Гай Марий известен широкой публике куда меньше, чем Цезарь и Цицерон. В отличие от Суллы и Цезаря, он не написал мемуаров. Но всякий, кто интересовался историей Рима, о нем, конечно, слышал — немного в римской истории было полководцев столь прославленных, сколь Марий, победитель Югурты, тевтонов и кимвров, дважды триумфатор и семь раз консул, человек отнюдь не самого знатного происхождения, добившийся уважения, которого достигали лишь немногие нобили. Но если продолжить, то он же и один из зачинщиков римской смуты наряду с Суллой, получивший седьмое консульство по праву победителя. Его имя античные авторы неизменно связывали с убийствами «лучших людей», «светочей» Рима, которыми он ознаменовал свой успех в гражданской войне. Некоторые античные писатели, а вслед за ними и многие современные ученые утверждали, будто именно Марий, начав брать в армию неимущих, превратил ее в организацию, чьи интересы теперь не были связаны с интересами Рима, что и привело во многом к возникновению смуты. Заодно ненавистники полководца пытались представить его победы как плод усилий совсем других людей, которые он лишь приписал себе. И все же никаким недоброжелателям или просто невеждам не удалось лишить Мария ореола народного героя, чье имя золотыми буквами вписано в историю римских побед.

Рассказать о Марии не так просто, поскольку сведений о нем сохранилось не столь уж много. Мы знаем лишь об отдельных, хотя и самых важных эпизодах его жизни, да и то относящихся к последним двум ее десятилетиям. Кроме того, почти все источники о нем созданы отнюдь не его современниками, и в большинстве своем они вовсе не благосклонны к нему. Даже Плутарх, стремившийся к идеализации своих героев, на сей раз этому правилу почти не следует, сплошь и рядом предпочитая откровенные наветы в адрес Мария объективному изложению. Впрочем, это делает изучение его жизни только интереснее. Постараемся восстановить ее шаг за шагом, насколько это позволяют нам наши скудные источники, и понять, какую роль играл Гай Марий в римской истории. Зачастую это будет не обычное повествование, а размышления по поводу того, что сообщают нам античные источники, поскольку простой пересказ их во многих случаях невозможен даже в рамках одного эпизода. Но зато и выводы, как мы надеемся, окажутся более обоснованными. Насколько — судить читателю.

Автор выражает признательность к. и. н. Вячеславу Константиновичу Хрусталёву (Санкт-Петербург), чьи полезные консультации весьма помогли в написании книги.

Вряд ли еще какой малый город Италии дал миру двух столь знаменитых римлян, как Арпин, родина Гая Мария и Марка Туллия Цицерона. Причуда судьбы: один воплощал собой военную славу Рима, другой — интеллектуальную. Обоих в литературе называют арпинатами, что стало своего рода синонимами их имен.

Арпин (ныне Арпино), городок в Лации, знаменит своими древними («циклопическими») стенами VIII–VII в., весьма напоминающими тиринфские. Сохранились и древние валы. Учитывая положение города на высотах, место для крепости превосходное. Однако это не помешало римлянам в конце IV в. до н. э., в ходе так называемой Второй Самнитской войны покорить его. Почти сразу жители Арпина получили civitas sine suffragio — римское гражданство без права участвовать в голосовании в римском народном собрании (комициях) и лишь в 188 г. им даровали и это право. Однако пока городом управлял присылавшийся из Рима префект, и только со времен Союзнической войны Арпин стал муниципием, т. е. общиной римских граждан с самоуправлением.

Важную роль в городе играли фамилии Грати-диев, Туллиев Цицеронов, Мариев. Естественно, они роднились между собой — так, дед Цицерона-оратора был женат на Гратидии, а ее брат — на сестре Мария, героя этой книги. Брат последнего усыновил одного из Гратидиев, Марка, который стал именоваться Марием Гратидианом. О нем еще пойдет речь.

Гай Марий, как считается, родился ок. 157 г. В античной традиции любили сгущать краски по поводу его происхождения. Плутарх писал, что «родители Мария были люди совсем не знатные, бедные, добывавшие пропитание собственным трудом» (Mar. 3. 1). По Тациту, будущий полководец был родом «из низов плебса» (Hist. II. 38. 1). Плиний Старший и вовсе называл его «арпинским пахарем» (NH. XXXIII. 150). Здесь можно усмотреть следы как враждебной, так и дружественной Марию пропаганды — он едва ли не из простонародья, говорили недруги, друзья же подчеркивали скромность образа жизни, сближавшую его с древними героями — Луцию Квинкцию Цинциннату, согласно легенде, вручили знаки диктаторской власти, когда он работал в поле (Liv. III. 26. 9). Но вряд ли Марий сам шел за плугом — Веллей Патеркул (II. 11. 1) прямо пишет, что арпинат принадлежал к всадническому сословию (ordo equester), да это очевидно и само по себе, иначе он не стал бы позднее военным трибуном и уж тем более консулом, так как по обычаю такие должности были привилегией всадников. А их минимальное состояние (в императорскую эпоху 400 тысяч сестерциев) отнюдь не требовало добывать пропитание собственным трудом.

Отца и деда будущего полководца звали так же, как и его самого, Гаем Марием[1], а мать — Фульцинией (Plut. Mar. 3. 1). Еще Плутарх (Mar. 1) отмечал, что у нашего героя было только два имени, личное и родовое (praenomen и nomen), но не фамильное (cognomen). Впрочем, удивляться этому не приходится, поскольку в те времена когномены носили преимущественно представители римской знати — нобилитета, к числу которых Марий не принадлежал. «Марий» было не только родовым, но и личным именем в Центральной и Южной Италии и имеет параллель с оскским именем Марас[2].

«Марий поздно попал в город и узнал городскую жизнь, а до того у себя, в Арпинской земле, в деревне Цереаты, он жил, не ведая городской утонченности, просто, но зато целомудренно, воспитываясь так, как римские юноши в старину», — пишет Плутарх (Mar. 3. 1)[3]. Саллюстий пишет, что Марий не изучал греческой словесности (lug. 63. 3; 85. 32), знание которой было для верхушки общества чем-то вроде владения французским для дворян XIX в. Валерий Максим даже хвалит его за это, ибо тем самым Марий не изменил обычаям предков (II. 2. 3). Поэтому о нем даже в ХХ в. иногда писали как о человеке почти без образования[4], но вряд ли основательно. Прежде всего следует иметь в виду, что мода на греческий была популярна собственно в Риме, однако в городах Лация она прививалась куда медленнее. Гратидий, чьего сына впоследствии усыновит Марий, правда, хорошо знал эллинскую словесность (Cic. Brut. 168), но зато дед Цицерона говорил: кто лучше всего знает греческий, тот и наибольший негодяй (Cic. De orat. II. 265). Что же касается будущего полководца, то он, очевидно, получил традиционное для его среды воспитание[5]. Античные авторы уверяют, что Марий был сведущ в истории и некоторых вопросах права (Cic. Balb. 46–47), хорошо разбирался в предзнаменованиях (Val. Max. I. 5. 5). Не вызывает сомнений, что он усердно упражнялся в верховой езде и обращении с оружием. Вполне возможно, имел представление и о языке эллинов, другое дело, что знал его, по-видимому, посредственно, а позднее демонстрировал свое презрение к грекам и всему греческому из политических соображений — ведь и Катон Старший в свое время поносил «гречишек», но их язык в конце концов учить начал.

Сомнительно также сообщение Плутарха, будто Марий не отличался красноречием и робел перед толпой в народном собрании (Mar. 6. 3; 28. 2–4)[6]. Ему не раз придется произносить речи, и вряд ли он сделал бы столь блестящую карьеру, если бы не умел производить впечатление на слушателей.

Вопрос лишь в том, получил ли Марий риторическую подготовку или пользовался только тем, что дала ему природа. Рассуждения о робости перед толпой и вовсе не стоит воспринимать всерьез. В любом случае вряд ли он был плохим оратором.

