В этой небольшой книге я попытался нарисовать, так сказать, в миниатюре предмет, для которого было бы недостаточно и гораздо большего холста великого художника. Как иллюстраторы Средневековья изображали целую битву в пределах одной заглавной буквы, помещая всего лишь дюжину маленьких фигурок, изображающих сражающиеся силы, но рисуя эти фигуры тщательно и с тем мастерством, которым они обладали, так и я выбрал несколько фактов, несколько цитат, несколько комментариев, отражающих жизнь великой нации в критический период ее истории; я не щадил труда при составлении картины, какие бы ошибки ни обнаружил критик в пропорциях и перспективе рисунка. В пределах столь малого пространства любое изображение эпохи Тюдоров должно быть представлено с высоты птичьего полета; и такой вид будет меняться в зависимости от птицы, которая его видит. Ястреб и ласточка видят своими глазами одну и ту же панораму, раскинувшуюся под ними, но в их мозгу отражаются совершенно разные вещи. Кто-то бросит взгляд на Тюдоровскую Англию и составит другую картину, я же стремился показать то, что вижу, в максимально ярких оттенках, останавливаясь не столько на очевидных и широко известных аспектах панорамы, сколько на тех, которые не так хорошо знакомы читателю. Я достиг своей цели, сделав эту картину ясной и реалистичной. И у меня получится убедить некоторых из моих читателей пойти и взглянуть на оригинал; даже если они потом увидят его иначе, я останусь доволен.

Эпоха правления Тюдоров, с 1485 по 1603 год, была переходным периодом. Верно, что любое столетие в истории можно назвать переходным периодом, ибо История есть летопись эволюции. Любой путешественник в конце долгого пути оказывается в изменившейся обстановке, но тот, кто садится в Восточный экспресс, за день попадает из Константинополя, с его средневековой атмосферой востока, в Вену, зеркало западной современности. Люди в расцвете сил, когда Генрих VII взошел на трон, видели Ричарда Невилла, 16-го графа Уорика и 6-го графа Солсбери, лорда Моргана и Гламоргана и Хранителя западной марки, который играл в создание и свержение королей[1]. Их сыновья видели, как самые знатные головы в Англии падали по приказу сына кузнеца в пыль, из которой он был поднят королем-деспотом, чтобы на короткое время обрести власть. Сыновья их сыновей видели, как самая надменная и самая своевольная из Тюдоров была вынуждена извиниться перед группой купцов и сельских джентльменов, представителей среднего класса, о существовании которых ее дед едва ли знал. Оглядываясь назад на историю Англии, мы видим, что как раз перед началом эпохи династии Тюдоров центр сцены был занят герцогами и графами с хором вассалов, во втором акте крупные вельможи исчезли, и на сцене остался государь, поддерживаемый своими министрами. Когда пьеса подошла к завершению, монарха неохотно сбросил с подмостков серьезный бородатый джентльмен с книгой и мешками с деньгами, за которым следуют сомкнутые ряды людей, точно таких же, как он сам.

Если посмотреть с другой стороны, нация взрослела. Средневековье во многом напоминало детство: довольно очаровательная детская простота мировоззрения — крайности радости и горя, мир, четко раскрашенный черно-белыми тонами, благоговение перед авторитетами церкви в религии, аристократии в политике, Аристотель или Гален, Плиний или Пифагор в науке, ребяческая непоследовательность и легкомыслие, любовь к блестящим игрушкам, вроде тех, что относились к игре в Рыцарство. Восемнадцатое столетие имело материальное мировоззрение среднего возраста, признание важности денег, предпочтение солидного комфорта и недоверие к энтузиазму. Возможно, историки будущего будут рассматривать нашу современную неугомонность как неугомонность человека, который видит, что его силы уходят, а старость неизбежна. Что же касается эпохи Тюдоров, то она была отрочеством нации. Эта Англия молодых людей относилась к жизни с отчаянной серьезностью и легкомысленной беспечностью; они беспокоились о своей душе и о душах своих ближних, как беспокоятся только молодые люди, иногда насмехались над Богом и порядочностью, как может насмехаться только молодежь. Это было полнокровное время великих героев и великих злодеев, которые, иногда дублируя роли, резвились на сцене, щеголяли и пели; но песни, которые они пели, были прекрасны, и их чванство было признаком самоуверенной силы, а не блефом хулигана, и если они проявляли мало кротости сердца, им удавалось вырвать свою долю жизни. В начале этого периода нация находилась в стадии подростковой неуклюжести, занятой избавлением от детских повадок, но еще не готовой мыслить как взрослый человек; более того, она очень пострадала и потеряла достоинство в глазах всей Европы в последней из своих детских шалостей, Войне Алой и Белой роз. Поэтому она нуждалась в опекуне, и нашла его в лице Генриха VII. Хладнокровный, расчетливый и осторожный, он был первым правителем Англии, наделенным даром предвидения, первым, кто проводил последовательную политику, и единственным правителем в Европе, скопившим состояние. Под его личным руководством Англия порвала со старыми традициями и начала свой путь нации лавочников, куда более романтичный, чем путь нации странствующих рыцарей.

Его преемник, Генрих VIII, был самым блестящим и популярным из принцев; высокий и красивый, спортсмен, прекрасный музыкант, лингвист, неплохой теолог и отчасти врач, щедрый и великолепный, он в первую половину своего правления был идеалом англичанина и королем до мозга костей. Хотя по мере того, как его дюймы увеличивались, он превращался скорее в царя зверей, нежели людей, но ему удавалось сохранять уважение и даже привязанность нации, которой он правил с деспотизмом, замаскированным под скрупулезное соблюдение законности.

Десять гибельных лет правления болезненного мальчика и самой несчастной королевы сделали память о Генрихе VIII ярче в ретроспективе и обеспечили более сердечный прием Елизавете. В Елизавете, «чистой англичанке», чем она хвасталась, нация в зените своего отрочества обрела идеальную любовницу, во имя которой она могла жить или умереть. Во время вступления на престол она и сама была молодой, веселой, бесстрашной, сообразительной и легкомысленной и, главное, женственной, добавляя к величию королевы манящее очарование женщины. Эти качества она сохранила до конца своего долгого царствования, сохраняя сморщенное подобие своей юности при помощи рыжего парика и неукротимой воли. В политике, обладая чисто женским инстинктом, она окружила себя атмосферой лести и создала легенду, которая удостоила ее при жизни тех божественных почестей, которых римские императоры добивались только после смерти. Так лорд Норт[2] писал епископу Эли[3]: «Она наш Бог на земле, если и существует совершенство во плоти и крови, то это только Ее Величество».

Свет, падающий на трон, возможно, сиял более ярко в более поздние века, но он никогда не был так сконцентрирован на своей цели, как во времена, когда престол занимали представители династии Тюдоров. Ни в какой другой период нация так не отождествлялась со двором. Корона, которая в течение пятидесяти лет была марионеткой соперничающих фракций, теперь доминировала над ситуацией. Парламент, дискредитированный в глазах народа, практически отказался от своей власти в пользу короля Генриха. Дворяне, игравшие роль мелких князей, стали украшением двора, борясь за благосклонность своего государя. Церковь, противостоявшая самым могущественным королям, утратила свою независимость и опустилась до уровня государственного департамента. Глаза нации были устремлены на государей. Отчасти потому, что глаза или шпионы этих правителей были настороже, чтобы обнаружить всякого, кто косится или бессмысленно смотрит куда-то еще. И, в самом буквальном смысле, зрелище должно было вознаграждаться вниманием. Как императоры Древнего Рима признавали, что зрелища не менее важны, чем хлеб, так и правители классического Возрождения в немалой степени были обязаны своей популярностью зрелищам и представлениям. Часть их популярности связана с ними. Правление Генриха VIII в «Хрониках» Холла читается как одна длинная череда рыцарских поединков и турниров, масок и встреч, банкетов и шествий, на которых король был одет в «богатейшие одежды, с золотыми косами, рассыпающимися по красновато-коричневому бархату и переплетенными нитями жемчуга и камней», «одежды из золота и пурпурного атласа» или «пальто из пурпурного бархата, несколько похожее на платье, сплошь расшитое плоским дамасским золотом с небольшим количеством кружева, расшитого тем же золотом… с большими пуговицами из бриллиантов, рубинов и восточного жемчуга, его шпага и пояс для меча были украшены камнями, а шляпа его так богато расшита драгоценностями, что немногие люди могут позволить себе подобное». Елизавета, менее опрометчивая в тратах, предоставила подданным устраивать зрелища, но сохраняла такое же великолепие в своих личных украшениях и демонстрировала великолепие народу в частых королевских поездках по всему королевству. Даже Генрих VII, при всей своей традиционной бережливости, содержал великолепный двор, а Мария унаследовала отцовскую любовь к драгоценностям, и ее одеяния были такими же богатыми, хотя и не столь фантастическими, как у ее сестры Елизаветы.

Принц династии Тюдоров со дня своего рождения был окружен великолепием. Его колыбель была покрыта малиновым золотым сукном, с золочеными выступами, выгравированным на каждом углу королевским гербом, он лежал под бахромчатым балдахином из малинового дамасского золотого сукна, под алым стеганым одеялом, подбитым горностаем и окаймленным голубым бархатом. На крестины его, одетого в мантию из золоченой ткани и горностая, несла герцогиня, а длинный шлейф нес граф, при свете пламени двухсот факелов. Если ему суждено было дожить до свадьбы или коронации, он представлял собой сверкающий центр пышных церемоний, процессий и застолий, но «если я расскажу, какую плату за труд и усердие требовали портные, вышивальщицы и ювелиры, чтобы сделать и придумать одежду для лордов, дам, рыцарей и оруженосцев, а также для украшения коней, это займет много времени». Затем, когда он умирал, его тело проезжало к месту последнего упокоения в мрачном великолепии на колеснице, запряженной лошадьми, закутанными в черный бархат, при более ярком сиянии факелов, чем при шествии к купели. После смерти великолепный восковой образ короля в царских одеждах лежал на золотом покрове над гробом, окруженный бесчисленным мерцанием свечей, знаменами и плакальщицами в соболях, в то время как хор пел заупокойную службу для души усопшего благородного государя.

От колыбели до могилы эти короли и королевы сияли в глазах своего народа, купавшегося в отражении их славы. Народ не скупился на дорогостоящее великолепие своих правителей. Их великолепие было роскошью не только Генриха или Елизаветы, но и всей Англии. Более того, эту украшенную драгоценностями одежду носили и мужчины, и женщины. Генрих VIII, возможно, был тираном и хулиганом, а Елизавета могла закрывать глаза на прискорбную распущенность нравов своих придворных, но, по крайней мере, их пороки не были убогими. Короля, слишком пьяного, чтобы стоять, явил собой первый из династии Стюартов. Ведь королю лучше быть прелюбодеем и убийцей, чем слезливым пьяницей. Каковы бы ни были их недостатки, Тюдоры берегли свое достоинство, и сохранили его так хорошо, что им не нужно было отгораживаться и дистанцироваться от своих подданных. Не было более доступных монархов, чем они. Скромнейшему крестьянину было гораздо легче поговорить с королевой Елизаветой, чем ныне обычному человеку получить доступ к министру. Самые пышные придворные празднества были доступны для публики, до такой степени, что однажды толпа коснулась священной особы короля Генриха VIII и сорвала все позолоченные украшения, которыми было усыпано его платье, что он воспринял как шутку.

Тем не менее, именно этот король первым принял титул «Величество» и заставил своих дворян обращаться к нему, преклонив колени. От тех, кто мог мечтать о равенстве с короной, требовались самые строгие правила этикета, но в общении с простыми людьми не было необходимости придерживаться этих правил. Точно так же и Генрих VIII считал свое достоинство слишком большим, чтобы добиться блеска от какого-либо брачного союза, и поэтому выбирал себе жен, соответствующих его вкусам, из числа подданных. Непоколебимое достоинство Тюдоров тем более примечательно, когда мы осознаем, что за ними не стояли непрерывные столетия королевского происхождения, как у императора Карла V или, в более поздние года, у Людовика XIV во Франции. Елизавета, последняя из рода, была сомнительно законной внучкой узурпатора[4], чей дед[5] был управляющим вдовствующей королевы. Можно было бы ожидать, что они проявят высокомерие выскочек, среди которых невозможно найти более выдающегося примера, чем кардинал Вулси[6], но их самоуверенность и тактичность позволяли им проявлять вежливость, которой постоянно восхищались иностранные послы. Хотя, если какой-нибудь посол пытался добиться своих целей угрозами, он вскоре встречал сокрушительно откровенный отпор и убеждался в том, что королевская вежливость не была вызвана чувством слабости. Примеру, который подавал государь, неукоснительно следовал двор, а под двором мы подразумеваем то, что теперь называется обществом, класс, дела которого в скучных подробностях освещаются в колонках наиболее респектабельных журналов. Ибо двор, по крайней мере во времена Елизаветы, был средоточием, привлекавшим к себе всех лиц, занимавших достойное положение или имевших неудовлетворенные амбиции. Там были не только представители исторических семей, Толботы[7], Невиллы[8] и Говарды[9], но и все «нувориши», которые стали характерной чертой как шестнадцатого, так и двадцатого века — Дадли[10], Сесилы[11], Спенсеры[12], Крейвены[13] и Верни[14], аккуратно экипированные внушительными гербами и чудесными родословными. Снобизм и хвастовство были безудержными, и никоим образом не было легче привлечь внимание, нежели экстравагантностью в одежде. Англичане, мужчины даже в большей степени, чем женщины, славились тем, что следили за каждым новомодным веянием: «Иногда мы следуем моде французов. Иногда в моде испанское. Вскоре после того, как испанская мода начинает сходить на нет, мы начинаем следовать итальянской моде. Через несколько дней после этого мы устаем от всех мод христианского мира и начинаем перенимать моду турок и сарацин». Так что художник, если он может быть удостоен этого титула, времен Генриха VIII, изображая людей всех других народов в соответствующих костюмах, нарисовал англичанина, стоящего обнаженным с куском ткани и ножницами, неспособным решить, как раскроить свою одежду.

На Поле золотой парчи дворяне буквально носили свои поместья на себе. Елизаветинские денди надевали бриджи «глубокие, как середина зимы», и такие дорогие, что они «выходили на тысячу акров», «трехслойные и четырехслойные кружевные воротники», такие огромные, что походили на «колеса дьявольской колесницы гордыни» и были в целом «такой странной и расточительной формой одежды, что стоили более чем двухлетняя арендная плата». Проповедники, сатирики и драматурги злословили и издевались, принимались законы о роскоши, регулирующие костюм, но проповеди, эпиграммы и законы были напрасны, «все стремились от лучшего к худшему, от гордости к пышности, от пестрого шелка к яркому блестящему золоту».

А на другом конце социальной лестницы стояли толпы нищих, голодных и полуголых: «ибо, несмотря на то, что они никогда не бывают такими бессильными, слепыми, хромыми, больными, старыми или престарелыми, как хотят показаться, они все же вынуждены ходить по стране с места на место, чтобы искать утешение у дверей каждого человека. Они сбиваются в такие полчища, такие стаи, в такой рой, и бредут так, что вы не можете идти коротким путем, и вы всегда увидите множество их у каждой двери, на каждом переулке и в каждой бедной пещере». Из учебников истории известно, что этот поток нищенства был вызван роспуском монастырей, этому немало способствовало то, что местные монастыри с их ежедневной раздачей остатков пищи действовали как центр притяжения для тех, кто не мог или не хотел зарабатывать на жизнь, а их закрытие сподвигло людей искать пропитание в других местах… Более того, одним из недостатков Реформации было то, что бедность стала считаться преступлением, помощь бедным и голодным перестала быть одним из семи актов милосердия, предписанных всем христианам, и этих несчастных преследовали от столба к столбу, от города к городу. Жестокие акты, угрожавшие им кнутом, рабством, увечьями и смертью, не уменьшили их число и только сделали их еще более несчастными, а «крепких нищих»[15] еще более отчаянными.

Этот последний класс крепких нищих набирался отчасти из числа рабочих, разорившихся или вытесненных огораживаниями общинных земель и превращением пахотных угодий в пастбища (чего мы еще коснемся в другом месте), но еще более из числа солдат, уволившихся и остававшихся без работы в конце каждой из многих коротких кампаний того периода. «Неужели мы не замечаем, что в конце войн обычно больше грабят, больше убивают, чем во время них, и тем, кто стоит на большой дороге и просит милостыню, вы так боитесь отказать в ней, а они отнимают у вас ее? И вы имеете больше оснований бояться их силы, нежели сожалеть об их нуждах?… Рабочие остаются дома, и бродяги слоняются по улицам, прячутся в пивных, бродят по шоссе, доблестные нищие гуляют по городам, и хотя они жалуются на нужду, но никогда больше не станут трудиться». Они образовали регулярную общину со своим «каноническим» языком и собственными социальными классами, во главе которой стояли «хвастун» и «честный человек», грабившие не только честных людей, но и преступников низших разрядов, «паллиардов[16] или клаппердогенов[17], Людей Авраама[18], мнимых эпилептиков, «лудильщиков» и конокрадов, коробейников и лжемонахов» и их женские аналоги: уличные торговки, мошенницы и воровки — о деяниях которых те, кто не брезглив, могут прочитать в книге «Предостережение, или предупреждение для обычных предпринимателей, именуемых вульгарно бродягами» Томаса Хармана[19].

Тюдоровская Англия, конечно же, не состояла сплошь из придворных и нищих, хотя именно они и представляют собой те блики и яркие образы, которые первыми бросаются в глаза при взгляде на картину. Между двумя крайностями показного богатства и демонстративной бедности находилась основная масса населения, многочисленный средний класс, класс, чье количество и разнообразие трудно описать. С одной стороны, это были богатые купцы и нечестолюбивые дворяне, демонстрирующие трезвое достоинство как в одежде, так и в поведении; с другой — ремесленники и земледельцы, трудолюбивые, респектабельные и уважающие себя. Люди, которых иностранные путешественники находили приятными на вид, «красиво и хорошо сложенными», и в целом приятными для знакомства, гостеприимными и учтивыми, хотя и с подозрением относящимися к иностранцам и склонными презирать их.

Несмотря на то, что англичане с подозрением и презрением относились к иностранцам, они откликнулись на интеллектуальное влияние Ренессанса, новое открытие греческой и латинской классики, распространившееся из Италии. В Англии классицизм не одержал столь быстрой и полной победы, как во Франции, но его влияние на искусство и литературу становилось все более очевидным на протяжении всего тюдоровского периода. Одной из доминирующих нот Ренессанса была искусственность. Мужчины готического Средневековья жили от момента к моменту, находя средства для удовлетворения потребностей практически случайно. Люди классического Возрождения действовали более методично, согласно заранее обдуманным планам. Это особенно проявлялось в самом домашнем из искусств — архитектуре. Типичный средневековый дом кажется почти естественным и случайным продолжением земли, дом позднего периода Тюдоров всегда четко спроектирован, правилен и симметричен. Именно эта симметрия составляла существенное отличие, и именно она, а не преданность инициалу королевы Елизаветы, привела к тому, что многие елизаветинские дома были построены в форме буквы Е, с центральным входом и двумя одинаковыми крылья. Однако и старые традиции были достаточно сильны, так что симметричный план не стал столь же универсальным, как на континенте, и некоторые детали, такие, как готические окна, сохранялись. В орнаменте и декоративно-прикладном убранстве главным отличием стилей является опять-таки роскошная свобода готики в противоположность ограниченности Ренессанса с его склонностью к геометрическим рисункам. Гробница Генриха VII, один из самых ранних и самых великолепных образцов ренессансного убранства в Англии, по сравнению с более ранними королевскими гробницами в аббатстве выглядит как академическое творение. Глядя на нее, мы понимаем, что это прекрасно выполненный рисунок, и нам хочется узнать имя художника. Глядя на готические гробницы, мы просто осознаем их утонченную красоту.

Именно в некоторых гробницах начала шестнадцатого века мы очень отчетливо видим борьбу между местными и пришлыми традициями орнамента. Ярким примером этого является богато украшенная гробница лорда де Ла Варр[20] в церкви Святой Марии в Бродуотере (Сассекс), где основная часть декора выполнена в классическом стиле, но явно сделана мастерами, воспитанными в старинных традициях, а щиты, поддерживаемые чисто готическими ангелами, чередуются с другими, поддерживаемыми чисто классическими пут-ти. Когда классический стиль полностью восторжествовал, на более поздних гробницах елизаветинской эпохи традиционное лежачее положение часто заменялось, и поминаемый человек изображался стоящим на коленях, стоящим, а иногда даже в неудобном положении, в неуклюжей позе, полулежа на боку, подперев голову одной рукой. Я склонен приписать это тому факту, что в то время как более ранний скульптор воспринимал гробницу как часть церкви, в которой она должна была стоять, более поздний монументальный каменщик смотрел на нее просто как на образец дизайна, призванный увековечить память определенной личности — тем более что классический дизайн гробницы почти всегда был несовместим с церковью, в которой она должна была оказаться. Более того, одной из черт Ренессанса в Англии был разрыв между религией и искусством. Средневековое искусство стояло на службе у религии. Скульптура и живопись почти полностью были связаны с религиозными сюжетами. Реформация, начавшаяся при Генрихе VIII с политического разрыва с Римом, повлекшего за собой роспуск монастырей и уничтожение невероятного количества художественных сокровищ, объявила войну святым и Мадоннам. Статуи разрушались, а расписные стены церквей белились. Мы практически ничего не знаем об английской живописи первых сорока лет эпохи Тюдоров; честно говоря, то немногое, что мы знаем, едва ли примиряет нас с невежеством. До конца века она практически ограничивается портретной живописью. Показной индивидуализм того времени сделал почти обязательным рисовать каждого влиятельного человека. Многие художники были иностранцами, наиболее известен Гольбейн, чьи портреты донесли до нас черты двора Генриха, но были достойные художники и среди местных, такие как Николас Хиллиард[21], первый английский художник-миниатюрист, и Исаак Оливер[22], его ученик.

Заметна смена модных веяний и в другой ветви живописного дизайна — вышивках и гобеленах, которыми украшались дома того времени. В начале периода изображались картины, которые были популярны у предыдущих поколений — сцены из Священного Писания, легенды о святых или популярные романы и символические фигуры. С течением времени их становится все меньше, и на их месте мы встречаем легенды древней Греции и Рима (несколько ассимилированные художниками, так что Венера изображена в юбке с фижмами по елизаветинской моде, оплакивающей смерть Адониса, который одет в камзол и чулки). Появляются также сцены из современной истории, такие как открытие Америки, изображенное на «девяти частях драпировки, повествующих об истории вновь обретенной страны», принадлежавших лорду Дарси[23] в 1519 году, или на наборе гобеленов, иллюстрирующих поражение Испанской армады, которая когда-то висела в Палате лордов. Там, где схема состояла из декоративных узоров, листьев и цветов, заметен переход от свободных плавных линий и фантазии более раннего периода к условной геометрической симметрии более позднего.

Одной из областей искусства, в которой произошло не только изменение, но и, несомненно, прогресс, была книжная иллюстрация. Первая половина эпохи Тюдоров стала периодом, когда Италия, Германия и Франция производили большое количество гравюр на дереве и металле, представляющих большой интерес и красоту. Иллюстрации к английским книгам тех лет, если они оригинальны, а не иностранного производства и не скопированы с иностранных образцов, были посредственны и грубы. С художественной точки зрения клише, использованные Кэкстоном[24], Винкином де Вордом[25] и Пинсоном[26], почти ничтожны, и только во времена Томаса Бертеле[27], печатника Генриха VIII, около 1540 года, начались заметные улучшения. Знак Бертеле, которым он отмечал свои книги, — фигура Лукреции, обрамленная классической аркой на фоне типичного классического пейзажа, — представляет собой прекрасное произведение и разительно контрастирует со знаком, использовавшимся примерно десятью годами ранее Ричардом Фоуксом, в котором готическая традиция сохранилась нетронутой. Даже после этой даты английские книжные иллюстрации, за некоторыми исключениями, такими как рисунки Гольбейна для «Катехизиса» Кранмера (1548), скорее респектабельны, чем гениальны.

«Мученики» Фокса (1563) и «Хроники» Холиншеда (1577) обильно иллюстрированы, но эти работы хотя и интересны, но едва ли выходят за рамки похвальной посредственности по сравнению с континентальными образцами. С другой стороны, имеется ряд гравюр на медных пластинах с портретами, картами и титульными листами, выполненных в последней четверти шестнадцатого века Уильямом Роджерсом, Томасом Коксоном, Августином Райтером и другими художниками, достигшими очень высокого уровня качества как с точки зрения технического мастерства, так и в красоте линий. Если перейти от оформления книг к их содержанию, от искусства к литературе, сложность будет заключаться уже не в том, чтобы найти материал, достойный внимания. Попытка рассмотреть литературу Тюдоров в одном разделе одной главы небольшой книги может показаться абсурдной. Тем не менее, есть определенные линии развития, некоторые общие тенденции, которые можно указать без излишней ссылки на авторов того периода, произведения которых, безусловно, неизвестны обычному читателю и, как мы склонны подозревать, обычному писателю учебников. Мы начнем с того, что отметим господствующую тенденцию к регулярности и порядку, на этот раз в самом литературном материале, в словах. Стандартизация правописания, которая подразумевала аналогичную стандартизацию произношения, во многом была обусловлена и достигнута благодаря прогрессу в книгопечатании. Введенное в Англии Кэкстоном в 1474 году книгопечатание быстро завоевало свое положение, число конкурирующих типографий увеличивалось, и книги стали издаваться настоящим потоком, сравнимым с потопом современности. Большинство типографий находилось в Лондоне, и диалект этого района естественным образом утвердился в качестве стандарта печатного английского языка. В документах и частной переписке продолжали господствовать диалектные и личные странности фонетического правописания, так что достойный управляющий, который вел счета в доме Уиллоби, мог написать: «to Mr. Dygbyse nowrse wen ye kyrstynde his shylde» («кормилице мистера Дигби, когда он крестил ребенка»), «redde clothe to make crowsws for youre sowgearse kotes» («красная ткань, чтобы сделать кресты для ваших солдатских шинелей») и даже, с помощью шедевра извращенной изобретательности, превратить собачьи ошейники в «dowgke kolerse». Но к середине правления Генриха VIII печатная орфография достигла такого единообразия, о котором в Средние века и не мечтали.

В поэзии чувствовалась такая же упорядоченность. Много внимания уделялось сохранению точного ритма, грубое ударение или отсутствие ударения, часто встречавшееся в ранней поэзии, исчезло, и даже второстепенные поэты эффективно научились приемам своего ремесла. Прежде всего, в Англии распространилась самая классическая и искусственная форма стиха — сонет. Сонет состоит из четырнадцати строк по десять слогов, излюбленная елизаветинская форма состояла из трех четверостиший по четыре строки с чередующимися рифмами и заключительного рифмованного двустишия. Представленный сэром Томасом Уайеттом[28] и его учеником, молодым графом Сурреем[29], погибшим на эшафоте в 1547 году, он с переменным успехом был подхвачен большинством елизаветинских поэтов и доведен до наивысшего совершенства Шекспиром, который также показал миру, насколько неотразимая мелодичность заключалась в другом открытии Сурреея — белом стихе. Классическая форма белого стиха так же удачно вписывалась в тенденции того времени, как и симметричное искусство сонета, а его величественный ритм и звонкие акценты сделали его излюбленным средством для драмы — области литературы, с которой мы познакомимся позже.

Классическая искусственность также является одной из особенностей лирической поэзии того времени, с ее постоянными аллюзиями на Венеру и Аполлона, ее отсылками к Дафне, Филлиде, Амариллис или Астрофелю, ее слишком остроумным тщеславием и гиперболическими сравнениями, витиеватыми и многочисленными. Но рядом с искусственностью шла любовь к природе и простой красоте, которую так и хочется назвать средневековой, хотя она присуща как поэзии Чосера, так и поэзии Анакреона. Лирика, особенно любовная — наиболее характерная форма стиха, используемая целой плеядой поэтов, запевших в конце царствования Елизаветы. Англию в то время называли «гнездом певчих птиц», хотя один современный писатель возражает, что ее скорее можно было бы назвать «клеткой попугаев» из-за большого количества стихов, которые представляли собой простые переводы или плагиат. Кроме того, во многих песнях было что-то от попугайской ноты, тем не менее любой из певцов мог при случае добиться настоящей красоты или, по крайней мере, обаяния. Так что антология тюдоровских стихов — вещь прекрасная, но сходство всех подобных антологий подозрительно, и если мы обратимся к полным собраниям сочинений тех поэтов, чьи жемчужины регулярно цитируются, то обнаружим, что в шестнадцатом веке было почти столько же плохих стихов, сколько в двадцатом.

На общем фоне выделяется одна поэма. Немногие станут оспаривать тот факт, что «Королева фей» Спенсера — один из шедевров английской литературы, однако мало кто его знает. Хотя это всего лишь фрагмент первоначального замысла, она устрашающе длинна, многословна и запутанна, временами поэма возвышается до настоящего великолепия, но по большей части ритмично вьется с не вдохновенным достоинством. Аллегория — одна из самых трудных форм композиции, а в «Королеве фей» аллегория еще более запутана, чем в «Петре-пахаре»[30], и, в отличие от более ранних поэм, не дополнена яркими картинами реальной жизни. Для студента «Королева фей» интересна тем, что показывает, как автор, исполненный духа Ренессанса, трактует тему, мало чем отличающуюся от типичного романа Средневековья, и как основанную на двух главных аспектах того времени — религиозной борьбе с Римом и преданности королеве. Оба — предвестники зарождающегося патриотизма. Но справедливое заявление Спенсера о том, что его считают великим поэтом, основано не столько на этом образце кропотливого мастерства, сколько на свободе и изяществе его «Эпиталамии», а так же мастерском разнообразии и легкости его «Пастушьего календаря».

