 — Сцевола-авгур). В историографии часто отмечается значение отдельных кланов, ставших связующими звеньями для политиков той или иной ориентации. Одним из таких центров, объединившим деятелей крайне консервативной «оптиматской» направленности, был род Цецилиев Метеллов[70]. В известной степени Крассы и Сцеволы стали таким связующим звеном для политиков-реформаторов, причем, не имея столь разветвленной системы родственных отношений, они отчасти компенсировали это дружескими, интеллектуальными и научными связями, а также отношениями учителей и учеников.

Можно заметить, что практически все реформаторы периода от Гракхов до Суллы были так или иначе связаны с этой группой. Красс Муциан был женат на сестре принцепса сената Аппия Клавдия Пульхра, дочь Аппия Клавдия была женой Тиберия Гракха, Гай Гракх женился на дочери самого Красса Муциана.

Очень тесные связи, уже скорее политико-интеллектуального плана, существовали между Крассами-Сцеволами и новым поколением реформаторов. Точное родство Красса Муциана и других Крассов, консула 97 года до н. э. и знаменитого оратора, неясны, однако они именуются propinqui (близкие родственники). Оратор Л. Лициний Красс был не только дальним родственником Кв. Муция Сцеволы, но и его политическим единомышленником и коллегой по консульству 95 года до н. э. (Cic. Brut., 211; De orat., I, 24; II, 22; III, 6; 133; 174), а Сцевола женился на троюродной сестре оратора[71] (Cic. Brut., 145). Достаточно хорошо известны пять поколений рода. Представитель первого поколения Кв. Муций Сцевола, претор 215 г. до н. э. и участник II Пунической войны, был decemvirsacris faciundis (Liv., XXXVII, 8) и умер в 209 г. до н. э. Понтификом был и сын консула 96 г. до н. э. Кв. Муция Сцеволы П. Муций Сцевола.

Младшие представители ораторского кружка Красса и Антония, к которому принадлежал и Сцевола, играя роль главного консультанта в области права, также представлены очень громкими именами. Это Ливий Друз, П. Сульпиций Руф и Г. Аврелий Котта. Несколько позже Котта и его братья, консул 74 г. до н. э. М. Аврелий Котта и Л. Аврелий Котта, претор 70 г. до н. э., консул 65 г. до н. э. и цензор 64 г. до н. э. стали крупными деятелями реформ 70 г. до н. э. Близкие отношения, общую атмосферу и ценностные ориентиры круга наиболее полно показал Цицерон в своих ораторских диалогах и прежде всего — в «Диалоге об ораторе». По утверждению Цицерона, вполне подтвержденному другими фактами, в политических процессах 10-х гг. II века — 90-х гг. I века до н. э. практически все обвиняемые, независимо от их политической ориентации, обращались к одному из представителей этого сообщества, как правило предпочитая Красса и Антония, но уважительно относясь и к их молодым коллегам. Видимо, именно здесь, так же как и в кружке Сципиона, рождался новый стиль дружбы, amicitia, позже детально разработанный и обоснованный Цицероном. Этот стиль был принят достаточно разными политиками, которые становились прямыми или интеллектуальными потомками и наследниками Крассов-Сцевол. Среди этих людей были Цицерон, Кв. Гортензий Гортал, триумвир М. Лициний Красс и многие другие. Духовным наследником этого круга стал и Гай Юлий Цезарь.

Род Юлиев Цезарей занимал особое место в этом объединении. Отец будущего диктатора, Г. Юлий Цезарь, был женат на Аврелии из рода Аврелиев Котт. Юлии Цезари были теснейшими родственными узами связаны с Антониями. Троюродный брат будущего диктатора, Г. Юлий Цезарь Страбон, был одним из главных членов ораторского кружка Красса (Cic. De orat., II, 9). Вхожими в этот круг были брат Цезаря Страбона Луций, консул 90 г. до н. э. и цензор 89 г. до н. э., женатый на Фульвии, дочери М. Фульвия Флакка, консула 125 г. до н. э. и ближайшего союзника Гая Гракха, и брат отца диктатора Цезаря, консул 91 г. до н. э. С. Юлий Цезарь. Один из Цезарей, видимо Луций, написал сочинение «Об ауспициях».

Группа Крассов-Сцевол и примыкающие к ней политики и интеллектуалы, видимо, сыграли не меньшую роль в духовной жизни Рима, чем «сципионовский кружок». По большому счету они разделяли те же ценности, хотя определенные расхождения были. Не испытывая никакой враждебности и предубеждения к греческой культуре и глубоко ее зная и понимая, этот круг больше ориентировался на «почвеннические интересы» (римское право и древности, антикварные изыскания, история и латинская филология). Традиции занятий этого круга продолжили Цицерон, Цезарь, Варрон, младшие анналисты, ораторы и юристы I в. до н. э.

Последовательностью отличалась и их политическая линия. Это была политика умеренно-центристской ориентации, основанная на глубоком понимании нужд государства, стремлении к бескровному выходу из кризиса, рационализме, осторожности и неприятии радикальных идей, течений и конкретных носителей. Старшее поколение, как было показано выше, было связано с Гракхами, последующее сыграло значительную роль в событиях 100–82 гг. до н. э.[72]

Хотя некоторые представители последнего появились на политической арене несколько ранее (ораторы Красс и Антоний), известным стартом этой группировки стало подавление движения Апулея Сатурнина, и именно этот старт был четко обозначен Цицероном в речи «За Рабирия» (Cic. Pro Rab., 21), когда все будущие лидеры, объединившись с Метеллами и оптимата-ми, выступили против мятежного трибуна. Цицерон упоминает «всех Крассов» (omnes Crassi), имея в виду в том числе и оратора Красса и будущего консула 97 года до н. э. и поименно называя обоих (Ibid.; Cic. Phil., VIII, 15) и «всех Юлиев» (omnes lulii), имея в виду отца диктатора, Гая Юлия Цезаря, и будущих консулов 91 и 90 гг. до н. э. Луция и Секста (Cic. Pro Rab., 21). Среди явившихся на форум сенаторов были двое Сцевол (Сцевола-авгур и Сцевола-консул 95 г. до н. э.) (Ibid.), а оратор Марк Антоний даже командовал вооруженным отрядом, находясь за городом (Ibid., 26). Именно блок этих двух сил, Метеллов и оптиматов, с одной стороны, и «умеренных» — с другой, определил успех в борьбе с Сатурнином, способствовал падению влияния Мария, созданию единства сената и определил десятилетний период спокойствия и политику этого времени. Считать это время периодом «сенатской» или «оптиматской» реакции было бы слишком прямолинейным, скорее можно увидеть попытку центристских сил удержать достаточно хрупкое равновесие.

События 100 года до н. э. принесли политические дивиденды, превратив в последующее десятилетие группу Крассов-Сцевол-Юлиев Цезарей в одну из главных политических сил. Из 20 консулов 99–91 гг. до н. э. по крайней мере шестеро были ее представителями, а большинство остальных являлись политическими союзниками. В 99 году до н. э. консулом стал оратор Марк Антоний, в 97 г. до н. э. — П. Лициний Красс, в 95 г. до н. э. — оратор Красс и Кв. Муций Сцевола, в 91 г. до н. э. — С. Юлий Цезарь, в 90 г. до н. э. — Луций Цезарь. Новые политические лидеры пытались решить две проблемы, представлявшие смертельную опасность для республики: проблему провинции Азия и угрозы вторжения Митридата и проблему назревавшего восстания союзников и возможной гражданской войны. Группировка Крассов-Сцевол и их союзники боролись на два фронта: в союзническом вопросе им противостояли оптиматы, и можно было рассчитывать на помощь марианцев и популяров; наоборот, в вопросе об Азии, тесно связанном с проблемой всаднических судов, можно было рассчитывать на поддержку оптиматов и противостояние марианцев и всаднического «лобби», представленного такими деятелями, как Л. Марций Филипп; впрочем, если противостояние с обеих сторон было исключительно жестким, то поддержка оказалась значительно слабее, чем можно было предполагать, а временами крайние группировки наносили практически одновременные, если не согласованные удары.

В 94 году до н. э. Муций Сцевола попытался защитить интересы провинциалов против публиканов, в 93 году до н. э. это делал его бывший легат П. Рутилий Руф. Процесс Рутилия Руфа показал могущество и демонстративный произвол всаднических судов[73]. Главный закон Друза, закон об италиках, стал последней попыткой избежать кризиса на его последней, опасной стадии.

Успех реформ Друза мог предотвратить или хотя бы смягчить грозящую катастрофу Союзнической и гражданской, а возможно, и Митридатовой войн. Провал реформ и гибель трибуна сорвали этот процесс и развязали кровавую бойню восьмидесятых годов, стоившую жизни сотням тысяч римлян и италиков[74]. В этой бойне гибнет и партия Крассов-Сцевол.

Оратор Красс был активным сторонником Друза и выступал против Марция Филиппа (Cic. De orat., III, 4). Он умер 20 сентября 91 года (Cic. De domo, 50; Pro Mil., 16), что немало способствовало ослаблению позиций реформаторов, лишившихся своего влиятельнейшего лидера. Оратор Антоний был обвинен комиссией Вария и с трудом смог оправдаться (Cic. Tusc., II, 57).

Даже после начала войны реформаторы пытались смягчить ее уничтожающее воздействие. В 91 году до н. э. консул Секст Юлий Цезарь поддержал Друза. В 90 году консул Луций Юлий Цезарь, один из командующих в Союзнической войне, стал инициатором закона Юлия и, возможно, поддержал закон Плавтия-Папирия, давший права гражданства лояльным союзникам и открывший перспективу соглашения (App. B. C., I, 89). В 89 году до н. э. в качестве цензора он пытался продолжить эту политику, впрочем, в условиях активизации наступления римских армий и растущего ожесточения закон, вопреки воле инициаторов, сыграл роль ловкого политического хода, позволившего римлянам расколоть повстанцев и залить кровью восставшие регионы. Пример Суллы и, отчасти, Помпея Страбона показывает, что по крайней мере часть римского командования предпочитала уничтожение инсургентов и подавление союзников предоставлению им каких-либо гражданских и политических прав. В 88 году до н. э. закон Сульпиция Руфа, дающий союзникам полное равноправие и распределивший союзников по всем римским трибам, был сорван переворотом Суллы. Сам Сульпиций Руф погиб (App. B. C., I, 55–61; Plut. Mar., 34–36; SuLLa, 7-10; Liv. Epit., LXXVII; Flor., III, 21, 6; Diod., XXXVII, fr. 40; Veil., II, 1-19).

Победа марианцев в 87 г. до н. э. привела к физическому уничтожению большей части группировки. Жертвами марианского террора стали Луций Юлий Цезарь, его брат Цезарь Страбон (Cic. De orat., III, 10; Brut., 307; App. B. C., I, 69; Flor., II, 9), оратор Марк Антоний и консул 97 года до н. э. П. Лициний Красс (Liv. Epit., LXXX; Plut. Crass., 4). Среди погибших были и консул 102 года до н. э. Кв. Лутаций Катул и П. Корнелий Лентул, на определенных этапах бывшие политическими союзниками Крассов-Цезарей (App. B. C., I, 72). В 82 году до н. э. по приказу Мария-младшего претор Л. Юний Брут Дамазипп покончил с последним представителем кружка Красса Муцием Сцеволой (App. B. C., I, 88; Vell., II, 27; De v. ill., 688). Если марианцы физически уничтожили группировку, то Сулла, выступавший в качестве мстителя за убитых (Plut. Crass., 4; App. B. C., I, 77; Liv. Epit., LXXVII), фактически уничтожил ее главное дело — предоставление гражданских прав италикам, а сулланские реформы похоронили намерения реформаторов[75]. Быть может, символично прозвучал отказ, наверное, единственного оставшегося в живых крупного представителя группировки, известного историка Рутилия Руфа вернуться в сулланский Рим в ответ на приглашение всемогущего диктатора.