Тем временем юность пролетела, и Марий сменил детскую тогу-претексту на мужскую (toga virilis), а затем надел и военный плащ (sagum). Однако о Марии мы впервые узнаем, когда он оказался под стенами Нуманции — города кельтиберского племени ареваков в Центральной Испании, стоявшего на р. Дурий (ныне Дуэро). Плутарх уверяет, будто именно здесь и начал свой ратный путь Марий (Mar. 3. 2). Однако вполне возможно, что это была лишь первая кампания, где тот отличился. Ведь обычно молодые люди шли в армию в 17–18 лет, Марию же в то время было уже никак не меньше 23, и вряд ли он с его честолюбием так долго избегал военной службы. Это дает основания полагать, что арпинат начал служить на несколько лет раньше, и если речь шла об Испании, то весьма вероятно, что первым его начальником был консул 141 г. Квинт Помпей, неудачно воевавший с кельтиберами в 141–140 гг.[7]

Не лучше показали себя и преемники Помпея. В 137 г. ареваки заставили сдаться армию консула Гая Гостилия Манцина и дали ей уйти при условии, что она покинет Испанию. Сенат не признал этот договор и выдал Манцина нумантинцам, но те не приняли его — ведь они отпустили целую армию, а им в возмещение предлагают выместить гнев на одном консуле, который невольно оказался нарушителем своего слова. Но и после этого боевые действия шли для римлян не слишком удачно. Тогда они избрали консулом на 134 г. разрушителя Карфагена Публия Корнелия Сципиона Эмилиана, хотя он уже прежде занимал эту должность, а переизбрание на нее с середины II в. запрещалось. Сципион навел порядок, изгнав из лагеря торговцев, прорицателей, проституток и прочих посторонних, и занялся тренировкой воинов. Античные авторы явно сгущают краски, с удовольствием описывая, как он «сражался» с собственной армией, но никаких сведений о недовольстве и тем более сопротивлении солдат нет — вероятно, они сами устали от беспорядка и бесконечных неудач и с пониманием отнеслись к действиям сурового, но знавшего дело Сципиона. Он, например, нередко приказывал им нести часть поклажи, снимая ее с мулов, но порой во время маршей всадникам приходилось уступать лошадей больным воинам. Сципион был неутомим, того же он требовал не только от воинов, но и от офицеров из своей свиты, которые не раз выслушивали его насмешки за изнеженность. Он совершил несколько походов в окрестности Нуманции и лишил ее всякой помощи извне, а затем его воины, усердно работая, соорудили многочисленные осадные укрепления вокруг города, полностью блокировав его.

«От полководца не укрылось, что Марий превосходит прочих молодых людей мужеством и легко переносит перемену в образе жизни, к которой Сципион принуждал испорченных роскошью и наслаждениями воинов. Рассказывают, что он на глазах полководца сразил врага, с которым сошелся один на один» (Plut. Mar. 3. 2–4). В памяти победителя Карфагена это должно было вызвать воспоминания о собственной молодости, когда он, будучи военным трибуном, точно так же одолел в 151 г. в поединке испанского воина близ города Интеркатии. Но Плутарх рассказывает и другую историю: «Сципион во время осады Нуманции решил проверить, как его солдаты привели в порядок и подготовили не только свое оружие и коней, но и повозки и мулов. Тогда Марий вывел отлично откормленную лошадь и мула, превосходившего всех свой крепостью, силой и послушным нравом. Полководцу так понравились животные, что он часто вспоминал о них» (Mar. 13. 2). Удивляться не приходится — в своем роде это было труднее, чем одолеть в поединке врага, ибо требовало прилежания, внимательности, трудолюбия, которых многим товарищам Мария по оружию явно недоставало. И потому не так уж неправдоподобна история, которую, если верить Валерию Максиму (VIII. 15. 7), любил рассказывать сам арпинат: «Однажды, когда на пиру зашла речь о полководцах и кто-то из присутствующих, то ли вправду, то ли желая сказать приятное Сципиону, спросил, будет ли еще когда-нибудь у римского народа такой же, как и он, вождь и защитник, Сципион, хлопнув лежавшего рядом с ним Мария по плечу, ответил: «Будет, и, может быть, даже он»» (Plut. Mar. 3. 4).

Но как совсем еще молодой воин оказался на пиру у командующего? Конечно, можно это считать знаком особой милости, особенно если учесть слова Плутарха (loc. cit.), что Сципион «заметно отличал» арпината. Однако дело, думается, в другом: обычно люди его положения начинали воинскую службу кем-то вроде ординарцев — контуберналов, которые жили в одной палатке или помещении с полководцем, а потому неудивительно, что и трапезничали они зачастую вместе[8].

В ставке Сципиона Эмилиана было немало известных людей или таких, которые таковыми стали впоследствии — знаменитый греческий историк Полибий; поэт Луцилий; будущий трибун-реформатор Гай Семпроний Гракх; консул 122 г. анналист Гай Фанний; консул 113 г. и цензор 102 г. Гай Цецилий Метелл Капрарий; консул 105 г., писатель и юрист Публий Рутилий Руф; историограф Публий Семпроний Азеллион; нумидийский царевич Югурта и многие другие. Но у нас нет сведений, что с кем-то у них у него возникли тесные отношения, зато иные со временем станут его врагами. Возможно, конечно, что он с кем-то подружился, но эти люди умерли или отошли от политики до того, как арпинат успел по-настоящему заявить о себе.

Сципион Эмилиан так и не бросил свою армию в бой с нумантинцами, которого жаждали, не раз предлагая римлянам сразиться — то ли он не считал ее достаточно готовой, то ли просто не считал нужным проливать кровь воинов, поскольку блокада и так делала свое дело. Все ограничилось отражением отчаянных вылазок врага. Можно ли считать такое поведение необычным? Ведь успех в открытом бою у римлян (да и не у них одних) ценился куда выше, чем удушение врага голодом. Имя его приемного деда было связано с победой над Ганнибалом при Заме, отца — с разгромом Персея, царя Македонии, при Пидне, сам же он ничем подобным похвастаться не мог. Но к середине II в. времена изменились, и один из завоевателей Эллады Луций Муммий получил почетное прозвище (agnomen) Ахейского, не разбив греков в генеральном сражении. Да и Децима Юния Брута почтили агноменом Галлекийского за поход в северо-западную Испанию, хотя он ее и не покорил, а лишь показал местным племенам силу римлян.

В 133 г. Нуманция наконец пала — ее защитники, измученные голодом, открыли ворота. Многие покончили с собой накануне капитуляции, предпочтя смерть плену. Город был разрушен еще до того, как в римский лагерь привезли послание с таким же решением сената — Сципион хотел продемонстрировать испанским племенам, чем грозит сопротивление Риму. Однако триумф его отнюдь не был «великолепнейшим», как то утверждал Валерий Максим (II. 7. 1) — в нем провели всего лишь 50 пленных кельтиберов (App. Hisp. 98.424), про богатства, внесенные в казну, источники не сообщают ничего, а простым воинам раздали лишь 7 (!) денариев (Plin. NH. XXXIII. 141). И вряд ли виною тому была скупость или высокомерие полководца — скорее всего, истощенная войной Нуманция принесла победителям совсем немного добычи.

Можно полагать, что испанские походы многому научили Мария. Он не просто увидел войну своими глазами, столкнулся с врагом лицом к лицу, получил свои первые награды. Арпинат наверняка усваивал уроки обращения с войском и стратегии непрямых действий, с помощью которых Сципион брал врага в кольцо, а не сокрушал лобовым ударом. Многое из этого мы увидим, когда речь пойдет о его собственных операциях.

О том, что делал Марий в первые годы после Нумантинской войны, мы не знаем. Как пишет Саллюстий (lug. 63. 4), в Риме арпината никто не знал в лицо, но слава его подвигов была такова, что все трибы охотно проголосовали за него во время выборов военных трибунов. Хотя эта должность не давала права на вхождение в сенат, именно с нее начинали карьеру многие сенаторы (patres). Вопрос в том, когда именно Марий стал военным трибуном. Датировки предлагаются разные, обычно речь идет о 120-х гг. Думается, однако, что он мог достичь его гораздо раньше, по возвращении в Рим после Нумантинской войны[9], арпинат как раз достиг 25-летнего возраста. Читая Саллюстия, можно подумать, будто стоустая молва о подвигах Мария летела впереди него, но прямо он так не говорит. В то же время понятно, что если бы о нем в Городе не знали, его не избрали бы военным трибуном. Однако этого было недостаточно — безвестному арпинату требовалась поддержка кого-то из влиятельных лиц. Не вызывает сомнений, что таковые нашлись, кто-то из них и рассказал на сходке перед выборами о его подвигах. Был ли это сам Сципион Эмилиан? На сей счет можно только гадать[10].