В английской прозе можно проследить две основные линии развития. С одной стороны энергичный разговорный язык, с другой — в высшей степени искусственная речь. Разговорный стиль, с его пословицами и народно-речевыми оборотами, играл большую роль в религиозной литературе того времени, как, например, «Проповеди» Латимера[31], Марпрелатские трактаты[32] или «Анатомия злоупотреблений»[33] Стаббса. Он также использовался в книгах о путешествиях и приключениях и, естественно, в популярных юмористических произведениях. Искусственный стиль нашел своего самого известного представителя в Джоне Лили, от романа «Эвфу-эс» (Euphues) которого, изданного в 1579 году, он получил свое название — эвфуизм. Писатели-эвфуисты, стремящиеся к звучности и ритму, придумали странные «термины чернильного рожка», наслаждались антитезисами и нагромождали витиеватые сравнения. Их творения были столь же пышны, как и придворные, которым они так нравились. Источником этого узорчатого стиля была латынь. Латынь с незапамятных времен считалась языком образованности и продолжала оставаться таковой на протяжении всего тюдоровского периода, причем Бэкон в конце века так же неохотно доверял свою мудрость родному языку, как и сэр Томас Мор семьюдесятью годами ранее. Тем не менее, положение латыни изменилось по сравнению со Средневековьем: тогда это был язык для применения в жизни, развития и ассимиляции иностранных элементов; теперь он стал еще и языком для образования, и мода требовала, чтобы в произведениях Цицерона восхищались фразировкой и ритмом, а не воспринимали их как вспомогательный словарный запас и источники цитат. Одним из результатов этого стал рост странной и устойчивой традиции, согласно которой средневековая латынь считалась варварским жаргоном, подходящим только для монахов и недостойным изучения. Для тюдоровской эпохи более важным результатом был импорт в английский язык большого количества латинских слов и некоторого набора достойных латинских изречений. Этим и обусловлена пышность и величие елизаветинской прозы. Писатели, проникнутые классическим духом эпохи Возрождения и обладающие одновременно более широким словарным запасом, чем у их предшественников, и более гибким, чем у их потомков, достигли такого великолепия языка, которое сделало этот период временем расцвета английской прозы.

Этому проникновению иностранных элементов, чистой латыни и романтики способствовала популярность переводов. Период Тюдоров был золотым веком перевода. Большая часть книг, напечатанных Кэкстоном, были переводными, хотя большинство из них не относится к нашему периоду, а в год смерти Елизаветы был опубликован знаменитый перевод «Опытов» Монтеня, сделанный Флорио. В промежутке между Кэкстоном и Флорио поток переводов не прекращался, начиная от живописного изложения Фруассара, самого средневекового летописца, лордом Бернерсом до перевода Хоби «Придворного» Кастильоне, олицетворявшего лоск и индивидуализм эпохи Возрождения. Переводилась практически вся античная классика. Филимон Холланд, «главный переводчик эпохи», не удовлетворился переводом Плиния и Ливия на английский язык, но «также не дал покоя Светонию и Транквиллу»[34], сэр Томас Норт изложил «Жизнеописания» Плутарха, что позволило Шекспиру, а также целому ряду менее известных личностей, получить классические знания. Вергилий нашел достойного, но неполного переводчика в лице графа Суррея, а Гомер — в Джордже Чепмене. Наиболее важным по своему влиянию на английскую литературу был перевод Библии. Хотя авторизованная версия была на самом деле составлена во время правления Якова I, по своему духу и происхождению она типична для Тюдоров и сохранила большую часть формулировок официальной Библии 1538 года и ее еретического предшественника, перевода Тиндейла (1525–1530)[35]. Библейский язык может почти повторить хвастовство королевы Елизаветы о том, что он «просто английский», настолько он свободен от примеси слов, заимствованных из латыни, он достиг высочайшего уровня подлинного народного языка, и может показаться, что разрыв с Римом распространился и на исключение слов римского происхождения.

С английской Библией тесно связана английская литургия, содержащаяся в двух молитвенниках Эдуарда VI и сохраненная с очень небольшими изменениями в молитвеннике Елизаветы. Восхитительно величественная, но простая формулировка молитв в значительной степени является работой архиепископа Кранмера, чья Литания впервые появилась в «Королевском букваре», опубликованном в 1545 году. Кранмеру[36] принадлежит заслуга в том, что он собрал и скомпоновал в одно целое молитвы, представляющие собой шедевр религиозного выражения. Может показаться антикульминацией добавление к Библии и Молитвеннику метрической версии Псалмов Штернхолда и Хопкинса, начатой при Эдуарде VI и завершенной при Елизавете. Но, хотя они и лишены литературного вдохновения, в этих псалмах была неподдельная простота, которая подходила для использования в общине и позволяла им сохранять свою популярность среди населения на протяжении десяти поколений.

В Англии протестантская Реформация и ее литература были тесно связаны с ростом национального патриотизма. Политика Генриха VII по подавлению фракций, сосредоточению всей власти в руках короны и обеспечению того, чтобы Англия заняла видное место на европейской арене, породила у англичан интерес и восхищение своей страной, что является лучшим признаком патриотизма, а также неприязнь к иностранцам, которую некоторые считают менее приятной чертой этой добродетели. Желание обогатить Англию и самих себя, а еще больше — усмирить испанцев-папистов, во времена правления Елизаветы направило многих авантюристов в путешествия. Кроме того, на протяжении всего нашего периода царил дух исследования, составлявший часть атмосферы Возрождения; люди больше не довольствовались тем, что рассказывали им их отцы — ни в разуме, ни в духе, ни в физическом мире; они желали постичь все самостоятельно. Это привело к росту новой литературы о путешествиях и приключениях; ибо те, кто не мог отправиться в путешествие для открытий, стремились прочитать отчеты тех, кто мог. К счастью, многие исследователи обладали способностью рассказывать свои истории просто и живо. Уолтер Рэйли, типичный елизаветинец, был не только авантюристом и придворным, но также поэтом и мастером английской прозы[37]. Многие сцены, записанные в очаровательном сборнике «Книги путешествий»[38] Хаклюйта[39], интересны не только манерой изложения, но и содержанием. Одним из следствий этой морской лихорадки было то, что, когда сэр Томас Мор захотел написать критику условий в Англии, он задумал противопоставить их условиям, преобладающим на воображаемом острове Утопия, и вложил описание идеального устройства на нем в уста моряка, возвратившегося из путешествия. «Утопия» Мора, написанная на латыни в 1515 году и тогда же переведенная на английский язык, стала чрезвычайно популярной, обогатила язык прилагательным «утопический» и послужила образцом для множества более поздних писателей, которые копировали схемы социального возрождения на воображаемых островах.

С другой стороны, тюдоровская литература привнесла много признаков патриотизма, интереса людей к своей стране. Сборник «Историй и хроник», томившийся в Англии со времен «черной смерти», вдруг возродился. В 1505 году итальянец Полидор Вергилий получил от Генриха VII заказ написать «Историю Англии» на латыни, примерно в то же время лондонский шериф Роберт Фабиан[40] составил хронику на английском языке, и его примеру последовали другие, в частности Эдвард Холл[41], чей отчет о правлении Генриха VIII был очень ярким и живописным, а также Рафаэль Холиншед[42]. Интерес «Хроник Холиншеда» заключается в том, что они были источником, из которого Шекспир черпал материалы для своих исторических пьес, и что первое издание 1577 года содержало «Описание Англии» Уильяма Харрисона, наиболее восхитительный и увлекательный отчет той эпохи о нашей стране во времена Тюдоров. Второе издание «Хроник Холиншеда», вышедшее в 1585 году, было отредактировано Джоном Стоу[43], который сам составил похожие «Анналы»[44] в 1580 году, а в 1598 году опубликовал свое бесценное «Описание Лондона». Примерно в то же время выпустил свою «Британию» Камден. Это был первый систематический обзор древностей Англии, частично основанный на бессистемных заметках Джона Леланда[45], антиквара и библиотекаря Генриха VIII, который между 1533 и 1545 годами совершил большое путешествие по Англии, изучая монастырские библиотеки и собирая разрозненные обрывки исторической информации. Дальнейший импульс к изучению древностей дал Мэтью Паркер, первый елизаветинский архиепископ Кентерберийский, который отредактировал и опубликовал ряд ранних историков и основал первое в Англии антикварное общество.

Вся эта масса литературы, в отношении которой мы лишь указали на несколько основных разделов, естественно предполагает определенную степень образования не только у писателей, но и у читателей. Ибо даже в те дни издатели неохотно печатали издания произведений, на которые не было спроса, и каждый купленный экземпляр покупался для того, чтобы его читали, а библиотека еще не превратилась в комнату, где удобные кресла и аромат пыли и кожи облегчают сон. Попытка оценить долю людей, умевших читать и писать в любой конкретный период до девятнадцатого века, почти безнадежна, данные запутаны и противоречивы. Однако совершенно ясно, что в шестнадцатом веке преобладал более высокий уровень образования, чем в восемнадцатом, и что при Елизавете I неграмотных было меньше, чем при Георге III. Простая способность к чтению, вероятно, была вызвана в низших слоях общества не столько Ренессансом, сколько Реформацией, которая привела к увлеченному изучению Библии и трудов, посвященных религиозным спорам. С другой стороны, хотя Англия поздно попала под влияние Ренессанса, его влияние было фантастическим, и стремление к образованию при прямом поощрении королевской семьи стало модным. Монархи Тюдоров покровительствовали науке и практиковали ее. Генрих VIII писал богословские полемики на латыни. У Эдуарда VI было больше знаний, чем можно ожидать от болезненного ребенка его возраста, а Елизавета так усердно изучала классиков, что могла бегло произносить речи на латыни и, по крайней мере, сносно на греческом. Когда великий голландский ученый Эразм Роттердамский в 1499 году приехал в Англию, он писал: «Удивительно, насколько обильным является урожай древней науки в этой стране», особенно выделялись Колет, настоятель собора Святого Павла, Грокин, Линакр и сэр Томас. Справедливо признать, что у этой картины была и другая сторона и что, вероятно, было немало консервативных сельских джентльменов, напоминающих сквайров-охотников, которые клятвенно заявляли Ричарду Пейсу: «Я скорее пожелаю, чтобы мой сын был повешен, чем превратился в книжного червя». Призванием джентльмена считалось умение трубить в рог, охотиться и ловить ястреба. Он должен был оставить обучение тупицам. Именно говоря о таких людях, Ашам сокрушался, что они тратили больше усилий на то, чтобы найти хорошего конюха для своих лошадей, чем хорошего наставника для своих сыновей, и что они смотрели на университеты как на последнее место для любого из своих сыновей, которые оказались бы слишком слабыми и неспособными к чему-либо другому.

Для университетов шестнадцатый век был временем нового расцвета. В Кембридже леди Маргарет Бофорт, графиня Ричмондская и мать Генриха VII, под влиянием епископа Фишера Рочестерского основала колледж Христа (в 1505 году) и колледж Св. Иоанна (в 1511 году). В Оксфорде в 1509 году был основан Брасеноз колледж, а в 1516 году епископ Фокс из Винчестера основал колледж Корпус-Кристи с изучением греческого языка. Примерно в то же время епископ Фишер распорядился, чтобы в Кембридже лекции по греческому языку читал Эразм Роттердамский, который, однако, роптал на низкие гонорары, плохую посещаемость и невнимательность студентов, а также на общее отсутствие оценки его заслуг. Это говорит о том, что преподаватели университетов мало изменились за последние четыре столетия. В этот период при каждом университете основывался крупный колледж, который окончательно сформировался при Генрихе VIII. В 1524 году кардинал Вулси получил от Папы разрешение упразднить ряд небольших монастырей и направить их доходы на поддержку нового колледжа в Оксфорде. «Кардинал-коллегия» еще не была завершена, когда пал Вулси, но король Генрих принял ее и после временного запрета в 1544 году переучредил ее под именем Крайст-Черч. Четыре года спустя Генрих объединил три небольших учреждения в Кембридже, чтобы сформировать Тринити-колледж. В начале Реформации монастырское общежитие в Кембридже было преобразовано в Колледж Магдалины. Католическая реакция царствования Марии отразилась в Оксфорде основанием церкви Троицы и Св. Иоанна, а когда религиозный маятник качнулся обратно — в Оксфорде появились Колледж Иисуса и Эммануил-колледж, а в Кембридже — Сидней-Сассекский. Все три колледжа были строго протестантские, а Эммануил-колледж отличался особенно пуританской агрессивностью. Натиск ветров гуманизма и современности неизбежно всколыхнул эти заводи науки. Какое-то время казалось, что университеты могут разориться вместе с монастырями, но, выбросив за борт Иоанна Дунса Скота и всех средневековых схоластов, они пережили бурю и смогли подстроиться, вооружившись новой командой профессоров богословия и иврита, физики и математики.

Нельзя сказать, что английские школы в период Тюдоров развивались параллельно с университетами. Народная традиция считает Эдуарда VI основателем и благотворителем школ. На деле же Эдуард (то есть знать, правившая от имени короля) был ответственен за разрушение школ или нанесение вреда большому их количеству, и что те школы, с которыми связано его имя, существовали до него и были просто заново им «основаны» — за исключением Госпиталя Христа, которой уникален тем, что предназначался для детей бедняков. Доля гимназий (соответствующих нашим средним школам) в первой половине шестнадцатого века была на удивление высока. Нам известно около двухсот гимназий, включая такие крупные, как Винчестер и Итон, а во многих школах насчитывалось от семидесяти до ста пятидесяти учеников. Несомненно, существовали и многие другие школы, но сведения о них, к сожалению, утрачены. Это не является следствием роспуска монастырей, поскольку монахи редко имели отношение к школам.

Первый энтузиазм Нового Учения вдохновил на основание значительного количества школ, и, в частности, Джон Колет, настоятель школы Святого Павла, реорганизовал и отделил эту школу от собора, назначив мирского директора. Реформация нанесла непреднамеренный удар делу образования, но этому мы должны противопоставить основание большого количества новых школ в годы правления Елизаветы, включая Регби и Харроу. В этих гимназиях мальчиков учили читать, писать и говорить по-латыни; авторы, выбранные для их обучения, были разными. В одних школах одобрялись Овидий и Гораций, в других они считались нечестивыми и безнравственными и были заменены безобидными христианами, менее выдающимися своим стилем, нежели благочестием. Греческий язык преподавали в школе Святого Павла и некоторых других школах, и время от времени в курс включалась небольшая часть математики. Ожидалось, что ученики будут уметь читать и писать до того, как поступят в гимназию, а это предполагает существование начальных школ. Некоторые из них были «песенными школами» при коллегиальных церквях и монастырях, другие содержались духовенством, часто церковными священниками, которые таким образом занимали свое свободное время и получали за это скудные доходы. Здесь опять-таки закрытие часовен должно было нанести ущерб образованию, но в целом история начального образования неясна. Один небольшой момент, наводящий на мысль о распространении начального образования во время правления Елизаветы, заключается в том, что списки квартальных сессий[46] графства Мидлсекс показывают, что, тогда как во времена Эдуарда VI только девять процентов осужденных преступников обладали «привилегией духовенства» — умением прочитать строки из Библии, ко времени Иакова I это могли делать сорок процентов. Но было бы опрометчиво основывать на этих цифрах теорию уменьшения неграмотности. Распространение знаний не повлияло на ход занятий в школах и на методы обучения в такой степени, как можно было бы ожидать. Та нотка модернизма, которая присутствовала в университетах, в школах была неизвестна.

Директора школ обыкновенно были компетентными, а иногда и прославленными учеными, такими как великий антиквар Камден, хотя жалованье было скудным, а общее отношение к профессии было, вероятно, таким же, как у выпускника Кембриджа, который сказал Эразму: «Кто стал бы школьным учителем, если бы мог жить иначе?». По большей части уставы школ заставляли учителей следовать строгому распорядку в том, чему они учили, и почти в равной степени ограничивали манеру преподавания консервативными традициями своего класса. Во времена Генриха VIII сэр Томас Элиот и Роджер Ашам при Елизавете тщетно выдвигали схемы обучения, основанные на разуме и здравом смысле, осуждали обескураживающие последствия жестоких наказаний и призывали к доброте и поощрению. На протяжении столетий учеба преподносилась мальчикам в самой сухой и неприятной форме и навязывалась их непокорным умам частыми порками. На протяжении поколений это оставалось неизменным. То, что многие люди, воспитанные таким образом, стали зрелыми учеными, объяснялось скорее их собственной врожденной любовью к учебе, чем достоинствами системы, о которых лучше всего можно сказать, что они породили презрение к боли, равное презрению к учености.

Одной из областей знания, еще два столетия остававшейся вне школы, было естествознание. Действительно, при Тюдорах наука не ушла далеко вперед, даже в свободной и неученой атмосфере. Характерной чертой средневековой науки было уважение к написанному слову; любое заявление, сделанное признанным авторитетом, считалось верным. Ренессанс, подобно Янусу, смотрел вперед на современность одной половиной лица, но в то же время обращал взоры на античную классику и находил в ней научную систему, очень похожую на средневековую. Таким образом, в начале эпохи Тюдоров традиция все еще господствовала, и только после ее окончания зародился новый дух исследования. Лишь в год смерти Елизаветы Уильям Гильберт[47] опубликовал свои исследования по магнетизму, а Бэкон — «Развитие науки», которое он впоследствии перевел и представил миру на латыни, международном языке науки, под названием «Новый Органум». Главным представителем экспериментальной науки в Англии был Фрэнсис Бэкон. Восставая против тирании традиционалистов, прикрывавшихся авторитетом Аристотеля, он настаивал на том, что научные истины могут быть установлены только путем бесконечных экспериментов и беспристрастного сопоставления причин и следствий.

Бэкон распахнул окно, чтобы впустить холодные и бодрящие ветры скептицизма, которые в конце концов должны были рассеять серые тучи суеверий — настолько, насколько эти тучи возможно рассеять. Наряду с энергичной интеллектуальностью того периода сохранялись детские суеверия Средневековья. Медицина все еще смешивалась с магией, Сесил твердо верил в алхимию, процветали астрологи и наблюдатели за кристаллами, а колдовство превратилось в навязчивую идею. До Реформации упоминаний о ведьмах было сравнительно мало, начиная с середины шестнадцатого века преследования и казни за колдовство становятся все более многочисленными. Возможно, народный аппетит к сверхъестественному в более ранний период удовлетворялся чудотворными реликвиями, образами и святыми источниками. Когда же король Генрих опустошил святыни, сжег кресты и запретил Богу творить какие-либо чудеса, народ обратил свое внимание на черную магию, Дьявола и его слуг. Современные психологические исследования показывают, что есть вероятность причинить вред другому человеку посредством концентрации недоброжелательности, но абсурдным, экстравагантным и отвратительным действиям, приписываемым ведьмам и часто признаваемым ими (под пытками, террором или безумным стремлением к известности), нельзя найти никакого объяснения, кроме заблуждения. Несколько редких личностей выступали против господствовавшего суеверия, в особенности Реджинальд Скотт, чье «Открытие колдовства» (1584) разоблачило ошибочность верований и собрало массу легенд, фольклора и суеверий для развлечения современных читателей. Но таких людей, как Скотт, было немного, и их голоса звучали тихо, вера в колдовство пользовалась поддержкой Церкви и Закона, и достопочтенные судьи продолжали мучить и убивать глупых старух во славу Божию и ради смущения Дьявола.

«Тот, кто знает шахматные правила, поймет, что каждый человек, от высшей ступени до низшей, поставлен и предназначен для определенных действий и занятий… И, таким образом, согласно правилам шахматной игры, йомены были предназначены для труда, защиты и охраны поместных владений, поэтому я намерен сначала поговорить о хозяйстве». До наступления эпохи машин Англия была аграрной страной, и ее богатство росло за счет экспорта такого сырья, как шерсть, шкуры и зерно. Ее сила заключалась в крестьянском населении, крепком и независимом классе фермеров-йоменов: «Это были те, кто в прошлом наводил страх на всю Францию». Для них век Тюдоров был критическим и важным временем, ознаменовавшим разрыв с обычаями и традициями незапамятной древности. На протяжении всего Средневековья сельское хозяйство в Англии основывалось на поместьях и открытом поле. Одним словом, после норманнского завоевания вся страна была разделена на поместья самого разного размера, но каждое из них являлось исключительной собственностью одного лорда, который обладал определенными привилегиями и правами юрисдикции над арендаторами и их владениями. Центром каждого поместья был господский дом, к которому относились вотчины и приусадебные участки. Эти владения обрабатывались, по большей части, трудом вилланов, мелких землевладельцев, которые работали на господина в обмен на свои земли. Эти люди были несвободными, фактически крепостными своего господина, не могли покинуть поместье без его разрешения и, теоретически, были обязаны выполнять любую работу, которую он требовал; кроме того, они могли быть изгнаны из своих владений по его капризу. Но в целом их владения были прочно закреплены за ними и передавались по наследству от отца к сыну, а объем и характер работ устанавливался обычаями поместья, в то время как сами они были по отношению ко всем остальным людям, кроме своего господина, столь же свободными перед законом, как и любой джентльмен. Поместья могли полностью или частично располагаться на территории, окруженной живой изгородью, а земли вилланов в большей части Англии были разбросаны по «общим полям». Их обычно было три, два засевали каждый год, а третье восстанавливало свое плодородие. Каждое из этих крупных полей разделялось на большое количество полос, в среднем около акра каждая, и эти полосы, отделенные друг от друга непахаными «брусками», закреплялись за различными арендаторами, так что человек, владеющий 30 акрами земли, что было примерно размером с обычное крестьянское владение, имел по 10 акров полос на каждом поле, и эти полосы были не смежными, а разбросанными. Таким образом, каждому была гарантирована его справедливая доля хорошей и плохой почвы, и никто не мог присвоить лучшую. Кроме пашни, в имении были огороженные пастбища, сенокосы и леса. Оставшиеся земли, необработанные и не огражденные, составляли территории, на которых арендаторы имели право выпускать на пастбище определенное количество крупного рогатого скота, овец и гусей, а также обычно имели право рубить дрова.

Определенные изменения в помещичьем хозяйстве произошли еще до начала нашего времени. Поскольку система принудительного труда не была полностью удовлетворительной, с самого начала сложился обычай, позволяющий арендаторам компенсировать все или часть своих трудовых услуг за денежную ренту. После эпидемии Черной смерти в 1350 году нехватка рабочей силы укрепила положение вилланов, и процесс замещения труда постепенно стал всеобщим. В то же время усилились настроения против крепостничества, и большое количество дворян купили или получили свободу и стали либо фрихолдерами, или же копихолдерами (названными так потому, что их правоустанавливающие документы состояли из копии записи, сделанной в отчете поместья). Новые идеи теоретической свободы, пришедшие с эпохой Возрождения, способствовали этому движению, так что, хотя крестьянство все еще вызывало недовольство восточноанглийских повстанцев в 1549 году, полдюжины дел, сохранившихся до царствования Якова I, были просто антикварными пережитками. Таким образом, крестьянство эпохи поздних Тюдоров было лично свободным — чего во Франции смогли добиться только к концу восемнадцатого века.

Кроме того, дороговизна рабочей силы после Черной смерти, совпавшая с ростом торговли шерстью и увеличением английского производства тканей, привела к тому, что землевладельцы превратили пахотные земли в пастбища для овец — таким образом, один пастух работал на земле, где когда-то возделывали зерно десятки мужчин. Это привело к безработице и очень серьезным проблемам в начале правления Генриха V. Каждый год крупные землевладельцы увеличивали свои стада, пока у некоторых не стало по пять, десять или двадцать тысяч овец. Не довольствуясь превращением всего своего имения в пастбища, они стали огораживать пустоши и общинные земли, тем самым лишая арендаторов права выпаса скота, а также сумели выселить многих мелких землевладельцев, так что деревни пустели и приходили в упадок, в некоторых случаях в них не оставалось ничего, кроме церкви, служившей приютом для овец. Сэр Томас Мор с негодованием сокрушался, что «овцы, которые обычно были такими мелкими, ручными и такими неприхотливыми едоками, превратились в диких пожирателей и начали поедать и проглатывать людей. Они потребляют, разрушают и пожирают целые поля, дома и города». Поколение спустя Уильям Стаффорд писал: «Это огораживание губит всех, ибо нас заставляют платить дороже за нашу землю и приводят к тому, что мы лишаемся земли, которую могли бы использовать для возделывания, все уходит под пастбище, насколько мне известно, в течении семи лет всего дюжина плугов легла в радиусе менее шести миль. Где проживали шестьдесят человек или больше, теперь все принадлежит одному человеку». Литература Тюдоров осуждала этих жадных пастухов и овцеводов — «гусениц общего блага» и «верных братьев Каина». Принимались парламентские акты, ограничивающие огораживание, размер стада и наказывающие тех, кто позволяет домам разрушаться; против огораживания поднимались местные бунты и даже мятежи, подобные восстанию Роберта Кетта в 1549 году. Но законы, акты и бунты были бессильны против страсти к богатству, а распределение монастырских земель, в основном среди недавно разбогатевших людей, стремящихся быстро нажиться, усугубляло зло.

Существовал еще один тип огораживания, где были внесены изменения, последствия которых считались скорее положительными, чем негативными. В некоторых поместьях арендаторы, путем взаимного обмена, получили ряд акровых полос рядом, а не разрозненно, и таким образом укрепили свои владения и, оградив их живой изгородью, образовали небольшие поля. Это имело много преимуществ, так как разделяющие валы можно было вспахать и таким образом использовать землю более полно, а более прогрессивные земледельцы могли экспериментировать и выращивать те культуры, которые они выбирали, и так, как им нравилось. Кроме того, в открытой местности посевы постоянно повреждались из-за того, что по ним проезжали люди, топтались животные или воры, а также по другим причинам, которых можно было избежать, используя живые изгороди. Так что: «Я восхваляю деревню, ничто так не радует меня, За все то богатство, которое она приносит».

Год земледельца начинался на Михайлов день. Первое, что нужно было сделать — это обмолотить часть собранного зерна, чтобы получить семена. Молотьба производилась в амбарах цепами — короткими дубинками, прикрепленными веревкой или кожей к концам длинных шестов, — полученное таким образом зерно очищалось с помощью веяния или встряхивания в широкой плоской веерообразной корзине на сквозняке, который сдувал мякину; если ветра не было, искусственная тяга создавалась гусиным крылом. Земля, либо покрытая стерней свежего урожая, либо, что предпочтительнее, лежащая под паром, вспахивалась плугом. Там, где земля была твердой, плуг, вероятно, тянули быки, и в такой почве сеяли пшеницу. На легкой почве можно было использовать конный плуг и сеять либо рожь, либо смесь пшеницы и ржи, известную как «бленд-корн» или «меслин». В любом случае на только что засеянные поля отправляли детей: «И пусть они будут вооружены палкой или луком, чтобы отпугивать голубей, грачей и ворон». Приведение в порядок ульев на зиму, сбор буковых орехов и желудей для свиней, сбор плодов и посадка крыжовника, малины и земляники — последнее из названных является просто пересаженным диким сортом, как явствует из строк Тюссера[48]:

Ноябрь был месяцем бойни, ибо крестьянин эпохи Тюдоров, не имея овощей для зимнего корма и будучи ограниченным в запасах сена, сокращал поголовье скота и убивал его, запасая мясо на зиму. Что касается декабря, то лучшее, что было в этом месяце — это Рождество, когда дом украшался остролистом и плющом, и:

С января работы в селе прибавлялось, это было время, когда появлялись телята и поросята; овес и бобы сеялись в течение этого или следующего месяца, кроме того, можно было сажать ранний «ранцеваль» или горох. Таким образом, плуг и борона работали всякий раз, когда это позволяла погода, помимо этого было много других работ: обрезка деревьев, ремонт и стрижка живых изгородей и заборов. Если этим работам препятствовали морозы, то можно было вывозить из стойла на поле навоз, и всегда нужно было молотить определенное количество хлебного зерна, солода или семян, в зависимости от потребности. В марте наступала пора сеять ячмень, так же март и апрель были напряженными месяцами для хозяйки, которая отвечала за сад и должна была следить за посевом льна и конопли, а к концу апреля ее руки были заняты молочной работой, изготовлением масла и сыра, для чего в те времена использовалось молоко овец и коров. Хмель, который завезли в Англию во времена правления Генриха VIII к большой выгоде тех предприимчивых фермеров, которые его выращивали, также требовал внимания. В июне наступало напряженное время стрижки овец, когда фермер должен был «взять на себя заботу о том, чтобы остричь каждую овцу». В июле убирали сено, пеньку и лен, а тем, кто дорожил ночным отдыхом, советовали

В августе собирали урожай зерна, что было кульминацией фермерского года. Для этого ему, как правило, приходилось нанимать дополнительную рабочую силу, так как необходимо было жать и собирать зерно, как только оно созреет, пока это позволяла погода. Жнецы в конце шестнадцатого века получали около шести пенсов в день вместе с едой или один шиллинг без еды, при этом небольшая надбавка обычно выплачивалась «сборщику урожая», который задавал темп, и, по-видимому, человек мог собрать урожай с половины акра в день. После того, как зерно было срезано, связано и собрано, беднякам разрешали собирать по полям остатки, а когда зерно успешно перевозилось и складывалось, это событие отмечалось жатвенным ужином, состоящим из гуся и домашнего эля.