В заключение рассмотрим основные черты деятельности этого сообщества. Это была «средняя сила». Древние авторы, включая самого Цицерона, избегают их четкой дефиниции как оптиматов или популяров. Наши источники, включая Цицерона, не используют термин optimates, хотя они, безусловно, попадают хотя бы под расширительное его толкование (Cic. Pro Sest., 49, 105; De har. resp., 20, 43–21, 44). С другой стороны, никто из них, за исключением Гракхов и Сульпиция Руфа, не фигурирует в большом списке политиков-популяров, приведенном Христианом Мейером[76]. Дефиниция многих из них представляет сложнейшую проблему и для современных исследователей. Политика этих сил отличалась рационализмом и продуманностью, а в определенном смысле и «просчитанностью» ситуации[77].

В условиях кризиса конца II — начала I века до н. э. она закончилась провалом, а сама группа Крассов — Сцевол была уничтожена.

Вместе с тем после гражданской войны 80-х гг. и невероятных жертв общество в конечном счете востребовало именно эту политику. Реформы 70-х гг. в целом прошли в духе политической линии Крассов — Сцевол[78], а ее идейными преемниками стали два таких разных политических деятеля, как Цицерон и Цезарь. Первый создает культурную традицию, основанную на традиции этого круга, а основой цицеронианства во многом стали идеи ораторского круга Красса. Именно Цицерон донес до потомков принципы и стиль жизни этих людей, тогда как Цезарь провел конструктивные реформы, также во многом выдержанные в духе политиков «средней линии», осуществив, возможно, главную цель этой группы — создание нового сильного государства и продолжив процесс расширения гражданских прав в Италии и за ее пределами. Цицероновская concordia ordinum («согласие сословий») также во многом стала продолжением политики Крассов-Сцевол. Впрочем, были и другие преемники, в числе которых можно назвать таких людей, как Аврелии Котты и уцелевшего от марианской резни сына консула 97 года до н. э., будущего триумвира Марка Лициния Красса.

Римская республика — одна из древнейших республик в мировой истории и одно из самых сложных государственных устройств античной древности. Данная статья, как и некоторые другие работы[79], посвящена, быть может, наименее исследованной ее составляющей — демократической.

Переходя непосредственно к теме, отметим некоторые особенности как собственно римского права, так и дошедшей до нас информации. Исследователи отмечают отсутствие у римлян конституции как в американском (или российском. — А. Е.), так и в английском понимании этого слова[80], и большую роль общеправовых понятий (ius) и восходящей к древности традиции (mos maiorum)[81], когда многие общественные правила представляли собой неясно сформулированные нормы. В Риме не было четкого законодательства, регламентирующего полномочия сената и комиций или прав и обязанностей магистратов и их помощников, и, как отмечает Т. Моммзен, все эти органы управления имели право вмешательства во все области общественной жизни[82]. Каждая из трех властей (коми-ции, сенат и магистраты) сочетала в себе законодательные, исполнительные и судебные функции, а потому им скорее приходилось договариваться о границах полномочий и системе взаимных запретов, нежели о разделении функций или взаимодействии между собой.

Другим фактором является специфика наших источников. Документов, сохранивших тексты римских законов, дошло до нас крайне мало[83]. Их нехватку отчасти компенсируют описания государственного строя у Полибия и Цицерона[84], однако здесь речь идет о политико-правовых интерпретациях, впрочем, сделанных глубокими знатоками римской политической жизни. Гораздо больший по объему материал содержится у историков, представляющих нам фактические данные о деятельности римских органов власти. Иными словами, мы не очень хорошо знаем теоретическую сторону государственного устройства Рима, но имеем множество сведений о практических действиях комиций, сената и магистратов.

Основу этих сведений составляет «История» Тита Ливия. Его первая декада отражает период 509–290 гг., а затем, после большой лакуны для периода 290–218 гг., отчасти заполненной материалом Полибия, следует огромный материал 3-й, 4-й и 5-й декад (книги 21–45), относящийся к 218–166 гг. Наконец, для эпохи гражданских войн у нас есть не только свидетельства Цицерона и Саллюстия, но и серия Плутарховых биографий и связный рассказ Аппиана. Эти авторы дают нам наиболее полные блоки информации, хотя некоторые данные можно найти и у других писателей. По мнению Д. Клауда, в обществе типа римского любое конституционное изменение могло существовать лишь в форме возврата к обычаям предков, а исторический контекст должен был способствовать объяснению причин и обстоятельств принятия того или иного закона[85] (см., напр., Liv., I, 26; II, 31–105 35; III, 32–55; IV, 1–6; VI, 35–42; VII, 1; VIII, 28; Х, 9).

Поскольку ранее мы уже рассматривали описание римского государственного строя у Полибия, ограничимся лишь самой общей суммарной характеристикой. Система «смешанного строя» у греческого историка в целом соответствует другой, исконно римской «триаде», восходящей к глубинным основам родоплеменного общества и образуемой царской (магистратской) властью, сенатом и народным собранием, где народ является «первой», то есть законодательной властью (Polyb., VI, 14, 9) и имеет право войны и мира (Ibid., VI, 14, 10), заключения союзов и договоров, другими словами, право международного суверенитета. Вероятно, особенностью Полибия можно считать то, что он воспринимал «триаду» как единую систему разделения властей, то есть представление, присущее не только греческому, но и современному праву с его четким разделением законодательной, исполнительной, распорядительной и судебной властей. Более точно отражает римскую систему Цицерон, также считавший Рим «государством со смешанной конституцией» и повторивший многие оценки Полибия (Cic. De re p., I, 44, 68–46, 70). В отличие от греческого историка, Цицерон видел в сенате и комициях не просто «сенат и народ», но два практически равных источника права и власти (Cic. De leg., III, 12, 28). Впрочем, теперь нашей главной темой станут те многочисленные конкретные данные, которые представляют нам Тит Ливий и другие историки.

Античная демократия имеет два аспекта: суверенитет народного собрания или его представительных органов управления и степень равноценности и представительности голосов избирателей. Принцип суверенитета, вероятно, присутствовал у римлян изначально, хотя о полном суверенитете можно говорить лишь после принятия законов Публилия Филона (339 г. до н. э.) (Liv., VIII, 12) и Гортензия (287 г. до н. э.) (Liv. Epit., 11), тогда как общее равенство голосующих утвердилось примерно к середине III в. до н. э., когда структура центуриатных комиций была приведена в соответствие с трибутной системой.

Комициальное устройство в Риме зародилось еще в царский период и восходило к родоплеменному строю, когда собрание взрослых мужчин рода или племени решало важнейшие вопросы жизни общины. Комиции возникли как собрания по куриям[86], а деление народа по куриям приписывалось Ромулу (Liv., I, 13, 6). Возможно, самой древней функцией куриатных комиций были сакральные акты, для совершения которых эти собрания преобразовывались в comitia calata Авл Геллий сообщает о том, что калатные комиции использовались для выборов жрецов (Gell. N. A., XV, 27).

Помимо совершения сакральных актов, куриатные комиции могли иметь другие функции. Их несомненной прерогативой являются выборы царя: Ромула (Liv., I, 7, 1–3; Cic. De re p., II, 7, 2–3), Нумы Помпилия (Cic. De re p., II, 13, 25; Liv., I, 17–18), Тулла Гостилия (Cic. De re p., II, 17, 31; Liv., I, 22, 1), Анка Марция (Cic. De re p., II, 18, 33; Liv., I, 32, 1), Тарквиния Древнего (Liv., I, 35, 6; Cic. De re p., II, 20, 35). Поскольку царь правил пожизненно, эти выборы были хотя и важным, но редким явлением. Наиболее полно о выборной процедуре рассказывает Ливий в истории инаугурации Нумы Помпилия. После смерти Ромула было введено сенатское правление, именуемое междуцарствием. Оно продлилось около года, и некоторые исследователи склонны — видимо справедливо — видеть в нем поиски некоего альтернативного варианта власти[87]. Впрочем, сенат и народ договорились: сенат выдвинул конкретную кандидатуру, которая была утверждена народным собранием, а после решения сената и народа были произведены гадания по полету птиц (авгурии). Теперь междуцарствие и выборы царя сенатом и народом стали обычной формой перехода власти (Liv., I, 22, 1; 32, 1).

Похоже, что цари-этруски пытались изменить форму выборов. Говоря о Тарквинии Древнем, Ливий именует его «первым, кто искательством домогался царства и выступил с речью, составленной для привлечения сердец простого народа» (Ibid., I, 35, 2). Согласно Ливию и Цицерону, Сервий Туллий правил «лишь с соизволения отцов, без народного собрания» (Ibid., I, 41, 6; Cic. De re p., II, 21, 38), в другом месте Ливий пишет, что он получил власть «без созыва собрания, не от народа, который избрал бы его, не от отцов, которые утвердили бы выбор» (Liv., I, 47, 10). Этот отрывок — часть речи последнего рекса Тарквиния Гордого, правившего и без сенатского, и без народного выбора (Ibid., I, 49, 3). Так или иначе, но комиции приняли участие в свержении царской власти, что же касается правовой стороны этого события, то именно народ принял решение не выбирать царей и ежегодно избирать двух консулов (Cic. De re p., II, 31, 53), после чего консул заставил граждан присягнуть, «что они никого не потерпят в Риме царем» (Liv., II, 1, 9). Свержение царей и рождение республики свершилось на основании законов народного собрания (Ibid., II, 3–5).

Более сложен вопрос о законодательстве. Как правило, источники представляют законы как установления царей и не упоминают иные органы власти (Ibid., I, 8, 2, 19; Cic. De re p., II, 7, 12 — 8, 14; 12, 24; 14, 26–27; 22, 38–40). Означало ли это, что царь проводил 110 свои законы через комиции, или ему не требовалось даже этого? Наша традиция сообщает о юристе Публии Папирии, собравшем так называемые «царские законы»[88], однако многие ученые сомневаются в их существовании. По мнению Ф. де Мартино, в царскую эпоху законы практически отсутствовали, а право продолжало сохранять по преимуществу сакральный характер[89], тогда как И. Л. Маяк, признавая у комиций наличие законодательных функций, считает, что они скорее охраняли соблюдение законов, нежели участвовали в настоящем законотворчестве[90]. Точно таким же образом наши авторы сообщают о праве войны и мира, которое они также характеризуют как прерогативу рексов (Liv., I, 10; 14, 7; 22, 1–7; 30, 4; 32, 3-11; 38, 3; 53, 8-11), не упоминается народ и при описаниях фециального обряда (Ibid., I, 24, 4–9). Наконец, одно колоритное описание касается обычая провокации, когда народ помиловал Горация, победившего в поединке альбанских юношей, а затем убившего свою сестру (Ibid., I, 24–25). Нет никаких сомнений, что право народа миловать осужденного на казнь восходит к очень глубокой древности. И. Л. Маяк указывает еще на одну группу функций — дела gentis emptio, выход и вступление в род в связи с замужеством, усыновлением и другими обстоятельствами[91].