Так или иначе, вполне вероятно, что именно тогда Марий стал военным трибуном. Не приходится сомневаться, что он продолжал военную службу. В это время началась новая большая война, сулившая славу и добычу: пергамский царь Аттал III умер, оставив завещание, по которому, как сочли римляне, его царство переходило под их власть. Однако Аристоник, являвшийся, как полагают, сыном царя Эвмена II, не пожелал отказываться от прав на престол и начал войну против римлян, которую в конце концов проиграл и сдался консулу 130 г. Марку Перперне, однако тот умер, не доведя покорение Пергамского царства до конца. Его сменил консул 129 г. Маний Аквилий, которого обвиняли в том, что он отравлял колодцы, чтобы принудить врагов к сдаче. Учитывая, что сын Аквилия станет позднее верным союзником Мария, да и тесные деловые связи последнего с этими краями, исследователи предположили, что арпинат сражался под началом старшего Аквилия[11]. Впрочем, он мог оказаться в Азии, как стали называть римляне территорию Пергамского царства после ее покорения, и раньше.

Если так, то это было удачное решение — война с Аристоником наверняка сулила куда больше добычи, чем против кельтиберов. Конечно, определенное состояние Марий имел, однако для политической карьеры его могло и не хватить. А вот богатые владения пергамских царей давали отличную возможность поправить положение. Это было тем более кстати, что положенные ему годы арпинат отслужил и мог теперь подумать о занятии магистратур, дававших право на вхождение в сенат.

Одних денег и воинской славы для этого было мало, особенно если учесть, что Марий происходил из незнатной по меркам римского нобилитета семьи. Однако его фамилия имела в Риме покровителей — Цецилиев Метеллов и Геренниев (Plut. Mar. 4. 1; 5. 7). Вторые были также не столь уж родовиты — первый Геренний станет консулом только в 93 г., а вот Метеллы не раз занимали эту должность еще в III в., последняя же четверть II в. принесла им шесть консулатов, причем первый из них — в 123 г. (Квинт Цецилий Метелл Балеарский)[12], т. е. именно тогда, когда, как обычно считается, мог претендовать на квестуру Марий[13]. Весьма вероятно, что Метеллы помогли ему, и в конце 120-х гг. Марий без труда добился квестуры[14], после исполнения которой человек получал право стать сенатором. В 120 г. цензорами стали упомянутый Метелл Балеарский, а также Луций Кальпурний Пизон Фруги, которые, надо полагать, и внесли Мария в списки patres как бывшего квестора. Он стал homo novus, «новым человеком», т. е. первым в роду, кто достиг сенаторского ранга.

Между тем тучи над Республикой сгущались. В 114 г., пока Марий побеждал лузитан в Дальней Испании, скордиски разбили в Македонии консула Гая Порция Катона. В 113 г. консул Гней Папирий Карбон попытался остановить германские племена кимвров и тевтонов, грабивших римских союзников, но был разгромлен тевтонами в битве при Норее, что в нынешней Каринтии. Это положило начало долгой и тяжелой войне, о которой еще пойдет речь и которая сыграет огромную роль в жизни Мария.

В этих условиях возник и еще один конфликт. В 118 г. умер Миципса, царь Нумидии, граничившей с римской провинцией Африка. Он был сыном могущественного Массиниссы, которого возвел на трон сам победитель Ганнибала Сципион Африканский за помощь в борьбе с карфагенянами. Массинисса прожил долгую жизнь (как считают, примерно 90 лет) и значительно расширил свои владения. Их унаследовали трое сыновей, Миципса, Гулусса и Мастанабал; младшие братья умерли от болезни или от яда, и Миципсе досталась вся нумидийская держава. Однако в 118 г. наступил и его черед покидать этот мир, и он поделил свои владения между сыновьями Адгербалом, Гиемпсалом и племянником Югуртой, сыном Мастанабала — тем самым, который под командованием Сципиона Эмилиана сражался под Нуманцией. Риму, естественно, было на руку раздробление столь мощного царства, однако Югурта вскоре расправился с Гиемпсалом. Очевидно, последний не являлся другом и союзником римского народа, иначе его убийство не сошло бы с рук Югурте. Но из Рима приехала сенатская комиссия во главе с палачом гракханцев Опимием, заново поделившая Нумидию. Адгербалу досталась более развитая часть с богатыми городами, гаванями и столицей Циртой (ныне Константина), тогда как Югурте — достаточно бедные западные области. Последний, понятно, не успокоился. Вскоре он напал на Адгербала, друга и союзника римского народа, и осадил Цирту. В Нумидию приехало сначала одно посольство, а затем другое, уже во главе с самим принцепсом сената Марком Скавром. Но ни то, ни другое не добилось снятия осады с Цирты. Почему Югурта так поступил? Надо полагать, он не опасался военного вмешательства Рима, которому и так хватало забот с фракийцами и особенно германцами, а также рассчитывал на свои давние связи с нобилями. В конце концов его войска овладели Циртой и убили не только Адгербала и многих его людей, но и италийских купцов, участвовавших в обороне города.

На сей раз в Риме начался скандал — Югурта не только проигнорировал требования сената, но и расправился с другом и союзником римского народа Адгербалом. Судя по всему, многие влиятельные сенаторы отнюдь не горели желанием воевать ради престижа Рима с Югуртой, верно служившим Риму во время Нумантинской войны и щедро платившим многим из них, тем более что к этому не располагала внешнеполитическая обстановка. Однако сторонники решительных мер взяли верх, и в конце концов сенат объявил Югурте войну. Тот прислал в Рим послов, чтобы все уладить, но от него потребовали deditio — полной и безоговорочной капитуляции. Конечно, это не обязательно означало полную катастрофу, сенат мог продиктовать и вполне сносные условия, но Югурта не решился на риск. Все его расчеты на мирный исход рухнули, оставалось воевать.

В Африке высадились легионы Луция Кальпурния Бестии. Он быстро принудил царя к капитуляции. Ее условия оказались вполне сносными — контрибуция и выдача 30 боевых слонов, множества скота и лошадей. В Риме такой мир вызвал возмущение. Плебейский трибун Гай Меммий на сходках требовал покарать «изменников», «продавшихся» Югурте. Царю предложили явиться в Рим, обещая неприкосновенность, и назвать имена тех, кому он давал взятки. Югурта прибыл в Город — скорее всего имея главной целью неофициальные переговоры с влиятельными сенаторами и вообще зондирование ситуации. Разумеется, никого из мздоимцев он не назвал, но зато организовал убийство своего двоюродного брата Массивы, сына Гулуссы, которому римляне вполне могли передать власть над Нумидией, и скрылся. Перед бегством он будто бы произнес: «Продажный город! Ты погибнешь, как только найдется покупатель!» (Sall. Iug. 35. 10; Liv. Per. 64; Flor. III. 1. 18).

Конечно, взятки Югурта давал, и небезуспешно, коль скоро его не схватили по приезде в Рим (при желании найти предлог было бы нетрудно). Но то, что он за мзду побуждал римские посольства, приезжавшие в Нумидию, соблюдать его интересы, мало похоже на правду. Комиссия Опимия передала ему более бедную часть Нумидии, и позднейшие рассуждения (Sall. Iug. 16. 3–5), будто царя устраивала именно она, ибо там жили отличные воины (viri — «мужи»), всерьез воспринимать не приходится[54]. Посольства же, прибывшие с требованием снять осаду Цирты, ничего не добились не потому, что приняли сторону Югурты за взятки, а просто из-за отсутствия у них средств давления[55]. Можно, конечно, удивляться, почему вместо второго посольства под Цирту не отправили несколько легионов, однако стоит вспомнить о войнах с фракийцами, лузитанами, германцами, которые в то время вел Рим. В этих условиях сенаторам стоило крепко подумать. стоит ли ввязываться еще и в войну в Африке[56].