Фермерский дом, вокруг которого сосредотачивалась вся эта оживленная жизнь, обычно представлял собой деревянное и оштукатуренное здание с соломенной крышей; хотя ко времени Елизаветы более состоятельные фермеры строили прочные и удобные дома из кирпича или камня (там, где его было много) с черепичными крышами. Главной комнатой считалась большая кухня с большим открытым камином в одном конце, длинным столом, за которым обедали вместе фермер, его семья и его слуги, несколькими скамейками и стульями и небольшим количеством другой мебели, включая «шкаф» или комод, на котором расставлялись оловянные и серебряные сосуды. Рядом с камином обыкновенно стояла кирпичная печь, если только дом не был настолько большим, чтобы нуждаться в отдельной пекарне. Молочная обыкновенно имела выход в кухню, а на скотном дворе находился колодец (как можно ближе к кухне), дровяной сарай, амбары, конюшни и сараи для скота и т. д. Работники жили в коттеджах, лучшие экземпляры среди которых представляли собой уменьшенные копии фермерского дома, тогда как худшие имели лишь четыре стены и крышу, не имея даже дымохода, так что огонь разводился в каменном очаге и дым выходил через незастекленные окна и дверь, которая была открыта, чтобы свиньи и домашняя птица могли свободно входить и выходить. Эти коттеджи, каждый со своим участком сада, по большей части были сгруппированы либо вокруг открытой деревенской лужайки, либо вдоль главной улицы. Трудно сказать, когда появился обычай строить непрерывные ряды коттеджей, но должно быть, они были большой редкостью в деревнях даже в самом конце эпохи Тюдоров. Cтатут, принятый в царствование Елизаветы и запрещающий строить хижины менее чем на четырех акрах земли, указывает на растущую тенденцию к уменьшению размера владений и оказался неэффективным в борьбе с этой тенденцией. Таким образом, коттеджи постепенно сближались, а их обитатели все больше впадали в зависимость от своих хозяев.

Вырастала ли деревня вокруг лужайки или вдоль улицы, доступ к домам и сообщение с другими деревнями, естественно, осуществлялся по дороге. Некоторые из основных дорог, в основном те, которые появились еще во времена римлян и поддерживались подсыпанием гравия на изношенное покрытие, были в хорошем состоянии даже зимой. Но большинство дорог были труднопроходимыми в дождливую погоду, так что колесное движение часто застревало, а боковые дороги представляли собой глинистую почву и зимой по ним можно было проехать только с упряжками волов. Теоретически землевладельцы были ответственны за состояние дорог, проходящих через их владения, но, кроме прочистки канав, достаточной для предотвращения затопления дорог, и случайного сброса камней и мусора, они ничего не предпринимали. Большая часть движения по-прежнему, как и в средневековые времена, совершалась верхом, дамы ехали либо в дамском седле, либо позади мужчины, а большие неуклюжие четырехколесные экипажи, иногда запряженные шестью или более лошадьми, стали обычным явлением к концу периода. Даже в течение полутора столетий после смерти Елизаветы путешествие через всю страну в экипаже в сезон дождей было рискованным предприятием. У путешественников, вероятно, была возможность позвать на помощь людей с волами с какой-нибудь соседней фермы, чтобы вытащить их из трясины, и было большой удачей, если те соглашались помочь. Многие поместья, должно быть, были практически изолированы, по крайней мере, с точки зрения дам, в течение большей части года.

К счастью для помещиков, их дома, как мы увидим в следующей главе, не были неприятными тюрьмами, и их жизнь не была лишена развлечений даже в самую плохую погоду. Более того, когда светило солнце, они могли гулять в своих парках и любоваться красивыми садами, ибо эпоха Тюдоров была временем, когда на первый план вышел культ сада. Среди влияний эпохи Возрождения нельзя не отметить повышенный интерес к садоводству. Ни один большой дом не считался полным без своего сада, и архитектор одного часто был проектировщиком другого. Как дома отличались симметрией, так и сады были аккуратными и регулярными, широкие посыпанные гравием дорожки повторяли линии здания и клумбы с их геометрическими узорами, предполагали ажурный орнамент архитектуры. Ничто не было более типичным для изысканных елизаветинских садов, чем эти цветочные клумбы или узелки, покрытые замысловатыми узорами, очерченные в виде короба, куста или какого-либо другого низкорастущего растения и заполненные цветами — стиль, который теперь выживает главным образом в парках немногих наших провинциальных городов. Некоторые заблуждающиеся садовники, стремящиеся добиться цветовых эффектов с наименьшими трудностями, вместо цветов использовали окрашенную землю, но о них Бэкон справедливо заметил, что «это причуды, которые можно видеть и на тортах». В прежние тюдоровские времена сады, даже регулярные, были менее тщательно продуманы, а клумбы представляли собой простые прямоугольники, заполненные такими цветами, которые заслуживают того, чтобы их лелеяли «ради наслаждения глаз и благоухания». Разнообразие выращенных цветов было замечательным; Уильям Харрисон[49] в 1577 году мог похвастаться примерно тремя сотнями различных видов в своем маленьком саду, а Тассер примерно в то же время назвал около двухсот растений, включая травы и овощи, подходящими для выращивания в горшках, включая нарциссы, мальвы, анютины глазки, львиный зев, сладкий Уильямс и вьющиеся цветы. Аристократы, такие как Бёрли[50], Солсбери[51]и Зуш[52], жадно экспериментировали с «диковинными» растениями, и среди экзотики, завезенной в это время, были белая и лиловая сирень, лабурнум, желтый жасмин, подсолнухи и жимолость, страстоцвет и морозник. Садовники также научились «окрашивать, удваивать и увеличивать пропорции цветов», так что они могли «экспериментировать с природой».

Привлекательность тюдоровского сада зависела не только от цветов. Помимо случайных вспомогательных средств красоты, таких как статуи, фонтаны, часто снабженные приспособлениями для обрызгивания зрителей, солнечные часы и т. п., существовали тенистые аллеи под «сплетенными», переплетающимися между собой деревьями или поросшими плющом шпалерами, покрытые дерном скамьи, приподнятые террасы, беседки и садовые домики, взгроможденные на травянистых холмах, откуда открывался живописный вид. Тис и бирючина еще в начале шестнадцатого века подстригались в виде фантастических фигур птиц, зверей и людей, и те же самые растения, подстриженные под прямым углом, образовывали живые изгороди, чтобы отделить травяной сад от цветника и фруктового сада. В Англии всегда были популярны фрукты, и при Тюдорах их ели в больших количествах и выращивали в удивительном разнообразии. Спрос на фруктовые деревья был настолько велик, что действовало множество садовых рынков, самый известный из которых был создан в Тенхэме (Кент) Ричардом Харрисом, садовником Генриха VIII. С другой стороны, в те времена пренебрегали многими овощами, но в то же время все большую популярность приобретали артишоки, огурцы и тыква, а также все привычные для нас овощи, кроме картофеля, который долгое время оставался недооцененным после того, как Рэйли привез его в Англию. Также выращивали огромное разнообразие трав и салатов, большинство из которых давно вышли из употребления.

Кроме садов, огородов и увеселений, все крупные землевладельцы имели свои парки, и вся округа была полна этих загонов, где паслись олени и другая дичь. Многие из этих парков восходят к древним временам, но некоторые из них представляли собой новые посягательства на крестьянские земли, созданные хвастовством людей, недавно разбогатевших, «что ради тщеславия, мирской пышности, продвижения по службе и глупых удовольствий готовы были разрушить целые города, ниспровергать целые приходы и обращать всех на нищенство, ради того, чтобы устроить парки, загоны, лабиринты. И когда они делали их, олени, лани и им подобные животные паслись не только в парках, но и объедали зерно на полях бедняков». Харрисон подсчитал, что двадцатая часть королевства была отведена под пастбища оленей и кроликов. «Если это не проклятие Господне, что наша страна превратилась из среды человечества в дорожки и пастбища для диких зверей, я не знаю, что это такое». Ибо «упадок народа есть разрушение царства, ни один человек не рожден, чтобы владеть землей единолично». Нельзя также сказать, что поставленная цель, охота и убийство зверей ради времяпрепровождения и напрасных удовольствий, оправдывала средства. «Христианин ли человек, который наслаждается кровью, или жестокий татарин? Христианин ли он, если скупает хлеб бедняков, превращая его в корм для собак себе на потеху? Разве христианин тот, кто живет во вред своему ближнему, вытаптывая и ломая его изгороди, распахивая его ворота, вытаптывая его колосья и иным образом раздражая его, как это делают охотники?».

Как бы ни было сложно согласовать кровавые забавы с христианством, множество благочестивых и верующих людей во все времена умудрялись наслаждаться такими удовольствиями, не тревожа своей совести, а в шестнадцатом столетии очень немногие испытывали ту же неприязнь к жестокости, что и Филипп Стаббс, слова которого я только что процитировал. Они могли признать экономический ущерб, нанесенный сельскому хозяйству небрежными охотниками, но поколение, посвятившее себя травле быков и медведей, оставалось глухо и слепо к логике Стаббса: «Итак, любите Бога, любите его творения. Если кто-нибудь оскорбит собаку другого человека, то не подумает ли тот, кто владеет собакой, что это оскорбление ему самому? И будем ли мы оскорблять творения Божии и получать удовольствие, оскорбляя их, и все же думать, что оскорбление их не вредит тому, кто их создал?». Нигде в Европе не было такого поклонения охоте на оленя (лиса по-прежнему презиралась как вредитель), как в Англии. Эндрю Бурд, остроумный, мудрый и много путешествовавший врач, писал: «Я путешествовал по всему христианскому миру, и за тысячу, две или более миль от него, и все же нет такого большого удовольствия для сердца и гордости, чем охота на косуль и оленей в Англии». Генрих VIII очень любил охотиться и за одну охоту загонял восемь или десять лошадей. Елизавета была увлеченной спортсменкой и, если она не проявляла такой яростной энергии, как ее отец, то сохраняла способность охотиться дольше, чем он, и все еще ездила на охоту, когда ей было почти семьдесят. Как и ее отец, она мастерски обращалась с луком и часто подстреливала загнанных оленей, к восхищению своих придворных. В 1557 году, за год до ее восшествия на престол, мы читаем о том, как она ехала из Хэтфилда в Энфилд-Чейз в сопровождении двенадцати дам на лошадях, несколько неуместно одетых в белый атлас, и 120 верховых йоменов в зеленом. По прибытии в Чейз ее встретили пятьдесят лучников в алом, с позолоченными луками, каждый из которых подарил ей стрелу с серебряным наконечником и оперением из павлиньих перьев, и когда загоняли оленя, принцесса сама убила его, перерезав ему горло. Примерно двадцать лет спустя, во время своего визита к графу Лестеру в Кенилворт, она несколько раз выезжала на охоту. В первый раз олень прыгнул в воду: «Можно было видеть, как быстро движется олень впереди, с величавой посадкой головы, расправленной подобно парусу корабля, каждый страстно желал первым взять свою добычу, опередив других, лай гончих в непрерывном их крике, быстрота оленей, бег пехотинцев, галоп лошадей, трубные звуки рогов, крики и гудки охотников, с превосходным эхом, отражающимся от леса и воды в долинах, это было настолько восхитительное времяпрепровождение, что невозможно представить большей полноты чувств».

Монарху едва ли нужен был пример двора, чтобы поощрить естественную склонность к спорту. То, что спорт был необходимой частью воспитания джентльмена, признавали даже такие энтузиасты обучения, как Ашам, хотя они могли отрицать, что это само по себе было полным и достаточным образованием. И не было ничего удивительного в том, что одной из первых книг, напечатанных в эпоху Тюдоров, был трактат об охоте, составленный Джулианой Барнс, из которого новичок мог узнать о методах, технике и языке псовой охоты и родственного ей вида спорта — соколиной охоты.

Охота продолжает оставаться популярным занятием по сей день, хотя основной добычей сейчас является лиса, а не олень, а соколиная охота, во всех смыслах, вышла из моды более двух столетий назад. Но при Тюдорах она была на пике своей популярности, и серьезные джентльмены, страдающие подагрой, такие как лорд Бёрли, для которых пыл охоты был слишком напряженным, могли наслаждаться менее сложной соколиной охотой. Более скромной формой охоты на зайцев и кроликов могли довольствоваться менее состоятельные классы, но соколиная охота всегда была аристократическим развлечением, а обладание соколом само по себе было признаком аристократизма. Таким образом, более скромные люди, желавшие охотиться, должны были довольствоваться менее эффектными методами — ловить их сетями или стрелять в них, обычно из арбалета, хотя к концу правления Елизаветы в моду начали входить дробовики и их популярность в следующем столетии, вероятно, стала главной причиной исчезновения соколиной охоты как вида спорта. Охота на птиц, хотя и не зрелищная, требовала мастерства и терпения. Подобраться на необходимое расстояние, не встревожив птиц, было непростым делом, часто охотник прятался за своей лошадью и таким образом преследовал свою добычу или использовал имитацию лошади или быка, чтобы укрыться. У Генриха VIII была одежда для охоты и бутафорский бык, что свидетельствует о том, что и он иногда предавался такому виду спорта.

Для тех, чей темперамент был скорее философским, чем энергичным, существовала безмятежная рыбалка, в которой были свои удовольствия и не было неудобств более активных видов спорта. «Охотник должен целый день бегать и следовать за своими гончими, трудясь и вовсю потея, он трубит до волдырей на губах и является домой вечером, промокший от дождя, исколотый шипами, в разорванной одежде, замерзший и уставший…

Такие горести и многое другое выпадают охотнику». Не лучше обстоят дела и у сокольника: он может кричать и свистеть «до мучения от жажды», если его соколу вздумается сесть на ветку и надуться. Что до охоты в целом, то это глупейшая игра из всех, так как все это происходит не в приятную летнюю погоду, а только в суровую холодную зиму. У птицелова жалкая жизнь: «утром он ходит по росе, идет мокрый и замерзший к обеду, а иногда и ложится в постель, даже не поужинав как следует тем, что он может добыть на охоте». Рыболов в худшем случае может потерять крючок, который можно легко и дешево заменить, или рыбу, но есть много того, что можно поймать, и даже если он ничего не поймает, «у него будет приятная прогулка в свое удовольствие, а также много свежего воздуха, напитанного ароматами трав и цветов, который заставит его проголодаться и оздоровит его тело. Он услышит мелодичные птичьи песни. что мне кажется более красивым, нежели лай гончих, рожки и прочие звуки, которые могут издавать сокольники и охотники. А если рыболов поймает рыбу, то вряд ли найдется человек веселее, чем он». Но при всем энтузиазме Джулианы Барнс, чьи слова в современном написании я только что процитировал, рыбалка не имела большого значения.

Среди прочих видов спорта во времена Тюдоров наиболее важной была стрельба из лука. Поскольку длинный лук в первой половине этого периода все еще оставался главным боевым оружием англичан, стрельба из него была столь же важна для безопасности нации, как и практика стрельбы из ружья в более современные времена. Во время правления Генриха VIII принимались законы, предписывающие каждому здоровому мужчине иметь лук и стрелы и упражняться с ними, а также обучать своих детей обращению с луком с тех пор, как они достигнут семи лет. Латимер в одной из своих проповедей говорит: «В мое время мой бедный отец так же усердно учил меня стрелять, как и любой другой охоте, и я думаю, что другие люди учили своих детей тому же. Он научил меня, как брать лук, и стрелять не силой оружия, как это делают другие народы, а усилием тела. Мне покупали луки в соответствии с моим возрастом и силой, по мере того как я взрослел, они становились больше. Это прекрасное искусство, упражнение, которое хорошо влияет на телосложение».

Это последнее утверждение подтверждается врачом елизаветинского времени: «Стрельба в Гарден Бьюттс для тех, кому это нравится — благороднейшее упражнение… Эта практика, самая мужественная из всех других, не оставляет неразработанной ни одну часть тела: грудь, спину, поясницу, талию и руки, бедра и ноги». С шестифутовым луком и стрелами длиной в ярд лучник тюдоровских времен должен был стрелять более чем на двести ярдов, и действительно, цели, в которые Генрих VIII стрелял с такой точностью в присутствии французского короля на Поле золотой парчи, составляли 240 ярдов. Король Генрих, безусловно, был поклонником этого вида спорта и, по-видимому, неплохим спортсменом, хотя суммы денег, которые он проигрывал в тире, позволяют предположить, что он нередко встречал равных себе соперников. Поскольку он был хорошим спортсменом, противникам не нужно было тактично поддаваться своему царственному господину. Он поощрял других к стрельбе и даровал шутливый титул «герцога Шордича» одному опытному уроженцу этой деревушки — титул, который сохранялся за капитаном лондонских лучников в течение пятидесяти или более лет. В те дни жители Лондона имели обыкновение бродить по полям Степни, Финсбери и других сельских районов, чтобы попрактиковаться в стрельбе, и если некоторые землевладельцы в этих районах возводили ограждения, мешавшие лучникам, власти заставляли убирать их.

Были очень популярны игры с мячом. Теннис — не следует путать с его современной производной, лаун-теннисом — был самой сложной и аристократичной из игр. Королевские дворцы, дворянские дома и колледжи были оборудованы теннисными кортами, в него играли даже в Вестминстер-Холле, где во время недавнего ремонта крыши были найдены два теннисных мяча шестнадцатого века, которые, возможно, держал в руках сам Генрих VIII, так как в юности любил эту игру. Менее аристократичные люди развлекались примитивными разновидностями хоккея и гольфа, и встречаются упоминания о том, что во времена Эдуарда VI близ Гилфорда играли в крикет, хотя, к сожалению, детали неизвестны и мы не знаем точно, какую форму принимала эта национальная игра в первые дни своего существования. О футболе мы знаем гораздо больше — и не в его пользу. В 1531 году сэр Томас Элиот писал, что «это не что иное, как звериная ярость и крайняя жестокость, из которых исходит боль, и, следовательно, злоба, остающаяся с теми, кто ранен». Пятьдесят лет спустя Филип Стаббс писал: «Что касается игры в футбол, то я заявляю вам, что ее можно скорее назвать вольной борьбой, чем игрой или развлечением, это больше кровавая и убийственная практика, чем товарищеский спорт или времяпрепровождение. Ибо не каждый ли подстерегает своего противника, стремясь повергнуть его и схватить его за нос, бросить на твердые камни, в канаву или на землю, или куда бы то ни было… Так что при этом иногда ломаются шеи, спины, ноги и руки… Для этой игры нужна ловкость, чтобы успеть ударить локтем в сердце, сжатым кулаком под ребра, а коленями поймать за бедро и ухватить его за шею». То, что это не было преувеличением, подтверждается записью в отчетах Миддлсекса, в которых говорится, как один игрок поссорился с другим и угрожал бросить его через изгородь, на что тот возразил: «Попробуй сделать это» и продолжил атаковать своего противника с такой яростью, что тот был убит. В те времена в футбол играли противоборствующие толпы неопределенного размера, практически без правил и, к счастью, без судей. Нередко в него играли на городских улицах, так что неудивительно, что игра эта была запрещена законом и преследовалась властями.

Среди прочих деревенских развлечений было плавание, которое считалось частью воспитания джентльмена. Практиковалось что-то вроде катания на коньках, но об этом известно мало, мы не знаем, завезли ли железные коньки из Нидерландов при Тюдорах, или использовались костяные коньки, известные еще в двенадцатом веке; в любом случае катание на коньках, по-видимому, было уделом низших слоев общества, но Генрих VIII и его двор были не прочь присоединиться к другому зимнему виду спорта — игре в снежки. Были популярны силовые виды спорта, такие как поднятие тяжестей, метание молота и подбрасывание штанги, так же, как и борьба, в которой особенно искусны были корнуольцы. Мы также не должны упускать из вида танцы. Кантри-танцы были местным продуктом, которым Англия славилась по праву. Более сложными были танцы моррис, иностранного происхождения и связанные, если не исторически, то названием с маврами или сарацинами. В этих танцах, которые танцевали только мужчины, отличительной чертой были колокольчики, прикрепленные к фантастическим костюмам и особенно к ногам танцоров, которые звенели при отрывистых, лягающихся шагах, характерных для этого типа танца. С моррисами, такими как «Робин Гуд» и «Дева Мэриан» часто выступали танцоры, они были главным зрелищем на таких деревенских гуляниях, как первомайские игры. В ночь перед первым мая все население деревни шло в соседний лес, чтобы собрать ветки: «Но самая главная особенность праздника — это майское дерево, к которому относятся с большим почтением. Двадцать или сорок пар волов влекут майское дерево, которое со всех сторон покрыто мукой и зерном, обвязано лентами сверху донизу и иногда окрашено в разные цвета, а двести или триста мужчин, женщин и детей следуют за ними с большой преданностью». Это дерево с лентами и флажками устанавливается, а землю вокруг него устилают соломой и обвязывают ее зелеными ветками, устраивают летние улочки и беседки рядом с ним, а потом танцуют». Дворяне не гнушались следовать народной моде, и в первый день мая 1510 года Генрих VIII, «будучи молодым, встал рано утром, чтобы самостоятельно принести майские зеленые, свежие ветви, и богато одетый, повелел нарядиться всем своим рыцарям, оруженосцам и джентльменам в белый атлас, а всем своим гвардейцам и йоменам — в белый сарценет. И так все мужчины с луком и стрелами отправились в лес, и возвратились ко двору с ветвями зелени». Все это создает очень красивую картину «Счастливой Англии», и сцены этого невинного веселья, особенно если смотреть на них издалека сквозь смягчающую дымку времени, но надо признать, что у картины была и темная сторона. Стаббс заявляет: «Я слышал достоверные сообщения от людей с большим авторитетом и репутацией, что сорок, шестьдесят или сотня девушек отправились в лес ночью, и едва ли треть из них вернулись домой непорочными». И если мы отвергнем Стаббса как угрюмого и злобного пуританина (которым он не был), у нас есть множество свидетельств из прозаических протоколов квартальных сессий и приказов трезвомыслящих мировых судей, о том, что эти очаровательные празднества, которые так привлекают любителей прошлого, были склонны вырождаться в оргии расточительной еды, жалкого пьянства, беспорядков и распутства, и становились центрами притяжения для праздных бродяг и развратных людей низшего сорта. Нет ничего необычного в том, что в следующем столетии маятник качнулся в противоположную крайность, к безрадостному пуританству.

Различие между городами и деревнями во времена Тюдоров заключалось как в количестве, так и в качестве. Город предполагает не только более крупное поселение, чем деревня, но и другой ландшафт, ибо если деревня является центром земледелия, то город, в большей или меньшей степени, является центром торговли и промышленности. Кроме того, можно принять за общее правило, что город имеет более сложную организацию самоуправления. Различие наименее видно в отношении некоторых торговых городов, которые шесть дней в неделю были земледельческими общинами, а на седьмой день становились временными центрами торговли. Однако для нашей цели нет необходимости проводить точную границу между ними, так как несомненно существовало множество городов, для которых наличие многочисленных магазинов было характерной чертой. Типичный магазин шестнадцатого века состоял из единственного помещения на уровне улицы, на которую он выходил большим незастекленным окном, ставни которого опускались, образуя прилавок. Некоторые товары выставлялись на витрине, чтобы привлечь внимание возможных покупателей, а жены и дочери владельцев магазинов не гнушались сидеть в дверях, чтобы служить дополнительными достопримечательностями. Во многих случаях лавки оставались, как было принято в средневековой Англии, также мастерскими, где производились продаваемые товары, но в Лондоне и в других крупных городах продавалось все больше и больше импортных товаров, особенно милых ненужных безделушек, которых требовала мода. Один елизаветинский экономист пишет: «Я слышал, что сорок лет назад было не больше дюжины галантерейных лавок, торгующих французскими или миланскими вазами, стеклом, ножами, кинжалами, шпагами, поясами и тому подобными вещами, во всем Лондоне; теперь от Тауэра до Вестминстера каждая улица полна ими, и их магазины блестят и сверкают стеклами, всевозможные сосуды из одного и того же материала, расписные кресты, пестрые кинжалы, ножи, мечи и шпаги. Все это способно заставить любого человека пристраститься к ним и заставить купить что-нибудь, хотя это совершенно не нужно».

Отчасти страсти к иностранным товарам, в особенности среди дам, презиравших все, что не было «вычурным и дорогостоящим», некоторые приписывали упадок промышленности: богатые купцы теперь впали в большую нищету и запустение. Так было в большей части всех городов Англии, кроме Лондона. Ремесленники также пострадали от неуклонного роста цен на предметы первой необходимости, который вынуждал мастеров платить более высокую заработную плату и тем не менее оставлял рабочих в худшем положении. В этом подъеме обвиняли жадность скотоводов и их политику огораживания, но во второй половине века он также был вызван огромным притоком золота и серебра в Европу из Нового Света, что снизило покупательную стоимость чеканного золота. Еще одной причиной упадка городов, о которой скорбели по всей стране от Честера до Кентербери, была растущая тенденция среди капиталистов, и главным образом суконщиков, переезжать в деревни. Многие, чье городское имущество было сожжено или пришло в упадок, превращали его в еще большие руины. В значительной мере этому способствовал непросвещенный консерватизм руководящих органов. В то время как торговля организовывалась в постоянно расширяющихся масштабах, а конкуренция внутри страны и за границей с каждым днем становилась все острее, надоедливые ограничения местных подзаконных актов и законов гильдий вынуждали наиболее предприимчивых фабрикантов открывать свои предприятия в селах, где они могли бы иметь большую свободу действий.

На протяжении всего позднего Средневековья нарастала тенденция перехода управления городами в руки олигархии. Купеческие гильдии, первоначально созданные на широкой, почти демократической основе, попали во власть небольшой группы богатых горожан и превратились или уступили место закрытым корпорациям, лишившим большую часть сограждан какой-либо доли в управлении городскими делами. Такое развитие событий, очевидно, было неизбежным с возникновением капиталистической системы. Нет также никаких оснований предполагать, что эти олигархии были более некомпетентными, коррумпированными или недальновидными, чем многие современные муниципальные органы, избранные на основе демократического права. Иногда мэр или олдермен злоупотреблял своим положением, чтобы продать имущество или угодить друзьям, но в целом они были вдохновлены искренним желанием принести пользу своему городу и трогательной верой в достоинство и долг бедняков быть трудолюбивыми. Отношение городских властей к ремесленнику или торговцу все еще было в значительной степени средневековым — он считался слугой общества, имеющим право на разумную прибыль для своего существования, но не на то, чтобы зарабатывать деньги на нуждах своих соседей. Особенно это касалось продовольственных промыслов. В 1544 году в Ковентри были приняты меры против пивоваров, так как многие из них «ничего не говорили ни о неудовольствии Бога, ни об опасности нарушения законов королевства, ни о любви и милосердии, которые они должны проявлять к своим ближним в содружестве этого королевства, и ради своей личной выгоды» продавали эль по неразумным ценам. Точно так же в Честере в 1557 году, когда пекари отказались продавать хлеб по цене, которую корпорация считала «законно необходимой и достаточной для жизни пекаря», и тем самым показали себя «скорее жаждущими наживы и изобилия, а не общего благополучия для города, считалось, что они не были хорошими гражданами и не заслуживали того, чтобы пользоваться этой свободой», и поэтому их лишили избирательных прав. Двадцать лет спустя, когда честерские мясники объявили забастовку, мэр незамедлительно посадил их в тюрьму.

Интересы общества должны были ставиться выше личных, если ремесленники отправляли свои товары за границу, где они могли назначить более высокие цены, и таким образом оставляли граждан без товаров. В таком случае вмешивались власти. Любая попытка загнать рынок в угол или создать монополию путем скупки продукции до того, как она попадет на открытый рынок, сурово наказывалась, и во многих портах существовала своего рода муниципальная торговля, когда суда были обязаны предлагать свои грузы мэру, который мог забрать их как «общую сделку», в которой все свободные жители города могли принять участие, если пожелают. Естественно, более честолюбивые торговцы возражали против таких ограничений, а не чистые на руку не одобряли постоянный надзор, посредством которого чиновники пытались обуздать их мошенническую деятельность. Обвинения Филипа Стаббса подтверждались независимыми судебными документами. Он обвинял купцов в том, что они получают триста или четыреста процентов прибыли, задерживая поставки до тех пор, пока цены не поднимутся, а это означает, что «они поступают как дьявол»; вывозят продовольствие и другие английские товары, тогда как их не хватает в стране; в использовании ложных весов; в том, что они клянутся и присягают перед «Богом и миром», что их товары стоят гораздо больше, чем они просят. Портные и суконщики продавали плохую ткань, растягивали ее и сбывали в темных лавках, где покупатели не могли ее как следует рассмотреть. Ювелиры, хотя за ними следили более строго, пытались продать «золото, которое ничего не стоит, или, по крайней мере, сплавить его со шлаковым мусором». Виноделы подделывали свои вина, «так что в таверне почти невозможно получить чашу чистого вина», и даже при этом они недоливали. Мясники тоже обманывали, «даже если мясо будет старым, жестким и несвежим, они будут ругаться, спорить и доказывать, что оно очень свежее, молодое и нежное».

Под контролем корпораций находились гильдии, которые отвечали за поддержание уровня качества в различных ремеслах. В отличие от современных профсоюзов, которые состояли из наемных работников, в Средние века в них входили как мастера (независимые работники, мастера своего дела, не обязательно наниматели труда), так и подмастерья, или наемные мастера, но к шестнадцатому веку они все больше и больше становились объединениями работодателей. Подмастерья были практически вытеснены, и весь контроль перешел в руки более богатых ремесленников, при этом вступительные взносы часто поднимались до такой суммы, что не позволяли более бедным членам ремесла, отслужившим свой срок ученичества, вступать туда в качестве мастеров. Существовала также тенденция к объединению множества мелких гильдий, характерных для средневековых городов, в ограниченное число крупных, таких как знаменитые лондонские городские компании. Они по-прежнему сохраняли ревностную монополию на торговлю и обычно выступали против введения новых методов. Их цели были узкими и эгоистичными, а ограничения свободы торговли досадными, что привело, как мы уже говорили, к тому, что многие из крупных суконщиков и других ремесленников обосновались в сельских районах, а в городах началось обнищание. Помимо контроля за торговлей, корпорации должны были действовать как санитарные служащие и издавать правила для охраны труда и общего управления в городах. И при этом они обычно были воодушевлены достойным патриотизмом и гражданской гордостью, что хорошо видно в изданном в 1559 году приказе о мощении улиц Нориджа, преамбула которого гласит: «Принимая во внимание, что в этом городе постепенно был установлен красивый и достойный порядок, используемый для мощения улиц, что стало не только большим удобством и полезным ремеслом для жителей этого города, но и случаем, когда разные люди, приезжающие из далеких и незнакомых мест, часто хвалили город и молились о его сохранении для его Величества. И то, что в последнее время из-за жадности и упрямства, выросшего в разных человеческих сердцах, которые не думают ни о согражданах, владельцах, соседях, ни о благоустройстве города, пострадало много красивых и искусных домов, выходящих на улицы. В разных местах в пределах этого города улицы приходят в упадок, к огромному смущению и раздражению жителей и путешественников, проезжающих через это место, и к недовольству тех, кто в настоящее время правит нами, поскольку они не могут сохранить то, что до сих пор хорошо сохранялось их предшественниками».