Итак, несмотря на ненадежность традиции, можно сказать, что основные функции комиций зарождаются уже в царский период. Вероятно, на ранних этапах особое место в деятельности курий занимали сакральные акции и gentis emptio[92]. Очень рано могла появиться судебная функция, как в качестве апелляционного, так и в качестве обычного суда (напр., Ibid., I, 51, 4–9), и, возможно, именно поэтому Полибий и Цицерон уделяют ей особое внимание. Другие функции комиций (законодательство, право войны и мира и выборы), ставшие основными при республике, еще находились в стадии зарождения. Этому способствовала так называемая реформа Сервия Туллия, приписываемая шестому царю Рима, по преданию, правившему в 578534 гг. до н. э.

Сервий Туллий не упразднил куриатные комиции, но ликвидировал их основу, три родовые трибы, заменив их территориальными (4 городских или/и 16 или 20 сельских). Все население (патриции, плебеи и клиенты) делилось на пять имущественных классов в зависимости от ценза. Нижними границами стали цензы в 100, 75, 50, 25 и 12,5 или 11 тыс. ассов, а каждый класс выставлял определенное число центурий. Первый класс имел 18 центурий всадников и 80 центурий пехотинцев, второй, третий и четвертый — по 20 пеших центурий, пятый класс — 30. К ним добавлялись по две центурии ремесленников и музыкантов, одна центурия пролетариев (Ibid., I, 42–43; Dion. Hal., IV, 15–18). Общее число центурий достигло 193.

Далеко не все исследователи согласны, что описания Ливия и Дионисия соответствуют VI, а не IV–III вв. до н. э., однако, сколь бы сомнительными ни были отдельные детали, сервианская реформа имеет под собой историческую основу и огромное значение 113 для истории Рима. Исследователи оценивают площадь «Ромулова Рима» в 150 кв. км, а население — в 10–15 тыс. человек[93], тогда как Рим Тарквиниев вырос до 850 квадратных километров с количеством жителей в 50–80 тыс. человек (см. также Liv., I, 44, 2). Это означало, что гражданские права получило огромное количество плебеев, что привело к изменению состава собрания и росту численности армии. Создание центуриатного собрания поставило цензовый принцип на место сословного и, возможно, изменило его компетенцию в сторону законодательных и военных вопросов. Центуриатные комиции стали основным видом народного собрания вплоть до законов Публилия Филона (339 г. до н. э.) и Гортензия (287 г. до н. э.). До середины III в. до н. э. в этих собраниях сохранялось господство первого класса, о чем недвусмысленно писал Ливий (Ibid., I, 43, 10–11). По сути дела, центуриатные комиции были неким вариантом афинского «собрания 5000», бывшего идеалом всех умеренных политиков от Солона до Фера-мена, а затем воспринятого в этом качестве самим Аристотелем. Впрочем, ни Афины, ни даже Рим не могли остановиться на этом строе, столь любимом их консервативными идеологами.

В ходе борьбы патрициев и плебеев, начавшейся вскоре после свержения царей, появляется новая форма народного собрания, concilia plebis, позже преобразованная в comitia tributa[94]. Первоначально это были неформальные сходки плебеев, легализация которых происходила лишь постепенно. Вероятно, первым актом этой легализации стали выборы народных или плебейских трибунов (tribuni plebis) (494 г. до н. э.) (Ibid., II, 33, 2). В 471 г. до н. э. по закону Публилия Волерона число трибунов выросло до пяти, причем все они избирались на concilia plebis (Ibid., II, 58, 3). В 457 г. до н. э. трибунов стало 10, а в 448 г. до н. э. закон Требония запретил кооптацию в коллегию. Легализация трибуната означала и легализацию избиравших трибунов собраний.

В 449 г. один из законов Валерия-Горация сделал «решения, принятые плебеями на собраниях по трибам, обязательными для всего народа», что давало трибунам сильное оружие для поддержки их законопредложений. Законы Валерия-Горация часто объясняют анахронизмом, утверждая, что реальными законами об уравнении lex и plebiscitum (закона и плебисцита) были законы Филона (339 г. до н. э.) и Гортензия (287 г. до н. э.) (Ibid., VIII, 12; Liv. Epit., 11). При всей несомненной привлекательности этой версии, она оказывается не столь уж бесспорной.

Даже если отвлечься от собственно сообщения Ливия о законах Валерия-Горация, которое так или иначе надо как-то объяснить, можно отметить и другие интересные факты. Ливий сообщает примерно о трех десятках законов, принятых в период 449–339 гг. до н. э. Как правило, он не уточняет, какое именно собрание их приняло, но в ряде случаев существует прямое указание на concilia plebis и comitia tributa: в 447 г. до н. э. трибутные комиции «решили спор» между Ардеей и Арицией, отняли спорную землю и образовали так называемую Скапциеву трибу (Liv., III, 72, 2; 72, 6-11), в 383 г. до н. э. трибутное собрание приняло решение о войне с Велитрами, что весьма необычно, если учесть, что вопросы войны и мира всегда были прерогативой центурий (Ibid., VI, 21, 5). Ливий упоминает о concilia в своем рассказе о брачном законе Гая Канулея (445 г. до н. э.) (Ibid., IV, 1, 6) и, возможно, именно о них речь идет в истории законов Лициния-Секстия (376 г. до н. э.) (Ibid., VI, 35, 7). Решение не переселяться в Вейи после галльского погрома также было принято «плебеями» (Ibid., V, 55). Косвенным подтверждением может быть то, что в других случаях Ливий прямо говорит о центуриях (Ibid., III, 55, 3; IV, 60, 9; V, 52, 16; VI, 20, 10; V, 46; 52, 16).

Как нам представляется, закон 449 г. до н. э. действительно приравнял решения concilia к постановлениям других комиций и дал им силу закона. Вместе с тем постановление комиций было возможно только тогда, когда они созывались магистратами, однако никто не обязывал последних обращаться к concilia plebis. Интересно, что в 415 г. до н. э. сами трибуны не захотели обращаться к concilia без решения сената (Ibid., IV, 49). Закон Валерия-Горация, лишь разрешающий деятельность плебейских собраний, вполне соответствовал политической жизни V в. до н. э., но не отражал реалии эпохи окончания борьбы сословий.

Законы Публилия Филона завершали новый этап истории противостояния патрициев и плебеев. В 376 г. знаменитый закон Лициния-Секстия гарантировал плебеям паритет консульской власти, после чего в течение 30–35 лет плебеи получили все основные магистратуры. Паритет на магистратских должностях создавал и паритет в сенате, а новой магистратской системе и новому сенату должно было соответствовать и новое народное собрание, основанное на суверенитете и максимальном равенстве избирателей. Уравнение плебисцита и закона (lex) народного собрания и обязательность первого для всего народа были подтверждены законом Гортензия от 287 г. до н. э. (Liv. Epit., 11). Другой закон Публилия снимал еще одно ограничение, auctoritas patrum, речь о котором пойдет несколько позже.

Таким образом, принцип народного суверенитета был установлен. Трибутные комиции были более демократичны, чем центуриатное собрание и уже напоминали афинскую экклесию V–VI вв. до н. э. Трибы были бессословными и бесцензовыми, формально все голоса были равны. Трибутные комиции мог собирать любой магистрат, формальная разница заключалась в том, что курульные магистраты собирали центуриатные комиции, а низшие и плебейские магистраты — comitia tributa и concilia plebis.

Четкого разделения функций между комициями так и не возникло. Более или менее определенная ситуация была только в области выборов: центурии выбирали магистратов с империем и цензоров, трибутные комиции — квесторов, курульных эдилов, членов коллегии двадцати шести, военных трибунов и чрезвычайных магистратов, а concilia plebis — народных трибунов и плебейских эдилов. Постепенно к трибутным комициям переходит законодательство, а центурии сохранили за собой право войны и мира и право провокации в случае высших мер наказания (смертная казнь, тяжкие телесные наказания), тогда как вопросы денежной пени разбирали обычно трибутные комиции.

Последние шаги к установлению суверенитета народного собрания были сделаны в III–II вв. до н. э. Между Первой и Второй Пуническими войнами центуриатное собрание было приведено в соответствие с трибутной системой. Число триб достигло 35. Наверное, именно тогда каждый из 5 классов получил по 2 центурии (iuniores и seniores («младших» и «старших»)) в каждой из триб. 119 Теперь каждая триба имела 10 (2 × 5) центурий, класс — 70 (2 × 35) центурий, а общее число достигло 70 × 5 или 10 × 35 центурий, то есть 350 центурий, к которым добавлялись 18 центурий всадников, 4 — ремесленников и музыкантов и 1 центурия пролетариев[95].

Окончательным принципиальным преобразованием стало введение тайного голосования, пришедшееся уже на эпоху кризиса. В 139 г. до н. э. народный трибун Кв. Габиний провел закон о введении тайного голосования при выборах магистратов, в 137 г. по закону Л. Кассия Лонгина оно вводилось при принятии судебных решений, а в 131 г. закон Папирия Карбона распространил этот принцип на законодательство (Cic. Pro Sest., 103; Brut., 97; 106).

Говоря о комициальной системе I в. до н. э., формально полностью демократической — как в плане распределения голосов, так и в плане принятия решений, — исследователи, как правило, делают акцент на множестве процедурных ограничений, сдерживающих факторов и прямых злоупотреблений. Отмечаются большая роль магистрата как председателя собрания и сильная социальная, экономическая и политическая раздробленность римского плебса[96], различие интересов сельского и городского населения, отчасти отразившееся в делении на городские и сельские трибы[97]. Среди сельского электората, реально участвовавшего в политической жизни, преобладали зажиточные земельные собственники, тогда как массы деревенской бедноты были фактически исключены из выборного и управленческого процесса[98]. Напротив, городской плебс не был связан с землей, а в I в. до н. э. значительную его часть составляли обнищавшие и люмпенизированные слои населения, равно как и всевозможные «нежелательные» элементы типа вольноотпущенников, которых сознательно записывали в городские трибы[99]. Дополнительным фактором были трудность мобилизации сельского электората и, напротив, постоянная готовность паразитировавшего на политике городского 121 плебса (plebs urbana).

Описание римских народных собраний I в. до н. э. может стать своего рода «энциклопедией коррупции». Постоянный и изощренный подкуп избирателей, лишь усиливающийся на фоне антикоррупционного законодательства[100], бесконечные недозволенные приемы агитации и откровенная демагогия, вооруженные отряды, обеспечивающие срыв (или, напротив, проведение) собрания[101], всевозможные нарушения при подсчете голосов и объявлении результатов — такова хорошо знакомая нам картина «демократизации» римской жизни в I в. до н. э. Роспуск комиций под надуманными предлогами[102], отмена результатов выборов, фальшивые бюллетени и побоища с сотнями и тысячами жертв — все это стало неотъемлемой частью жизни народного собрания в Риме. Мы не будем подробно останавливаться на этих фактах — нас интересует сама система, как она видится на основе реальных данных наших источников.