В 110 г. в Нумидию прибыл консул Спурий По-стумий Альбин. Однако Югурта, отличный военачальник, которого к тому же поддерживали местные жители, успешно сопротивлялся. В конце концов Альбин уехал в Рим для проведения ко-миций, оставив вместо себя брата Авла. Тот потерпел поражение при Сутуле и подписал мир, по которому обещал покинуть Нумидию в течение 10 дней. Сенат не признал и этот договор и продолжил войну, а плебейский трибун Гай Мамилий Лиметан провел закон о создании судебной комиссии для расследования дел тех, кого подозревали в получении взяток от Югурты. В результате были осуждены или во избежание этого ушли в изгнание Луций Опимий, Кальпурний Бестия, Спурий Постумий и другие нобили, хотя доказательства их вины отсутствовали; Опимию при этом явно припомнили кровавую расправу с гракханцами.

В Нумидию же был направлен новый командующий — консул Квинт Цецилий Метелл, последний из представителей своего рода, добившийся этой должности во II в. Античные авторы расхваливали его как выдающегося полководца и замечательного человека. Саллюстий особенно подчеркивал его неподкупность, поскольку причиной прежних неудач считал прежде всего алчность римских военачальников (lug. 43. 5; 46. 1). В действительности, вероятно, дело было в другом — ни Кальпурний Бестия, ни Спурий Постумий не чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы начать долгую, изнурительную войну, без которой полного разгрома Югурты добиться не удалось бы. К тому же, если верить Саллюстию (lug. 39. 2–4), один из плебейских трибунов мешал Постумию вывезти в Африку подкрепления, между тем без этого вести ту войну, которой от него ждали, было невозможно. Когда же это начал делать Метелл, ему никто не препятствовал. Саллюстий уверяет, будто консул набирал новых воинов, поскольку невысоко ставил солдат Постумия (lug. 43. 3), но прежде всего, конечно, для увеличения численности армии[57].

Вместе с консулом в Африку отправились и его легаты, обычно их было пять. Мы знаем имена двух из них — Публия Рутилия Руфа и Гая Мария, вместе служивших под Нуманцией при Сципионе Эмилиане. Историки немало спорили: почему Метелл взял помощником арпината, который за десять лет до этого так «нелояльно» повел себя по отношению к другому представителю его семейства? Указывалось, что «в жесткой игре политиков нет места непреклонной гордыне и благородной мести. Метеллы, успокоенные поведением Мария в последнее время, решили простить своего старого клиента», тем более что Квинт Метелл нуждался в способном командире, показавшем себя в борьбе с герильей в Дальней Испании[58]. Предлагалось и более экзотическое объяснение: пострадавшие от действий Югурты римские предприниматели требовали защиты своих интересов, и Метелл, чтобы продемонстрировать внимание к их нуждам, взял с собой Мария, занимавшего видное место среди публиканов[59].

Прежде всего напомним, что если Марий и был клиентом Метеллов, то явно лишь некоторых из них, да и неизвестно, поддерживал ли он с ними клиентские связи в последние годы. Кроме того, ни Цицерон, ни Саллюстий не называют его клиентом консула 109 г., а самого консула — патроном арпината. Рассуждения о желании Метелла задобрить римских дельцов и вовсе не более чем умозрительная конструкция. Так что из всего сказанного остановимся на одном: Метелл нуждался в толковом помощнике, об остальном можно только гадать.

Прибыв в Африку, консул занялся укреплением дисциплины в армии, но при этом, как пишет Саллюстий (lug. 45. 1), находил «разумную середину между потаканием и суровостью (tanta temperantia inter ambitionem saevitiamque)». «Он каждый день менял место лагеря, двигаясь в разных направлениях, ограждал лагерь валом и рвом, словно враг был близко, выставлял ночных часовых, одного близко от другого, и сам проверял их вместе с легатами; в походе находился то в передних, то в задних рядах, часто в середине, следя за тем, чтобы никто не выходил из строя, чтобы солдаты шли сомкнутыми рядами за знаменами и чтобы каждый нес пищу и оружие. Так, не столько наказывая солдат, сколько удерживая их от проступков, он быстро укрепил в них воинский дух» (Sall. lug. 45. 2–3)[60].

И Марий, и Рутилий, видевшие, как наводил в армии порядок Сципион, наверняка оказались Метеллу теперь особенно полезны. Плутарх так пишет об обращении арпината с воинами: «Марий не избегал больших трудов и не пренебрегал малыми; он превосходил равных себе благоразумием и предусмотрительностью […], а воздержностью и выносливостью не уступал простым воинам, чем и снискал себе их расположение. Вероятно, лучшее облегчение тягот для человека видеть, как другой переносит те же тяготы добровольно: тогда принуждение словно исчезает. А для римских солдат самое приятное — видеть, как полководец у них на глазах ест тот же хлеб и спит на простой подстилке или с ними вместе копает ров и ставит частокол» (Mar. 7. 3–4). Диодор пошел еще дальше: воины будто бы настолько полюбили Мария, что при нем сражались отменно и практически всегда побеждали, а вот при других легатах могли опустить руки в самый ответственный момент (XXXIV. 38. 2). Это, как мы увидим, отнюдь не так, но показывает, сколь велика была популярность Мария в армии.

Метелл действовал весьма умело, сохраняя бдительность даже там, где жители изъявляли покорность, и проводя тщательную разведку местности во избежание засад. Саллюстий постоянно пишет о коварстве (perfidia) и лживости (dolus) нумидийцев, которые, разумеется, считали римлян захватчиками, а притворное подчинение им с последующими внезапными нападениями — нормальной военной хитростью. Попытки Югурты вести переговоры с Метеллом ни к чему не привели (Sall. Iug. 46).

Вскоре между римлянами и нумидийцами произошло сражение на реке Мутуле (местоположение ее вызывает споры). Оно было весьма ожесточенным и, если верить Саллюстию, довольно беспорядочным: всадники Югурты изматывали римских воинов постоянными атаками, забрасывая их стрелами и дротиками издалека и ловко уходя от контрударов. В конце концов Метелл будто бы обратил врага в бегство, но это могло быть просто все тем же выходом из-под удара. Не удалось нумидийцам отбросить и ту часть армии, которой командовал Рутилий — она закрепилась на берегах реки (видимо, чтобы иметь доступ к надежному источнику воды). В конце концов Метелл и Рутилий соединились, чтобы отпраздновать победу (Sall. Iug. 48–53). Но успех был довольно скромным[61] — все свелось к отражению атак врага, который сохранил свои главные силы. Саллюстий сам признает, что Югурта как полководец не уступал Метеллу (lug. 52. 1). Последний, конечно, сообщил в Рим о победе. Так, видимо, решили и некоторые нумидийцы — на сторону римлян перешел город Сикка (ibid. 56. 3). Но конец войны был по-прежнему далеко.

А что же Марий? О нем говорится лишь, что его поставили позади первых рядов, т. е. гастатов (Sall. lug. 50. 2). Вполне вероятно, что битва была известна Саллюстию по мемуарам Рутилия, впоследствии, как мы увидим, ставшего врагом Мария, и от него рассказа о подвигах арпината ждать не приходилось[62]. Однако и ничего дурного о его действиях не сообщается. Между тем для успеха зачастую нужны не какие-то блестящие маневры и яркие поступки, а незаметная глазу организация боя — вовремя перебросить подкрепление на угрожаемый участок, заменить измотанных воинов свежими, назначить подходящего человека вместо выбывшего или не справившегося, подбодрить солдат. И в том, что армия Метелла выдержала атаки врага, можно не сомневаться, есть немалая заслуга Мария.