Конечно, узкие улочки тюдоровских городов, которые в ретроспективе кажутся нам такими очаровательно живописными, с их неправильными фасадами домов с высокими остроконечными крышами, должны были быть неприятны для прогулок в сырую погоду и более чем неприятны после наступления темноты. Тот слабый свет, что давали фонари, которые приказывалось вывешивать трактирщикам и более состоятельным жителям, едва ли мог позволить прохожему избежать заболоченных канав посреди многих улиц и куч мусора, которые горожане устраивали прямо у выхода из своих домов. Эта последняя неприятность в шестнадцатом столетии в большинстве крупных городов устранилась благодаря назначению мусорщиков и использованию тележек для мусора. Они, по крайней мере в Линкольне, должны были носить колокольчик. Помимо предписаний по очистке улиц, постоянно приходилось издавать приказы по охране водопровода. Там, где город стоял на реке, как это обычно и бывало, жителей нужно было воздерживать от использования водоема для замачивания льна, чистки шкур и других неприятных процедур, а также от сбрасывания туда мусора. Колодцы также оберегались от загрязнения, а трубы и цистерны должны были содержаться в хорошем состоянии. К середине эпохи Тюдоров в большинстве крупных городов сложилась регулярная система водоснабжения с общественными колонками, а в некоторых случаях вода подавалась даже в дома. В Лондоне давно было достаточно воды, но при Тюдорах проложили еще семь или восемь водопроводов, по которым пресная вода следовала по деревянным трубам, широким внизу, но очень узким вверху; а к концу царствования Елизаветы для снабжения города речной водой установили два насоса, приводимых в действие водяными колесами. Это было очень важно, учитывая постоянную опасность пожаров.

Города были полны старинных деревянных домов, и даже дома, построенные в шестнадцатом столетии, по большей части имели деревянный каркас, как показано на рисунке XXV. Дымоходы, вопреки городским постановлениям, слишком часто строились неправильно и не чистились, а вспышки пожаров были частыми и разрушительными. «И хотя люди очень осторожны, все же они не могут избежать своей небрежности, особенно когда поднимается ветер и раздувает пожар от одного дома к другому, и так по всему городу». В качестве мер предосторожности горожане были обязаны держать наготове несколько ведер, пивовары и разносчики должны были предоставлять свои тележки в распоряжение пожарных для перевозки воды, а большие железные крюки с привязанными к ним веревками хранились в разных местах города для сноса горящих зданий. Принимая во внимание примитивную неэффективность таких методов и легковоспламеняющуюся конструкцию высоких домов, которые нависали над узкими улочками, так что верхние этажи с одной стороны улицы были в пределах досягаемости верхних этажей с другой, уже не кажется чем-то необычным то, что Лондон сгорел дотла в 1666 году. Напротив, удивляет то, что любой другой тюдоровский город мог просуществовать так долго. Тот факт, что пожары сдерживались с таким относительным успехом, объяснялся главным образом большими садами и другими открытыми пространствами, которые существовали даже в самых густонаселенных городах.

Мало того, что тюдоровский горожанин подвергался опасности, вызванной антисанитарными условиями, которые сделали чуму и прочие болезни постоянными спутниками городской жизни, и опасности утраты имущества в результате пожара, его тело и имущество были столь же подвержены нападениям преступников. Историки много говорят о господстве порядка, который пришел в эпоху Тюдоров на смену беззаконию предшествующего периода, но чем более подробно исследуются факты, тем меньше находится поводов утверждать так. Это было время бурных страстей, и если монархия была достаточно сильна, чтобы подавить гражданскую войну, то она была бессильна предотвратить частные распри. Сельское дворянство не гнушалось нападать на своих соседей и подстерегать их, а поля вокруг Лондона и даже улицы города служили постоянными сценами для дуэлей. У каждого мужчины было при себе оружие, и он использовал его по любому поводу. Харрисон писал: «Наша знать обычно носит мечи, рапиры или кинжалы, как и любой простой слуга, который следует примеру своего господина или хозяина. У нас есть такие же отчаянные, которые всегда носят с собой два кинжала или две рапиры в ножнах, которыми, как известно, в каждой пьяной драке они причиняют много вреда… Здесь я мог бы рассказать о посохах, которые путешествующие несут на своих плечах, некоторые из них имеют длину двенадцать или тринадцать футов и пику длиной двенадцать дюймов, но так как честные люди обычно подозревают в них грабителей, из-за этого и подобного подозрительного оружия честный путник теперь вынужден ехать верхом с ящиком пистолетов на луке своего седла или с каким-нибудь оружием, с помощью которого он может расправиться с ними в целях самообороны, прежде чем подвергнется нападению. Наконец, никто не путешествует без меча или какого-либо подобного оружия, кроме министра, который обычно вообще не носит меч, а только кинжал». Улицы и подступы к городам были укрытиями разбойников. Некоторые из этих разбойников были молодыми джентльменами, доведенными до нищеты своей расточительностью, другие были «слугами, жалования которых не хватало даже на штаны», а третьи — демобилизованными солдатами или профессиональными преступниками. Чаще всего они были в сговоре с трактирщиками, которые сообщали им, когда можно ожидать состоятельного путника.

Грабежи, кражи со взломом и другие насильственные и коварные преступления процветали, не сдерживаемые жестоким возмездием, постигающим пойманных преступников. Если люди были жестоки, закон был свиреп. В конце шестнадцатого века казни в районе современного Лондона, по-видимому, происходили со скоростью, пропорциональной тогдашнему росту населения, эквивалентной более чем двум тысячам человек в год при нынешнем населении этого района. Тем не менее, было печально известно, что только часть совершенных преступлений раскрывалась. Смертью карались не только тяжкие преступления, но и кража имущества на сумму более двух шиллингов, а также ряд других правонарушений. В случае государственной измены, особенно распространенного преступления или, по крайней мере, преступления, за которое во времена Тюдоров судили особенно часто, полагалось наказание в виде повешения, которое усугублялось четвертованием. Таким образом, для улиц Лондона было обычным зрелищем видеть человека, которого тащили на плетне к виселице в Тайберне (недалеко от того места, где сейчас стоит Мраморная арка), чтобы там его на некоторое время повесили, а затем сняли, все еще живого, и расчленили. Темпл-Бар и ворота Лондонского моста часто были увенчаны головами предателей, насаженными на пики.

Представление об условиях тюремной жизни в 1533 году можно составить по жалобам заключенных в Ладгейте на смотрителя. Чтобы увеличить привилегии, он отговаривал заключенных от того, чтобы им приносили собственные постели, на что они имели право, и помещал тех, кто это делал, в «мерзкое место, называемое Ламбардией». Он должен был брать всего пенни за использование перины с одеялами, простынями и покрывалами, однако, если двое или трое заключенных делили постель, он брал по пенни с каждого. Из дальнейших замечаний по этому поводу следует, что в одной камере спали около тридцати или сорока заключенных. Кроме того, он использовал женскую палату для стирки белья, поэтому женщины были вынуждены платить по три пенса за ночь, чтобы пользоваться другими камерами. Более того, он не давал дешевого пива, а заставлял их пить крепкий эль, который был и дорог, и противен. Заключенных, которые таким образом становились ему должны, он заставлял просить милостыню. Становится ясно, что участь заключенных в тюрьму за долги или мелкие правонарушения зависела от добродушия тюремщика и милосердия их друзей или случайной публики — ни один из факторов не был надежным.

Отчет о побеге из тюрьмы в Ильчестере свидетельствует о том, что на ночь преступников сковывали, связывая и приковывая цепями группами по пять или шесть человек. В качестве альтернативы они могли быть заключены в колодки. Показательные наказания также совершались на улицах или рыночных площадях, где они служили для унижения пьяниц, дебоширов, лиц, неуважительно отзывавшихся о мэре, или других подобных правонарушителей. Этот инструмент дискомфорта и унижения, позорный столб, особенно часто использовался для мошенников, клеветников и обманщиков. В худшем случае прибегали к дополнительному наказанию, прибивая уши нарушителей к позорному столбу, а затем отрезая их. Женщинам, злоупотреблявшим своим языком, скандалившим и оскорбляющим окружающих, надевали намордник, либо окунали в ближайшем, и не обязательно самом чистом, пруду; замеченных в порочной жизни стыдили, возя по улицам в телеге; закоренелых преступников, оставшихся нераскаявшимися, изгоняли из города или даже «выдували из города волынкой».

Еще одним часто применявшимся наказанием, беспристрастно налагаемым на мужчин и женщин, была порка либо у позорного столба, либо в хвосте медленно едущей по городским улицам телеги. Это был излюбленный метод борьбы с праздностью среди бедняков. Мы уже упоминали о нашествии бродяг и «нищих попрошаек, которые не будут работать, чтобы получить жалование, но будут жить в полях, ломать живые изгороди и деревья, которые приносят плоды». Если они чинили беспорядки в сельской местности, то в городах вели себя еще хуже, особенно в Лондоне, куда они стекались в таких количествах, что в 1569 году пришлось поместить трудоспособных — в Брайдвелл, неспособных к работе — в госпитали Св. Варфоломея и Св. Фомы, а детей — в Госпиталь Христа. В следующем году неэффективные бидлы были заменены «маршалами» с отрядами вооруженных сопровождающих, но, по-видимому, это не возымело ожидаемого эффекта.

Полицейская система эпохи Тюдоров была не очень удовлетворительной, и жизнь елизаветинского констебля определенно нельзя назвать счастливой. Шекспир заставляет Тринкуло сказать Калибану: «Я, волею закона, констебль. Найдется ли кто-то в мире, кто сегодня выпил столько же, сколько я?». Отчеты показывают нам, что такое настроение не было чем-то необыкновенным и что издевательство над несчастными чиновниками было обычным развлечением. Не было, по-видимому, неоправданной карикатуры и в известном призыве Догберри к страже, если кто-то не встанет, когда его зовут: «Ну что же, не замечайте его, а отпустите, а после созовите остальную стражу и поблагодарите Бога за то, что избавились от мошенника». Харрисон жаловался, что иногда констебли, когда их вызывали для преследования воров, говорили: «Боже, возмести эту потерю! У меня сейчас другие дела». Однако было бы ошибкой считать их совершенно бесполезными. Протоколы заседаний свидетельствуют, что у некоторых их современников, совершивших такую ошибку, были причины сожалеть о ней.

Вероятно, двумя самыми главными проблемами для эпохи Тюдоров в Лондоне были студенты колледжей и подмастерья. По общему мнению, студенты всегда имели определенную свободу действий, и полиции часто приходилось проявлять осмотрительность, сдерживая их вспышки приподнятого настроения. Когда «Безумный Шеллоу» и его товарищи из Клементс-Инн рыскали по городу, стражники советовали держаться подальше от дороги. Подмастерья, которых можно было назвать учениками-ремесленниками, были еще одним неуправляемым и еще более опасным классом. Крепкие молодые люди, которым утомительные ограничения не позволяли дать волю своему животному духу в играх, были готовы к скандалу, как любой ирландец, и крики подгоняли их на улицу с дубинками в руках, готовыми к драке. Когда они объединялись, как это произошло во время «злого мая» 1517 года, чтобы напасть на иностранных торговцев, все силы, которые могла собрать полиция, оказывались бессильны, и приходилось задействовать военных. Время от времени в больших городах стража доставляла жителям одно из зрелищ, столь популярных в то время, маршируя процессией. В Лондоне до тех пор, пока в 1539 году соображения экономии не положили конец зрелищам, в канун летнего солнцестояния и канун дня святого Петра (28 июня) устраивали «походную вахту», причем половина констеблей, которых насчитывалось 240 человек, отправлялась в шествие, в то время как другая половина следила за порядком. В эти ночи на улицах разжигали костры, а наиболее богатые горожане выставляли на столы пирожные и эль, «каждая дверь была украшена зеленой березой, фенхелем, зверобоем, белыми лилиями и подобными растениями, гирляндами прекрасных цветов, а также стеклянными светильниками с маслом, горящими всю ночь. Некоторые свисали с причудливых железных ветвей, на которых одновременно зажигались сотни ламп, что создавало восхитительное зрелище». Процессия, начинавшаяся от собора Святого Павла и проходившая по Уэст-Чипу и Корнхиллу до Олдгейта и затем по Фенчерч-стрит обратно в Корнхилл, несла более тысячи факелов.

«Процессия насчитывала около двух тысяч человек, часть из них были опытными солдатами, капитанами, лейтенантами, сержантами, капралами и т. д., барабанщики и трубачи, а также знаменосцы — верхом на лошадях, демилансеры на больших лошадях, артиллеристы с ружьями, лучники в мундирах из белого фустиана, украшенные спереди и сзади гербом города, свои луки они держали в руках, а связки стрел крепились сбоку, копейщики в ярких доспехах, множество алебардов в кольчугах; там были также разные зрелища, танцоры морриса, констебли, одна половина которых, сто двадцать человек, идут в канун дня Святого Иоанна, а другая половина — в канун дня Святого Петра — в яркой форме, некоторые в позолоте, и все в алых плащах с золотой цепью, их помощники следуют за ними, их менестрели — перед ними и освещают их факелами; городская стража, охрана мэра — перед ним, все в ливреях камвольных или пестрых жакетах, сам мэр верхом на прекрасной лошади, меченосец перед ним в красивых доспехах, также верхом, лакеи мэра и факелоносцы вокруг него. Процессии шерифов следовали одна за другой в том же порядке, но не в таком большом количестве, как у мэра, ибо там, где у мэра было три представления, у каждого из шерифов их было только два, каждое — со своим танцем морриса; были там и офицеры в камвольных мундирах, отличающихся от свиты градоначальника и друг от друга, и еще множество людей».

Отчет о шествии 1521 года описывает мэра и шерифов, одетых в доспехи с малиновыми накидками, а их шлемы несут конные пажи. В нем также упоминается огромный бутафорский великан и различные зрелища, одно из которых изображало Плутона (или, что более вероятно, Сатану), «с обнаженным мечом, устроенным так, что, когда он размахивал им, змей (на котором он сидел) изрыгал зловонные серные огненные шары»; другое, напротив, представляло собой «сцену, на которой была очень красивая девочка под парчовым балдахином, изображающая Деву Марию, и рядом распевали четыре мальчика в белых стихарях». Была также сцена со святым Георгием и драконом, и еще одна с Иродом за столом и дочерью Иродиады, танцующей или, вернее, исполняющей акробатические трюки перед ним. Подобные передвижные сцены, или театральные повозки, использовались ремесленными гильдиями для своих представлений на Троицу или на празднике Тела и Крови Христовых. Для каждой гильдии или группы гильдий стало традицией ставить зрелище, посвященное какой-нибудь библейской или легендарной истории. Если гильдий было много, мог быть представлен целый цикл священной истории, от Сотворения Мира до Страшного Суда. Как только зрелище заканчивалось, повозка перемещалась на другое место, чтобы повторить спектакль, и освобождая место для следующего представления.

Эти театрализованные повозки были двухэтажными, верхний этаж образовывал сцену, а нижний, обтянутый драпировкой, служил гардеробной для актеров. Костюмы были довольно сложными, включая парики и маски; декорации, естественно, были скудными, но использовались многочисленные «эффекты», например, чудовищная голова дракона, чтобы наиболее реалистично изобразить пасть Ада, извергающую дым и пламя. Хотя многие из пьес были неуклюжими постановками, некоторые из них показывали реальную жизнь, а некоторые содержали даже отрывки поэзии. Не было недостатка и в юморе, и в комичности. Юмор обычно был грубым и шумным, юмором скорее детской, чем гостиной, и неудивительно, что по мере того, как люди становились все более самоуверенными, он начинал казаться неуместным при обсуждении священных тем. Таким образом, после Реформации театрализованные представления, если они вообще сохранились, становились более дидактичными и искусственными. Между тем рос обычай устраивать маскарады и интерлюдии при дворе, а следовательно, и в домах знатных дворян, которые всегда подражали двору. Маскарады представляли собой балеты, в которых музыка и танцы с помощью тщательно продуманных костюмов рассказывали историю или вызывали чувства. Интерлюдии представляли собой короткие пьесы в прозе или стихах, обычно дидактические или аллегорические. В то время как Генрих VIII и его придворные часто принимали участие в маскарадах, пьесы в основном исполнялись «детьми» или певчими Королевской капеллы и собора Святого Павла. В эти пьесы время от времени вносились злободневные события; во время спора с Лютером Генрих VIII добился того, чтобы этот еретический персонаж был спародирован в подобном зрелище. Две пьесы, одна из которых посвящалась Ирландии — и, следовательно, предположительно была трагичной, — были включены в последнюю серию развлечений при дворе Эдуарда VI. «Маска грека Ворти, маска Медиоса, являющегося полумертвым (т. е. скелетом) получеловеком, маска Волынки, маска Катта, маска Акробата, идущего на руках ногами вверх, с двумя масками факелоносцев из пьесы Уильяма Болдуина[53] об Ирландии и еще одна детская пьеса мистера Хейвуда»[54].

В пятнадцатом веке были группы странствующих актеров, которые посещали различные города и давали представления о чудесах и «моралях», очень похожие на интерлюдии. Во время правления Генриха VIII многие дворяне оказывали покровительство труппам этих бродячих актеров, которые, когда они не были задействованы в развлечении своих покровителей, отправлялись на гастроли, защищенные от наказаний покровительством, без которого их могли обвинить в бродяжничестве. Постоянных театров еще не существовало, и спектакли давали на открытых площадках постоялых дворов. В одном конце двора сооружалась грубая сцена из досок, опиравшихся на головки бочек, комнаты постоялого двора служили для переодевания, сам двор предоставлял стоячие места для большей части публики, а окружающие его галереи вмещали аристократов. Награда артистов зависела от щедрости зрителей, и они были не прочь приостановить действие своей игры в захватывающий момент, чтобы собрать подаяния.

К 1574 году актерское мастерство утвердилось как профессия, и полдюжины лондонских гостиниц сочли целесообразным превратить свои дворы в увеселительные заведения, а также извлекать другую, менее законную прибыль, используя свои номера. Пуритане осуждали театры и тех, кто их посещал, с такими преувеличенными оскорблениями, что сам ад казался по сравнению с ними респектабельным. Городские власти осуждали «тех, кто часто посещал пьесы, поскольку они являлись обычным местом сбора всяких бродяг, слоняющихся по городу, воров, конокрадов, блудников, мошенников, прелюбодеев и тому подобное». С другой стороны, дворяне и сама королева открыто поддерживали актеров, и дворянство в целом соглашалось с мнением, высказанным в последующие года благоразумным придворным сэром Джоном Харингтоном[55]: «Я думаю, что в театральных постановках может быть много хорошего, в хорошо написанных комедиях и особенно в трагедиях; я помню, как их изгоняли из Кембриджа, но более мудрые поддерживали театры». Компромисс был достигнут в 1574 году, когда было издано постановление о том, что в Лондоне не могут ставиться пьесы, содержащие непристойные, подстрекательские или богохульные темы, и что все они должны быть прочитаны и лицензированы лорд-мэром и судом олдерменов перед тем, как одобрить их публичное исполнение. Кроме того, разрешалось использовать только те гостиницы, которые были лицензированы для этой цели, и никакие представления не должны были проводиться во время богослужений или когда эпидемии делали такие собрания опасными. Два года спустя Джеймс Бербедж, главный актер труппы графа Лестера, при финансовой поддержке Джона Брейна построил первый регулярный театр в Холиуэлле, на границе Финсбери-Филд, в месте, легко доступном, но неподконтрольном правительству и ненавистным городским властям. Театр, как его называли, был, вероятно, круглым, с тремя или четырьмя крытыми галереями, расположенными одна над другой; центральное пространство, открытое небу, образовывало яму или двор, на который проецировалась сцена с уборной позади и балконом над ней. Все было богато украшено и расписано, а галереи, вероятно, вмещали около тысячи человек.

В следующем году рядом с Театром был возведен еще один театр — «Занавес», названный так по названию поместья, в котором он был построен, а десятью годами позже, в 1587 году, появился построенный Филипом Хенслоу театр «Роза» в Саутуарке. За ним последовали «Лебедь» у южной оконечности нынешнего моста Блэкфрайарс в 1595 году и знаменитый «Глобус», столь тесно связанный с Шекспиром — в 1599 году. Не лишено значения и то, что в то время как придворные празднества Эдуарда VI состояли из пяти маскарадов и двух спектаклей, празднества в Ричмондском дворце в честь Рождества 1578 года включали только два маскарада, один амазонок и один рыцарей, и шесть спектаклей: «История женитьбы разума и меры», пьеса о трех сестрах из Мантуи, «Истории экипажа мачехи», «Пасторель или История греческой девы», и «История похищения второй Елены». Из них первую ставили «дети собора Святого Павла» и «дети Капеллы», а остальные были представлены тремя ведущими общественными труппами: лорда Чемберлена, графа Уорика и графа Лестера. Чудесные пьесы и морали, возможно, еще сохраняли свое значение в провинции, но в Лондоне они уступили место историческим пьесам и драматизму характеров. Не было недостатка и в писателях. В течение пяти лет после вступления на престол Елизаветы Ричард Эдвардс[56] написал «Дамона и Финтия», придерживаясь старой традиции рифмованных стихов, Томас Сэквилл[57] «Горбодук»[58] — первую трагедию в белом стихе, а Николас Юдалл[59], порочный директор Итона — написал «Ральфа Ройстера-Дойстера», наиболее раннюю из сохранившихся комедий нового стиля. Множество их современников ушло в небытие вместе с их произведениями, но двадцать лет спустя, в десятилетие Армады, английская драматургия внезапно ожила. Кид[60], Пил[61] и Грин[62], правда, были и, вероятно, останутся просто именами для обычного читателя, тем не менее в свое время они были прекрасно известны, а Кристофер Марло[63], благодаря «Эдуарду II», «Тамбурлейну», «Мальтийскому еврею» и «Трагедии доктора Фаустаса», считался непревзойденным. В 1564 году, в один год с Марло, родился Уильям Шекспир. Сын респектабельного горожанина Стратфорда, Шекспир получил образование в местной гимназии, около 1586 года приехал в Лондон и стал актером. Нет никаких доказательств того, что он проявил особенный талант в этом искусстве, но он был очень полезным членом труппы, так как вскоре доказал свою гениальность в адаптации старых пьес и вливании жизни и поэзии в их сухие кости. Для такой работы он подходил по темпераменту и обстоятельствам; он был по натуре поэтом, обращаясь с формальным сонетом и мелодичной лирикой с одинаковым и несравненным мастерством, он, будучи актером, владел сценической техникой. Он был человеком из народа, и именно в человечности он превосходит всех прочих драматургов. Работая под большим давлением, он, по-видимому, поставил десять пьес между 1591 и 1594 годами и еще девять до 1600 года — сохраняя их сцены или персонажи, он часто дополнял эти пьесы прискорбно плохими вещами; кроме того, он был не прочь играть на публику с помощью ветреной риторики или дешевого и неприятного юмора. Более поздние критики, пораженные величием его творчества в целом, пытались переложить ответственность за все слабые места на плечи его соавторов, реальных или мнимых. Другие, ошеломленные его великолепием и одержимые трогательной верой в ум нашей старой аристократии, отказывались допустить, что подобные пьесы могли быть написаны кем-либо ниже титула лорда, — некоторые бессознательные юмористы даже приписывают их отцу Фрэнсису Бэкону, человеку, столь же лишенному юмора, как и дара поэзии. Современники Шекспира признавали его гений и восхищались им, но не считали его пьесы безупречными и не воспринимали их как чудеса, выходящие за рамки человеческих возможностей. Шекспир остается величайшим из елизаветинских писателей, хотя «Макбет», «Отелло», «Король Лир», «Антоний и Клеопатра» и «Буря» относятся к царствованию Якова I. Шекспир все же — Тюдор в духе приключений и любопытства, которым пропитано его творчество. И в то же время он не Тюдор, ибо он «не на век, а на все времена».

Переходный характер тюдоровской эпохи наиболее заметен в домашней архитектуре. Сравнивая загородные дома, построенные в царствование Генриха VII, с теми, что были построены в царствование Елизаветы, мы видим определенный переход от Средневековья к современности. Внешне, как мы уже заметили, эта перемена была в значительной степени переходом от случайного расположения средневекового строения к симметричному замыслу архитектора эпохи Возрождения. В деталях это связано с постепенным вытеснением готических черт классическими; исчезновение стрельчатых окон, остроконечных узоров и натуралистической резьбы, а также введение колонн, пилястр, фронтонов и обычных узоров. Естественно, был период наслаивания, когда дизайн часто был не полностью симметричным, а декоративные элементы принадлежали одновременно двум стилям, так что в Лейр Морни (Эссекс), построенном около 1520 года, мы находим окна типично готического узора, покрытые арабесками, столь же типичными для Ренессанса, и в доме в Саттоне (Суррей) итальянские аморини расположены на фасаде, в котором преобладают черты старой английской традиции. Главное внутреннее изменение — это изменение роли зала. Со Средневековья и вплоть до шестнадцатого века зал буквально и метафорически был центром каждого сколько-нибудь важного дома, он простирался на всю высоту дома, а бревна его крыши часто искусно обрабатывались, в одном конце находился приподнятый помост высокого стола, часто окруженный большим эркером, а за помостом дверь, ведущая в личные покои, на другом конце были ширмы, обычно резные и обшитые деревянными панелями, с двумя дверями в коридор, за которым находилась кухня и помещения для прислуги. Здесь все домочадцы обедали, разговаривали, развлекались и нередко спали. Но уже к началу эпохи Тюдоров в моду вошли столовые и комнаты для отдыха, семья больше не обедала вместе со слугами и более скромными гостями, за исключением праздников. Такие большие залы продолжали строить до семнадцатого века в самых богатых домах, где сохранялась традиция расточительного гостеприимства, но в обычном доме зал потерял свое почетное место. Требования симметрии сместили входное крыльцо из прохода-ширмы к выходу прямо на середину зала, который, таким образом, принял на себя свою современную функцию вестибюля. В то же время узкие извилистые каменные лестницы старого типа уступили место широким деревянным лестницам, составлявшим одну из самых выдающихся примет типичного елизаветинского зала, такого как зал в Лайморе, Монтгомери. Верхний этаж, на который вели эти прекрасные, даже великолепные лестницы, теперь стал приобретать большее значение; уже не полностью отведенный под спальни, он нередко содержал длинную галерею, где хозяйки дома могли спокойно прогуляться в дождливую погоду и где висели портреты владельца, его семьи, предков и знатных родственников.

Это был период активной строительной деятельности, и он оставил свой очень приятный след на всей территории страны. Старые дома видоизменялись, и вырастали новые, настолько прочные и удобные, что огромное их количество пережило течение времени и смену моды, хотя некоторые из самых великолепных исчезли или пришли в упадок, так как их размер и великолепие приводили хозяев к разорению. Рост торговли, распределение монастырских земель, приток богатств из Нового Света привели к возникновению богатой аристократии, представители которой соперничали с итальянским щегольством своих правителей. Принцы строили дворцы, такие как Ричмонд, Нонсач, Гринвич и Хэтфилд. Их подданные следовали их примеру, например, владения кардинала Вулси в Хэмптон-Корте и Уайтхолле (оба захвачены и завершены Генрихом VIII), были «единственным фениксом своего времени с тонкой и любопытной кладкой». Один елизаветинский писатель, чувства которого разделяли многие современники, жаловался: «Возмутительно богатое и роскошное здание нашего времени, оно поглощает всю ценную древесину королевства, которая могла бы послужить для наших кораблей, для наших защитных сооружений, и через некоторое время это заставит нас либо строить наши корабли в чужих странах, либо стать добычей наших врагов… Кроме того, они разоряют большинство из тех, кто получает от этого удовольствие, и делает их неспособными служить своей стране. Больших домов уже гораздо больше, чем людей, способных их содержать». Такие частные дворцы — как, например, Кодрей, относящийся к началу эпохи Тюдоров, и Одли-Энд, появившийся в последний год правления Елизаветы, — строились вокруг четырехугольных дворов, напоминая в плане и даже в деталях современные колледжи в Оксфорде и Кембридже. Такой план, однако, использовался только для самых крупных зданий в конце периода Тюдоров, хотя такой план был характерен для больших домов и несколько поколений назад, когда писал Эндрю Бур[64].