1. Выборы. С самого начала истории республики выборы стали важнейшей прерогативой комиций, а почти все римские магистраты были выборными. С 509 г. до н. э. римляне ежегодно выбирали двух консулов (Liv., II, 1), а к концу республики ежегодно избирались несколько десятков должностных лиц. С 495 (или 471) г. до н. э. к консулам добавились двое или пятеро народных трибунов (Liv., II, 31–32, 56–57), в 457 г. до н. э. их стало десять (Ibid., III, 30). Кроме трибунов комиции избирали их помощников, плебейских эдилов. В 451–450 гг. до н. э. центурии избрали коллегию децемвиров для составления Законов XII Таблиц (Ibid., III, 33–35). Вероятно, не позже 420 г. до н. э. выборными стали квесторы (Ibid., IV, 43–44). В 444 г. до н. э. появились военные трибуны с консулярной властью, просуществовавшие вплоть до закона Лициния-Секстия (Ibid., IV, 6; VI, 35, 4; VII, 1, 1). В 367 г. до н. э. возникли два патрицианских курульных эдила (Ibid., VI, 42), а в 366 г. до н. э. в Риме был 123 избран первый претор (Ibid., VI, 1). В 362 г. до н. э. выборной стала должность военного трибуна (Ibid., VII, 5).

В I в. до н. э. римляне ежегодно избирали 2 консулов, 6 преторов (после Суллы — 8), 4 эдилов, 10 народных трибунов и 8 квесторов (после Суллы — 20, а после Цезаря -40). Раз в 5 лет избирались 2 цензора. К ним надо добавить низших магистратов («коллегия двадцати шести»), военных трибунов и неопределенное число всевозможных экстраординарных должностных лиц.

У римских выборов было много признаков свободных демократических процедур. Хотя сенат и нобилитет имели огромное влияние на их ход, народ далеко не всегда выбирал тех, кого ему рекомендовали «сверху», и часто голосовал за противников «истеблишмента». Со II века до н. э. выборы стали тайными, часто (хотя и не всегда) они были альтернативными. Знаменитое «Commentarium petitionis» Цицерона, своего рода уникальное пособие по предвыборной тактике, показывает, что независимо от программы, материальных возможностей и стоящих за политиком сил, кандидат должен был обязательно найти и сохранить те незримые нити, которые связали бы его с рядовым избирателем. Последнее слово все же было за ним.

Успех на выборах был, вероятно, главным фактором в карьере любого римского политика. Уже в IV в. сенат перестал быть советом родовладык и превратился в совет эксмагистратов, а положение в сенате зависело от последней занимаемой магистратуры[103]. Начинающий политик проходил должности военного трибуна и члена «коллегии 26», а затем вступал на cursus honorum, становясь квестором, эдилом и (для плебеев) народным трибуном. Ключевой была должность претора, после чего можно было баллотироваться в консулы и цензоры. Так или иначе римский политик высокого ранга должен был пройти через выборы минимум 4–5 раз, а иногда и намного больше.

2. Законодательство. За свою историю комиции приняли множество законов. Самыми большими блоками законодательства были, вероятно, аграрные (Liv., III, 31–32; V, 24, 7; 29, 1–30, 8; VI, 35, 5; 39, 2; Epit., 58; 60; 69; 103; Plut. T. Gr., 10; 13; 21; Cato min., 31–32; Cic., 12; App. B. C., I, 9-13; 25; 27; 30; 35; II, 11–12) и политико-правовые (Liv., II, 8; 5657; III, 34, 6; 55; 65; IV, 1–6; VI, 35; 37–42; VII, 15; 42; VIII, 12; 28; X, 6–9; Plut. G. Gr., 26–31; App. B. C., I, 35; 38), однако комициальное законодательство часто затрагивало финансовые вопросы (Liv., IV, 30; VII, 16; XXIII, 48–49; Plut. G. Gr., 26–31), равно как и всевозможные ограничительные санкции типа законов против роскоши (напр., Liv., XXXIV, I, 1–8, 3).

Несомненно, особое место среди принятых комициями норм права имеет серия законов, которые можно условно назвать конституционными, поскольку, если мы все-таки можем говорить о римской конституции, то именно они составляют ее наиболее значимую часть. Эти законы установили суверенитет комиций, гражданское равноправие сословий и права человека и гражданина. Они же создали основу того, что принято именовать римской республикой, и заложили фундамент для ее последующей исторической рецепции. Такими актами можно считать закон Валерия о провокации (509 г. до н. э.) (Ibid., II, 8), знаменитые Законы XII Таблиц (Ibid., III, 34), законы Валерия-Горация (449 г. до н. э.) (Ibid., III, 55) и Лициния-Секстия (376 г. до н. э.) (Ibid., VI, 35; 37–42), а также закон Канулея, разрешивший браки плебеев и патрициев (Ibid., IV, 1–6). Эти законы заложили правовые основы римского республиканского строя, равно как и главные принципы политического, правового и социального равенства патрициев и плебеев. Эту серию правовых актов продолжили уже упоминавшиеся законы Публилия Филона (339 г. до н. э.), закон Петелия-Папирия (326 г. до н. э.) об отмене долгового рабства (Ibid., VIII, 28) и еще один закон Валерия о провокации (300 г. до н. э.) (Ibid., X, 9, 3–6).

Группа законов конца II — первой половины I в. до н. э., законы Гракхов (Plut. T. Gr., 10–14; 25–31; Арр. B. С., I, 9-13), Сатурнина (100 г. до н. э.) (Ibid., I, 30), Ливия Друза (91 г. до н. э.) (Ibid., I, 35), Сульпиция Руфа (88 г. до н. э.) (Ibid., I, 55–56), Цезаря (59 г. до н. э.) (Ibid., II, 11–12) в известной мере продолжили традиции трибунов V–IV вв. до н. э., вероятно, даже расширив спектр вопросов, представленный на рассмотрение комиций. Это были все тот же аграрный вопрос, снабжение хлебом населения больших городов, особенно Рима, и материальная поддержка неимущих граждан, заморская колонизация, гражданские права италиков, положение солдат в армии, судебная власть и права всаднического сословия и многие другие общественные преобразования. Были моменты (например, время реформ Гая Гракха), когда могло показаться, что Рим имеет перспективу стать демократическим государством. Этого не произошло, но программа популяров оказала сильное воздействие на будущую программу строителей Империи.

Юридически lex народного собрания был выше сенатусконсульта (Liv., II, 56; IV, 5–6; VIII, 28, 7–9; XXXVIII, 36, 7-10), и, понимая это обстоятельство, сенат часто брал инициативу в свои руки. В этом случае еще до голосования принимался соответствующий сенатусконсульт. Так было с законами Волерона (Ibid., II, 56, 4) и Канулея (Ibid., IV, 1, 6), когда сенат явно против желания большинства его членов был вынужден пойти на серьезные уступки. В других случаях (например, закон Петелия-Папирия — Ibid., VIII, 28, 7–9) противоречия не было, а наличие и сенатусконсульта, и закона подчеркивало единство позиций сената и народа.

В период кризиса конца II–I в. до н. э. эта видимость консенсуса практически исчезает. Гракхи обращались в комиции, минуя сенат, даже если последний давал негативное заключение (Plut. T. Gr., 10–14; 26–29; 30–34; Арр. В. С., I, 9-13; 21; 23; 25; 27), а Са-турнин, проведя закон через народное собрание, потребовал от сената обязательной присяги на его соблюдение (Ibid., I, 30–31). Без санкции сената были приняты законы Ливия Друза (91 г. до н. э.) (Ibid., I, 35) и Сульпиция Руфа (88 г. до н. э.) (Ibid., I, 55–56). В 88 г. до н. э., после военного переворота, Сулла запретил вносить законопроекты в комиции без предварительной санкции сената (Ibid., I, 59). Позже практика «обхода» сената возобновилась: в 63 г. до н. э. был предложен аграрный закон Сервилия Рулла (Plut. Cic., 12), а в 59 г. до н. э. — аграрный закон Цезаря (Арр. В. С., II, 11–12), когда и тот и другой встретили сопротивление сената.

3. Вопросы войны и мира. Мы имеем много информации о роли народного собрания в этих вопросах. Интересно, что в рассказе о событиях ранней республики Ливий часто не уточняет, кто именно (сенат, магистраты или комиции) принял решение о начале войны. Едва ли не первое упоминание касается Второй Вейентской войны (427 г. до н. э.), когда после спора «объявлять ли войну от имени народа или достаточно будет сенатского 129 постановления», было решено обратиться с предложением к народному собранию (Liv., IV, 30, 15). Вероятно, определенную роль сыграла практика трибунов, препятствовавших проведению наборов войск в качестве протеста против действий властей (Ibid., II, 27, 10; 28, 6–8; III, 10–11; 17; 21, 1).

После 427 г. до н. э. данных о войне и мире становится много (Латинская война (340 г. до н. э.) (Ibid., IV, 60; V, 52; VI, 21, 5; 22, 4; VII, 6, 8; 12, 6; 19, 10; 20, 3–5; 20, 8; 32, 2; VIII, 6, 7); Вторая Самнитская война (326 г. до н. э.) (Ibid., VIII, 25, 1–2); Третья Самнитская война (298 г. до н. э.) (Ibid., VIII, 29, 6; Х, 12, 3; Х, 45, 7); Вторая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.) (Ibid., XXI, 17, 4); Вторая Македонская война (200 г. до н. э.) (Ibid., XXX, 40, 10–16; 43, 5–9; 44, 12–13; XXXI, 6, 1–8); мир (196 г. до н. э.) (Ibid., XXXIII, 25, 7–9); Сирийская война (192–188 гг. до н. э.) (Ibid., XXXVI, 2, 2); мир (189 г. до н. э.) (Ibid., XXXVII, 3); Третья Македонская война (171 г. до н. э.) (Ibid., XL, 19, 11; 19, 4; XLII, 30, 11; 36, 4). Таким образом, самые значительные войны конца V–II в. до н. э. требовали санкции комиций. В отличие от предыдущей области, здесь господствовал консенсус, а решения народного собрания принимались «с подачи» сената.

В I в. до н. э. противоречия проникли и в эту сферу. Первым примером конфликта между сенатом и народом по вопросу внешней политики стали дебаты вокруг Югуртинской войны (Sall. Iug., 25; 27; 36–38; 39–43; 73; 84–87). Как такового «конституционного конфликта» здесь не было: речь шла о злостном невыполнении решений сената и народа и наказании некомпетентных и коррумпированных исполнителей, среди которых было немало сенатских лидеров. Аналогичная ситуация создалась вокруг поражений в Кимврской войне 113–105 гг. до н. э., серии консульств Мария (104–100 гг. до н. э.) и процессов против виновников поражения.

Конфликт вокруг командования в Первой Митридатовой войне уже носил «конституционный» характер, когда народное собрание выступило против назначенного сенатом Суллы и выдвинуло своего кандидата, Мария. Голосование в комициях закончилось силовым путем, после чего Сулла, не признав этот «народный выбор», устроил военный переворот (Арр. В. С., I, 55–57; PLut. Mar., 35; SuLLa, 8), а после его победы ведение войн уже полностью контролировал сенат. Только в 67 и 66 гг. до н. э. Помпей 131 получил свои чрезвычайные полномочия по воле народа, вопреки решениям сената. В 59 г. до н. э. Цезарь обрел полномочия на 5 лет в Цизальпийской Галлии и Иллирии по закону Ватиния, тогда как специальное сенатское решение добавило к этим провинциям Нарбоннскую Галлию (Арр. В. С., 11, 13; Plut. Pomp., 52; Caes., 28). В 56 г. до н. э. было принято решение сената о пролонгации его полномочий, вероятно, на три года (Cic. De prov. cons., I, 1–2, 3; 18, 44–20, 47), а в 55 г. последовал закон Лициния-Помпея о новом, пятилетнем продлении срока полномочий (Veil., II, 46; Flor., IV, 2; 12; Plut. Pomp., 52; Caes., 28). Впрочем, лишение Цезаря его полномочий и развязывание гражданской войны 49–45 гг. до н. э. произошло без какого-либо вмешательства комиций.