Неудивительно, что выступив в поход в следующем году, Метелл[63] назначил арпината начальником над второй колонной (первую он повел сам). Началась война на уничтожение — римляне выжигали все вокруг, Югурта же нападал на отдельные отряды и отравлял источники. Наконец Метелл осадил Заму, которую не стоит путать с местом разгрома Ганнибала Сципионом в 202 г. Марию же он поручил отправиться за зерном в недавно захваченную Сикку. Подоспевший Югурта стал призывать жителей Сикки напасть на Мария с тыла, но тот вывел войска из города и отбросил неприятеля (Sall. Iug. 55–56). Обоз с хлебом, надо думать, благополучно прибыл в лагерь Метелла.

Под Замой шел ожесточенный бой, и в какой-то момент Югурта нанес удар по римскому лагерю. Часовые прозевали врага, и он ворвался туда. Если бы они овладели лагерем, это не только принесло бы римлянам немало бед, но и стало бы позором для них. Саллюстий весьма эмоционально описывает дальнейшее: Метелл «тут же посылает к лагерю всю конницу, а затем, не медля, Гая Мария с когортами союзников и со слезами на глазах заклинает его их дружбой и благополучием государства не допустить, чтобы пятно позора легло на победоносное войско и чтобы враги ушли безнаказанно. Марий быстро выполнил приказ», враг был отброшен (lug. 58. 5–6).

Однако следующий батальный эпизод с участием арпината закончился не столь успешно. Во время боя у стен Замы он, если верить Саллюстию, ослабил натиск, чтобы усыпить бдительность нумидийцев, находившихся на стене и следивших за боем, а затем неожиданно атаковал врага. Его воины уже забрались на стену и стали захватывать ее гребень, но тут под ними начали одна за другой обламываться лестницы. Штурм провалился. Метелл, очевидно, осознал, что взять город пока не удастся, снял осаду и отвел войска на зимние квартиры (Sall. Iug. 60–61).

Тем не менее Югурта, видимо, понимал, что войны ему не выиграть, поэтому вступил в переговоры с римлянами и даже изъявил готовность сдаться. Метелл потребовал заплатить 200 тысяч фунтов серебра, сдать несколько городов, выдать слонов, множество лошадей, оружия, а также перебежчиков; Саллюстий благоразумно умалчивает об их судьбе, а между тем «одним Метелл отрубил руки, других же закопал в землю до живота и, велев поражать стрелами или дротиками, сжег их живыми» (App. Num. 3; Dio Cass. Fr. 89. 1). Когда царю велели явиться в городок Тисидий и ждать дальнейших распоряжений, он заподозрил, что теперь от него потребуют отдаться в руки римлян или просто схватят без лишних слов. Боевые действия возобновились (Sall. Iug. 61–62).

Новый удар со стороны нумидийцев не заставил себя ждать. Жители города Вага восстали против римлян и перебили весь гарнизон, а также, вероятно, римских и италийских купцов. Однако уже через два дня Метелл отбил город. Впереди он пустил конницу из местных жителей, и обитатели Ваги, приняв их за людей Югурты, открыли им ворота. Город подвергся разорению (Sall. Iug. 69. 1–3). Членов городского совета Метелл приказал казнить за измену (App. Num. 3).

Однако такая участь постигла не только их. После расправы с ними состоялся суд над командиром гарнизона Ваги Титом Турпилием Силаном — единственным римлянином, кого не тронули ну-мидийцы во время восстания. Суровый моралист Саллюстий называет его человеком «подлым и опозоренным (improbus intestabilisque)», поскольку Турпилий «бежал» от врага. Преданный Метеллом суду, тот «не смог оправдаться, был осужден, высечен и казнен — ведь он был только гражданином из Лация» (Iug. 67. 3; 69. 4)[64].

Иначе изображает дело Плутарх. По его словам, жители Ваги пощадили Турпилия за доброе отношение к ним. Римляне обвинили его в измене, хотя он был виноват лишь в беспечности, которая и позволила повстанцам добиться успеха. На суде будто бы именно Марий настроил судей против несчастного и вынудил этим Метелла приговорить Турпилия к смерти, хотя тот был клиентом или го-степриимцем командующего. «Спустя некоторое время выяснилось, что обвинение было ложным, и все горевали с удрученным Метеллом — все, кроме Мария, который, не стыдясь, говорил повсюду, что это дело его рук и что так он воздвиг на Метелла демона, мстящего за убийство друга» (Mar. 8. 1–5).

Всерьез рассказ Плутарха воспринимать не приходится: из вражды к Метеллу он будто бы не только погубил невиновного, но еще и не стеснялся этим хвастаться! Если первое теоретически возможно, то второе исключено в принципе, ибо Марий не мог не понимать, что такие не в меру откровенные заявления очень дурно скажутся на его репутации. Да и сомнительно, что судьи стали бы вынуждать Метелла казнить своего клиента или гостеприимца. И уж вовсе озадачивает сообщение о том, будто вскоре выяснилась невиновность Турпилия — каким образом[65]? Вполне вероятно, что преступное небрежение, которое привело к гибели множества римлян и италийцев, могло риторически приравниваться к измене, и вряд ли мнение судей изменилось в дальнейшем. А вот если предположить, что Плутарх воспользовался здесь враждебными Марию источниками, например мемуарами все того же Рутилия Руфа[66], то все становится понятно.

И вот здесь мы подходим к весьма важному сюжету — вражде Мария и Метелла. У Саллюстия и Плутарха он изложен по-разному. Саллюстий пишет, что незадолго до описываемых событий Марий приносил жертвы в Утике, и гаруспик предсказал ему во всем удачу: «Пусть он совершает то, что задумал, полагаясь на богов, пусть возможно чаще испытывает судьбу, и все окончится благополучно». Тогда Марий обратился к Метеллу с просьбой отпустить его в Рим для участия в консульских выборах, но проконсул ответил, что нельзя всем желать всего, арпинат и так многого достиг, но тот настаивал, и тогда командующий насмешливо заметил, что Марию не поздно будет добиваться консулата с его, Метелла, сыном, которому было тогда 20 лет (т. е. через 22 года, когда тот достигнет положенного законом возраста!)[67]. Тогда Марий будто бы ослабил дисциплину во вверенных ему частях, чтобы угодить воинам, перед римскими купцами в Утике хвастал, будто за несколько дней закончит войну, если его сделают консулом и поручат командование, побуждал воинов и коммерсантов в письмах порицать Метелла и агитировать за избрание его, Мария, консулом. Кроме того, арпинат обещал внуку Массиниссы Гауде, который, как считали, не совсем в своем уме, что сделает его царем Нумидии в случае гибели Югурты, Метелл же с Гаудой обращался не слишком уважительно, поскольку сенат не признал последнего царем Нумидии. В конце концов проконсул отпустил Мария в Рим, не видя смысла в его дальнейшем пребывании при армии (Sall. Iug. 64–65; 73. 2)[68].

У Плутарха несколько иная картина. Марий, деливший с воинами их труды и заботы, «быстро стал любимцем войска и наполнил всю Африку, а затем и весь Рим славой своего имени, ибо все писали из лагеря домой, что не будет ни конца, ни предела войне с варварами, пока Гая Мария не изберут консулом. Все это явно раздражало Метелла». И вот тогда-то Марий будто бы и добился казни Турпилия, похваляясь, что навлек на проконсула гнев «демона, мстящего за убийство друга». «С тех пор они враждовали открыто, и рассказывают, что однажды Метелл язвительно сказал Марию: «Так, значит, ты, милейший, собираешься покинуть нас и плыть домой домогаться консульства? А не хочешь ли стать консулом в один год вот с этим моим сыном?»» В Рим он отпустил его только за 12 дней[69] до консульских выборов (Mar. 7–8).

Таким образом, Марий погубил Турпилия только за то, что Метелла раздражала слава арпината. С другой стороны, не говорится, что Марий ослаблял дисциплину среди воинов ради популярности у них. Но не вызывает сомнений, что в целом и это глубоко враждебная Марию версия. У Саллюстия же все начинается с пророчества гаруспика. Оно побуждает арпината добиваться консульства, а в ответ — оскорбительное предложение подождать еще лет двадцать, и только после этого начинает вести себя неподобающе. В основе этого рассказа, несомненно, благосклонная к Марию традиция[70], другое дело, что Саллюстий придал ей свое видение — в его глазах опираться на предсказание жреца, а не на собственную доблесть, virtus, недостойно истинного римлянина (vir bonus). Поэтому-то Марий и начинает вести себя у него неподобающим образом.