Доктор Бур, опубликовавший в 1542 году руководство по гигиене, содержащее больше здравого смысла, чем многие аналогичные работы недавнего времени, дал много ценных советов тем, кто задумал построить загородный дом. Для начала необходимо тщательно выбрать место, где имеется хороший запас древесины для строительных целей и топлива, а также запас воды. Ибо «тот, кто хочет жить в свое удовольствие, ради прибыли и здоровья своего тела, должен жить, имея воду и дрова, ибо, если он будет лишен какой-либо из этих важных вещей, то есть, в первую очередь, воды для стирки и мельницы, для выпечки и варки пива, а также для многих других дел, и особенно в связи с опасностью, которую может принести пожар, это станет весьма неприятно». Сама местность и открывающиеся с нее виды должны быть приятными: «Лучше я не буду покупать особняк или дом, чем куплю их в неживописных местах. Ибо если глаз не удовлетворен, то и душа не может быть удовлетворена, и сердце не может быть удовлетворено; если же сердце мое недовольно, то и природа не мила». Далее, очень важно, чтобы воздух был свежим, чистым, поэтому следует избегать соседства стоячих водоемов и зловонных канав. Внутри дома следует позаботиться о том, чтобы кухня и другие помещения содержались в чистоте, чтобы от них исходили только «хорошие и приятные запахи», не следует подметать комнаты, пока хозяин дома не выйдет (замечательное предписание!), «потому что пыль разлагает воздух, делая его плотным». Если свирепствует какая-нибудь эпидемия, очень важно, чтобы воздух был приятным, этого можно достичь, сжигая можжевельник, розмарин, лавровый лист или другие ароматические травы. И в самом деле, такое окуривание, использование помандера или пряного шарика, который Вулси имел обыкновение подносить к носу, проходя сквозь грязную толпу, должны были быть в наличии в старомодных домах, ибо Эразм выразил свое отвращение к зловонию английских домов, где полы покрывались гниющим тростником, полным невыносимой грязи. Однако положение постепенно улучшалось, и шестьдесят лет спустя другой голландский путешественник, восхваляя, как и Эразм, невероятную любезность и дружелюбие англичан, добавил: «и восхитительная мебель в каждом доме радовала меня: их покои и гостиные, усыпанные сладкими травами, которые освежали меня, их букеты цветов, тонко смешанные с разными видами ароматной пудры в спальнях и уборных, поднимали мне настроение и восхищали мои чувства».

Дом должен быть обращен, если возможно, на восток или запад, но точно не на юг, так как «восточный ветер умеренный, холодный и ароматный», а южный — крайне вреден для здоровья. Полагаю, что Бур привез эту идею из своего путешествия по югу Франции. Что касается его плана: к верхнему концу зала должна быть пристроена гостиная, а в нижнем конце должны находиться кладовая и кладовая с погребом под ней, а за ними кухня, и т. д. «Покои, или спальни, должны располагаться вокруг двора, а в центре, противоположно залу, должна быть сторожка. Часовня, тогда необходимая часть всякого большого дома, должна быть устроена так, чтобы к ней была обращена «комната эстета», или лучшая спальня, и как можно больше других комнат. Неподалеку может быть внешний двор с конюшней для верховых лошадей и необходимыми постройками, но все, что относится к сельскохозяйственным постройкам, включая молочню, пивоварню и пекарню, должно находиться подальше от дома.

Хотя елизаветинские строители по большей части отказались от старого расположения вокруг центрального двора, традиция до некоторой степени поддерживалась во многих случаях наличием обнесенного стеной переднего двора перед домом с воротами или, по крайней мере, входом с некоторыми архитектурными претензиями. Излюбленным планом самого дома был центральный блок с крыльями, отходящими под прямым углом от концов и образующими с центральным крыльцом форму буквы Е. В центральном блоке находился зал, который, как мы уже говорили, в это время обычно служил вестибюлем, ведущим в другие части дома и содержащим большую лестницу; в крыльях было место для жилых комнат и спален, которых стало больше с увеличением уединения и комфорта. На углах, образованных крыльями, часто строились башенки, которые вместе с массивными и часто богато украшенными дымовыми трубами служили для разрыва линий крыши. Легкости дизайну и интерьеру придавало также количество и размер окон, которые иногда чрезмерно увеличивались — как известно, в «Хардвик-холле больше окон, чем стен». Однако даже в самых преувеличенных случаях тот факт, что окна были разделены каменными стойками и рамами на небольшие панели, избегало голого и пристального эффекта современных оконных рам, заполненных листовым стеклом. Материалы, из которых строились дома, естественно, варьировались в зависимости от района. Многие небольшие дома по-прежнему строились в основном из дерева, и тот же материал использовался с очень живописным эффектом для более важных зданий, особенно в Ланкашире и Чешире. Там, где было много камня, использовали его, но наиболее распространенным тюдоровским материалом был кирпич, и с художественной точки зрения мало что может быть более удовлетворительным, чем эти узкие красные кирпичи с их неровностями поверхности и цвета.

Внутри дома стены могли быть «увешаны гобеленами ручной работы или расписными тканями, демонстрирующими либо различные истории, либо травы, животных, узелки и тому подобное; кроме того, стены иногда покрывались дубом или обшивкой, привезенной из восточных стран, благодаря чему комнаты особенно хвалят, они становятся теплее и гораздо более уютными, чем в противном случае». В целом можно сказать, что драпировки из фламандских гобеленов, которые любил кардинал Вулси, были более типичны для первой половины века, а дубовые панели, часто украшенные узором — для второй половины. Украшение стен расписными узорами или картинами также не было редкостью, и в самом конце периода начали появляться обои, состоящие из деревянных блоков. Камины, как правило, становились центральным элементом комнат, и их щедро украшали. Резные дымоходы и каминные полки из дерева или камня, раскрашенные и позолоченные, служили для демонстрации геральдической пышности владельца или артистической изобретательности мастера, которую подчеркивали массивно украшенные камины. Постепенно в моду вошли гипсовые потолки, и в больших домах на них часто формировались очень интересные узоры, которые своей игрой света и тени составляли самую привлекательную черту комнат. На полу антисанитарный тростник постепенно уступил место соломенным циновкам и коврам или, точнее, половикам — изменение, которое принесло с собой улучшение гигиены и манер за столом.

Даже в богатых домах было поразительно мало мебели, к тому же она была массивной и простой. В холле зачастую стояло три стола, один на возвышении, длинный и узкий, его ножки украшались резьбой, характерной для того периода, а два других были переносными досками на козлах, стулья разной формы и несколько табуреток; дюжина пуфов, подвесная люстра, сундук или два и, конечно же, шкаф. На буфете стояли серебряные позолоченные тарелки, которыми славились английские дворы. Дворяне часто имели тарелки стоимостью от одной до двух тысяч фунтов (10 000 фунтов стерлингов в пересчете на современные деньги), купцы и джентльмены — от пятисот фунтов и выше. Опись имущества зажиточного гражданина Лондона в 1488 году, до того, как эта форма показной роскоши достигла своего апогея, показывает, что у него было, среди прочих серебряных предметов, шесть солонок, две закрытые чашки, девять кубков, двадцать семь мисок, «испанское блюдо для специй», две вилки, четыре дюжины ложек, тазик и колокольчик, в то время как описи лордов и королевских дворов читаются словно описания пещеры Аладдина.

В спальнях главным предметом, конечно, была кровать. Более роскошные кровати были с балдахином, состоящим из большого неглубокого ящика, приподнятого над землей и поддерживаемого стойками в каждом углу, верхушки которых соединялись перилами или карнизами. За изголовьем кровати находилась панель из гобелена, вышивки или резного дерева; с карниза свисали портьеры, а поверху тянулся «спервер» или потолок, который мог быть из материи или дерева. Многие кровати украшались резным и позолоченным орнаментом, их драпировки и покрывала из дорогих материалов искусно расшивались и стоили огромных денег. Они хорошо подходили для основного назначения кровати — сна, хотя были неудобны в уборке. Точная процедура подготовки королевской постели была подробно изложена в некоторых хозяйственных отчетах Генриха VII и применялась, за исключением церемониальных обрядов, к застиланию любых кроватей подобного типа. Сначала в ящик каркаса кровати клали слой соломы: в обязанность йомена палаты входило кататься по этой соломе не столько для того, чтобы разгладить ее, сколько для того, чтобы обнаружить в ней возможное оружие. Поверх соломы клали кусок холста, а на него перину; когда перина была хорошо взбита и разглажена, на нее натягивали одеяло, а затем простыню. Когда простыня и одеяло подворачивались вокруг перины, стелили вторую простыню, за ней одеяло, горностаевый коврик и еще один меховой коврик. Затем изголовье кровати опускалось и укладывались хорошо выбитые подушки, все покрывалось льняным покрывалом, на него клали еще одно покрывало из горностая, поверх которого набрасывалось еще одно. В конце концов вся кровать покрывалась льняной простыней, а занавески задергивались со всех сторон. В то время как такая кровать была прекрасным местом отдыха для богатых, люди более низкого ранга, естественно, жили скромнее, хотя во всех классах уровень комфорта повышался, поскольку в 1577 году Харрисон отмечает, что одной из вещей, которая больше всего поражала стариков, было «большое (хотя и не общее) улучшение в жилище, ибо, говорили они, наши отцы, да и мы сами тоже, часто валялись на соломенных тюфяках, на грубых циновках, покрытых только простыней, под покрывалами, сделанными из «дагваина» или «гофарлота» (я использую их под голову вместо валика или подушки). Если бы наши отцы или хозяин дома в течение семи лет после женитьбы купили тюфяк или овечью постель, а к ней мешок соломы, чтобы класть на него голову, то они считали бы себя так же хорошо устроенными, как и хозяин города, который, быть может, тоже редко лежал на пуховой постели, настолько они были довольны такой низменной мебелью, которая еще не очень изменилась в некоторых частях Бедфордшира и в других местах, более удаленных от южной части королевства. Подушки (говорили они) считались пригодными только для женщин и в детской кроватке. Что же касается слуг, то хорошо, если у них была хоть какая-нибудь простыня, потому как под их телами редко вообще была простыня, которая защищала бы их от колющих соломинок, что часто пробивались из тюфяков и кололи их огрубевшие шкуры».

На протяжении всего Средневековья у людей всех сословий был обычай спать обнаженными, за исключением ночного чепца, и это, безусловно, оставалось обычным явлением на протяжении большей части тюдоровской эпохи, но ко времени Елизаветы в некоторых из наиболее продвинутых семей укоренилась привычка надевать ночные сорочки. Помимо кровати, которая служила кушеткой, если спальня использовалась как приемная, в спальне было немного мебели: стул, один или два сундука и закрытый шкаф для одежды, а также шкаф с плоской крышкой для тазика и кувшина — следов ванн в эпоху Тюдоров еще меньше, чем в Средние века. Наибольшую экспозицию мебели и украшений, вероятно, можно было бы найти в длинной галерее, о которой уже упоминалось как о характерной черте елизаветинского дома. Здесь могло быть несколько столов и стульев, покрытых чеканной и позолоченной испанской кожей или расшитым бархатом, могло быть даже кресло-качалка, подобное тому, которое лорд Тальбот прислал страдающему подагрой лорду Бёрли, «когда вашей светлости захочется отдохнуть в вашей комнате, я надеюсь, что вы найдете в этом кресле некоторое облегчение, чтобы вытянуть ногу». Здесь, также на стенах, помимо гобеленов и портретов, вероятно, висели зеркала из венецианского стекла или полированного металла, а на кронштейне — часы. Такие часы, как те, что принадлежали Генриху VIII, могли иметь колокола, по которым маленькие фигурки отбивали время, иногда они показывали фазы луны или «все дни года и планеты», и действительно, у Генриха были одни «круглые железные часы с множеством медных украшений, изображающих приливы и отливы моря». В галерее также могли быть музыкальные инструменты — небольшой орган, вирджинал или клавесин, виолончель, лютня или футляр с флейтами. Здесь проходила основная часть общественной жизни дома, которая больше не сосредотачивалась вокруг обеденного стола.

Англичане всегда слыли любителями поесть. «Наша английская природа не может питаться кореньями, водянистыми травами или подобной нищенской едой», — писал один из авторов во времена Эдуарда VI, жалуясь на то, что резкое повышение цен на мясо сделало его недоступным для населения. По этому поводу, как и по многим другим вопросам, Бур дал дельный совет: «двух приемов пищи в день достаточно для праздного человека, рабочий может есть три раза в день, а тот, кто много ест, живет как скотина… Неправильно съедать большое количество мяса за один прием пищи, также нехорошо долго сидеть за обедом и ужином. Достаточно часа, чтобы пообедать и еще меньше времени следует отвести для ужина». Далее он указывает на глупость начинать трапезу с тяжелого мяса и переходить на лучшее, легкое и питательное только тогда, когда аппетит уже притупился, так что либо лучшая пища остается слугам, либо обедающий из жадности съедает больше, чем нужно. Однако немногие дворяне следовали его заветам; если они еще придерживались двух или трехразового питания, то обеды и ужины устраивались с роскошью, особенно во времена Елизаветы. Харрисон пишет: «По количеству блюд и перемен мяса дворяне Англии (повара которых по большей части французы и прочие иностранцы) превосходят остальных, так как нет ни одного дня, который прошел бы без приготовления для них не только говядины, баранины, телятины, козлятины, свинины, оленины, каплуна, а кроме того — большого разнообразия рыбы и дичи, и множества других деликатесов, в которых нет недостатка». Он, правда, отчасти оправдывает расточительство тем, что вельможи мало едят сами, а большая часть достается гостям и слугам, а то, что остается после них — раздается беднякам.

Но Стаббс, сожалея о том, что «в наши дни, если стол не накрыт от одного конца до другого настолько плотно, насколько одно блюдо может стоять рядом с другим, и к каждому блюду не прилагается соответствующий напиток, считается, что такое застолье недостойно называться обедом», опровергает это утверждение о помощи беднякам, заявляя, что они не получают ничего, кроме «отходного мяса, объедков и обрезков, к которым даже собака не притронулась бы, и редко они получают даже это». Другой современный писатель сообщает: «Бедняки считали бы себя счастливыми, если бы могли получить у дверей и съесть кашу из похлебки или объедки со стола богачей через два или три часа после того, как те завершат обед или ужин. Но многие из упомянутых богачей, не заботящиеся ни о чем, кроме наполнения собственного живота, не могут довольствоваться тем, что идут мимо своих бедных жалких собратьев и ничего им не дают, но они еще самым немилосердным и нехристианским образом берутся упрекать их и угрожать им, так что бедняки, обиженные теми, кто должен заботиться о них, почти доведены до отчаяния».

Некоторое представление о колоссальных запасах можно получить из расходов на еду в доме барона Норта[65] в 1577 году, когда королева Елизавета гостила там три дня. Только на хлеб требовалось 17 1/2 четвертей пшеницы, было съедено 67 овец и 34 свиньи, четыре оленя и шестнадцать козлов пошли на приготовление 176 пирожков, 1200 кур, 363 каплуна, 33 гуся, 6 индеек, 237 десятков голубей и множество куропаток, фазанов, бекасов и всяких других птиц, включая чаек; воз и две груженые лошади устриц, рыба в бесконечном разнообразии, 2500 яиц и 430 фунтов масла. Даже чтение обыкновенной елизаветинской поваренной книги вызывает чувство уважения к тем дням, когда можно было запросто приказать: «Возьмите дюжину или шестнадцать яиц», «возьмите кварту сливок» или, для того чтобы сделать простой студень «возьмите две телячьи ноги и лопатку телятины и поставьте это на огонь в кастрюле с галлоном воды и галлоном красного вина, затем дайте ему постоять, пока он не превратится в желе, добавьте к нему корицу, имбирь и сахар, и немного турнсоли».

Если пища была обильной по количеству и хорошей по качеству, в аристократических домах ее подавали с церемонией, достойной религиозного ритуала. На кухне виконта Монтегю[66] в Каудрее никому не разрешалось «неподобающе стоять спиной к еде, пока она находится на тарелке», и когда ее несли через холл в его личную столовую, все должны были почтительно кланяться. Даже предварительная сервировка стола совершалась с поклонами и коленопреклонениями, и йомену Ашеру торжественно поручили целовать скатерть, прежде чем класть ее на стол. В обычные дни виконт довольствовался тем, что еду ему приносил швейцар, и обедал в присутствии не менее шести джентльменов или йоменов, но в особых случаях, когда он обедал в зале, процессию к столу возглавлял его стюард в светлой мантии, с белым посохом в руках, с лакеем и двумя помощниками. Но при всем этом виконт ел руками, а не вилкой. Среди людей менее знатных и богатых застолья были менее щедрые и пышные. «Господа и купцы довольствуются четырьмя, пятью или шестью блюдами, а если у них недостаточно средств, то даже одним или двумя, или, самое большее, тремя, в том случае, если у них за столом нет гостей». Они также были не прочь, чтобы блюдо снова прислали на следующий день холодным. Но если купец устраивал пир, «можно было увидеть большое количество деликатесов со всех концов страны. В таких случаях появляются желе всех цветов, смешанные с разнообразными фигурками цветов, трав, деревьев, зверей, рыб, птиц и фруктов, и приготовленный диковинный мармелад, пироги различных оттенков и наименований, консервы из фруктов, заграничных или местных, сосиски, кодинаки, марципан, сахарный хлеб, имбирные пряники, флорентины и разные диковинные кондитерские изделия, приправленные сахаром». Главными нотами тюдоровской кулинарии были пряности, пироги и сахар. Мясо, овощи, фрукты и цветы, такие как первоцветы и бархатцы, добавлялись в пироги, пирожные и пирожки, девять из десяти рецептов содержали специи, а все виды мяса, от крабов до оленины, ели со сладкими соусами. Интересно отметить, что в 1572 году в Лондоне сахар стоил шиллинг за фунт, «сахарная пудра» — 10 шиллингов, имбирь — 4 шиллинга, гвоздика — 6 шиллингов 6 пенсов, корица 4 шиллинга 6 пенсов, изюм 3 пенса, смородина 4 пенса и рис 4 пенса, все эти цены нужно умножить примерно на десять, чтобы получить эквивалент в современных деньгах.

Обедали дворяне обыкновенно в одиннадцать, иногда засиживались за трапезой до двух или трех часов дня, а ужинали около шести вечера. Купцы и крестьяне обедали в полдень, последние обычно не ужинали раньше семи или восьми. Фермер и ремесленник питались простыми, сытными костями, беконом, птицей, фруктами, сыром, маслом и яйцами, приправленными аппетитом и добродушным общением. «И ремесленник, и земледелец достаточно либеральны и очень дружелюбны за своим столом, и когда они встречаются, они так веселы, без злого умысла, и просты, без итальянской или французской хитрости и утонченности, что любому было бы полезно побывать в их компании. Низшие слои грешат тем, что их разговоры за столом время от времени отдают сквернословием и вульгарностью, что естественно свойственно возчикам, которые считаются невеселой и нежелательной компанией и мало сдерживаются в этом отношении… Если им случается наткнуться на кусок оленины и чашку вина, крепкого пива или эля, их радость велика, и они думают, что живут так же хорошо, как лорд-мэр Лондона». Вообще, должно быть, было веселее обедать с бедняками, чем с богатыми, ибо, хотя пища, подаваемая за столами знати, была более изысканной, ее ели в торжественной тишине, и если гости начинали болтать, их мог упрекнуть церемониймейстер, громко произнося: «Говорите тише, господа». Правда, с другой стороны, бедняки были склонны становиться чрезмерно болтливыми, особенно под влиянием домашнего пива.

«Простая вода вредна для англичанина», — писал Эндрю Бур. Это утверждение полностью разделяли его современники. С другой стороны, он показал себя старомодным, предпочитая эль пиву. Пиво, похожее на эль тем, что представляет собой сброженный напиток, приготовленный из солода, но отличающийся от него горчинкой хмеля, завезли в Англию голландцы в пятнадцатом веке. Когда Бур писал об этом, пиво уже давно завоевало публику, и ко времени Елизаветы почти полностью вытеснило старый напиток. Его пили в огромных количествах, и каждая ферма и дом любого размера варили собственное пиво. Сидр также производился во многих частях страны и, по-видимому, был особенно популярен во время сбора урожая, немногие продолжали варить древнюю медовуху, или метеглин, — не следует путать ее с разновидностью свиссваш, который делали также в Эссексе и многих других местах из медовых сот и воды, куда деревенские хозяйки добавляли немного перца и других специй. Напитки часто подавали в больших черных кожаных кувшинах, но глиняные кружки, которые были обычным явлением в начале периода Тюдоров, вскоре уступили место серебряным, оловянным и керамическим кружкам с металлической оправой. В то время, когда Шекспир обогащал сцену своим прожорливым Фальстафом, в моде было стекло.

В домах зажиточных людей бокалы были из прекрасного венецианского стекла, превосходно приспособленного для усиления сияния и блеска пятидесяти шести французских вин, которые вместе с мальвазией, ромни, мюскаделем и другими винами Италии и Леванта находились в те дни на пике популярности. Скромные люди довольствовались грубым стеклом английского производства; но как «золотые юноши и девушки должны, подобно трубочистам, превратиться в прах», так и венецианский хрусталь или необработанное суррейское стекло «в конечном счете приходят к одному финалу, то есть в конце концов превращаются в осколки, так что наши большие расходы на стекло (помимо того, что оно вызывает много раздоров с теми, кто за них отвечает) не приносят никакой пользы». Несмотря на это, стекло продолжало использоваться не только для кубков, но и для подсвечников, банок для варенья, посуды для специй и блюд. Керамические тарелки и голландская посуда дельфтского типа только начинали появляться, Генрих VIII в 1542 году имел шесть таких тарелок, но по большей части богатые люди ели из серебряной или оловянной посуды, а бедные или более старомодные — из деревянной. В елизаветинские времена корзины для фруктов делались из тонкого дерева, искусно расписанного стихами и рисунками.

Ни в какой другой стране дворяне не содержали такого огромного штата слуг, как в Англии, и даже в буржуазных домах количество праздных слуг производило неблагоприятное впечатление на иностранных гостей. Существуя за счет хвастовства своих хозяев, они подражали порокам и расточительности тех, кто был выше их, играя в азартные игры, сквернословя и прожигая жизнь. Они стремились подражать им и поражать даже в своей одежде, носили длинные жакеты, которые были неудобны во время верховой езды, и камзолы с такими складками и пышными рукавами, что, если им приходилось защищать своих хозяев или себя, они были вынуждены сбрасывать одежды, прежде чем натягивать лук. Многое, конечно, зависело от строгости или расхлябанности хозяина. Свод правил, составленный сэром Джоном Харингтоном[67] в 1592 году, доказывает, что в некоторых, а возможно, и во многих загородных домах поддерживалась прекрасная дисциплина.

Его слуги должны были вставать в шесть часов летом и в семь зимой, холл должен был быть убран в течение часа после их подъема, к восьми — заправлены кровати и вычищены камины. Когда уезжали гости, их комнаты следовало убрать в течение четырех часов, а подметать лестницы и вытирать пыль в комнатах нужно было каждую пятницу после обеда. Нарушение этих правил и сквернословие наказывались мелкими штрафами, а поломки вычитались из заработной платы. Его современница, леди Хоби, набожная и деятельная дама, что видно по ее дневнику, воспитывала своих служанок не только наставлениями, но и личным примером. Казалось бы, она действительно была похожа на одну из тех «старых придворных дам», которых Харрисон хвалил за трудолюбие. Они занимались вышиванием, прядением шелка, чтением Священного Писания или книг по истории и даже написанием трудов и переводами с иностранных языков. Многие из них, пишет он, и леди Хоби была в их числе, были искусны — пожалуй, правильнее было бы сказать «предприимчивы» — в хирургии и приготовлении лекарств. Но знание четырех-пяти языков и целебных свойств трав не делало их менее компетентными в хозяйственных делах, ибо эти знания могли помочь восполнить частую нужду на кухне целым рядом средств и самостоятельно приготовить изысканные блюда». Умение делать розовую воду и другие ароматизированные и цветочные воды, а также варенья и консервы, было частью воспитания леди.

В менее зажиточных слоях общества обязанности жены фермера, описанные Фицгербертом в 1523 году, были довольно разнообразны. Вставая рано утром, она убирала дом, доила коров, одевала детей и готовила завтрак для супруга, детей и рабочих. В течение дня нужно было приготовить масло и сыр, отмерить и отправить на мельницу зерно и солод для приготовления пива. Она должна была кормить цыплят, собирать яйца, проверять всех кур, которые сидят на яйцах, и, если был базарный день, уезжать с яйцами, маслом, сыром, птицей и другими сельскохозяйственными продуктами на базар. Ее внимания требовал огород, ей приходилось помогать на сенокосе, веять кукурузу и так далее. День стирки означал более тяжелую работу для нее и ее горничных. Одежду отстирывали с помощью сильного удара деревянными колотушками или дубинками, и не было никаких современных приспособлений для быстрого удаления грязи и пятен — хотя опись гардероба графа Уорика времен Эдуарда VI показывает, что даже тогда рубашки терялись и обменивались при стирке.

В свободное время, если оно у нее было, хозяйка садилась за прялку, пряла шерсть для одежды и одеял или лен и коноплю для простыней, полотенец, скатертей и сорочек.

Однако не все женщины были такими трудолюбивыми. «Ибо некоторые из них лежат в постели до девяти или десяти часов каждое утро, затем, когда их будят, они два или три часа надевают свои одежды, после чего идут на обед, где нет недостатка ни в винах, ни в мясе. Затем, когда их тела насытились, а головы изрядно захмелели от вина, они какое-то время гуляют или беседуют со своими семьями, а ведь женщины, как вы знаете, достаточно разговорчивы и могут болтать сколько угодно, всему миру это известно. Так некоторые проводят день до ужина, а потом и ночь, и все повторяется». То, что им нужно два или три часа, чтобы одеться, вряд ли удивит любого, кто видел изображения елизаветинских дам во всей их красе. В пьесе того времени одно из действующих лиц говорит: «Пять часов назад я приказал дюжине служанок нарядить мальчика как даму, но эти действия перед зеркалами, прикалывание, открепление, снятие, формирование и приведение в соответствие, закрашивание голубых вен и щек, украшения гребнями, воротниками, лентами, косынками, ожерельями, карканетами, ребато, веерами, буфами, манжетами, муфтами, фюзеляжами, ободками, жгутами, крестиками, подвесками, амулетами, кольцами, браслетами, что его еще едва одели до пояса; и теперь такой спрос на фартингейлы, киртлы, бюски и т. д., что даже в семи лавках разносчиков — да и на всей Стоурбриджской ярмарке — едва можно все собрать. Корабль снарядить быстрее, чем одеть знатную даму». В одежде, как и во многих других вещах, во времена Тюдоров господствовало движение в сторону вычурности и искусственности. Свободные и плавные линии средневековых костюмов постепенно уступили место причудливым и неизящным формам; ничто, кроме богатства материалов и обилия украшений, не мешает нам понять, что преувеличенные елизаветинские платья были столь же гротескно уродливы по дизайну, как и все, что производилось в период викторианской моды.

Талии стягивались до осиных размеров тугой шнуровкой и корсетами из китового уса, а нижняя часть платья торчала чудовищными обручами и фартингейлами. Головы были обрамлены преувеличенными конструкциями, накрахмалены и «забиты дорогими золотыми, серебряными или шелковыми кружевами, сплошь украшены вышивкой и сверкают то здесь, то там солнцем, луной, звездами и другими странными предметами антиквариата». От вышитых туфель на высоких каблуках до раскрашенных лиц и подкрашенных локонов, завитых и дополненных «кудрявыми локонами накладных волос», модные дамы конца шестнадцатого века были насквозь искусственными. В Средние века эксцентричность моды была более заметна в одежде мужчин, за исключением головных уборов. Ничто так не помогает датировать изображения женщин, как стиль прически и головной убор. Для первой половины тюдоровской эпохи основной чертой дамских портретов является головной убор, в котором до сих пор изображают королев игральных карт. При Елизавете существовало большое разнообразие материалов и форм шляп, от преувеличенно высоких бархатных шляпок до маленьких круглых шапочек, которые любила Катарина, а Петруччо высмеивал и называл их: «вылепленными на сковороде, бархатными блюдцами… жалкими шапочками, кремовыми гробиками и шелковыми пирожками».

Моралисты, во все времена склонные к строгости, когда речь идет о женской моде, беспристрастно осуждали рюши и ажурные чулки, платья с неумеренно низким вырезом и еще более постыдное ношение жакетов, подобных тем, что носят мужчины. Едва ли нужно говорить, что их доносы были безрезультатными, но вопрос о том, насколько они были оправданы, остается открытым. Невозможно обвинить нацию или эпоху, и сказать, что сексуальная мораль эпохи Тюдоров ухудшилась по мере увеличения экстравагантности костюмов, было бы опрометчиво, хотя отрицать это было бы еще опрометчивее. Стоит только прочитать Шекспира и практически любого из его современников, серьезных или легкомысленных, проповедников или драматургов, чтобы понять, что нравственные стандарты тогда были низкими, соблазнение считалось шуткой, а любая замужняя женщина — достойным объектом галантности. Верно то, что любезный деревенский пастор Уильям Харрисон описывает двор Елизаветы как вместилище всех добродетелей и образец, крайне необходимый для самых знатных домов, однако сэр Джон Харингтон, проведший там большую часть своей жизни, резюмирует жизнь при дворе как «плохое воспитание, плохое питание и страсть порочного Асмодея вместо любви».