4. Судебные функции. Эти функции делятся на три категории: выступление народа в качестве высшего апелляционного суда, регламентация судебной системы посредством законодательства и действия народного собрания в качестве суда по конкретным делам.

Согласно преданию, закон Валерия о провокации стал первым законом республики (Liv., II, 2). Затем это право было включено в Законы XII Таблиц (Ibid., III, 4, 11; 19, 44) и повторено законами Валерия-Горация, запретившими избрание магистратов без права провокации. В 300 г. до н. э. появился новый закон Валерия (Ibid., X, 9), а во II в. до н. э. к нему добавились законы Порция (198, 195 и 185 гг. до н. э.) (Cic. Pro Rab., 12; Verr., II, 5, 163) и Семпрония Гракха (123 г. до н. э.), распространившие это право на телесные наказания и денежные штрафы. Право провокации стало основой прав человека в Риме, и именно демократические институты стояли на его защите. Провокация имела одно, очень важное ограничение — собрать народ могло только крупное дело, имеющее большой общественный резонанс.

Проблема судов занимала важное место в деятельности комиций в период гражданских войн. В 149 г. до н. э. появление провинций вызвало создание специальных судов по обвинению в вымогательствах (закон Кальпурния Пизона)[104], а собственно «судебный вопрос» возник в 123 г. до н. э., когда закон Гая Гракха передал эти судебные комиссии из рук сенаторов в руки всадников (Арр. В. С., I, 22; Plut. T. Gr., 26; 29). В 106 г. до н. э. лидер оптиматов Кв. Сервилий Цепион провел через комиции новый закон о возвращении судов сенаторам, однако в 104 г. до н. э. закон Сервилия Главции восстановил всаднические суды. В 91 г. до н. э. знаменитый закон Ливия Друза предусматривал грандиозный политический компромисс, соединивший судебную реформу с расширением состава сената (Арр. В. С., 1, 35). После победы Сулла вернул суды сенаторам. Черту под этой борьбой подвел закон Аврелия Котты, ставший частью реформ 70-х годов и учредивший сословные суды из сенаторов, всадников и эрарных трибунов (Asc., p. 25; 4749; Veil., II, 32; Dio, XLIII, 25). Впоследствии Юлий Цезарь оставил только две первые курии (Suet. Iul., 41). Долгая борьба за суды завершилась, многие современные ученые обращают внимание на попытки римлян создать независимую судебную власть[105], однако самих римлян, вероятно, больше интересовало наделение властью своего «второго сословия», всадников, игравших значительную роль в римской экономике.

Наконец, комиции часто выступают в роли прямого суда. Наверное, первым таким делом был процесс Спурия Кассия, приговоренного к смертной казни за государственную измену (Liv., II, 41, 10 — 484 г. до н. э.). В 461 г. до н. э. состоялся процесс Кезона Квинкция (Ibid., III, 11, 6 — 13, 10). В V–IV вв. до н. э. прошли и другие процессы (Ibid., III, 29, 6; IV, 41, 10; VI, 20, 4-11 — дело Л. Манлия Капитолийского; Ibid., VIII, 37, 9-12). Процессы происходят и в более позднее время (Ibid., XXV, 9-11; XXVI, 3, 10; XL, 8, 3-10; Арр. В. С., I, 33).

5. Награждения и наказания. Помимо судебных акций комиции совершали всевозможные акты административных наказаний и поощрений (ср. Liv., VI, 14, 3–7, он много говорит об этой функции). В 449 г. до н. э. народ впервые позволил провести триумф консулам Валерию и Горацию против воли сената (Ibid., III, 63, 9). Эта ситуация повторилась в 356 г. до н. э. с диктатором Г. Марци-ем Рутилом (Ibid., VII, 17, 3) и в 294 г. до н. э. с консулом Л. Постумием Мегеллом (Ibid., X, 37, 12). В 423 г. до н. э. комиции наложили штраф на виновников поражения во Второй Вейентской войне, повторив такие наказания в 420 и 401 гг. до н. э. (Ibid., IV, 41; 44; V, 18). Есть примеры наказания народом мя- 135 тежных союзников (Ibid., VIII, 37, 9-12; XXVI, 33, 14; XL, 19, 11) и борьбы со злоупотреблениями на выборах (напр., Арр. В. С., II, 19; Plut. Cato min., 29; 42; 47).

Хотя проконсульская власть быстро переходит под контроль сената, часто пролонгация власти происходит по решению комиций. В 328 г. до н. э. первый римский проконсул Кв. Публилий Филон получил свои полномочия «от сената и народа» (Liv., VIII, 23, 11–12). Аналогичные ситуации мы видим и позже (Ibid., IX, 42, 1–2; XXIII, 30, 19). В 63 г. до н. э. Цицерон получил от народа титул pater patriae (отец отечества), в 44 г. до н. э. этот титул дали Цезарю (Арр. В. С., II, 144).

6. Другие вопросы. Комиции принимали активное участие в решении сакральных вопросов (освящение храма (495 г. до н. э.) (Liv., II, 8); закон Огульниев (300 г. до н. э.) (Ibid., X, 9, 1–2); вопрос о праздновании Сатурналий (217 г. до н. э.) (Ibid., XXVII, 1, 20); совершение обряда «священной весны» (217 г. до н. э.) (Ibid., XXII, 10, 1); назначение жрецов (Ibid., XXVII, 8, 8–10)).

Полибий пишет, что «ведению сената подлежат все те случаи, когда требуется решить спор по отношению к отдельному лицу или городу в Италии, наказать, помочь, защитить» (Polyb., VI, 13, 5). Это полностью подтверждается данными Ливия, но подобные действия достаточно часто совершали и римские комиции. Они принимают решения о выводе колоний (Liv., VIII, 16, 4; XXXIV, 53, 2; Plut. G. Gr., 26–27; 34; Арр. В. С., I, 23; 30; 35) и предоставлении голоса италийским общинам (Liv., VIII, 21, 9–10; XXXV, 7, 5; XXXVII, 36, 7-10).

В I в. до н. э. комиции и их лидеры берут на себя ответственность за решение «союзнического вопроса», причем на сей раз позиции народа и популяров оказались различными. В 125 г. до н. э. Кв. Фульвий Флакк предложил первый закон о равноправии италиков, отвергнутый народным собранием (Арр. В. С., I, 21), в 123 г. до н. э. то же самое произошло с законопроектом Гая Гракха (Plut. G. Gr., 26–27), в 91 г. до н. э. народ также отклонил закон Ливия Друза, что стало толчком к началу Союзнической войны, и только после тяжелых поражений 90 г. до н. э. через народное собрание были проведены законы, предоставившие италикам гражданские права (законы Л. Юлия Цезаря и Плавтия-Папирия). Последним актом этой революции стали законы о равном распределении «старых» и «новых» граждан. В 88 г. до н. э. был принят закон Сульпиция Руфа (Арр. В. С., I, 55; 65; PLut. SuLLa, 8), отмененный после переворота Суллы. В 87 г. до н. э. аналогичный закон предложил Цинна, однако его инициатива была потоплена в крови побоища, устроенного в комициях вторым консулом Октавием (Арр. В. С., I, 55–56). Вероятно, после победы Цинны закон был восстановлен, в 86 г. до н. э. марианцы уже пытались провести ценз по новым правилам, а в 84 или 83 г. до н. э. равное распределение «новых граждан» по трибам было проведено решением сената (Liv. Epit., 84). Сулла не стал отменять этого решения, однако до 70 г. до н. э. цензы не проводились. Ценз 70 г. до н. э. дал реальные права жителям Италии.

Приведенные данные показывают, что в Риме существовали не только формальный суверенитет народного собрания, но и реальное участие комиций в управлении государством. При этом Рим не был демократией, а реальный международный, электоральный, законодательный и судебный суверенитет комиций во многом сводился на нет всевозможными ограничениями. Речь идет не столько о всевозможных злоупотреблениях и нарушениях, сколько о сущностных особенностях самой системы «ограниченной демократии» римского «смешанного строя» или «идеального государства». Основными ограничениями можно считать право сената на предварительное рассмотрение дел, роль сената в управлении огромной державой, отсутствие контроля комиций над магистратской властью и превращение сената в самостоятельную власть.

App. B. C. — Appianus. Bella Civilia. — Аппиан. Гражданские войны.

Arist. E. N. — Aristoteles. Ethica Nicomacheia. — Аристотель. Никомахова этика.

Arist. Pol. — Aristoteles. Politica. — Аристотель. Политика.

Asc. — Asconius Pedianus. Commentarii. — Асконий Педиан. Комментарии (к речам Цицерона).

Cic. Ad Att. — Cicero. Epistulae ad Atticum. — Цицерон. Письма к Аттику.

Cic. Ad Fam. — Cicero. Epistulae ad Familiares. — Цицерон. Письма к близким.

Cic. Brut. — Cicero. Brutus sive de claris oratoribus. — Цицерон. Брут, или О знаменитых ораторах.

Cic. Cat. — Cicero. In Catilinam. — Цицерон. Речи против Катилины (I–IV).

Cic. De Acad. — Cicero. Academici libri. — Цицерон. Учение академиков.

Cic. De domo — Cicero. De domo sua. — Цицерон. О своем доме.

Cic. De har. resp. — Cicero. De haruspicum responsa. — Цицерон. Речь об ответах гаруспиков.

Cic. De leg. — Cicero. De legibus. — Цицерон. О законах.

Cic. De orat. — Cicero. De oratore. — Цицерон. Об ораторе (Об ораторском искусстве).

Cic. De prov. cons. — Cicero. De provinciis consularibus. — Цицерон. О консульских провинциях.

Cic. De re p. — Cicero. De re publica. — Цицерон. О государстве.

Cic. Hort. — Cicero. Hortensius. — Цицерон. Гортензий

Cic. In Caec. — Cicero. In Caecilio. — Цицерон. Речь против Цецилия.

Cic. Lael. — Cicero. Laelius. — Цицерон. Лелий, или О дружбе.

Cic. Phil. — Cicero. Philippicae (I–XIV). — Цицерон. Филиппики. Речи против М. Антония (I–XIV).

Cic. Pro Mil. — Cicero. Pro Milone. — Цицерон. За Милона.

Cic. Pro Mur. — Cicero. Pro Murena. — Цицерон. За Мурену.

Cic. Pro Rab. — Cicero. Pro Rabirio. — Цицерон. За Рабирия.

Cic. Pro Sest. — Cicero. Pro Sestio. — Цицерон. За Сестия.

Cic. Tusc. — Cicero. Tusculanae disputationes. — Тускуланские беседы.

Cic. Verr. — Cicero. Verrinae. — Цицерон. Против Верреса.

De v. ill. — De viris illustribus. — О знаменитых мужах.

Dio — Cassius Dio Cocceianus. Historia Romana. — Дион Кассий Кокцейан. Римская история.

Dion. Hal. — Dionysius Halicarnasensis. Antiquitatum Romanorum. — Дионисий Галикарнасский. Римские древности.

Diod. — Diodorus Siculus. Bibliotheca historica. — Диодор Сицилийский. Историческая библиотека.

Eutr. — Eutropius Breviarium Historiae Romanae. — Евтропий. Сокращение римской истории.

Flor — L. Annaei Flori. Epitomae Romanae Historiae. — Луций Анней Флор. Сокращение римской истории.

Gell. N. A. — Aulus Gellius. Noctes Atticae. — Авл Геллий. Аттические ночи.