Но что же произошло на самом деле? Обычно ученые не ставят под сомнение вражду Метелла и Мария до отъезда последнего в Рим. Однако трудно себе представить, чтобы легат посмел во время боевых действий вступить в открытую оппозицию командующему, да еще ослабил бы дисциплину в войске и открыто критиковал своего полководца. Это могло непоправимо подорвать его репутацию, не говоря уже о том, что Метелл просто отослал бы его на отдаленный участок фронта, на чем все и закончилось бы. Между тем наш самый ранний источник, Цицерон, сообщает: «Гай Марий, будучи весьма далек от надежды на избрание в консулы, после своей претуры уже седьмой год терпя неудачу при выборах[71] и, как казалось, не намереваясь когда-либо добиваться консулата, посланный в Рим Квинтом Метеллом, выдающимся мужем и гражданином, обвинил перед римским народом его, своего полководца, чьим легатом он был, в затягивании войны; если его, Мария, изберут в консулы, то он, по его словам, вскоре подчинит Югурту, живого или мертвого, власти римского народа» (Off. III. 79. Пер. В. О. Горенштейна с поправками).

Смысл слов Цицерона вполне ясен: Метелл не отпустил от себя Мария как человека, ставшего для него бесполезным, а скорее отослал с каким-то поручением. Уже давно высказывалась идея о ценности этого сообщения и его большей достоверности, чем рассказы Саллюстия и Плутарха[72], но от него отмахиваются, ссылаясь на то, что если бы Метелл захотел отправить кого-то в Рим в «командировку»[73], то предпочел бы строптивому Марию вполне лояльного Рутилия[74]. Однако из Цицерона вполне очевидно следует, будто арпинат начал выступать с нападками на своего командующего только в Риме — иначе говоря, до той поры вражды между ними не было. Саллюстий же, весьма склонный превращать свое повествование в исторический роман, перенес ее начало на более раннее время, когда Марий еще находился в Нумидии, чтобы придать остроты изложению, показать, как высокомерие нобиля Метелла толкает к несдержанности «нового человека» из Арпина.

Какими же в действительности были отношения между Метеллом и Марием? Несомненно, проконсул ценил своего легата и уже поэтому вряд ли хотел его избрания в консулы, ведь в этом случае он лишился бы толкового помощника. У Саллюстия Метелл в условиях опасности под Замой, прося Мария отразить вражеский удар, заклинает его их дружбой, per amicitiam (Iug. 58. 5), но за чистую монету принимать это не приходится[75]. Касательно же Мария Дион Кассий (fr. 89. 2–3) пишет, будто тот ненавидел знать и готов был порочить Метелла, поскольку последний принадлежал к числу нобилей и умело вел войну, тогда как сам арпинат, человек низкого происхождения, лишь начинал обретать известность. Конечно, Марий мог недолюбливать высокомерную знать, но лживость утверждений, будто он испытывал неприязнь к Метеллу за умение вести войну, очевидна. В то же время последний вряд ли одобрял честолюбивые замыслы своего легата, а потому и отправил его в Рим всего за 12 дней до выборов или чуть раньше, чтобы оставить ему мало времени для личного участия в агитации в свою пользу. Этот неверный расчет дорого обойдется Метеллу.

Не исключено, что Плутарх преувеличил и в действительности арпинат не выехал, а приехал в Рим за 12 дней до выборов, но и этого было очень мало. Конечно, он мог выдвинуть свою кандидатуру заочно[76], но еще требовалось организовать предвыборную кампанию. Вполне вероятно, что начало ей положили его сторонники — не только или даже не столько из симпатии к нему, сколько из желания положить конец влиянию Метеллов. Но и сам он, достигнув Города, подключился к предвыборной гонке. И хотя в Риме было не принято обещать избирателям какие-то блага в случае избрания, это не касалось того предмета, о котором заговорил Марий — он, как мы помним, обещал быстро закончить войну в Африке. Это было особенно важно, учитывая, что римские войска терпели от кимвров и тевтонов поражения одно за другим. Но критиковал ли арпинат Метелла? Ведь даже если его не любили, отсюда не следовало, что легат может дурно отзываться о своем командующем, который сам его и назначил. Однако обещание вскорости завершить войну само по себе было прозрачным намеком на неспособность Метелла сделать это. А уж плебейских трибунов[77] ничто не сдерживало, они могли обвинять его в некомпетентности, высокомерии, властолюбии и прочих грехах. «В конце концов они так распалили народ, что все ремесленники и сельские жители, чье состояние создается трудом их рук, бросив работу, толпами сопровождали Мария и ставили его избрание выше своих собственных интересов» (Sall. Iug. 73. 5–6). Если Саллюстий ничего не преувеличивает, то перед нами довольно редкий случай — простолюдины редко проявляли такую политическую активность, предпочитая тратить время, зарабатывая деньги[78]. Поддерживали Мария также откупщики (publicani) и другие деловые люди в Африке (in Africa negotiantes) (Veil. Pat. II. 11. 2), а также, очевидно, стоявшие за ними куда более влиятельные лица, без чьей помощи вряд ли он добился бы успеха.

Саллюстий изображает избрание Мария консулом как победу над знатью, ославленную процессами по закону Мамилия (lug. 65. 5). В действительности же, конечно, речь шла о победе одних сенатских группировок над другими. Саллюстий умалчивает, что коллегой Мария стал Луций Кассий Лонгин — представитель той самой ославленной знати, о котором в другом месте он отзывается с немалой похвалой (lug. 32. 5). Ни о каких трениях между консулами сведений нет. Правда, Саллюстий уверяет, будто Марий теперь «хулил знатных людей то порознь, то всех сообща, твердил, что консулат достался ему как трофей (spolia) после его победы над ними, позволял себе и другие высказывания, возвеличивавшие его самого и для них оскорбительные» (lug. 84. 1). Но это можно смело отнести на счет воображения писателя, который целенаправленно и вопреки фактам изображает арпината убежденным врагом нобилитета.

Итак, Марий добился того, о чем никто из его земляков и мечтать не мог. Конечно, его карьера развивалась не так быстро, как у других — он стал квестором примерно в 35 лет, претором — в 45, а консулом — после 50[79], тогда как обычно этих должностей достигали в 30, 40 и 43 года соответственно. Однако на такие «мелочи» жаловаться не приходилось, главным было то, что Марий вообще смог занять все эти магистратуры. Он стал вторым после Катона Старшего римским гражданином, родившимся не в самом Риме и тем не менее достигшим консулата. Кроме того, его впервые за 25 лет после Публия Рупилия добился человек, не имевший предков-сенаторов; таковым, возможно, был и Лициний Гета, ставший консулом всего за девять лет до Мария[80].

Но все это было лишь половиной дела. Плебейский трибун Тит Манлий Манцин провел через комиции решение о передаче Марию командования в Нумидии, хотя его уже продлили Метеллу. Решение сената на сей счет, таким образом, аннулировалось. Подобная ситуация напоминала времена Гракхов, когда народное собрание стало принимать законы, не считаясь с мнением большинства patres (Sall. Iug. 73. 7). Однако вполне вероятно, что Марий, прежде чем Манлий в комициях предложил передать ему командование, заручился поддержкой влиятельных сенаторов — недаром сенат не будет чинить ему препятствий в ведении войны[81]и позднее дважды продлит полномочия.

Примечательно, что Марий пожелал назначения именно на африканский театр военных действий, тогда как главным на тот момент все больше становился галльский, где шли бои с кимврами, тевтонами и гельветами. (Именно туда и отправится его коллега Кассий Лонгин.) Это и понятно — он хорошо изучил Нумидию и противостоявшего ему неприятеля, а его самого знали войска.