Азартные игры были пороком, преобладавшим при дворе Тюдоров и в знатных домах. Пример подавали сами государи, в частности Генрих VIII, который постоянно проигрывал большие суммы — шестьдесят, семьдесят, даже четыреста или пятьсот фунтов за раз. Придворные Генриха следовали его примеру, а сэр Энтони Фицгерберт[68] жаловался на высокие ставки: «Ибо теперь ни один бедняк не станет играть в такие же игры, как дворяне, лорды, и принцы, и часто крупные поместья будут приглашать дворян или йоменов, чтобы играть с ними… Если бы они играли на небольшие ставки, в которых мог бы участвовать и бедняк, который даже проиграв, мог бы заплатить, то это можно было бы назвать хорошей игрой, хорошим спортом и развлечением. Но если кто-то теряет за день или за ночь столько денег, сколько можно потратить на еду и напитки для своей семьи в месяц, четверть года или более, это едва ли можно назвать удовольствием, и часто из-за этого они продают свои земли, развращают наследников и прибегают к кражам, грабежам и тому подобному, к огромному ущербу для них самих и их детей и к неудовольствию Бога». Шестьдесят лет спустя сэр Джон Харингтон писал о том же в более подробной форме, хотя и защищал использование игральных костей и карт для избавления от скуки при дворе. «Мужчины не могут все время болтать, а женщины всегда вышивать, скучно слушать банальные воспоминания старых придворных, которые думают, что кто-то из нас может похвалиться хорошо проведенным днем, если они рассказывают нам, как был весел мир, когда король отправился в Буллен, тогда как, слава Богу и самой благородной дочери этого благородного короля, мы еще считаем его веселым», так что игра на ловкость или риск помогала нарушить монотонность. Он сформулировал очень здравое правило, согласно которому «ставка в игре не должна становиться ее сутью, человек должен получать по крайней мере такое же удовлетворение от победы в игре, как и от денег, и меньше сожалеть о потере денег, чем об игре». Пороки были широко распространены во всех слоях общества, даже ректор Вал-латона в самом начале царствования Елизаветы был «заурядным игроком и не раз просиживал всю ночь в пивной за игрой, проигрывая все свои деньги и даже коня». Постоянно предпринимались усилия, чтобы подавить игорные притоны и помешать рабочему классу играть в азартные игры, тратить свое время и рисковать своими деньгами и деньгами своих хозяев. По закону слугам и ремесленникам позволялось играть в карты и кости только в привилегированное время Рождества.

Рождество действительно было временем свободы и отдыха. Даже чрезмерной свободы, с точки зрения более строгого человека: «В рождественское время не думают ни о чем, кроме карт, игральных костей, застолий, маскарадов, болтовни, игры в боулинг и тому подобного дурачества. И причина в том, что они думают, будто на этот раз у них есть прерогатива делать то, что они желают, и потакать своему тщеславию… Разве сейчас не Рождество? Разве мы не должны веселиться? Мы должны и тогда, и во всякое другое время быть милосердными перед Господом, а не иначе, не пить в это время больше, чем в любой другой день, не расточать больше еды, чем в другое время».

Комнаты украшали остролистом и плющом, а домочадцы предавались пиршеству и веселью. Наш более занятой и более экономный век сосредоточил в самом дне Рождества все обряды и празднества, которые в те времена растягивались до Двенадцатого дня, или Богоявления (6 января). Подобно шотландцам и французам, наши предки придавали меньше значения Рождеству, чем:

Рождественские подарки тюдоровской эпохи в своем разнообразии были похожи на наши. Среди подарков принцессе (впоследствии королеве) Марии в 1544 году были носовые платки, вышитые перчатки, наволочки, халаты, вышитые рукава, броши, книги, чернильница и сладости. С другой стороны, похоже, что сезонная еда не включала индеек, мясных пирогов или сливового пудинга. Монеты и безделушки, которые теперь прячут в пудинге, тогда заменялись серебряным пенни в большом пироге, подаваемом в канун Двенадцатой ночи, и нашедшего его счастливчика провозглашали королем и качали на руках». В Двенадцатую ночь мальчишки и девчонки тоже гуляли, распевая у соседских домов в ожидании пирожных, эля и денег. Во время рождественских празднований в зажиточных домах один из домочадцев назначался королем Рождества или лордом беспорядка, и под его началом устраивались маскарады и спектакли. При дворе сам Генрих VIII в молодости принимал участие во многих подобных маскарадах со своей знатью, явно получая удовольствие от переодевания и танцев, но с течением времени развлечения стали более формальными и превратились в театральные представления, в которых придворные уже не принимали участия, считая себя слишком важными для этого. Аналогичная перемена произошла и в загородных домах, где маскарады приняли форму рождественских спектаклей, как те, которые ставили ткачиха Боттом, плотник Снаг и другие деревенские энтузиасты, и которые сохранились в некоторых районах практически до наших дней.

Хотя танцы и музыка играли большую роль в праздновании Рождества, они вовсе не ограничивались этим временем года. В частности, музыка считалась неотъемлемой частью хорошего образования. Даже если в пуританской критике о том, что музыка «делает душу слишком изнеженной», и была доля правды, вряд ли можно сказать, что это верный признак изнеженности, учитывая, что Генрих VIII в начале своего правления «ежедневно упражнялся в стрельбе, пении, танцах, борьбе, игре на флейте, вирджинале и в сочинении песен, балетов и месс, которые часто пелись в его часовне, а затем и в других местах». Генрих действительно был очень предан музыке, хотя те из его сочинений, которые сохранились, по мнению некоторых критиков, так же слабы, как и следовало ожидать от королевского любителя. Он держал при дворе большое количество музыкантов. Инвентаризация в Вестминстерском дворце в 1542 году показывает удивительное количество музыкальных инструментов: там было двадцать переносных органов, разного размера и вида, четырнадцать «вирджиналов», предшественников клавесина, двух клавикордов и чего-то похожего на шарманку, описываемую как «один инструмент, который вращается колесом, из дерева, покрытого желтым лаком и окрашенного в синий цвет, с шестью круглыми серебряными пластинами, украшенными старинной работой из меди и позолоты». Было также двадцать пять лютней, одиннадцать альтов и семь гитерн, шестьдесят пять флейт, почти столько же кларнетов и пятнадцать шалмей. Шотландцы без удивления заметят, вспомнив Флодден[69] и Солуэй-Мосс[70], что наряду со всем этим количеством инструментов была всего одна волынка.

Обе дочери Генриха хорошо разбирались в музыке, и во времена Елизаветы Англия лидировала в мире как в музыке, так и в поэзии. Берд[71], Морли[72], Джайлс Фарнэби[73], Орландо Гиббонс[74] и мадригалисты Уилкс[75] и Уилби[76] — всего лишь самые яркие звезды в галактике, которая после временного затмения под облаками германского влияния теперь снова сияет неослабевающим блеском. Музыка елизаветинских времен продолжала местные традиции и оставалась определенно английской, взяв от духа времени лишь столько формальности и хитрости, сколько было достаточно, чтобы сделать рисунок мелодий более ритмичным. Большая часть наших народных песен и деревенских танцев восходит ко временам Тюдоров и, должно быть, возникла спонтанно, почти без вмешательства композитора, в те дни, когда мужчинам и женщинам было естественно самовыражаться в песнях и танцах…

Ни в одной из сторон английской жизни изменения в эпоху Тюдоров не были столь очевидны, как в религии. Но здесь изменение было не в сторону симметрии. Напротив, в начале периода мы видим нацию, поклоняющуюся по канонам и исповедующую веру, практически идентичную вере их предков много веков назад, и всем соседним странам Западной Европы под господством Рима. В конце периода мы видим государственную церковь, состоящую из нескольких партий, расходящихся друг с другом в вопросах верований и обрядов и объединенных только враждебностью к тем, кто все еще поддерживал римскую веру. Римская церковь, претендующая на титул католической или универсальной, в самом реальном историческом смысле выступала за союз, Реформатская церковь уже одним своим обычно применяемым к ней титулом показывала, что она стоит за разъединение, а сущностью протеста являются разногласия. Реформация, по сути, расколола западное христианство на две основные части, причем группа протестантов почти неизбежно, из-за различий течений, впоследствии должна была расколоться еще больше. В Англии Реформация разделилась на три направления: (1) антипапское, одобренное подавляющим большинством нации; (2) антиклерикальное, поддерживаемое средним классом и многими дворянами; (3) доктринальное (или антисакраментальное), приветствуемое энергичным и быстро растущим меньшинством.

Кульминацией антипапской реформации стала личная ссора Генриха VIII с папой Климентом VII. Король, будучи не в состоянии убедить Папу расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской, и будучи в равной степени неспособен расторгнуть этот брак как-либо еще, пока Папа являлся главой церкви Англии, сверг власть Римской церкви, объявил себя Верховным главой церкви в Англии и добился развода, который совершил архиепископ Кентерберийский. Эта страна никогда не питала большой любви к папам, большинство из которых смотрело на нее просто как на источник обогащения для себя и своих друзей, папство часто находилось в руках величайших негодяев, которых породил итальянский Ренессанс, а папский двор стал синонимом коррупции и вымогательства. Такие злоупотребления, как продажа «индульгенций», оскорбляли самых вдумчивых верующих. Узурпация Генриха не имела очевидных последствий, кроме утечки определенной суммы денег из карманов Папы в английские карманы короля. Похоже, миряне не возражали против этого изменения. Духовенство, которое, естественно, больше заботилось о единстве христианского мира и о положении Папы как прямого преемника святого Петра, возмутилось нововведением, но по большей части мрачно приняло верховенство Генриха, успокаивая свою совесть формулой: «насколько позволяют законы Христовы». В результате на официальном языке Папу низвели до ранга простого Римского епископа и объявили не обладающим большей властью, чем любой другой епископ, хотя на самом деле он продолжал управлять Церковью во всей Западной Европе, кроме этого острова и некоторых частей Германии. Наиболее агрессивные реформаторы обычно называли его Антихристом или еще как-то столь же невежливо. Однако его верховенство было реальным фактом, а учение и ритуалы английской церкви в будущем регулировались суверенами или их представителями. Даже временное восстановление папской власти в царствование Марии могло быть вызвано только осуществлением того верховенства, от которого она так стремилась отказаться. И все же последним ударом, окончательно отделившим Англию от Рима, стала папская булла об отлучении от церкви Елизаветы и ее подданных.

Существование многих антиклерикальных и особенно антимонашеских настроений в Англии до эпохи Тюдоров очевидно и естественно. Духовенство в совокупности обладало огромным богатством и поразительными привилегиями, которые не могли не вызывать зависти и могли быть оправданы только в том случае, если их обладатели поддерживали высокий моральный и интеллектуальный уровень. О том, что в XV веке большая часть духовенства прискорбно отставала от любого подобного стандарта, свидетельствуют постоянные жалобы на их невежество, лень и безнравственность со стороны епископов и других вполне ортодоксальных критиков, таких как ректор Университета Оксфорда Томас Гаскойн[77]. Если в течение первых тридцати лет правления Тюдоров что-то и изменилось, то лишь в очень незначительной степени, поскольку кардинал Вулси, настоятель Колет и сэр Томас Мор единодушно осуждают невежество духовенства и сокрушаются о вручении священных орденов недостойным кандидатам. Более того, в 1490 году аббатство Сент-Олбанс, один из величайших монастырей королевства, оказалось в шокирующем положении безнравственности и беспорядка, в том же году Папа Иннокентий VIII приказал архиепископу Мортону выяснить условия домов цистерцианцев и других привилегированных орденов, где, как говорили, царила большая распущенность.

Ожесточенное отношение к духовенству проявилось в 1514 году, когда лондонского портного-купца Ричарда Ханна, поссорившегося с настоятелем, арестовали за ересь и бросили в тюрьму, где позже нашли повешенным. Хотя вполне вероятно, что он покончил жизнь самоубийством, присяжные коронера обвинили в убийстве епископа и двух других лиц, после чего епископу пришлось обратиться к королю с просьбой о беспристрастном судебном разбирательстве, поскольку лондонские присяжные наверняка осудили бы любого священнослужителя. Это ожесточение против прелатов усиливалось жадностью и высокомерием Вулси, который в течение первой половины правления Генриха VIII практически правил королевством. Падение кардинала не принесло популярности епископам, к этому времени в воздухе витали религиозные изменения, и скамья епископов вскоре разделилась на два лагеря, которые поддерживали, соответственно, Старую и Новую религии с яростностью, далекой от назидательной. Если бы не было серьезных антиклерикальных настроений среди буржуазии, представители которой образовали палату общин в парламенте 1536 года, Генрих не смог бы проводить свою политику подавления монастырей. Верно и то, что Кромвель, с помощью недобросовестных инструментов, собрал такой список монастырских злоупотреблений и коррупции, что это могло бы шокировать собрание неопытных людей, потребовавших уничтожения этих обителей греха. Но парламенты Генриха не были ни такими раболепными, ни такими простодушными, как воображали некоторые писатели. При случае они могли изменить или даже отменить меры, которые хотел принять король. Они прекрасно понимали, что обладание доходом в 200 фунтов в год не было настоящим испытанием добродетели и что закон, запрещающий все монастыри, имеющие доход ниже этой цифры как места отвратительного проживания, но сохраняющий все более богатые (несмотря на то, что согласно отчетам они были одними из самых злостных преступников), так что места, где сохранялась истинная религия, не следует понимать буквально. Таким образом, мы можем утверждать, что роспуск монастырей был преднамеренным актом или, по крайней мере, имел одобрение народа через его представителей в парламенте.

Упразднение монастырей не было совершенно неожиданным явлением. В 1514 году, за двадцать лет до разрыва с Римом, когда епископ Винчестерский Фокс основал Колледж Корпус-Кристи в Оксфорде, его первым намерением было создать колледж для монахов, но его друг, епископ Олдем Эксетерский, отговорил его, сказав: «Мой друг, неужели мы будем строить дома и обеспечивать средства к существованию для группы монахов-бродяг, чей конец и падение мы скоро увидим? Нет, нет, гораздо лучше, если мы позаботимся о росте образованности и о тех, кто своей ученостью принесет пользу церкви и обществу». Десять лет спустя кардинал Вулси с согласия Папы упразднил около двадцати самых маленьких монастырей и передал их владения своему новому колледжу в Оксфорде, который после его падения был основан королем Генрихом как Крайстчерч, и своей школе в Ипсвиче, которая так и не была завершена. Теперь остатки небольших монастырей были сметены. В Линкольншире и Йоркшире происходили восстания, самым грозным из которых было «Паломничество благодати», главным образом направленное на восстановление монашества, но это движение не получило большой поддержки. В течение следующих трех лет на уцелевшие монастыри постоянно оказывалось давление, и с помощью взяток и угроз почти всех глав крупных владений убедили сдать свои дома «по собственному желанию» королю… Некоторые, особенно аббаты Гластонбери, Рединга и Колчестера, отказались и были казнены по сфабрикованным обвинениям в государственной измене. Так, к 1540 году все монастыри Англии перешли в руки короля.

Ненависть к приходскому духовенству была вызвана их жадностью и пренебрежением к своим обязанностям. С давних времен признавалась обязанность каждого человека откладывать десятую часть своего дохода на служение Богу, в том числе и на содержание Церкви. Десятины — десятый сноп зерна, десятый агнец или поросенок, десятая часть прибыли от торговли — вскоре стали главным пожертвованием приходских церквей. Трения между теми, кто должен, и теми, кто требовал десятины, были неизбежны. Проведем современную аналогию. Очевидно, что каждый человек обязан вносить свой вклад в расходы на управление городом и страной, однако сборщики подоходного налога непопулярны и склонны вызвать недовольство там, где пытаются получить свои взносы при помощи излишне своевольных действий. Поэтому, когда священник пытался принудить к уплате десятины, отлучая неплательщиков, то есть отрезая их от Церкви и подвергая, таким образом, опасности их бессмертные души, многие считали, что подобное действие несовместимо с христианством. Духовенство проявляло жадность не только к десятинам. В случае смерти прихожанина священник мог требовать в качестве «погребения» кого-нибудь из скота усопшего, а если у него не было живого скота, то лучший предмет одежды или мебели, и во многих случаях священник реализовывал свое требование, хотя часто это означало лишение бедной вдовы ее единственной коровы, а значит, и средств к существованию.

Если настаивать на том, что «работник достоин своей платы» и что духовенство находилось в рамках своих прав, то следует указать, что многие из них никоим образом не были достойны того, что требовали. Очень часто фактическим владельцем церкви был мужчина или даже простой мальчик, который никогда не приближался к своему приходу. Многие из таких людей, более благородных по происхождению, чем по натуре, были «плюралистами», держали полдюжины приходов и исполняли свои обязанности, назначая самых дешевых викариев, каких только могли найти. Как мы уже говорили, значительная часть мелких священников признавалась искренними церковниками невежественными и недостойными. Неудивительно, что клерикальные писатели в ранние дни Тюдоров были вынуждены с грустью признавать непопулярность духовенства.

Парламент 1532 года покончил с вопиющими пороками мортуариев, плюрализма и отсутствия священнослужителей в приходах, и внес некоторые улучшения. Приход протестантской Реформации не сразу наполнил церкви множеством ангельских служителей. Наоборот, каждое изменение — к протестантизму при Эдуарде VI, обратно к католицизму при Марии и снова к протестантизму при Елизавете — означало отставку или изгнание более серьезного духовенства. Большая часть тех, кто сохранил свой заработок, были приспособленцами или, по крайней мере, людьми, способными приспособить свою совесть к переменчивым требованиям властей. Поэтому быстрого роста популярности духовенства не произошло, и мы видим, что в Лондоне при Эдуарде VI священников приходилось защищать от насмешек, оскорблений и даже нападок молодых горожан. Одним из главных изменений в статусе духовенства, которое внес протестантизм, стало их право вступать в брак. Римская система, согласно которой духовенству, составлявшему примерно двадцатую часть мужского населения, не разрешалось иметь жен, что приводило к очевидным злоупотреблениям. Тот факт, что примерно пятая часть бенефициарного духовенства состояла в браке в то время, когда Мария взошла на престол, показывает, что это разрешение было горячо принято. Однако это изменило и в некотором роде понизило положение сельских священников. Среди людей столь же высоких нравственных качеств (несмотря на то, что я говорил о развращенности Церкви, надо помнить, что таких всегда было достаточно), холостой священник стоял более обособленно от рядовых прихожан; не имея возможности, из-за своей должности, стать отцом семейства, он становился отцом своих прихожан. Женатый священник был более человечен, а также, поскольку тот, у кого были жена и дети, «давал заложников фортуне», то есть был более зависим от щедрости своей паствы. Так что более поздняя покорность священников во многом объясняется введением брака среди духовенства.

При рассмотрении доктринальных изменений этого периода необходимо помнить, что Англия в начале четырнадцатого века была сильно затронута еретическим учением Уиклифа и его последователей, лоллардов. Хотя власти огнем и мечом пресекали открытое исповедание лоллардизма, его доктрины все еще тайно и полутайно процветали во многих частях королевства, особенно в Лондоне, и готовили людей к восприятию очень похожего учения протестантских реформаторов. В первые года шестнадцатого века, до того, как Лютер бросил вызов Риму, ересь росла, несмотря на суровость церкви, так что в 1511 году итальянский секретарь короля Аммонио в шутку написал Эразму, что постоянное сжигание еретиков привело к повышению цен на дрова. Он добавляет, что, несмотря на это, их число растет, и, например, брат его слуги основал секту и даже приобрел некоторое количество последователей. И лолларды, и протестанты отвергали высший авторитет церкви и вместо него превозносили Библию. Римская церковь, в равной степени признавая Библию посланием от Бога, утверждала, что это послание должно быть истолковано простым людям теми, кто специально посвящен и подготовлен для этой цели, в то время как протестанты утверждали, что Библия может быть понята любым человеком, «находящимся в состоянии благодати». Таким образом, с протестантской точки зрения было важно, чтобы переводы Библии были доступны всем, в то время как римляне не одобряли распространения переводов и запрещали использование любых версий, которые не были ими приняты. Когда в 1526 году на континенте напечатали и ввезли в Англию контрабандой английскую версию «Нового Завета» Уильяма Тиндейла, епископы объявили ее еретической и предали копии огню не потому, что это был перевод, а потому, что книга содержала часть пропаганды, многие фразы были переведены таким образом, а примечания на полях сформулированы так, чтобы нападать на ортодоксальные доктрины Церкви. Не менее заметным последствием разрыва с Римом стал приказ короля Генриха 1538 года о том, что копия Библии на английском языке — «Большая Библия», подготовленная Джоном Роджерсом[78] и Майлзом Ковердейлом[79], представлявшая собой частично — перевод с латинской Вульгаты, а частично — переписанную работу Тиндейла — должна быть в каждом приходе. Результат был неутешителен, так как приводил к постоянным ссорам и препирательствам между невежественными, но самоуверенными читателями. С другой стороны, Библия в ряде слегка различающихся версий оставалась, даже во время реакции Марии, главным объектом изучения большинства англичан, которые хоть немного умели читать, и, таким образом, влияла не только на мнения, но и на мировоззрение поздней тюдоровской литературы.

Перевод церковных служб стал естественным продолжением перевода Библии. Английские молитвы для частного использования были известны издавна, но общественные богослужения в Англии, как и во всех католических странах, проводились на латыни — универсальном языке науки и грамоты. Преимуществом было то, что англичанин за границей или иностранец в Англии мог следить за службой так же, как если бы он был в своей приходской церкви. Но недостаток заключался в том, что даже в своей приходской церкви мало кто мог понять хоть что-нибудь, а многие и вовсе не понимали богослужения. К концу правления Генриха VIII архиепископ Кранмер составил английскую литанию, или форму молитвы, которую следует использовать в процессии, а в 1549 году, после того как воцарение Эдуарда VI сделало протестантизм государственной религией, он издал полный текст английского молитвенника. Этот Первый молитвенник Эдуарда VI был основан на проверенных столетиями латинских молитвах и по стандарту чистой литературы являлся шедевром английского языка. Он заменил множество богослужебных книг, и в нем старые службы были объединены в утреннюю молитву, а вечерня и повечерие — сжаты в вечернюю молитву. Тремя годами позже, в 1552 году, был издан Второй Молитвенник, по своему тону еще более подчеркнуто протестантский. После того как его отменила королева Мария, восстановившая старые латинские богослужения, он был возрожден и утвержден Елизаветой с очень небольшими изменениями (из которых самым важным было изменение слов освящения, которое сделало допустимой веру в Реальное Присутствие) и продолжает использоваться практически без изменений вплоть до настоящего времени.

Крупным изменением, внесенным английским молитвенником, было преобразование мессы в причастие. Для обеих сторон Евхаристия была центральной чертой христианского богослужения. Римская месса была жертвоприношением, постоянным повторением добровольной смерти Христа, протестантское причастие было воспоминанием об этой смерти, перенесенной однажды и действенной на все времена. Католики, придерживаясь учения, известного как Пресуществление, считали, что в момент освящения хлеб и вино превращаются в настоящие Тело и Кровь Христовы; лютеранские протестанты, под чьим влиянием был составлен Первый Молитвенник, считали, что происходило мистическое изменение, благодаря которому элементы, хотя и остались хлебом и вином, содержали духовное тело и кровь. Швейцарская протестантская школа во главе с Цвингли считала, что хлеб и вино неизменны и носят чисто символический характер. Со времен издания Второго Молитвенника среди английских реформаторов преобладало существенное влияние швейцарской школы. Учение о пресуществлении стало разделительной линией между старой и реформатской церквями, люди не только спорили о его истине, но и отдавали свои жизни; одни считали свое поклонение Таинству священным (освященной облатке), те, кто не верил в это, отождествляли такое поклонение с идолопоклонством. Каждая сторона с энтузиазмом уверяла в истинности своих взглядов, считая других преступно заблуждающимся и греховно упрямыми.

С поклонением Таинству был связан весь вопрос об обожании образов и реликвий и почитании святых — практиках, которые подвергались нападкам со стороны лоллардов и еще более яростным нападкам со стороны протестантов. Невозможно провести грань между религией и суеверием, и образ, который для одного человека мог стать подспорьем для размышлений о достоинствах святых, для другого был талисманом с магическими или чудотворными свойствами. Католическая церковь защищала верующего, преклонившего колени перед образом, считая: «Он говорит не с изображением, которое сделал плотник и нарисовал художник, если только он не глупец». Утверждение было достаточно верным, но оно не учитывало большой процент глупцов среди населения, не говоря уже о значительной части мошенников, которые были готовы использовать эту глупость, поощряя подношения определенным образам в своих церквях или монастырях. Соприкосновение с чудотворным образом или чудотворными реликвиями делало церковь центром паломничества — местного, национального или общеевропейского. Святыни, такие как святилища св. Фомы (Беккета) Мученика в Кентербери и Пресвятой Богородицы в Уолсингеме, привлекали паломников со всей Европы, некоторые из которых были благочестивыми, другие искали исцеления от болезней, а третьи просто желали осмотреть достопримечательности. Среди последних был великий ученый Эразм, ортодоксальный католик, но человек, обладающий проницательностью и чувством юмора, который в 1512 году оставил остроумный отчет о своем посещении Уолсингема, описывая жадность и невежество хранителей реликвий и абсурдность самих реликвий. В этих святилищах действительно происходили замечательные исцеления, и те перечни чудес, которые сохранились, кажутся столь же подлинными, как и свидетельства, которые в наши дни сыплются в офисы каждого продавца запатентованных лекарств, но иногда заслуги благочестивых умерших использовались в политических целях. В самом начале эпохи Тюдоров, когда трон Генриха VII еще не утвердился прочно против соперников-йоркистов, могила последнего ланкастерского короля, благочестивого, кроткого, но некомпетентного Генриха VI в Виндзоре превратилась в центр паломничества, в его честь сочиняли службы и собрали обильный урожай чудес. Генрих VII обратился к Папе с просьбой официально канонизировать своего королевского тезку, который уже был неофициально причислен к лику святых, но цена отпугнула бережливого короля, да и политическая необходимость отпала, когда трон окончательно закрепился за ним. В качестве контраста мы можем отметить действия Генриха VIII после разрыва с Римом, когда он напал на самого популярного из всех английских святых, Фому Кентерберийского. Чтобы воспрепятствовать духовенству сопротивляться его власти, король приказал объявить Бекета не святым, а предателем за его оппозицию Генриху II, вычеркнуть его имя из всех богослужебных книг и сжечь его кости. Этот процесс глубоко потряс всех ортодоксальных католиков, чьи предшественники сожгли кости Уиклифа, а их преемники, при Марии, сожгли кости Бусера.

Падение Бекета сопровождалось разграблением его святыни, которая с ее сверкающими реликвиями, оправленными в золото, считалась одним из самых величественных зрелищ в христианском мире. Богатство, расточавшееся двенадцатью поколениями пилигримов, теперь ушло в казну Генриха VIII, и его кульминация славы — рубин, подаренный Людовиком VII, пламенное великолепие которого описывали итальянские путешественники времен Генриха VII, отныне сиял на руке короля. Та же участь постигла и другие святыни по всему королевству, эти центры богатства, искушавшие экстравагантного короля. При Эдуарде VI и Елизавете объявили войну образам, сначала тем, которые считались объектами суеверного почитания, а затем и всем остальным. Статуи, резные и расписные алтари, витражи безжалостно уничтожались или искажались, кроме того, реформаторы были так далеки от отношения св. Павла к «хвале крестом», что крест или распятие с сопутствующими фигурами Пресвятой Богородицы и св. Иоанна, которые практически в каждой церкви обозначали разделение между алтарем и нефом, были снесены, и даже использование крестного знамения при крещении некоторые начали считать суеверием. Чистилище осуждалось реформаторами как небиблейское, молитвы за умерших были запрещены, а памятники с надписями, просящими молиться за тех, кого они поминали, разрушались ревностными вандалами. До Реформации стены церквей были покрыты картинами на библейские, аллегорические или легендарные сюжеты, но теперь их выбелили и заменили аккуратно написанными текстами, возможно, более поучительными для тех прихожан, которые умели читать, но уж точно менее декоративными.

Каким бы ни был выигрыш в чистоте учения, Реформация нанесла сокрушительный удар по красоте поклонения. Падение монастырей превратило в руины многие из лучших храмов королевства — не только великолепных по своей архитектуре, но и полных прекрасных памятников. Ни у кого не хватило духа спасти эти шедевры. Ни их историческое значение, ни красота не уберегли их. Ренессанс ввел в моду восхищение искусством греческих и римских времен, но искусство более близкого прошлого ценилось мало. Огромные количества сокровищ, посуды и драгоценностей, захваченных в монастырях, в том числе неподражаемые шедевры средневекового мастерства, бросали в плавильный котел. Позже, когда уполномоченные Эдуарда VI отобрали у приходских церквей все, кроме единственного комплекта сакраментальных сосудов, необходимых для причастия, эту добычу постигла та же участь. В одном списке, составленном в 1550 году, зафиксирована переплавка почти ста тысяч унций церковной утвари. Мало кто понимает, насколько богатыми были украшения даже в небольших церквях. Во многих деревенских храмах было больше утвари, чем сейчас может продемонстрировать большинство соборов, и это помимо наборов цветных и вышитых облачений, фасадов алтарей, знамен и драпировок. Все это великолепие уничтожили реформаторы, и хотя грабежи завершились со смертью Эдуарда VI и были остановлены при Марии, но вспыхнули с новой силой при Елизавете. Во время римской мессы многие прихожане не принимали причастия, а те, кто принимал, получали только хлеб, вино же было только для священников. В реформированном Причастии все присутствующие получали и хлеб, и вино. Таким образом, маленькие и неглубокие старинные чаши оказались непригодны, и их приказали заменить «большими чашами», так что едва ли хоть в одном приходе из ста сохранились дореформационные кубки.