Liv. — Titus Livius. Ab Urbe condita. — Тит Ливий. История Рима от основания города.

Liv. Epit. — Livius. Epitomae. — Ливий. Эпитомы.

Plato. Resp. — Plato. Respublica. — Платон. Государство.

Plin. Pan. — Plinius Minor. Panegyricus Traiani. — Плиний Младший. Панегирик императору Траяну.

Plut. Aem. — Plutarchus. Vitae. Aemilius Paulus. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Эмилий Павел.

Plut. Ant. — Plutarchus. Vitae. Antonius. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Антоний.

Plut. Caes. — Plutarchus. Vitae. Caesar. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь.

Plut. Cato min. — Plutarchus. Vitae. Cato min. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Катон Младший.

Plut. Cic. — Plutarchus. Vitae. Cicero. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цицерон.

Plut. Crass. — Plutarchus. Vitae. Crassus. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Красс.

Plut. G. Gr. — Plutarchus. Vitae. Gaius Graccus. -Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Гай Гракх.

Plut. Mar. — Plutarchus. Vitae. Marius. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Марий.

Plut. Pomp. — Plutarchus. Vitae. Pompeius. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Помпей.

Plut. Sulla — Plutarchus. Vitae. Sulla. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Сулла.

Plut. T. Gr. — Plutarchus. Vitae. Tiberius Graccus. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Тиберий Гракх.

Polyb. — Polybius. Historiae. — Полибий. Всеобщая история.

Quint. — Quintilianus M. Fabius. De institutione oratoria. — Марк Фабий Квинтилиан. Наставление оратору.

R. g. D. A. — Res gestae divi Augusti. — Деяния божественного Августа.

Sall. Cat. — Sallustius. Catilinae coniuratio. — Саллюстий. Заговор Катилины.

Sall. lug. — Sallustius. Bellum lugurtinum. — Саллюстий. Югуртинская война.

Sen. Ad Luc. — Seneca. Epistulae morales ad Lucilium. — Сенека. Нравственные письма к Луци-лию.

Sen. Agam. — Seneca. Agamemnon. — Сенека. Агамемнон.

Sen. Medea — Seneca. Medea. — Сенека. Медея.

Sen. Thiest. — Seneca. Thiestus. — Сенека. Фиест.

Suet. Aug. — Suetonius. Caesares. Divus Augustus. — Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. Божественный Август.

Suet. lul. — Suetonius. Caesares. Divus lulius. — Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. Божественный Юлий.

Tac. Agr. — Tacitus. Agricola. — Тацит. Агрикола.

Tac. Ann. — Tacitus. Annales. — Тацит. Анналы.

Tac. De orat. — Tacitus. Dialogus de oratoribus. — Тацит. Диалог об ораторах.

Tac. Hist. — Tacitus. Historiae. — Тацит. История.

Veil. — Velleius Paterculus. Historia Romana. — Веллей Патеркул. Римская история.

Анпеткова-Шарова Г. Г., Дуров В. С. Античная литература. М.; СПб., 2004.

Белкин М. В. Римский сенат в эпоху сословной борьбы VI–IV вв. до н. э. Проблемы эволюции. автореф. дис… канд. ист. наук. СПб., 1997.

Беликов А. П. Рим и эллинизм: проблемы политических, экономических и культурных контактов. Ставрополь, 2003.

Вержбицкий К. В. Кружки интеллектуалов в ранней римской империи как форма аристократической оппозиции принципату // Нобилитет в истории Старой Европы. СПб., 2010. С. 139151.

Грималь П. Цицерон. М., 1991.

Дворецкий И. Х., Корольков Д. Н. Латинско-русский словарь. М., 1949.

Егоров А. Б. Римское народное собрание. Правовой статус и властные полномочия // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2010. Вып. 2. С. 59–72.

Егоров А. Б. Римское государство и право (царский период и эпоха республики). СПб., 2006.

Егоров А. Б. Римская аристократия, ее сущность и историческая роль // Нобилитет в истории Старой Европы. СПб., 2006.

Егоров А. Б. Римская правящая элита в 80-50-е гг. I в. до н. э. (К вопросу о диктатуре Суллы и «принципате» Помпея) // Актуальные проблемы всеобщей истории. Ростов-на-Дону, 2006. Вып. 5. С. 31–46.

Егоров А. Б. Проблемы истории гражданских войн в современной историографии // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира / под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 2005. Вып. 4. С. 473–497.

Заборовский Я. Ю. Очерки по истории аграрных отношений в Римской республике. Львов, 1985.

История римской литературы. М., 1962.

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. М., 1981.

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней империи (конец I — начало II вв.): Автореф. дис… д-ра ист. наук. Л., 1982.

Кнабе Г. С. Древний Рим — история и повседневность. М., 1986.

Ковалев С. И. История Рима. 2-е изд. / под ред. Э. Д. Фролова. Л., 1986.

Маяк И. Л. Рим первых царей (генезис римского полиса). М., 1963.

Моммзен Т. История Рима. 2-е изд. СПб., 1995.

Немировский А. И., Дашкова М. Ф. Луций Анней Флор — историк Древнего Рима. Воронеж, 1977.

Утченко С. Л. Политико-философские трактаты Цицерона («О государстве» и «О законах») / пер. с лат. под ред. И. Н. Веселовского, В. О. Горен-штейна и С. Л. Утченко. М., 1962. С. 133–174.

Фриц К. фон. Теория смешанной конституции в античности: критический анализ политических взглядов Полибия / пер. с англ. А. Б. Егорова и Г. А. Лапис, под ред. В. А. Гуторова. СПб., 2007.

Фролов Э. Д. Феномен досуга в античном мире // Парадоксы истории — парадоксы античности. СПб., 2004. C. 292–298.

Фролов Э. Д. Античная интеллигенция // Парадоксы истории — парадоксы античности. СПб., 2004. C. 298–302.

Фролов Э. Д. Греческая тирания и римский принципат: опыт типологического сопоставления // Парадоксы истории — парадоксы античности. СПб., 2004. C. 136–142.

Фролов Э. Д. Предисловие // Феномен досуга в античном мире / Под ред. Э. Д. Фролова. СПб., 2013. С. 7.

Там же.

Фролов Э. Д. Феномен досуга в античном мире (постановка проблемы) // Феномен досуга в античном мире. С. 12–16.

Цит. по: Фролов Э. Д. Феномен досуга в античном мире (постановка проблемы). С. 15.

Фролов Э. Д. Феномен досуга в античном мире // Парадоксы истории — парадоксы античности. СПб., 2004. C. 294–295 (далее: «Парадоксы истории»).

Там же. C. 295.

Там же. C. 293–294.

Фролов Э. Д. Античная интеллигенция // Парадоксы истории… C. 298–299.

Утченко С. Л. Политические учения Древнего Рима. М., 1977. C. 19.

Там же. C. 19–21.

Подробнее см. Егоров А. Б. Римское народное собрание. Правовой статус и властные полномочия // Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2010. Вып. 2. С. 59–72.

Классификации видов государственного устройства у Аристотеля и Полибия были основаны прежде всего на греческом материале. Аристотелевско-полибиева «аристократия» означала общество с господством «лучших», то есть наиболее знатных, или определенного, жестко ограниченного круга правящих кланов, тогда как «олигархия» предполагает более «демократичный» вариант, когда у власти находятся наиболее богатые или политически активные граждане. Аналогичным образом обстояло и с видами «демократий». Аристотель понимал под «политией» своего рода «полудемократию» с особыми правами зажиточных или имущих слоев общества, напротив, именуя «демократией» или «охлократией» то, что считается демократией в современной науке. Даже Афины считались разумно организованной «политией» с точки зрения их сторонников и «охлократией» — с точки зрения противников. Добавим к этому, что примерно в половине греческого мира (Пелопоннес, Беотия, Фессалия, дорийские колонии и даже некоторые считавшиеся демократиями полисы) уровень демократизма был не выше, чем в Риме. См., напр.: Егоров А. Б. Теория «смешанной конституции» Полибия в монографии Курта фон Фрица // Фриц К., фон. Теория смешанной конституции в античности (критический анализ политических взглядов Полибия) / пер. с англ. А. Б. Егорова и Г. А. Лапис, под ред. В. А. Гуторова. СПб., 2007. C. 3–13.

См. напр. Фролов Э. Д. Греческая тирания и римский принципат: опыт типологического сопоставления // Парадоксы истории… C. 136–137.

Утченко С. Л. Политические учения Древнего Рима. C. 36–41.

Кнабе Г. С. Древний Рим — история и повседневность. М., 1986. C. 153–174.

Там же. C. 153–155.

Моммзен Т. История Рима. СПб., 1995. Т. 3. C. 352.

Фролов Э. Д. Античная интеллигенция. C. 299–301.

Там же. C. 301.

Вержбицкий К. В. Кружки интеллектуалов в ранней Римской империи как форма аристократической оппозиции принципату // Нобилитет в истории старой Европы. СПб., 2009. C. 139.

Утченко С. Л. Политические учения Древнего Рима. C. 40–41.

Там же. C. 40.

Фролов Э. Д. Кружок Перикла // Парадоксы истории… C. 306–308.

Дворецкий И. Х., Корольков Д. Н. Латинско-русский словарь. М., 1949. C. 622.

Ядром армии Суллы были войска, сражавшиеся под его началом в Союзнической войне (90–88 гг. до н. э.). Даже новобранцам, которым тогда было 18–20 лет, в 63 г. до н. э. было уже 45–47 лет, однако более высокие боевые качества этой армии предполагают наличие в ней людей более старшего возраста (25–30 лет). Эти легионы прошли Союзническую, Митридатову (87–85 гг. до н. э.) и гражданскую войны (8382 гг. до н. э.) и получили отставку после последней. Даже самые молодые солдаты, набранные в 83–82 гг. до н. э., в 63 г. до н. э. подошли к 40-летнему рубежу.

Консуляры — бывшие консулы, цензории — бывшие цензоры. Принято считать, что в досулланский период сенат состоял из 300 человек. Сулла добавил 300 новых сенаторов (App. B. C., I, 100; Cic. De leg., III, 12, 27), что способствовало распространенному мнению о том, что сенат вырос до 600 человек. Тем не менее совершенно очевидно, что сенат понес огромные потери (Eutr., V, 9; App. B. C., I, 103) и насчитывал в 82 г. до н. э. не более 100–150 человек, что и стало поводом для сулланского пополнения. Значительное сокращение (до 64 человек) происходит в 70 г. до н. э., а поэтому есть все основания считать, что в период между Суллой и Цезарем средняя численность сената составляла 450500 человек. Цезарь увеличил число сенаторов до 900 (Dio, XLIII, 47), а в 32 г. до н. э. сенат разросся до более чем 1000 членов (R. g. D. A., 25; Suet. Aug., 35; Plut. Ant., 59). Август снова снизил размер сената до 600 человек. Подробнее см. Белкин М. В. Римский сенат в эпоху сословной борьбы V–III вв. до н. э. СПб., 1997. (канд. дисс.). C. 113, 122, 131–135; Егоров А. Б. Римская аристократия, ее сущность и историческая роль // Нобилитет в истории старой Европы. СПб., 2009. C. 123–124.

Gezler M. Regimentsfahigkeit und Nobilitat der romische Republik. Munchen, 1912. S. 21–29; Caesar als Politiker und Staatsmann. Wiesbaden, 1960. Aufl. S. 4, 12–13; Munzer F. Romische Adel-sparteien und Adelsfamilien. Stuttgart, 1920. S. 257–270.