Саллюстий вкладывает в уста Мария большую речь, в которой тот высмеивает римскую знать и уверяет, что доблестные предки нынешних нобилей скорее признали бы своим потомком его, чем их (lug. 85. 16). При этом, однако, имя Метелла не прозвучало — хотя речь и сочинена Саллюстием, в данном случае, возможно, он отражает действительность: порицать собственного командующего, пусть и бывшего, было небезопасно для репутации, тем более что Метелл отнюдь не походил на изнеженных и трусливых нобилей, о которых, если верить Саллюстию, говорил оратор.

Примечательно, что хотя Марий получил командование вопреки воле сената, деньги для жалования воинам ему все же выделили — возможно, за ними-то и отсылал его Метелл. С ними, а также с продовольствием он отослал в Африку легата Авла Манлия, а сам приступил к набору пополнения. Древние авторы уверяют, будто он стал брать в армию «по обычаю предков и не по разрядам, а всякого, кто пожелает», в том числе пролетариев и неимущих, capite censi, дословно «оцененных головой» — неясно, термин ли это или словосочетание, выдуманное самим Саллюстием[82]. «Одни объясняли это недостатком порядочных граждан, другие — льстивым искательством (ambitio) консула, ибо именно эти люди его прославили и возвысили» (Sall. Iug. 86. 2–3). Авторы империи чем дальше, тем больше порицали такую меру. Современник Тиберия Валерий Максим писал: римский народ, «неутомимо перенося тяготы и опасности военной службы, прилагал все усилия, чтобы полководцам не приходилось приводить к присяге неимущих (capite censos), чья крайняя бедность вызывала подозрения и потому община не доверяла им оружия», но этот давний «обычай Гай Марий нарушил, включив в число воинов неимущих» (II. 3. 1). Он, по словам Эксуперанция, первым из римских полководцев «повел на войну неимущих, ненадежных и бесполезных граждан» (2. 9Z). Плутарх и вовсе пишет, будто Марий, став консулом, начал принимать в армию не только неимущих, но и рабов (Mar. 9. 1); всерьез это, естественно, воспринимать не приходится[83] — впервые такое он сделает только в годы гражданской войны.

Подобные сообщения дали ученым повод рассуждать о военной реформе Мария, которая привела к куда большей унификации в структуре, экипировке, обучении армии и, конечно, превращении ее в послушное орудие в руках полководцев, готовых в обмен на лояльность обеспечить воинам безбедное будущее[84]. Писали об армии «нового типа»[85], о лишенных «подлинного патриотизма» наемниках[86], готовых куда угодно идти за своим полководцем, только бы он обеспечил им победу и добычу, о том, что «новации Мария при наборе легионов стали, вероятно, важнейшим среди факторов, которые сделали возможными гражданские войны, закончившиеся лишь с установлением принципата»[87]. Позднее стали писать осторожнее, признавая, что еще со времен Второй Пунической войны начали снижаться требования к имущественному положению воинов, а Марий лишь сделал последний шаг, который только поэтому и стал «революционным»[88]. ««Реформа», не внеся […] ничего принципиально нового, тем не менее открыла все шлюзы, через которые и хлынули в армию различные слои неимущего населения»[89]. Однако «последний» шаг Мария не привел к каким-либо заметным изменениям. Не видно, чтобы число воинов из неимущих было велико и что они как-то повлияли на положение в армии, по-прежнему набиравшейся из крестьян. Если она и стала орудием римской смуты, то вовсе не потому, что Марий набрал в нее некоторое число бедняков[90].

Судя по всему, в тот момент набор всех желающих возмущения не вызвал, тем более что записывать пролетариев в легионы закон, насколько известно, не запрещал[91]. Другое дело, что у них не было средств на вооружение, и неясно, кто его им оплатил, казна или Марий из собственных средств[92]. Так или иначе, покончив с воинским набором, он отбыл в Африку.

Для Метелла решение об отстранении его от командования скорее всего стало ударом грома среди ясного неба. По словам Саллюстия, он «не огорчался бы так сильно, если бы отнятую у него провинцию отдали кому-либо другому, только не Марию». Поэтому проконсул не пожелал даже встречаться с Марием, чтобы передать под его начало войско — это сделал Рутилий Руф (Sall. Iug. 82. 3; 86. 5; Plut. Mar. 10. 1). Едва ли встреча старых боевых товарищей была теплой — наверняка преданный Метеллу Рутилий воспринял поведение Мария не иначе как самое подлое предательство в отношении командующего. Последний вернулся в Рим и целый год ждал триумфа. Но зато сенат еще и даровал ему почетное прозвище Нумидийского (MRR. I. P 554), хотя он не только не закончил войну[93], но даже не имел на своем счету ярких побед — битва при Мутуле таковой не являлась, о чем в Риме наверняка многие знали. Его преемник, несмотря на все свои блестящие успехи, подобных прозвищ не получит.

Марий, прибыв в Африку, энергично взялся за дело. Он обрушился на еще не разоренные области, давая воинам возможность обогатиться за счет грабежа, причем солдатам досталась вся добыча, тогда как обычно полководцы требовали сдавать ее им и лишь потом выдавали какую-то долю захваченного. Но главное, пожалуй, было в другом — требовалось превратить массу новобранцев в настоящих бойцов. Поэтому Марий завязывал лишь мелкие стычки, в которых новички чувствовали себя куда увереннее, чем в крупных сражениях. При этом за дисциплиной консул следил строго (Sall. Iug. 87. 1–3; 88. 2).

Однако неприятель не терял времени даром. Саллюстий сообщает о нападении Югурты и державшего его сторону племени гетулов на римских союзников, иначе говоря — на провинцию Африка. Это означало, что царь еще достаточно силен, подобные успехи могли привести к отпадению от римлян тех общин, которые Метелл заставил или уговорил подчиниться, и они могли перейти на сторону Югурты[94]. Марий принял меры, нанеся несколько ударов по отрядам Югурты и его союзников гетулов, когда те свозили добычу, а под Циртой обратил в бегство самого царя. И хотя Саллюстий и пишет, будто все это приносило славу, но не вело к окончанию войны (lug. 88.4), он не совсем прав: сначала нужно было вынудить врага к отступлению. Этого Марий добился[95]. Тесть Югурты мавретанский царь Бокх, очевидно, впечатленный успехами римлян, через своих посланцев уверял консула, что ищет дружбы римского народа. Теперь можно было начать наступление на стратегически важные города. Первой такой операцией явилась экспедиция против Капсы в юго-восточной Нумидии. Ее жителей Югурта освободил от податей, а потому пользовался их особой поддержкой. Саллюстий уверяет, что причиной похода против нее стало желание Мария повторить успех Метелла, когда тот захватил лежавшую в безводной местности Талу, где хранились сокровища царя; Капса находилась южнее, и воды там было еще меньше (Sall. Iug. 75–76; 89. 4–6).

Объяснение Саллюстия несколько наивно, но главное писатель передал верно — Марий хотел громкого успеха. Стоит учесть, что его консулат подходил к концу. Прекращение вражеских набегов на провинцию и удачные стычки вроде той, что имела место под Циртой, вряд ли производили сильное впечатление в Риме. А вот взятие Капсы могло стать такой победой, которая показала бы, что новый командующий ничуть не уступает прежнему и достоин оказанной ему чести[96]. Тогда можно было рассчитывать на продление полномочий в следующем году. Кроме того, в Капсе, как и в Тале, хранились сокровища царя (Strabo. XVII. 3. 12). Это позволяло, с одной стороны, лишний раз ослабить финансовое могущество Югурты, с другой — дать поживиться воинам (не говоря уже о себе и собственном окружении).

Заготовив необходимые припасы, Марий стремительным маршем выступил через пустыни к Капсе.