С менее сложным ритуалом пришла большая формальность поклонения. Католическая церковь учила, что долг каждого человека слушать мессу каждый день, если это возможно, обязательно по воскресеньям и в дни святых. Совершенно очевидно, однако, что даже те, кто соблюдал эту обязанность, не считали нужным присутствовать на всей службе, они входили и выходили, когда им заблагорассудится, но старались присутствовать в момент освящения. В государственной церкви Елизаветы гражданские власти под угрозой штрафа принуждали к участию в утренней молитве. К этому времени религия отождествлялась с политикой, и человек, который дистанцировался от церкви, очевидно, мог быть католиком, из чего делали вывод, что он был нелояльным или, в лучшем случае, нерешительным подданным королевы. Аналогичные изменения произошли и в проповеди. Во времена католической церкви священник должен был проповедовать и наставлять свою паству, но этим долгом часто пренебрегали. Ортодоксальные епископы постоянно порицали медлительность своего духовенства в этом отношении, а протестанты постоянно издевались над католиками, называя их «бессловесными псами». В переходный период в начале правления Эдуарда VI Хью Латимер[80], очень трудолюбивый и энергичный проповедник, сожалел о нерадивости епископов и духовенства в проповеди. С другой стороны, и Марии, и Елизавете приходилось ограничивать поток проповедей, наделяя правом проповедовать тех, кто имел специальное разрешение, а прочее духовенство должно было использовать «благочестивые проповеди», напечатанные для этой цели. Правила, изданные в Линкольне в 1584 году, типичны для елизаветинского отношения: мистер Джерминс должен был проповедовать по воскресеньям днем и по средам утром, чтобы объяснять людям их обязанности по отношению к Богу и королеве. Половина всех жильцов каждого дома старше двенадцати лет, не будучи больными, должна была присутствовать на проповеди каждое воскресенье утром, и по одному от каждого дома — на проповеди после обеда в воскресенье и в среду. Метод отбора жертв не ясен. Население не всегда воспринимало это с воодушевлением, например, прихожанин Фекенхема попал в беду из-за того, что сказал, что «пойдет на луг и под живой изгородью услышит проповедь не хуже любой, произнесенной этим священником». В памфлете, составленном в форме диалога, Кеппер, типичный торговец, говорит священнику: «По-моему, не имеет большого значения, если у нас совсем не будет ученых людей… а что касается вашей проповеди, то вы, должно быть, согласитесь, что она не имеет значения, сколько бы мы ни слушали ее, все остаются при своем мнении». Правдивость этого утверждения подтверждается поведением проповедника, посетившего Стэнфорд-ле-Хоуп в 1591 году и «в своей проповеди обрушившегося на пастора, назвав его тупым псом, неуправляемым и неуравновешенным, убийцей их душ, и различными другими непристойными словами, сравнил его с Кореем, Дафаном и Авироном». К этому времени разногласия внутри реформатской церкви действительно стали серьезными, началась борьба между умеренными англиканами и крайними пуританами, которая должна была в конечном итоге привести к отделению инакомыслящего или нонконформистского движения от Англиканской церкви в 1662 году.

«Скажем несколько слов о той справедливой похвале, которой наша нация по праву заслуживает: невозможно отрицать, что как и во все прежние века они были людьми, полными деятельности, путешественниками и искателями отдаленных уголков мира, так и в нынешнее славнейшее и несравненное правление ее превосходнейшего величества, ее подданные, при особом содействии и благословении Божием, превзошли все народы Земли в поиске самых отдаленных уголков и частей света» — Хаклюйт.

За исключением морского сражения с Испанией во второй половине царствования Елизаветы, политика Тюдоров была миролюбивой, а военные походы по большей части были короткими и мелкомасштабными. Между тем в военной истории, как и во многих других отношениях, это был важный переходный период, период развития огнестрельного оружия. Порох в английской армии начали использовать за полтора века до восшествия на престол Генриха VII, но только при его потомках он стал играть преобладающую роль, и только во времена Елизаветы ручной пистолет окончательно заменил длинный лук. В самом начале царствования Генриха VIII к растущей популярности огнестрельного оружия для спортивных целей относились с неодобрением, поскольку использование такого оружия и арбалетов было запрещено, а практика стрельбы из лука предписывалась парламентским актом — но, очевидно, безрезультатно. Даже в 1577 году консервативные джентльмены, такие как Уильям Харрисон, сожалели об упадке английской стрельбы из лука и не понимали, что времена изменились.

Постоянной армии в то время еще не было, хотя Генрих VII учредил небольшой отряд постоянных войск, гвардейских йоменов, чей тюдоровский мундир знаком нам по «пожирателям говядины» из Тауэра. Кавалерия, считавшаяся наиболее важной частью армии, состояла в основном из добровольцев, набранных дворянами, каждому из которых поручалось собрать определенное количество солдат. Многие дворяне хранили в своих домах доспехи и оружие, достаточные для снаряжения от шестидесяти до ста человек, остальные солдаты экипировались городами, где для обеспечения их снаряжением специально выбирались группы граждан. Вся кавалерия носила более или менее полные комплекты латных доспехов, а офицерские доспехи искусно украшались рифлением, тиснением или гравировкой. Никогда еще доспехи не были столь великолепны с художественной точки зрения, как в тот период, когда они начали терять большую часть своей оборонительной ценности из-за проникающей способности огнестрельного оружия при стрельбе с близкого расстояния. Даже пехота, или, по крайней мере, отборные войска, с их камзолами и шляпами с перьями, их пиками с кисточками и сложными алебардами (топоры с длинной ручкой), были более живописны, чем войска прежних или более поздних времен. Большая часть пехоты была наборной. Номинально все трудоспособные мужчины в возрасте от 16 до 60 лет должны были служить, и время от времени лорды-лейтенанты собирали и проверяли силы различных графств. По словам Харрисона, к сбору 1575 года призвали 1 172 674 человека, и он считает, что, вероятно, еще 400 000 человек избежали призыва. Тот же писатель поясняет, что запас доспехов держался в каждом городе и деревне в определенном месте, так что даже в самом бедном селе их было достаточно для трех-четырех воинов, таких «как один лучник, один стрелок, один пикинер и один билльман». Несмотря на внушительное количество доступных войск, их боеспособность была рассчитана скорее на то, чтобы вселить страх в командиров, чем в противника, поскольку большинство из них совершенно не умело обращаться с оружием. Особенно это касалось аркебуз и мушкетов, тяжелых, неудобных ручных ружей, для эффективного использования которых требовались навыки и опыт. Во времена королевы Марии на лондонских маневрах большинство мужчин были торговцами, не привыкшими к оружию, «когда им давали аркебузы, стреляя ими, они ломали свои орудия, одни ранили свои лица и руки, а другие — своих товарищей, некоторые обжигались порохом, это вызывало страх, что подобное может случиться в бою и они нанесут больше вреда своим товарищам, чем врагу».

Ввиду низкой эффективности и громоздкости уездного ополчения определенная часть войск формировалась в «обученные отряды», и, поскольку более богатые члены склонялись к уклонению от учений, в 1599 году был издан указ, предписывающий записывать их на иностранную службу. Роты разделялись на эскадрильи и ряды и начинали изучать значение команд и сигналов, подаваемых барабанным боем, затем они учились маршировать. Мушкетные учения начинались с того, что войска маршировали гуськом мимо цели и целились в нее. Тех, кто имел хоть какое-то представление о том, как обращаться с оружием, инструктировали дальше. Они должны были стрелять первыми, используя только «заправку», то есть порох в мушкетной чаше, затем — половинными зарядами и наконец полным зарядом и пулей. Этот метод воодушевил бы многих, кто «из-за грубости своих орудий» (аркебуза, вероятно, брыкалась, как мул), пугался и «либо щурился, либо отдергивал голову, из-за чего не достигал идеального уровня, но стрелял наугад». Об ожидаемой точности выстрелов можно судить по тому факту, что стрельба должна была вестись по мишеням шириной 4 фута 6 дюймов на расстоянии 150 шагов.

Живописный летописец Эдвард Холл сохранил для нас отчет о сборе лондонских горожан в 1540 году, когда угрозы «ядовитого змея, Павла, епископа Римского», казалось, могли привести к вторжению в Англию. Униформа лондонцев была белого, непригодного для использования цвета, который, по-видимому, был популярен в армии с тринадцатого по семнадцатый века. По этому случаю все богатые горожане надели одежды из белого шелка и украсили свои шлемы шелковыми шапками, плюмажами и золотыми цепями, при этом алебарды и секиры были позолочены. У констеблей были куртки из белого шелка, у нижних чинов — белые суконные мундиры с гербом города. Лорд-мэр, напротив, был в полных доспехах, поверх которых накинул черный бархатный плащ. Его шлем и топор везли два конных пажа в малиновом бархате и золотой парче, его сопровождали четыре лакея и шестнадцать рослых алебардщиков в одеждах из белого шелка, скроенных по немецкой моде, «надутых и расшитых красным сарценетом», с перьями и фибулами на шапках. Кроме простых солдат, там были менестрели и четыреста «виффелеров», обязанность которых состояла в том, чтобы сдерживать толпу, и самые высокие мужчины каждого округа несли тридцать штандартов с городским гербом. Весь отряд вышел на открытые поля в Майл-Энде, где они «кружили и ходили», то есть практиковались в маршировках и построениях, пока все поля не покрылись огромным лесом пик. Около восьми часов они двинулись, сначала полевая артиллерия, затем барабанщики и флейтисты, затем капитан артиллеристов с четырьмя алебардщиками, за ними артиллеристы или аркебузиры, марширующие четверками, которые проходили мимо короля, сидящего у новых ворот в Вестминстерский дворец. С 9 утра до 4 вечера процессия численностью 15 000 человек прошла мимо собора Святого Павла, а первая дивизия — через Вестминстер и парк Сент-Джеймс и вернулась в Холборн до того, как другая миновала собор Святого Павла.

При Елизавете войска на службе обычно носили одежду синего цвета. Таким образом, солдаты, отправленные из Ливерпуля в Ирландию в 1567 году, должны были иметь рясу (или безрукавку) из бледно-голубого йоркширского сукна, куртку из оленьей кожи и красную шапку, лук из тиса, связку стрел, меч и кинжал. А на другом конце страны новобранцы из Гастингса носили «рясы из синего сукна», хотя цвет часто оставался на усмотрение местных властей. Полное обмундирование простого солдата в 1599 году состояло из: рясы из кентского сукна на хлопчатобумажной подкладке, парусинового камзола с белой льняной подкладкой, двух голландских рубах, пары «венецианок» (бриджи) из сукна, трех пар кирзовых чулок, цветной шапки и трех пар кожаных башмаков. Одежда офицера идентична, за исключением фетровой шляпы и таких деталей, как серебряный галун и шелковые пуговицы. К сожалению, было немало примеров мошенничества и нечестности в связи со снабжением солдат, властям приходилось постоянно жаловаться, что новобранцы были «развязными и оборванными людьми без одежды, доспехов, оружия и денег в кошельке». «Отряд отъявленных негодяев, оборванных, без одежды, без доспехов и в таком жалком состоянии, что офицеры боятся, что большая часть их будет голодать от нужды и холода, как только они окажутся на другой стороне». Сразу после разгрома Армады Энтони Мартен[81] писал: «Кроме того, в снаряжении солдат всегда совершались большие злоупотребления со стороны тех, кто нес за них ответственность. Коррупция процветает. Ибо самые лучшие и сильные, лучше всего обученные и наиболее способные служить, освобождены от этого, а вместо них назначаются молодые слабаки, не обладающие ни силой, ни умением, ни способностями». Многие современники Шекспира могли стать прототипами для его персонажа Фальстафа, вербующего своих «сто пятьдесят оборванных блудных сыновей», на которых есть всего полторы рубашки, и берущего взятки за то, чтобы здоровые Молди и Буллкальф остались дома. Прибавьте к этому тот факт, что значительную часть рекрутов составляли мужчины, выпущенные из тюрем под условие службы в армии, так что неудивительно, что многие дезертировали — в 1602 году многие разбежались прежде, чем добрались до Лондона, а те, кто остался, были не дисциплинированы и беспорядочны. В Честере постоянно бунтовали ирландские войска, так что пришлось по меньшей мере три раза возводить на рыночной площади виселицу, чтобы усмирить их. Даже на постоянной службе дисциплина была слабой, а армейские уставы, хотя и достойные восхищения на бумаге, практически игнорировались. Хищения запрещались под страхом наказания, но когда это случалось, солдатам на месяцы задерживалось жалование, а то и вовсе не выплачивалось и все присваивалось офицерами. Интендантство было совершенно бесполезным, и войска вынуждены были жить за счет грабежей. Обычно не предпринималось никаких попыток контролировать их при штурме города. В 1553 году английские войска действовали вместе с испанцами при взятии Сен-Квентина, и, вероятно, участвовали в последовавшей за этим оргии убийств и жестокости. Это всегда было, и, вероятно, будет неотъемлемой частью войны. Летописец с гордостью отмечает, что в 1522 году лорд Дакр[82] и его войска на шотландской границе «действовали так доблестно, что сожгли город Келси и 80 деревень», а английские командиры с тихим удовлетворением отмечают систематическое истребление ирландских крестьян. Контроль офицеров над рекрутами был далеко не полным, в Гиене в 1513 году войска фактически вынудили своих командиров вернуть их в Англию, к огромному неудовольствию короля. Не было также никаких причин, по которым войска должны были бы испытывать особую преданность своим офицерам или своей стране. Вынужденные служить в армии, они терпели тяготы войны и слишком часто возвращались в Англию искалеченными и сломленными, чтобы терпеть еще большие лишения, боль и нищету. Некоторым из наиболее удачливых предоставлялись места в богадельнях, некоторые получали пенсии — небольшие и неохотно выплачиваемые, а остальным разрешали заниматься попрошайничеством. О состоянии, в котором возвращались многие солдаты, говорится в письме, написанном из Рая в феврале 1598 года: «Мы осмотрели больных и немощных солдат в Рае и нашли восемьдесят с лишним человек, которые находились в городе восемь дней, в крайне жалком виде, полные физических недугов, удивительно больные и слабые, некоторые были ранены, у некоторых были отрублены пальцы ног, ноги гнили, некоторые хромают, кожа и плоть их ног разорваны, все они без денег, без одежды, способной прикрыть их наготу, все полны паразитов, которые, без сомнения, сожрали бы их в самое короткое время, если бы мы не предоставили им самое быстрое снабжение. Потому мы были вынуждены вымыть их тела в душистой воде, снять с них всю их одежду и одеть в новые рубашки, камзолы, бриджи и брюки, специально для них сшитые».

Из восьмидесяти человек спасли только сорок восемь, и многие из тех, кто их приютил или ухаживал за ними, заболели и умерли. Только в самом конце царствования Елизаветы, в 1601 году, был принят закон, возлагавший ответственность за содержание солдат на приходы, из которых они набирались, хотя за сорок лет до этого Джон Монтгомери упрекал народ в пренебрежении солдатами: «Таким всегда было наше недружественное и неестественное обращение, ибо в то время, когда войны завершались, выплата жалования солдатам также прекращалась без какого-либо дополнительного пропитания или других благ, хотя благодаря своей доблести и достойной службе они заслуживали чести и хорошей жизни. Многие достойные мужчины за эти несколько десятков лет лишились жизни на виселице, среди них, я знаю, было много хороших воинов, которые во многих походах служили во имя чести своих господ. Увы! Крайняя нужда заставила их совершать преступления».

Судьба простого солдата, отпущенного без пенсии и работы, терпящего пренебрежение своих современников, пока он не обращал на себя их внимания, став преступником, и игнорируемого историками, представляет собой более мрачный контраст с блестящим состязанием благородных рыцарей. Турниры и ратные подвиги, которые были естественной чертой четырнадцатого века, когда борьба была единственным занятием джентльмена, возродились при Тюдорах и вошли в моду. В 1511 году Генрих VIII отпраздновал рождение своего недолго прожившего сына Генриха большим турниром, в котором он и его знатные друзья принимали участие под романтическими именами. Король принял титул «Верное сердце», над чем впоследствии так иронично подшутила история. Во многих других случаях, и особенно на Поле золотой парчи, Генрих проявил себя искусным рыцарем, и даже в 1581 году турнир все еще являлся частью великолепного развлечения французских послов. Турнир эпохи Тюдоров был спортом, с судьями и сложной системой оценивания, и если даже он не был таким опасным, как современный футбол, то не был лишен риска для жизни, о чем свидетельствует тот факт, что Генрих II Французский погиб на турнире в 1559 году, а Генрих VIII в 1524 году был буквально на волосок от смерти из-за копья герцога Саффолка[83]. Тем не менее, это воспринималось скорее как романтическое зрелище, нежели подготовка к настоящему военному делу, ведь времена одиночных боев были в прошлом и победа все больше и больше зависела от простых солдат.

Когда в 1514 году английская армия вышла на поле боя в Кале, она состояла из трех традиционных дивизий. Авангард состоял из двух флангов, по 300 человек на каждом, впереди которых шли в качестве разведчиков люди с границ Нортумберленда — выносливые и осторожные противники шотландцев — верхом на легких лошадях. Затем следовали главные силы, триста германских наемников, за которыми шли войска под «знаменем Красного Дракона (Тюдоров), затем войска под знаменем Богородицы, а затем — под знаменем Троицы, под ним же были все королевские дворовые слуги, затем шло знамя герба Англии, которое нес сэр Генри Гилфорд[84], там был сам король, а также множество других знатных мужей и прочие в количестве 3000 человек». На каждом фланге немцев было по 600 человек, а арьергард состоял из 800 пеших и 400 конных копий. За ними следовал артиллерийский эшелон с различными орудиями и повозками, насчитывавший 1300 человек, нуждавшихся в услугах 1900 человек, из которых около половины были «хорошими бойцами». Небольшие пушки, такие как фальконе, сакры и миньоны, стреляющие железными ядрами от двух до восьми фунтов, вплоть до восемнадцатифунтовых кулеврин, были привычными полевыми орудиями, но применялись и тяжелые орудия, такие как пушка и василиск, которые весили от трех до четырех тонн и стреляли снарядами весом в шестьдесят фунтов, и большие бомбарды, или минометы, стрелявшие снарядами весом до 250 фунтов, которые использовались исключительно для осады. На случай осады требовался корпус инженеров, то есть горняков, плотников и кузнецов. Ибо, как замечает офицер шотландской экспедиции 1560 года, «есть только три способа завоевать форт: голод, атака и подкоп», он также заявляет, что для последней цели «будут служить угольщики Ньюкасла». Интересно отметить, что он предвосхитил одну из особенностей англобурской войны, предложив установить некоторые из корабельных орудий на колеса для применения в полевых условиях. Что касается осады Терруэнна 1514 года, то там мы находим применение «ядовитого газа». Оборонительные траншеи вокруг города содержали «различные глубокие ямы для окуривания с целью, чтобы при нападении военные отравились и прекратили наступление».

Однако свою военную славу Англия приобрела именно на море, а не на суше. В прошлом наши солдаты заслужили вечную славу в битвах при Креси, Пуатье и Азенкуре, и в лучшем случае могли надеяться восстановить часть своей древней, а ныне потускневшей славы. Что касается наших моряков, то у них не было таких великих традиций, и в начале правления Тюдоров французы превосходили их как воины, венецианцы как торговцы, а португальцы и испанцы — как исследователи. Когда Генрих VII взошел на трон, английский флот не только не имел истории, но и вообще не существовал — если не считать полудюжины небольших торговых кораблей, принадлежавших короне и оснащенных пушками на случай необходимости. Генрих заложил основы военно-морского флота, построив два больших военных корабля, «Регент» и «Суверен», а также несколько кораблей поменьше. Его сын воспринял эту идею с таким энтузиазмом, что за первые три года его правления построили восемь новых кораблей и еще девять купили. В августе 1512 года новый флот под командованием молодого сэра Эдуарда Говарда[85] на «Мэри Роуз»[86] столкнулся с французами у Бреста. После непродолжительной канонады большая часть французского флота обратилась в бегство, но их самый большой корабль, «Кордельер», практически был захвачен «Регентом». Последовала отчаянная борьба, но как раз когда «Кордельер» был на грани захвата, его обойма загорелась, пламя быстро распространилось и оказалось невозможным разделить два корабля, так что оба они погибли. Удалось спасти менее 200 человек из 700, составлявших экипаж «Регента», в то время как из еще большего экипажа его противника спаслись только шестеро. Английский флот умело управлялся и, кажется, вселил благоговейный ужас в сердца французов, хотя, к сожалению, адмирал Эдуард Говард, после блокады Бреста, отдал свою жизнь в лихой, но опрометчивой попытке отбить эскадру галер, прибывшую из Средиземного моря. Галеры, приводимые в движение веслами, вероятно, никогда не играли большой роли в английском флоте. Хотя в последний год своего правления Елизавета владела шестью такими судами, похоже, они использовались только как буксиры и для церемониальных представлений. Требуя экипажи от 100 до 300 гребцов, они были очень дорогими, если только не применялся рабский труд, и, хотя они были полезны в не имеющем выхода к океану Средиземноморье, но совершенно не подходили для открытых морей. В безветренную погоду они были грозны, и с их помощью достигались такие успехи, каких французы добились во время правления Генриха VIII. В 1514 году галеры сожгли небольшой городок Брайтон, и только галеры из всего огромного флота, собранного Францией в 1545 году, напали на английский флот в Портсмуте, но даже тогда им пришлось поспешно отступить, как только подул ветер, достаточный, чтобы наши корабли могли перейти в наступление. Именно в тот раз, когда наши корабли стояли в море, «Мэри Роуз» затонула в гавани Портсмута из-за недисциплинированности команды, которая не позаботилась закрыть иллюминаторы, так что вода хлынула через них, и корабль со всем экипажем стремительно затонул.

«Мэри Роуз» водоизмещением около 500 тонн была одним из крупнейших кораблей флота, самым крупным из которых был «Генри Грейс э’Дью» водоизмещением более 1000 тонн, построенный в 1514 году. На этом большом корабле было два яруса тяжелых орудий от шести до шестидесяти фунтов, а на его высокой корме располагались еще три яруса легких орудий. Он был гордостью флота и короля, и как таковой, по-видимому, был слишком ценным, чтобы рисковать им в бою, так что его военно-морская карьера прошла без происшествий. Генрих VIII проявлял живой интерес к кораблестроению и даже сам спроектировал тип легкого быстроходного корабля, более или менее соответствующий фрегатам более поздних времен. О том, что тюдоровские кораблестроители знали свое ремесло, свидетельствует тот факт, что многие из их кораблей оставались в эксплуатации в течение пятидесяти и более лет и что во время правления Елизаветы ни один корабль королевского флота не был утрачен в результате шторма или стихийного бедствия. Рост военно-морского флота был устойчивым, к моменту смерти Генриха он насчитывал более пятидесяти судов, из которых примерно половина были водоизмещением более 100 тонн, а шесть из них — более 500 тонн. Даже при Эдуарде VI и Марии мощь флота сохранялась на бумаге, хотя на деле он, конечно, очень ослабел, так как большая часть кораблей стояла на приколе в гавани и приходила в упадок, в то время как некоторые из лучших сдавались в аренду купцам для торговых целей. Результат сказался в декабре 1557 года, когда Кале был внезапно атакован французами и сдан, главным образом потому, что невозможно было собрать флот для его обороны. Урок был усвоен. Одной из первых мер правительства Елизаветы стала постройка ряда новых кораблей, и со дня ее вступления на престол флот поддерживался в состоянии мореходности.

Общая тенденция елизаветинских инженеров заключалась в том, чтобы все больше и больше полагаться на тяжелые орудия, особенно на 18-фунтовые кулеврины, и сокращать количество маленьких орудий, немногим более эффективных, чем аркебузы, которых было много на ранних кораблях, таких как «Суверен». Таким образом, высокие многоярусные корабли начали исчезать и преобладающим типом стал корабль с плоской палубой, с низким ютом или вообще без него — тип, с которым гораздо легче обращаться в ненастную погоду. С изменением комплекции изменилась и тактика, которая строилась теперь на удаленной стрельбе, в отличие от ближнего боя прежних дней, когда главная идея комбатантов заключалась в том, чтобы находиться рядом с противником и вести морской бой примерно так же, как сухопутный. Испанцы, с их консервативными и аристократическими традициями, придерживались старинного типа судов, презирали матросов как необходимое зло и комплектовали свои корабли преимущественно солдатами. Таким образом, в борьбе с Армадой основное различие между воюющими сторонами заключалось не в численности, которая была почти одинаковой, и не в тоннаже, в котором англичане очень мало уступали, а в типах кораблей. Высокие испанские корабли могли показаться сухопутному человеку более грозными, чем их низкорослые противники, но они были гораздо менее удобными в управлении.

Хотя они имели большее количество вооружения, его основную часть составляли мелкие орудия, и они были расположены так, что большая часть их выстрелов неэффективно проходила через паруса и снасти противников, в то время как почти каждый выстрел англичан из более тяжелых орудий отражался на фюзеляже корпуса испанских кораблей. Поражение Армады имело огромное значение не только потому, что привело к подрыву могущества и, в еще большей степени, престижа Испании, но и как первый случай крупномасштабного «отступного боя». Испанским капитанам было приказано перед отплытием вступить в ближний бой с англичанами, и в этом случае их высокая конструкция, вооружение и количество солдат давали им огромное преимущество. Англичане, вполне естественно, отказались подойти и быть убитыми. Они окружили испанский флот, обстреливая его издалека, и безжалостно преследовали его вдоль Ла-Манша. Когда Армада бросила якорь у Кале на ночь, англичане выпустили на них флотилию пылающих брандеров, перед которыми они в замешательстве бежали. Когда же они повернули в Северном море, англичане возобновили свои обстрелы до тех пор, пока надменная Армада не сломалась и не бежала, преследуемая английскими боеприпасами, пока они не завершились, после чего штормы, обрушившиеся на разбитых и измученных испанцев, завершили работу английских орудий. За эффективность флота, разбившего Армаду, следует поблагодарить таких людей, как прославленный сэр Джон Хокинс[87], казначей военно-морского флота с 1578 года, и крупные судостроительные семьи Петтов[88] и Бейкеров[89], а также патриотические предприятия частных лиц. Энтони Мартен, писавший вскоре после победы, рассказывает: «Взгляните на новое строительство кораблей, сделавшее их сильными, легкими и проворными для битвы. И вы, почтенные, богатые и обладающие величайшей властью, последуйте хорошему примеру сэра Уолтера Рэйли, ведь он по собственной инициативе построил в прошлом году два таких корабля, которые, возможно, могли бы спасти всю Англию за один день. Заслуживают большой похвалы и г-н Аутрич, и Джобсон из Халла, и все, кто построил «Королевского купца»[90]. Благодаря счастливым успехам кораблей их имена никогда не будут забыты».

Сама Елизавета играет главным образом бесславную роль критика необходимых расходов, а ее министры — привычную роль правительственных ведомств, обвиняемых в том, что не предусмотрели обстоятельства, которые легче предвидеть после события, чем до него. Снаряды действительно закончились, но они расходовались в совершенно беспрецедентных масштабах. Снабжение флота было неудовлетворительным, но уж точно не хуже, чем обычно, и не хуже, чем можно было ожидать при примитивной организации того времени, и если «какое-то количество пива было плохим, то нет оснований полагать, как это делали моряки, что оно было причиной болезни, охватившей весь флот». Эта болезнь, которая скорее всего была сыпным тифом, возникла из-за грязного и антисанитарного состояния переполненных кораблей и представляла собой постоянную опасность. Французская экспедиция на остров Уайт в 1545 году прекратилась главным образом из-за начала этой эпидемии, а в экспедиции против Испании в 1589 году две трети английских войск погибли от болезней и из-за плохого питания. Сразу же после разгрома Армады лорд Ховард пишет: ««Елизавета», которая служила так же хорошо, как и любой другой корабль, с самого начала была заражена серьезной болезнью, так что из 500 человек, которые на ней находились, после того как она пробыла в Плимуте три недели или месяц, осталось всего 200». Он добавляет, что если больных высаживали на берег, то «люди таковы, что они скорее умрут, чем найдут в себе жалость, если им не заплатят». Как мы видим, матрос-инвалид жил не лучше, чем солдат в таком же бедственном положении, и надо отдать должное Хокинсу. Ведь если, с одной стороны, он начал торговлю негритянскими рабами, столь противную современным представлениям, то, с другой стороны, именно он организовал в Рочестере госпиталь для престарелых моряков и вместе с Дрейком открыл фонд для моряков-инвалидов.

Но, в конце концов, английское господство на море обязано не кораблям, не пушкам и не тем, кто их снабжал, а духу тех, кто ими управлял. Английский моряк времен Тюдоров считал себя выше не только любого отдельного иностранца, но и практически любого количества иностранцев, и его убеждение было оправдано. Во всех волнующих анналах того времени сквозит эта нота абсолютной самоуверенности и презрения к любому англичанину, который не решился бы столкнуться с огромными препятствиями. Его кульминация увековечена Теннисоном в «Мести», одном из лучших батальных стихотворений, описывающем последний бой сэра Ричарда Гренвилла[91]. Всем известно, что сэр Ричард, прежде чем повернуться спиной к испанцам, спокойно вошел в гущу их флота из пятидесяти трех кораблей, сразился с ними в одиночку, потопив четыре корабля, и отражал атаку за атакой, пока не были израсходованы все его боеприпасы, все его пики сломаны, половина его команды мертва, а он сам смертельно ранен. Он взорвал бы корабль, если бы команда разумно не настаивала на том, что они могут с честью спасти свою жизнь, сдавшись. Никто не понимал, что разбитая «Месть» была одним из двух кораблей английского флота, захваченных испанцами за все время правления Елизаветы, а вторым был «Иисус из Любека», вероломно атакованный испанцами в Сан-Хуан-де-Ульоа в 1568 году, и то, он был взят только после отчаянной обороны. В истории «Мести» можно провести параллели с событиями 1524 года, когда «Катерина» водоизмещением в 40 тонн под командованием Джона Маринера, с оставшейся на берегу из-за болезни частью экипажа, встретила у берегов Кента «шесть кораблей из Франции». Англичане отбивались от нападавших «стрелами и пиками, и битва продолжалась с 4 часов утра до 9, почти вся рота была изранена, а капитан погиб». В этот момент на помощь подоспел капитан Маркхэм на барке «Сэндвич». Шесть кораблей повернулись против него, и французы «из крупной артиллерии обрушили крышу барки и убили в ней матросов и после четырехчасового боя пробили его мачту».