Законы Виллия (180 г. до н. э.) и Корнелия Суллы (80 г. до н. э.) ограничивали возможность занятия одной и той же должности 10-летним интервалом. Хотя они касались любой должности, особое значение имело именно ограничение занятия консульства. По закону Суллы минимальным консульским возрастом был возраст 43 года, и, следовательно, второе консульство можно было получить только в 53 года. Закон соблюдался: в период 80–48 гг. до н. э. исключения делались только для Красса (70, 55 г. до н. э.), Помпея (70, 55 и 52 гг. до н. э.) и Цезаря (59, 48 гг. до н. э.), которые занимали несколько консульств, впрочем, в полном соответствии с lex Cornelia. В любом случае, консуляр этого времени должен был пройти выборные должности военного трибуна, народного трибуна, квестора (для плебеев), эдила (не обязательно), претора и консула, и цензора (для цензориев) и прослужить проконсулом и пропретором (минимум по 1 году). Далеко не все получали магистратуры с первого раза. Подробнее о cursus honorum см. Егоров А. Б. Римское государство и право (царский период и эпоха республики). СПб., 2006. C. 84–88.

Мы можем более или менее четко проследить судьбу консуляров в период от диктатуры Суллы (80 г. до н. э.) до победы Цезаря (48 г. до н. э.). Минимальная цифра относится к началу периода — не более 5–10 человек (см. Егоров А. Б. Римская правящая элита в 80–50-е гг. I века до н. э.). К вопросу о диктатуре Суллы и «принципате» Помпея // Актуальные проблемы всеобщей истории. Ростов-на-Дону, 2006. С. 44–45.

Schulten A. Sertorius (3) // RE. Stuttgart, 1920. 2 R. Hbd. 2. S. 1746–1754.

Froelich K. Cornelius (392) // RE. Stuttgart, 1901. Bd. 4. S. 1522–1528; 1529–1531.

Miltner F. Pompeius (31) RE. Bd. 21. Hbd. 41. Stuttgart, 1950. S. 2064–2065, 2066–2074, 20762088, 2092–2118, 2185–2202.

Talbert R. The Senate of Imperial Rome. Princeton, 1984. Р 152–154.

Münzer F. Servilii (93) // RE. 2 Rh. HBd. 2. Stuttgart, 1920. S. 1812–1816.

Подробнее см. Егоров А. Б. Проблемы истории гражданских войн в современной западной историографии // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. СПб., 2005. C. 473–497.

Lintott A. The crisis of Republic: sources and source-problems // CAH. 2nd ed. Cambridge, 1994. Vol. 9. Р. 14–15.

Подробнее см. Беликов А. П. Рим и эллинизм (проблемы политических, экономических и культурных контактов). Ставрополь, 2003. C. 71–83, 176–183, 229–246, 255–257, 318–350.

Егоров А. Б. Муции Сцеволы, Лицинии Красы и Юлии Цезари (римская интеллигенция и кризис конца II — начала I вв. до н. э.) // Мне-мон. Исследования и публикации по истории античного мира. СПб., 2003. Вып. 2. C. 197–203.

Некоторые источники о творчестве Цицерона: Michel A. Rhetorique et philosophie dans les traits de Ciceron // ANRW. Berlin; New York, 1973. Tl. 1. Bd. 3. Р 139–208; Giron O. Cicero and die griechische Philosophie // ANRW. Berlin; New York, 1974. Tl. 1. Bd. 4. P. 226–261; Schmidt P. L. Cicero «De republica». Die Forschung der letzten funf Dezennien // ANRW. Berlin; New York, 1974. Tl. 1. Bd. 4. P. 262–333; Weische A. Plinius der jungere und Cicero. Untersuchungen zur römischen Epistolographie in Republik und Kaiserzeit // ANRW. Berlin; New York, 1989. Tl. 2. Bd. 33. Hbd. 1. P. 375–386.

Фриц К., фон. Теория смешанной конституции в античности… C. 24–25, 43, 54, 73–76, 81–83, 91–93, 97–99, 114–118, 145–148 (сопоставление с Цицероном), 316–330, 353–358.

Там же,

Грималь П. Цицерон. М., 1991. C. 53–72.

Как пишет П. Грималь: «Задача сочинений, однако, не исчерпывалась изложением и критикой определенных философских течений… Самое важное для Цицерона — сохранить независимость мысли, избежать правоверной преданности какой-либо единой школе. Поскольку абсолютная истина нам в принципе недоступна, в каждом учении содержится определенная доля правды, на которой можно в каждом случае построить рассуждение in utramque partem, то в пользу одного тезиса, то в пользу противоположного. Так раскрываются все возможности человеческой мысли, все пути к истине, ей доступные». Грималь П. Цицерон. C. 401.

По мнению В. С. Дурова, «наряду с «Исповедью» Августина письма Цицерона являются самыми человечными документами во всей мировой литературе». Анпеткова-Шарова Г. Г., Дуров В. С. Античная литература. М.; СПб., 2004. C. 305.

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит. М., 1981. C. 110–111.

Там же. C. 113–114.

Там же. C. 114–115.

Там же.

Beugener A. Die fuhrende Senatorenschicht im frühen Prinzipat (14 bis 68 n. Chr.). Bonn, 1965; McAlindon D. Entry to the Senate in the Early Empire // JRS. 1957. Vol. 47. Р 191–195; Gelzer M. Die Nobilität der Kaiserzeit // Hermes. 1915. Bd. 50 (3). S. 395–415; Hill H. Nobilitas in the imperial period // Historia. 1969. Bd. 18. S. 230–250; Otto W. Die Nobilität der Kaiserzeit // Hermes. 1916. Bd. 51 (1). S. 73–88; Hopkins K. Elite mobility in the Roman Empire // P&P. 1965. Vol. 32. Р 12–26.

Эта идея выражена, например, Тацитом в рассказе об уничтожении Нероном Тразеи Пета и Бареи Сорана (Tac. Ann., XVI, 22–35).

Кнабе Г С. Корнелий Тацит. C. 16–21.

Там же. C. 116–120.

История римской литературы. М., 1962. C. 55–58, 279–281.

Грималь П. Цицерон. C. 45–48, 55–68.

История римской литературы. C. 76–78.

Там же.

Richardson J. The administration of the empire // CAH. 2nd ed. Cambridge, 1994. Vol. 9. Р. 564–599.

Hammond M. The Antonine Monarchy. Rome, 1959; idem. The Antonine Monarchy: 1959–1971 // ANRW. Berlin; New York, 1975. Tl. 2. Bd. 2. P. 329355; Petit P. Le lie siecle apres J. C.: Etat des questions et problemes // ANRW. Berlin; New York, 1975. Tl. 1. Bd. 2. P 354–380.

Asmis E. The Stoicism of Marcus Aurelius // ANRW. Berlin; New York, 1989. Tl. 2. Bd. 36. Hbd. 3. P. 2228–2252; Verbeke G. Le stoicisme, une philosophie sans frontieres // ANRW. Berlin; New York, 1974. Tl. 1. Bd. 4. P. 3–42.

Начало «греческого возрождения» примерно совпадает с последним этапом римской культуры.

Арриан и Плутарх имели ранги консуляров, Герод Аттик был лицом, близким к императору. Аппиан был представителем имперского аппарата, а Дион Кассий — дважды консулом, причем один раз вместе с императором Александром Севером. К этому времени Греция уже фактически получает полные права римского гражданства.

Помимо литературы, указанной выше, необходимо особо отметить большой и подробный обзор историографии в диссертации Г. С. Кнабе (Кнабе Г С. Корнелий Тацит и проблемы истории… С. 3–80), содержащий подробный обзор от Н. Макиавелли до 80-х гг. XX века.

Кнабе Г. С. Корнелий Тацит; его же. Корнелий Тацит и проблемы истории. С. 89–90, 389–390. Очень полно тема Тацита и его восприятия в мировой историографии разобрана в докторской диссертации Г. С. Кнабе. См.: Кнабе Г С. Корнелий Тацит и проблемы истории Древнего Рима эпохи ранней империи (конец I — начало II вв.): Автореф. дис… д-ра ист. наук. Л., 1982. См. также: Syme R. Tacitus. Oxford, 1959. V. 1–2; Wellesley K. Tacitus, «Histories»: A textual Survey, 1939–1989 // ANRW. Berlin; New York, 1989. Tl. 2. Bd. 33. Hbd. 3. P. 1651–1685.

Биологическая теория Л. Аннея Флора — Flor, I, prooem. Подробно о Л. Аннее Флоре см. Немировский А. И. Исторический труд Л. Аннея Флора // Немировский А. И., Дашкова М. Ф. Луций Анней Флор — историк Древнего Рима. Воронеж, 1977. C. 3-40.

Там же. С. 8–11.

Taylor L. R. Appianus and Plutarch on Tiberius Gracchus Last Assembley // Athenaeum. 1966. N 44. P. 238–250; Badian E. Tiberius Gracchus and the Beginning of Roman Revolution // ANRW. Berlin; New York, 1972. Tl. 1 Bd. 1. P. 690.

На факт близкого родства двух политических деятелей и его важность для понимания дальнейших событий обратили внимание еще М. Гельцер и Ф. Мюнцер (Mdnzer F. Mucii (21) // RE. Stuttgart, 1932. Bd. 16. Hbd. 1. S. 412; 425–428; Gelzer M. Licinii (72) // RE. Stuttgart, 1926. Bd. 13. Hbd. 25. S. 334). Для Ф. Мюнцера это обстоятельство стало одним из главных аргументов в пользу того, что движение Гракхов было не только попыткой реформ, но и отражением внутрисословного соперничества аристократических кланов (Mdnzer F. Romische Adelsparteien und Adelsfamilien. Stuttgart, 1920. S. 251–259). Теория М. Гельцера и Ф. Мюнцера стала исходной точкой в полемике между сторонниками «двухпартийной схемы» и «просопографического направления» (термин чаще используется противниками, чем сторонниками). Подробные обзоры различных точек зрения на просопографические исследования см.: Broughton T. R. S. Senate and Senators of the Roman Republic. The prosopographical approach // ANRW. Berlin; New York, 1951–1952. Tl. 1. Bd. 1. P. 250–261; Broughton T. R. S. The Magistrates of the Roman Republic. New-York, 1951–1952; Gruen E. S. Roman Politics and Criminal Courts, 149-87 B. C. Cambridge, 1966. Никоим образом не имея возможности рассмотреть эту проблему в данной работе, заметим, что, на наш взгляд, пропасть между необходимыми для любой историографической работы просопографическими исследованиями и концепцией борьбы оптиматов и популяров значительно меньше, чем может показаться на первый взгляд.

Генеалогия Муциев Сцевол см. Münzer F. Mucii. S. 412. Достаточно хорошо известны пять поколений рода. Представитель первого поколения, Кв. Муций Сцевола, претор 215 г. до н. э. и участник II Пунической войны, был decemvir sacris faciundis (децемвиром для священнодействий) (Liv., XXXVII, 8) и умер в 209 г. Понтификом был и сын консула 96 г. до н. э. Кв. Муция Сцеволы П. Муций Сцевола.

Многие из средних анналистов были в той или иной степени связаны с гракханским движением, как правило, принадлежа к его противникам — Л. Кальпурний Пизон Фруги, консул 133 и цензор 123 гг. до н. э., Г. Фанний, консул 122 г. до н. э., консул 129 г. до н. э. Г. Семпроний Туди-тан, принадлежавший к кружку Сципиона (Cic. Brut., 95; App. B. C., I, 19) Луций Семпроний Азеллион был военным трибуном у Сципиона Эмилиана под Нуманцией. Появление обширного материала понтификальных хроник, видимо, также отразилось на творчестве некоторых из них (Пизон Фруги, Гней Геллий, Г. Семпроний Тудитан).

Основателем могущества рода Метеллов стали победитель Лже-Филиппа и ахейцев Кв. Цецилий Метелл Македонский, консул 143 и цензор 131 гг. до н. э., и его брат, консул 142 г. до н. э. Л. Цецилий Метелл Кальв. В 123–110 гг. до н. э. консульство занимали шесть представителей этого рода: Кв. Цецилий Метелл Балеарский (консул 123 и цензор 120 гг. до н. э.), Л. Цецилий Метелл Диадемат (консул 117 г. до н. э.), М. Цецилий Метелл (консул 115 г. до н. э.), Г. Цецилий Метелл Капрарий (консул 113 и цензор 102 г. до н. э.), сыновья Метелла Македонского и Л. Цецилий Метелл Далматик (консул 119 и цензор 115 г. до н. э.) и Кв. Цецилий Метелл Нумидийский (консул 107 г. до н. э.) — сыновья Метелла Кальва. Следующее поколение Метел-лов было центром сулланского руководства. Наиболее значительным представителем рода был консул 80 г. Квинт Цецилий Метелл Пий, по матери к роду принадлежали Кв. Сервилий Ватия Исаврийский (консул 79 г. до н. э.) и братья Лукуллы, Луций и Марк. Посредством браков с родом были связаны М. Эмилий Скавр, консул 79 г. до н. э. Апп. Клавдий Пульхр, Гней Помпей и сам Сулла. С Метеллами было связано и третье поколение оптиматов и помпеянцев: сам Помпей, консул 69 г. до н. э. Кв. Цецилий Метелл Критский, консул 68 г. до н. э. Кв. Марций Рекс, консул 60 г. до н. э. Кв. Цецилий Метелл Целер, консул 54 г. до н. э. Аппий Клавдий Пульхр и консул 52 г. до н. э. Кв. Цецилий Метелл Пий Сципион. См: Klebs E. Caecilius // RE. Stuttgart, 1903. Bd. 3. S. 1229–1230; Twyman R. The Metelli, Pompeius and Prosopography // ANRW. Berlin; New York, 1972. Tl. 1. Bd. 1. P 32–33.

Генеалогия Муциев Сцевол см. Münzer F. Mucii. S. 412.

Консул 95 г. до н. э. Кв. Муций Сцевола, консул 97 г. до н. э. П. Лициний Красс, оратор Красс и близкие к ним оратор Марк Антоний и несколько представителей рода Цезарей.

Подробнее о процессе Рутилия см: Cic. De orat., I, 229; Dio, XXVIII, fr. 97; Veil., II, 13; Flor., III, 17. Ни один из источников не сомневается в том, что процесс был сфальсифицирован. Если одни исследователи (Моммзен Т. История Рима. СПб., 1995. Т. 2. С. 201–202; Ковалев С. И. История Рима. 2-е изд. Л., 1986. С. 375) видят в этом событии конфликт сената и всадников, то другие склонны считать, что именно марианцы, а, возможно, и лично Марий, имевший личные мотивы для вражды с Рутилием со времен африканской кампании (Sall. Iug., 6) и выборов 100 года до н. э. (Plut. Mar., 2; Cic. Pro Rab., 21), были главной пружиной этой интриги. См: Nicolet Cl. L’ordre equestre a l’epoque republicaine. Paris, 1966. P. 34.

Катастрофические последствия Союзнической и гражданской войн, возможно, являются известным ключом к пониманию сущности римского кризиса. Веллей Патеркул оценивает военные потери в Союзнической войне в 300 000 человек с обеих сторон (Vell., II, 15, 3); по Евтропию, в войне 83–82 гг. до н. э. погибло около 150 000 человек (Eutr., V, 9); согласно Аппи-ану, только Сулла в 83–82 гг. до н. э. уничтожил более 100 000 человек (App. B. C., I, 104). В период Союзнической войны только римская армия насчитывала 30–32 легиона, а во время гражданской войны с обеих сторон сражались 54 легиона. В худшие периоды II Пунической войны римляне мобилизовали 24–25 легионов, а нормальная численность армии была вдвое-втрое меньше (См: Brunt P. A. Italian manpower. Oxford, 1971. P. 110). Многие области Италии (Самний, Лациум, Этрурия, Кампания) были опустошены. Огромные потери понесла и правящая элита. Согласно Аппиану, в войне погибло 2600 всадников (потери только гражданской, а возможно, и Союзнической войн) (App. B. C., I, 104), причем около 1600 были жертвами Суллы (Ibid., I, 95). Аппиан писал, что гражданская война стоила жизни 90 сенаторам и 15 консулярам (App. B. C., I, 103). Евтропий оценивает потери в 200 сенаторов, 24 консуляра, 7 преториев и 60 эдилициев (Eutr., V, 9) (возможно, речь идет о периоде 91–81 гг. до н. э.). Из 15 консулов 90–81 гг. до н. э. к концу периода в живых остался один Сулла.

Хотя Сулла, видимо, не отменил законы 90, 89 и 84 гг. до н. э. (есть указания и на такую возможность — Cic. In Caec., 35), он реально ликвидировал механизм предоставления гражданства, отменив цензуру и не проводя цензов, что делало акт подтверждения законов чисто пропагандистской акцией (Liv. Epit., LXXXVI). С другой стороны, многие италики были истреблены физически, ряд областей (Самний, Лукания, Этрурия) подверглись опустошению, а такие города, как Пренесте, Норба, Эзерния, Нола, Волатерры и др., были фактически разрушены. Другие лишились гражданских прав, цитаделей, части земли (App. B. C., I, 94; Liv. Epit., LXXXVIII–LXXXIX; Plut. Sulla, 30; 32; Veil., II, 27). Постсулланское руководство прекратило репрессии, но до 70 года до н. э. цензов не проводило. Можно в полной мере согласиться с Я. Ю. Заборовским, который полагает, что предоставление гражданства италикам реально произошло только в 70 году, а окончательно процесс завершился уже при Августе. См. Заборовский Я. Ю. Очерки по истории аграрных отношений в Римской Республике. Львов, 1985. С. 5556; 63–64.

Meier Chr. Populares // RE. Suppl. Bd. 10. S. 578–602.

Мнения П. Брюнта и Я. Ю. Заборовского об исключительном внимании римлян и прежде всего римских реформаторов к демографическим и особенно военно-демографическим проблемам представляются в высшей степени обоснованными (см. Заборовский Я. Ю. Очерки по истории аграрных отношений в Римской Республике. С. 45–48; Brunt P. Italian manpower. P. 347–348).

Кроме ценза 70 года, подведшего черту под «союзническим вопросом» и ставшего фактически «мирной революцией» против сулланской системы, большое значение имела судебная реформа, создавшая двух- или трехсословные суды (Asc., p. 25; 47–49 Dind.; Liv. Epit., LXXVII; Veil., II, 3), инициатором которой стал Гай Аврелий Котта, брат самого младшего из членов кружка Красса.

Егоров А. Б. Теория «смешанной конституции» Полибия в монографии Курта фон Фрица. С. 3–21; Егоров А. Б. Римское государство и право (царский период и эпоха республики). СПб., 2006. С. 67–81.

Cloud D. The Constitution and Public Criminal Law // CAH. 2nd ed. Cambridge, 1996. Vol. 9. P. 491–531.

Ibid. Р 492.

Mommsen Th. Römische Staatsrecht. 3 Teile in 5 Bd. 3 Aufl. Leipzig: S. Hirzel, 1887–1888. S. 177.

См.: Bruns C. G. Fontes iuris Romani antiqui, editio septimum / hrsg. von O. Gradenwitz. Tubingen, 1909.

Отдельные документы имеются также в: Corpus Inscriptiones Latinarum (vol. I); Dessau H. Inscriptiones Latinae selectae. Vol. I. Berolini, 18921916. Так, например, в надписях содержатся тексты сенатусконсультов: о Вакханалиях (186 г. до н. э.), о тисбенцах (170 г. до н. э.) (Corpus Inscriptiones Latinarum. 1, 2, 203), а также тексты закона М. Антония о термессянах (71 г. до н. э.) (Corpus Inscriptiones Latinarum. 1, 2, 204), аграрного закона 111 г. до н. э., lex lulia municipalis (муниципальный закон Юлия Цезаря; 44 г.) и Tabula Heracleana (Гераклейская таблица).

См.: Polyb., VI, 11–18. Государственно-политическая теория Цицерона в основном изложена в трактатах «О государстве» и «О законах», к сожалению, дошедших до нас лишь частично. Подробнее см.: Утченко С. Л. Политико-философские трактаты Цицерона («О государстве» и «О законах») / пер. с лат. под ред. И. Н. Веселовского, В. О. Горенштейна и С. Л. Утченко. М., 1962. С. 133–174.

Cloud D. The Constitution and Public Criminal Law. P. 492.

Упоминание о куриатных комициях см., напр.: Cic. De re p., III, 17, 31; 18, 33; 21, 37; Dion. HaL., II, 14; GeLL. N. A., XV, 27.

Белкин М. В. Римский сенат в эпоху сословной борьбы VI–IV вв. до н. э. Проблемы эволюции. СПб., 1997. С. 8–10.

Подробнее см. в Штаерман Е. М. Римское право // Культура Древнего Рима. М., 1985. С. 210–211. По мнению автора, от «царских законов» до нас дошли только отрывки, трактующие сакральное право.

Martino F., de. Intorno all’ origine della republica e della magistrature // ANRW. Berlin; New York, 1972. Tl. 1. Bd. 1. Р. 181.

Маяк И. Л. Рим первых царей (генезис римского полиса). М.: Изд-во МГУ, 1963. C. 234–235.

Там же. С. 235.

Там же. С. 234.

Gjerstad E. Innerpolitische und militärische Organisation in frührömischer Zeit // ANRW. Berlin; New York, 1972. Tl. 1. Bd. 1. P. 181.

Ibid.

Ковалев С. И. История Рима. С. 68–69.

Lintott A. Political history, 146-91 B. C. // CAH. 2nd ed. Cambridge, 1996. Vol. 9. Р. 43–44.

Ibid. Р. 44.

Ibid. Р. 45.

Ibid. Р. 44–45.

Cloud D. The Constitution and Public Criminal Law. P. 515–517.

Wiseman T. P. The Senate and the Populares (69–60 B. C.) // CAH. 2nd ed. Cambridge, 1996. Vol. 9. Р. 332–337; Wiseman T. P. Caesar, Pompey and Rome // CAH. 2nd ed. Cambridge, 1996. Vol. 9. Р 403–408.

История принятия аграрного закона Апулея Сатурнина (App. B. C., I, 29–30).

Белкин М. В. Римский сенат в эпоху сословной борьбы VI–IV вв. до н. э. Проблемы эволюции. С. 9–10.

Cloud D. The Constitution and Public Criminal Law. Р. 506–508; 513–515.

Ibid. Р. 528–530.

Mispoulet Cl. Les institutions politiques des Romains. Vol. 1–2. Paris, 1883. Vol. 1. P 53.

Фриц К., фон. Теория смешанной конституции в античности… С. 398.

Gelzer M. Regimentsfähigkeit und Nobilität der Römischen Republik. München, 1912. S. 3–42.