Тем не менее, пока у них были стрелы, французы не могли взять их на абордаж, но когда они закончились, то противники «высадились все разом». Итак, два корабля были взяты, англичане потеряли 23 человека, французы — 27 убитыми и 80 тяжелоранеными, многие из которых впоследствии скончались.

Тот же дух сподвиг сэра Фрэнсиса Дрейка на то, чтобы в 1587 году «подпалить бороду королю Испании», войдя в Кадис и уничтожив испанские суда. В ходе этого сражения англичане столкнулись с рядом столь хваленых галер и пришли к заключению, что четыре линейных корабля могут сравниться с двадцатью любыми галерами, а на обратном пути они захватили португальскую каракку «Сент-Филип», (самый крупный тип вооруженного судна, использовавшегося для торговли с Востоком и соответствовавшего ост-индам более поздних времен). «Это была первая каракка, когда-либо вывезенная из Ост-Индии», и ее захват научил англичан, «что каракки не так уж грозны, и их можно захватывать» — что и было сделано в 1592 году, когда англичане взяли «Мадре де Диос» водоизмещением 1600 тонн, на тот момент — самое большое судно на плаву. Не отставали от своих собратьев из военного флота и представители торгового флота. В 1591 году лондонский «Центурион», «очень высокий вьючный корабль, но со слабым экипажем», имея на борту команду всего из 48 человек и мальчиков, успешно сопротивлялся нападению пяти испанских галер в течение пяти с половиной часов, отразив все их атаки и попытки забраться на него. До этого «Центурион» принял участие в битве десяти английских торговых кораблей против двенадцати испанских галер, которая закончилась полным поражением галер. Несколькими годами ранее, в 1586 году, «пять высоких и крепких кораблей, принадлежащих Лондону и предназначавшихся только для торгового плавания», — главным из которых был «Королевский купец» под командованием Эдуарда Уилкинсона, — по возвращении из Леванта были предупреждены что их поджидает флот из 20 или 30 галер. «Но это сообщение не смогло устрашить или смутить мужество наших людей, которые опирались на добродетель своего дела и обещание Бога быть спасенными от тех, кто без причины стремился к их гибели, обладали решительным умом, несмотря на все препятствия, сопряженные с путешествием по морю». Они столкнулись с одиннадцатью галерами, и после пятичасового боя три из них затонули, при этом у англичан был «один убитый и еще один раненый в руку матрос, которого мистер Уилкинсон утешал своим добрым словом, так что он не беспокоился о ране, радуясь чести победы и достойному отпору врагу».

Купцы эпохи Тюдоров должны были иметь мужественные сердца и крепкие корабли. Помимо регулярных вражеских сил, моря кишели пиратами всех национальностей. Формально они получали лицензию нападать на корабли держав, с которыми их собственная нация находилась в состоянии войны, но зачастую они не делали различий. В 1511 году, когда между Шотландией и Англией был мир, знаменитый шотландский пират Эндрю Бартон[92], нанятый против португальцев, кораблей которых в Северном море, вероятно, было немного, «нападал на королевские корабли, и ни один купец практически не мог спастись от него, таким образом он преследовал и грабил во всех устьях гаваней». В конце концов лорд-адмирал Говард «настиг его, и это был жестокий бой, англичане были свирепы, а шотландцы мужественно защищались, и каждый раз Эндрю свистел, чтобы подбодрить своих людей, но все же лорд Говард и его люди сошли на пиратскую палубу: затем англичане окружили со всех сторон, Эндрю был так тяжело ранен, что умер», — на что шотландский король разразился самым необоснованным негодованием. Надо признать, что англичане внесли свою и даже еще большую лепту в пиратство, и не без попустительства властей. Одним из обвинений в Билле об опале, по которому лорд-адмирал Сеймур[93] (брат протектора Сомерсета[94]) был приговорен к смерти, было то, что он поощрял пиратов и разделял их грабежи. В царствование Елизаветы пиратство практически приобрело статус признанной профессии. В 1563 году было известно 400 пиратов, многие из которых были выходцами из богатых семей, а десятью годами позже, когда графа Вустера[95] ограбили по пути в посольство, арестовали 900 пиратов, хотя казнили только троих, причастных к фактическому ограблению. Всех знаменитых моряков во главе с Дрейком, которые охотились на испанские корабли с сокровищами, испанцы, естественно, считали пиратами и едва ли могли дать им какое-либо другое название, но это не помешало королеве Елизавете забирать свою долю от их добычи.

Во время вступления на престол Генриха VII английская торговля не была очень обширной. Двумя наиболее важными отраслями были экспорт шерсти на континент, который находился в руках торговцев тканью с центром в Кале, и торговля тканью с Фландрией, которую вели купцы-авантюристы, чей континентальный центр находился в Антверпене. Также велась торговля вином с Гасконью и Испанией и рыбой с Исландией. Большая часть перевозок выполнялась кораблями Ганзейского союза, федерации балтийских и северогерманских портов, достигшей огромного могущества и богатства столетием ранее. Купцы Ганзы, чей английский центр находился на Стилл-ярд в Лондоне, уже давно обладали привилегиями, которые позволяли им торговать в этой стране на исключительно выгодных условиях, платя более низкие вывозные и ввозные пошлины, чем любые другие иностранцы и даже английские купцы. Процесс подрезания им крыльев, закончившийся полной отменой их привилегий в последний год правления Эдуарда VI, начался при Генрихе VII, который принял законы о мореплавании, вводившие дополнительные пошлины на товары, не перевозимые на английских кораблях. Генрих VIII принял аналогичные законы и стимулировал рост торгового флота, обещав вознаграждение в размере 5 шиллингов за тонну на всех судах водоизмещением более 100 тонн, построенных в Англии. Точно так же, при поддержке двух Генрихов, английские корабли вошли в Средиземное море и начали привозить из Леванта те пряности, шелка и другие предметы роскоши, в получении которых Англия до сих пор зависела от венецианских галер. Правда, с ростом турецкого военно-морского флота эта средиземноморская торговля прервалась на первые двадцать лет правления Елизаветы, но затем она возродилась, о чем свидетельствует основание Турецкой компании в 1581 году.

Тем временем географический центр торговли сместился, к выгоде Англии, из Средиземноморья в Атлантику. На протяжении всего Средневековья Средиземное море было каналом, по которому в Европу доставлялись караванные товары легендарного Востока. Взятие Константинополя турками в 1453 году закрыло черноморский путь и поставило под угрозу всю восточную торговлю. Купцы начали думать, как вести дела непосредственно с островами специй в Индии. Некоторые считали, что до них можно добраться, плывя на запад вокруг света. Среди них был Христофор Колумб из Генуи, но он долго не мог найти королевского покровителя, который снабжал бы его кораблями и людьми. Генрих VII был заинтересован в этом, но в 1487 году — слишком занят укреплением собственного положения на троне, и эта возможность ускользнула от него. Зато Изабелла Кастильская и ее супруг Фердинанд снарядили экспедицию, в ходе которой Колумб в 1492 году открыл Америку, или так называемую Вест-Индию. Пять лет спустя Генрих отправил через Атлантику пять бристольских кораблей под командованием венецианца Джона Кабота[96] на поиски острова Чипанго (Япония). Кабот открыл остров — то ли Ньюфаундленд, то ли Кейп-Бретон — и обошел материк, который, как он полагал, был Азией. Второе посещение в следующем году доказало, что эта земля не была ни Азией, ни страной, богатой специями, и попытки сына Джона, Себастьяна Кабота[97], а также более поздних авантюристов достичь Азии, обогнув север Америки, оказались безуспешными, а в некоторых случаях трагичными. Разочаровавшись в торговых судах, искавших северо-западный путь, англичане в 1553 году пытались найти северо-восточный проход, обогнув север Европы. Хотя руководитель экспедиции сэр Хью Уиллоби[98] погиб вместе с двумя кораблями, третий корабль, которым командовал Ричард Ченселлор[99], достиг Белого моря. Оттуда Ченселлор был доставлен в Москву, где его радушно принял царь Иван Грозный, в результате чего образовалась Русская, или Московская, компания, и между Англией и Россией установились важные торговые отношения.

В 1498 году португальский исследователь Васко да Гама открыл путь в Индию, пролегавший вокруг мыса Доброй Надежды. Португальцы ревностно охраняли монополию на этот маршрут, и, кажется, ни один английский корабль не воспользовался им до конца правления Елизаветы, но в 1553 году, через несколько месяцев после того, как Уиллоби отправился на север, Томас Уиндхэм[100] проплыл к западному побережью Африки, достиг Гвинеи и Золотого Берега, даже продвинулся вглубь страны к Бенину, и с этого времени англичане начали торговлю в этом районе, невзирая на протесты и слабое сопротивление португальцев. Джон Хокинс получил с африканского побережья рабов-негров, которыми он вел незаконную, но прибыльную торговлю с испанскими колониями в Новом Свете. От торговли с колонистами, вопреки испанским запретам, англичане вскоре перешли к еще более прибыльному занятию — грабежу испанских кораблей с сокровищами. Этот подвиг завершился знаменитой экспедицией Дрейка, когда он на «Золотой лани» водоизмещением 120 тонн прошел через Магелланов пролив и вверх, вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, дерзко грабя города и галеоны на своем пути, а затем вернулся через Яву с поразительной добычей грузов и драгоценностей.

Замечательные рассказы о мужестве и находчивости, проявленных авантюристами эпохи Тюдоров в торговле или пиратстве, изложил их современник Ричард Хаклюйт в труде «Основные путешествия английской нации», одной из самых увлекательных книг на английском языке. Не меньший интерес представляет история первых попыток колонизации, из семени которой выросла Британская империя. Еще в 1501 году появился план колонизации недавно открытых земель, но если и была предпринята какая-либо попытка его осуществить, то она, безусловно, потерпела неудачу, и только в 1584 году начали предприниматься серьезные попытки колонизации. В том же году сэр Уолтер Рэйли получил от Елизаветы разрешение занять и заселить ту часть побережья Америки, которую он назвал в ее честь — Вирджиния. Это предприятие не сразу увенчалось успехом, и постоянная колония появилась там только через несколько лет после окончания эпохи Тюдоров. Эту неудачу Ральф Лейн, первый губернатор Вирджинии, приписывал тому факту, что потенциальные поселенцы были людьми не того типа, одни ехали исключительно с намерением найти золото и серебро и, разочаровавшись в этой надежде, больше не проявляли интереса к колонии, у других «было мало понимания и осмотрительности и больше языка, чем требовалось». «Некоторые были слишком хорошо воспитаны, жили только в городах и не видели мира прежде. Поскольку они не находили там ни английских городов, ни прекрасных домов, ни привычной для них изысканной пищи, ни мягких постелей из пуха или перьев, страна воспринималась ими как нищая, и их отчеты сообщали об этом». Чтобы исправить это невежество, Лейн сделал отчет о стране, «товарах для торговли», различных продуктах питания и других полезных продуктах, среди которых: «Есть растение, которое растет само по себе, и жители называют его «упповок»… Испанцы обычно называют его табакко. Его листья высушивают и превращают в порошок, вдыхают его дым, всасывая его через глиняные трубки в желудок и голову, благодаря чему их тела особенно хорошо сохраняются и не знают многих тяжелых болезней, от которых часто страдаем мы в Англии… Мы и сами в то время, когда были там, имели обыкновение вдыхать его по-своему, как и после нашего возвращения, и сделали много редких и чудесных экспериментов с его достоинствами».

Весь отчет о плодородии страны, характере ее жителей и ее замечательных возможностях в качестве торгового центра был изложен так ясно, что следовало бы ожидать, что колонисты начнут стекаться в такую обетованную землю. По словам одного энтузиаста, было трудно понять: «ошибку и глупую лень многих представителей нашей нации, предпочитающих жить спокойно и очень жалко и умирать в этом королевстве (Англии), перенаселенном жителями, чем предпринять авантюру и получить жилье в тех отдаленных землях, в которых природа так расточительно служит человеческим усилиям».

За что и получил прозвище «Делатель королей».

Эдвард Норт, 1-й барон Норт (ок. 1504–1564) — юрист, политик, адвокат лондонского сити, секретарь парламента, верховный шериф Кембриджшира, член Тайного совета Англии.

Ричард Кокс (ок. 1500 — 22 июля 1581) — декан Вестминстера, епископ Эли.

Генрих Тюдор (28 января 1457 — 21 апреля 1509) — впоследствии король Англии Генрих VII, первый король из династии Тюдоров.

Оуэн Тюдор (ок. 1400 — 2 февраля 1461) — уэльсский землевладелец, после смерти Генриха V поступил на службу к его вдове — Екатерине Французской (Екатерине Валуа). Впоследствии они стали любовниками и тайно обвенчались. Его сын — Эдмунд Тюдор был женат на Маргарите Бофорт, а их сын стал королем Генрихом VII.

Кардинал Томас Вулси (ок. 1473 — 29 ноября 1530) — лорд-канцлер Английского королевства в 1515–1529 годах, архиепископ Йоркский с 1514 года, кардинал с 1515 года, считался самым могущественным человеком в Англии после короля Генриха VIII.

Бароны Толбот — английский пэрский титул, существовавший с 1331 года.

Бароны Невилл — английский пэрский титул, существовавший с 1295 года.

Говарды — знатный род, представители которого носили ряд титулов английского пэрства. Среди них: граф и герцог Норфолк, граф Суррей, граф Арундел, граф Саффолк, граф Нотингем, граф Карлайл, граф Беркшир, граф Эфиннгем.

Бароны Дадли — английский пэрский титул, созданный в 1440 году.

Сесилы — знатный английский род, представители которого носили ряд титулов английского пэрства: барон Бёрли, граф Эксетер, граф Солсбери.

Родовой герб Спенсеры получили в 1504 году, а пэрский титул барона Спенсера был создан в 1603 году.

Наследственный титул графов Крейвенов был создан в системе английского пэрства в 1664 году для Уильяма Кревена, старшего сына сэра Уильяма Крейвена — лорда-мэра Лондона в 1610 году.

Возвышение семьи Верни связано с успешной карьерой сэра Ральфа Верни, ставшего лордом-мэром Лондона в 1465 году.

В терминах английского исторического права так назывался человек, способный работать, но предпочитающий заниматься попрошайничеством или бродяжничеством.

От фр. paille — солома, на которой спали нищие, укрываясь на ночь в сараях.

«Заплаточники» — класс нищих, занимающихся профессиональной деятельностью в крайне заплатанной одежде.

Класс нищих, притворяющихся сумасшедшими, выписанными из Бедлама — лондонской психиатрической больницы.

Томас Харман как магистрат занимался воплощением в жизнь закона Генриха VIII против бродяжничества. Книга содержит сведения о 24-х классах криминальнобродяжнического братства, список имен наиболее выдающихся представителей этого профессионального сообщества и словарь жаргона. Экземпляров первого издания (1567 года) не сохранилось. Уцелели два экземпляра второго издания. Популярность книги была так велика, что сразу два издателя были оштрафованы за распространение пиратских копий Компанией канцелярских товаров в 1567 году.

Барон де Ла Варр — английский аристократический титул, созданный дважды — в 1299 и 1570 годах. В церкви Святой Марии в Бродуотере похоронены: Томас Уэст, 8-й барон де Ла Варр, Томас Уэст, 9-й барон де Ла Варр.

Николас Хиллиард (ок. 1547 — 7 января 1619) — английский художник-миниатюрист, ювелир, иллюстратор манускриптов.

Исаак Оливер (ок. 1556 или 1565 — 2 октября 1617) — английский художник-миниатюрист французского происхождения. Его работы похожи на портреты его учителя, что составляет известные трудности при атрибуции.

Томас Дарси, 1-й барон Дарси из Дарси (ок. 1467 -30 июня 1537) — английский аристократ, рыцарь ордена Подвязки.

Уильям Кэкстон (ок. 1422 — ок. 1491) — английский купец, дипломат, писатель. Первым привез в Англию печатный станок и стал первым продавцом печатных книг.

Винкин де Ворд (ум. ок. 1534) — английский печатник и издатель немецкого происхождения, сотрудничал с Уильямом Кэкстоном.

Ричард Пинсон (ок. 1449 — ок. 1529) — английский печатник, родившийся в Нормандии. Не только был королевским типографом Генриха VII и Генриха VIII, но считается, вопреки мнению автора, одним из лучших печатников поколения, следующего за Уильямом Кэкстоном.

Томас Бертеле (ум. в 1555) — английский печатник французского происхождения. Считается учеником Ричарда Пинсона. Был королевским типографом Генриха VIII.

Томас Уайетт (1503 — 11 октября 1542) — английский государственный деятель, дипломат, поэт.

Генри Говард, граф Суррей (ок. 1517 — 19 января 1547) — английский аристократ, поэт. Считается одним из основоположников английской поэзии эпохи Возрождения.

«Видение о Петре-пахаре» — поэма Уильяма Ленгленда.

Хью Латимер (ок. 1485 — 16 октября 1555) — епископ Вустерский, известный деятель английской Реформации, впоследствии сожжен на костре как еретик.

Анонимные сатирические памфлеты, появившиеся в 1588 году и содержащие нападки на англиканских епископов, подписанные псевдонимом «Мартин Марпрелат».

В «Анатомии злоупотреблений» Филипп Стаббс решительно и подробно критикует как общественную, так и частную английскую жизнь, выставляя на обозрение — и, как он надеется, исправляя — предполагаемые злоупотребления елизаветинского общества. Книга предлагает широкую социальную критику, представленную в форме диалога между Филопоном, образованным, искушенным путешественником, и Спудеусом, деревенским мужиком, которые болтают на ходу о нравах людей, живущих в сельской местности. Эти конкретные имена персонажей переводятся с греческого как «трудолюбивый» и «усердный ученик». Книга рассматривается как бесценный источник по быту и нравам той эпохи.

Гай Светоний Транквилл — автор сочинения «Жизнь двенадцати цезарей».

Перевод Библии Уильяма Тиндейла был запрещен в Англии, и любая его копия должна была быть сожжена. Сам Тиндейл тоже был сожжен на костре, как еретик, правда, предварительно удушен — видимо, из гуманизма.

Томас Кранмер (2 июля 1489 — 21 марта 1556) — архиепископ Кентерберийский, лидер Реформации в Англии. Создал первые доктринальные и литургические структуры англиканской церкви. Казнен как еретик в царствование Марии I.

А еще он был солдатом, моряком, капером и фаворитом королевы Елизаветы, а также весьма дельным государственным деятелем.

Компиляция тревелогов путешествий англичан. «Национальный эпос в прозе» — как определяет ее Энциклопедия Британника.

Ричард Хаклюйт (1552 или 1553 — 23 ноября 1616) — английский ученый, известный как компилятор и издатель материалов, собранных английскими путешественниками в разных частях земного шара.

Роберт Фабиан (ок. 1450 или 1460 — 25 февраля 1512 или 28 февраля 1513) — английский историк и хронист, автор «Новой хроники, или Согласования историй Англии и Франции».

Эдвард Холл (ок. 1497 или 1498 — апрель или май 1547) — английский хронист, правововед, адвокат, член парламента Англии, один из летописцев войн Алой и Белой Розы, английской реформации.

Рафаель Холиншед (ок. 1525 — до 24 апреля 1582) — английский летописец, наиболее знаменит своим трудом «Хроники Англии, Ирландии и Шотландии», широко известных как «Хроники Холиншеда». Это сочинение — первая печатная история Англии, представляющая собой непрерывное повествование.

Джон Стоу (ок. 1525 — 6 апреля 1605) — английский историк, хронист, антиквар.

Анналы, или Великая Хроника Англии.

Джон Леланд (13 сентября ок. 1503 — 18 апреля 1552) — английский поэт и антиквар. Леланда называют «отцом английской местной истории и библиографии».

Ежеквартальные собрания мировых судей каждого графства для рассмотрения уголовных, гражданских и административных вопросов.

Уильям Гильберт (24 мая 1544 — 30 ноября 1603) — английский физик и медик, придворный врач Елизаветы I и Якова I. Изучал магнитные и электрические явления, первым ввел термин «электрический».

Томас Тюссер (ок. 1524 — 3 мая 1580) — автор агрономической поэмы «Пятьсот советов для хорошего земледельца», изданной в 1562 году. Первоначальное издание носило название «Сто советов для хорошего земледельца» и вышло в свет в 1557 году. Поэма стала одним из самых продаваемых стихотворных сборников в елизаветинскую эпоху.

Уильям Харрисон (18 апреля 1534 — 24 апреля 1593) — английский священнослужитель, чье «Описание Англии» было выпущено в рамках издательского предприятия группы лондонских продавцов канцелярских товаров, которые выпустили «Хроники» Рафаеля Холиншеда (1577 и 1587).

Пэрский титул барона Бёрли был создан в 1571 году для Уильяма Сесила.

Граф Солсбери — старинный графский титул в системе дворянских титулов Англии. Впервые он был учрежден ок. 1143 года для Патрика, шерифа Уилшира. Солсбери учреждался несколько раз, однако большинство креаций оказались недолговечными. В контексте книги речь идет о графине Солсбери — Маргерет Поул, последней представительнице династии Йорков, дочери Джорджа Кларенса, племяннице королей Эдуарда IV и Ричарда III, двоюродной сестре жены Генриха VII Елизаветы Йоркской.

Бароны Зуш — наследственный титул в системе пэрства Англии. Семейство Ла Зуш происходит от Алана I Ла Зуша (ок. 1093–1150), владельца поместья Северный Молтон в Северном Девоншире.

Уильям Болдуин (ок. 1515 — ок. 1563) — писатель, переводчик, редактор, издатель.

Томас Хейвуд (ок. 1575 — ок. 1650) — драматург.

Сэр Джон Харрингтон (4 августа 1560 — 20 ноября 1612) — поэт и переводчик, придворный Елизаветы I.

Ричард Эдвардс (25 марта 1525 — 31 октября 1566) — поэт, драматург, композитор.

Томас Сэквилл, барон Бакхерст, 1-й граф Дорсет (1536 — 19 апреля 1608) — лорд-казначей Англии с 1599 года, государственный деятель, юрист, драматург, поэт.

Горбодук — девятнадцатый легендарный король Англии согласно Гальфриду Монмутскому.

Николас Юддал (1504 — 23 декабря 1556) — драматург, священнослужитель, школьный учитель.

Томас Кид (1558–1594) — драматург, автор крайне популярной в свое время «Испанской трагедии».

Джордж Пил (25 июля 1556 — 9 ноября 1596) — драматург, прославился сборником анекдотов о собственной безрассудной жизни.

Роберт Грин (11 июля 1558 — 3 сентября 1592) — драматург, поэт, памфлетист. Считается одним из творцов народно-романтической драмы.

Кристофер Марло (26 февраля 1564 — 30 мая 1593) — не только поэт, переводчик, драматург, но еще и шпион.

Эндрю Бур (ок. 1490 — апрель 1549) — путешественник, врач, писатель.

Барон Норт из Киртлинг Тауэр в графстве Кембриджшир — угасший дворянский титул в системе пэрства Англии. Он был создан 17 января 1554 года для сэра Эдварда Норта (ок. 1496–1564).

Энтони Браун (29 ноября 1528 — 19 октября 1592) — английский аристократ, 1-й виконт Монтегю с 1554 года, рыцарь Бани. До получения титула пять раз избирался депутатом Палаты Общин (в 1545, 1547, дважды в 1553, в 1554 годах). В правление королевы Елизаветы принадлежал к католической оппозиции.

Сэр Джон Харингтон (4 августа 1560 — 20 ноября 1612) — поэт и переводчик, изобретатель, придворный королевы Елизаветы (являлся ее крестником). Сын Джона Харингтона, поэта и приближенного короля Генриха VIII, а также принцессы Елизаветы.

Сэр Энтони Фицгеберт (1470–1538) — английский юрист, преимущественно компилятор; участвовал в нескольких политических процессах своего времени.

Битва при Флоддене — 9 сентября 1513 года — крупнейшее сражение между англичанами и шотландцами, завершившееся победой англичан. Стоила жизни Якову IV Стюарту — королю Шотландии.

Битва при Солуэй-Мосс — 14 декабря 1542 года — сражение между ангичанами и шотландцами, завершившееся победой англичан. Стоила жизни Якову V Стюарту — королю Шотландии, хотя и не на поле боя — умер от душевного потрясения.

Уильям Берд (1543 или 1544 — 4 июля 1623) — композитор, органист, клавесинист, нотоиздатель. Считается крупнейшим композитором елизаветинской эпохи.

Томас Морли (1557 или 1558 — октябрь 1602) — композитор, теоретик музыки, нотоиздатель. Ученик Уильяма Берда.

Джайлс (Жиль) Фарнэби (ок. 1563 — ноябрь 1640) — композитор, вирджиналист.

Орландо Гиббонс (1583–1625) — композитор, органист, клавесинист.

Томас Уилкс (1576(?)-1623) — композитор и органист.

Джон Уилби (7 марта 1574 — сентябрь 1638) — композитор, считается лучшим мадригалистом своего времени.

Томас Гаскойн (1404–1458) — богослов и академический администратор, дважды вице-канцлер и дважды канцлер Оксфордского университета.

Джон Роджерс (ок. 1500–1555) — священнослужитель, переводчик и коментатор Библии. Первый английский протестант, казненный как еретик в правление Марии I Стюарт.

Майлз Ковердейл (1488 — 20 января 1569) — переводчик Библии, проповедник, епископ Экзетерский (1551–1553).

Хью Латимер (ок. 1485 — 16 октября 1555) — протестантский богослов, проповедник. Сожжен на костре как еретик в правление Марии I Стюарт.

Энтони Мартен (ок. 1542 — август 1597) — писатель, придворный королевы Елизаветы I.

Томас Файнс, 8-й барон Дакр (1472 — 9 сентября 1534) — в 1493 году был назначен капитаном Кале, в 1494 году был посвящен в рыцари Бани, участвовал в подавлении Корнуэльского восстания.

Чарльз Брендон, 1-й герцог Саффолк (ок. 1484 -22 августа 1545) — государственный деятель, дипломат и военачальник при дворе Тюдоров. Фаворит и зять Генриха VIII. Муж его младшей сестры — вдовствующей французской королевы Марии Тюдор, хотя и происходил из семьи, не принадлежащей к титулованной знати.

Сэр Генри Гилфорд (1489–1532) — политический деятель, придворный первых Тюдоров, кавалер ордена Подвязки.

Сэр Эдуард Говард (1476 или 1477 — 25 апреля 1513) — английский аристократ, сын Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка, кавалер ордена Подвязки, лорд-адмирал Англии.

«Мэри Роуз» — трехпалубная каракка, флагман английского военного флота. Судно было спущено на воду в Портсмуте в 1510 году.

Сэр Джон Хокинс (1532 — 12 ноября 1595) — английский дворянин, состоящий в родстве с Плантагенетами, моряк, кораблестроитель, адмирал, коммерсант, работорговец, пират. Возведен в рыцари за отвагу в битве с Непобедимой армадой. Был казначеем военно-морского флота Англии.

Петты — семья корабелов, в течение более чем двухсот лет представители этой фамилии были кораблестроителями и офицерами Королевского военно-морского флота.

Бейкеры — семья корабелов, соперничавшая с династией Петтов. Наиболее известный представитель — Мэтью Бейкер (1530–1613), которому в 1571 году впервые в Англии было присвоено звание «корабельного мастера». Именно он впервые изобразил проект корабля на бумаге.

«Королевский купец» — 32-пушечный английский фрегат, более всего прославившийся своим крушением у берегов Корнуолла с большим грузом испанского золота и серебра. Стоимость груза составляла треть тогдашней казны Испании.

Сэр Ричард Гренвилл (15 июня 1542 — 10 сентября 1591) — английский дворянин, морской командир, корсар, мореплаватель, адмирал.

Эндрю Бартон (ок. 1466 — 2 августа 1511) — шотландский моряк, капер. Прославлен в английских и шотландских народных песнях.

Томас Сеймур, 1-й барон Сеймур из Садли (1508 -20 марта 1549) — английский государственный деятель, адмирал и дипломат.

Эдуард Сеймур, 1-й герцог Соммерсет (ок. 1500 -22 января 1552) — английский государственный и военный деятель, лорд-протектор Англии при малолетнем племяннике Эдуарде VI.

Уильям Соммерсет, 5-й барон Греберт, 3-й граф Вустер (ок. 1526 — 21 февраля 1589) — английский аристократ, рыцарь ордена Подвязки, придворный Тюдоров. В декабре 1572 года граф Вустер был назначен чрезвычайным послом во Францию, чтобы представлять королеву Елизавету I на крестинах дочери короля Франции Карла IX Марии-Елизаветы. Отправился в путь и 18 января 1573 года был атакован пиратами в проливе Ла-Манш.

Джон Кабот (Джованни Кабото) (ок. 1450–1498) — итальянский и французский мореплаватель и купец, впервые исследовавший побережье Канады.

Себастьян Кабот (ок. 1476–1557) — итальянский мореплаватель, путешественник, первооткрыватель. Основал совместно с Джоном Ди и Ричардом Хаклюйтом в 1551 году в Лондоне, а затем и возглавил «Компанию купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и доселе морским путем не посещенных», перименованную позже в «Московскую торговую компанию».

Сэр Хью Уиллоби (1495 — февраль 1554) — английский мореплаватель, рыцарь, капитан-генерал сухопутных войск. Возглавил экспедицию Московской торговой компании, в которой и погиб вместе с командами двух кораблей во время зимовки в устье реки Варзина.

Ричард Ченселлор (ок. 1521 — 10 ноября 1556) — английский мореплаватель, утонул при кораблекрушении у берегов Шотландии при возвращении из второй экспедиции в Россию.

Сэр Томас Уиндхем (1508–1554) — вице-адмирал, английский военный моряк, пират, исследователь и мореплаватель.