Когда до города оставалось несколько переходов, легионы двигались по ночам — для сохранения секретности, а также избавления армии от изнурительных маршей под палящим солнцем. Когда утром войска подошли к Капсе, многие ее жители, ничего не подозревая, вышли за стены. Внезапной атакой римляне застигли их на равнине и захватили ворота. Это избавило нападающих от необходимости осаждать город, находившийся на холме высотой 345 м. Последовала капитуляция, однако Марий проигнорировал ее — способных носить оружие мужчин перебили, остальных жителей продали в рабство, саму Капсу предали огню, а добычу поделили между воинами. «Это преступление против права войны (facinus contra ius belli) совершилось не из-за алчности и злобы консула, но оттого, что само место было выгодно для Югурты и почти недоступно для наших, и еще оттого, что нумидийцы — племя неверное, ненадежное, которое ни добром, ни угрозою не сдержишь» (Sall. Iug. 91. 7. Пер. С. П. Маркиша).

Можно отдать должное беспристрастности Саллюстия, который не постеснялся подчеркнуть, что Марий нарушил правила ведения войны. Стоит также учесть, что сдавшиеся на милость победителя совершенно не обязательно должны были эту милость получить[97], хотя по умолчанию она подразумевалась. Однако Саллюстий сам был наместником Нумидии (провинция Новая Африка), хорошо нажился там и местных жителей явно невзлюбил, считая их нежелание подчиняться римлянам вероломством. Если так, то неудивительно, что он готов был оправдать любую жестокость в отношении «коварных» нумидийцев — очевидно, споря с недоброжелателями Мария[98]. Удивительно, что он не сослался на пример Ваги, жители которой расправились с римским гарнизоном. Что же касается «алчности» (avaritia) Мария, которую Саллюстий также отрицает, то здесь он прав, возможно, лишь отчасти. Вряд ли, конечно, консул действовал из желания обогатиться, главным было сейчас доказать свою пригодность как командующего. И вот здесь свою роль могло сыграть не только само взятие города, но и захват огромной добычи. Хотя Саллюстий и пишет, будто ее поделили между воинами, вполне вероятно, что он несколько преувеличил, желая показать щедрость Мария. Капса, напомним, являлась одним из хранилищ богатств Югурты, и значительную их часть, возможно, отправили в Рим, чтобы наглядно продемонстрировать масштаб успеха. А если учесть, что шла тяжелая война с кимврами и тевтонами, то деньги были особенно нужны.

Взятие Капсы иногда считают не имевшим чисто военного значения ввиду удаленности города и невозможности его удержать[99], но это не так — Югурта лишился удобной базы, тем более надежной в силу как раз своего удаленного положения[100]. Психологического же значения успеха не отрицает никто — племена пустыни получили жестокий урок, возрос авторитет Мария и среди римлян.

Сенат продлил ему полномочия на следующий год, и он стал проконсулом (MRR. I. P. 554)[101].

Зимой боевые действия, по-видимому, полностью не прекращались, продолжаясь в периоды между дождями. Оставив Капсу, Марий, видимо, начал постепенно двигаться в направлении Цирты. Там он, надо думать, задержался на какое-то время для отдыха и дополнительного воинского набора, после направился на запад, в целом держась линии (а порой немного отклоняясь от нее), которая ныне соединяет Константину, Сетиф, Медеа, Орлеанвиль[102]. Как пишет Саллюстий, Марий «выступил против других городов. Некоторые из них, сломив сопротивление нумидийцев, он захватил, большинство же, покинутых населением из-за несчастья, обрушившегося на жителей Капсы, предал огню; повсюду стоял плач и шла резня» (Sall. Iug. 92. 3). Но это не значит, что Саллюстий осуждал Мария за жестокость — скорее он, прикрываясь суровой бесстрастностью, испытывал удовольствие, упоминая о бедствиях ненавистных нумидийцев. Порицал он арпината за другое: «Все поступки его, даже не очень осмотрительные, приписывались его доблести. Солдаты, к которым он относился не слишком строго и которые разбогатели, превозносили его до небес, нумидийцы боялись его больше, чем боятся простого смертного, наконец, все, и союзники и враги, верили, что либо он наделен божественным разумом, либо все его действия выражают волю богов» (92. 2). Дисциплину Марий, разумеется, вряд ли ослаблял[103], другое дело, что он, судя по всему, не впадал в бессмысленный педантизм. Но Саллюстий хочет показать: под влиянием успеха с Капсой арпинат слишком вознесся и стал полагаться на удачу (fortuna), а не на доблесть (virtus), чего делать мудрый человек не должен. Окрыленный успехами, он предпринял поход к крепости на реке Мулукка.

Решение вполне обоснованное — цитадель находилась недалеко от границы Нумидии с царством Бокха, т. е. Мавретанией. Надо также учесть, что в крепости на Мулукке, как и в Капсе, находилась одна из сокровищниц Югурты (lug. 92. 6). Это Саллюстий и считает главным побудительным мотивом Мария, что не лишено оснований — в случае успеха операции царь лишался немалых средств, необходимых для дальнейшей борьбы, а Марий мог обогатить и себя, и своих воинов, и римскую казну.

Однако с ходу взять крепость не удалось, а осадные работы затруднялись особенностями ландшафта — цитадель стояла на скалистой горе, наверх же вела всего одна тропинка. Марий, которому взятие Капсы будто бы вскружило голову, оказался в затруднительном положении. «Помог ему не столько расчет, сколько случай» (Sall. lug. 92. 6; 93. 1). Некий лигур из вспомогательных когорт, собирая улиток, нашел тропинку наверх, к каменному дубу (ilex), по ветвям которого можно было выбраться на площадку, на которой стояла крепость. Это место, как часто бывает, не охранялось. Лигур обо всем сообщил Марию, и тот отправил еще несколько человек перепроверить полученные данные. Мнения разделились — одни сочли задачу трудновыполнимой, другие — нет. Командующий принял сторону вторых и отобрал группу из пяти трубачей и горнистов и четырех центурионов, которых должен был вести лигур. На следующий день основные силы начали атаку крепости, обстреливая ее из камнеметных орудий и приближаясь к ней, составив «черепаху». Группа же трубачей и центурионов, ведомая лигуром, той порой совершила нелегкое восхождение по упомянутой тропинке и в разгар боя подала сигнал в тылу неприятеля. Среди нумидийцев началась паника, и римляне овладели крепостью (Sall. Iug. 93–94; Frontin. III. 9. 3; Flor. III. 1. 14).

Что произошло на самом деле, не вполне ясно. Как могли десять человек повлиять на падение крепости? Не слишком ли их было мало, чтобы вызвать панику[104]? Да и проникли ли они внутрь стен? Ведь у дуба можно было забраться лишь на ту же площадку, на которой стояла цитадель, но не более. Возможно, впрочем, что большего и не требовалось: крепость была невелика (Sall. Iug. 92. 5), и ее защитники, услышав за спиной сразу несколько вражеских сигналов, не могли не впасть в панику, сколько-то минут ушло бы на то, чтобы разобраться в истинном положении дел, но их вполне могло хватить атакующим, чтобы взойти на стены. Как говорил Цезарь, «нет такого храброго человека, которого неожиданность не смутила бы» (BG. VI. 39. 2. Пер. М. М. Покровского). Для такой неожиданности много людей было и не нужно[105].

Итак, как говорит Саллюстий, случай (fors) исправил промах (temeritas) Мария (Iug. 94. 7). «Уничтожающая оценка для полководца»[106]. Даже современные ученые порой склонны видеть в его успехе везение[107]. Но так ли оно на самом деле? Ведь ясно, что после первой неудачной попытки захватить крепость самым естественным решением являлся поиск подходов к ней в неохраняемых местах, и лигур нашел тропинку наверх явно не случайно, во время собирания улиток, а в ходе разведки местности по приказу проконсула[108]. Конечно, она могла не дать результатов. Но Саллюстий изображает дело так, будто Марий просто ждал, когда удача повернется к нему лицом, в действительности же он наверняка прилагал все усилия, чтобы обрести ее. Как тут не вспомнить рассказ Геродота (I. 84) о взятии Киром акрополя Сард, когда персидский воин Гиреад увидел лидийца, спустившегося в неохраняемом месте за шлемом, и привел туда других персов. Вряд ли и они отыскали путь наверх «случайно».

Мысль Саллюстия проста — Марий, поверив гаруспику в Утике, стал слишком полагаться на удачу и едва не потерпел унизительное фиаско, но более фортуне до самого конца Югуртинской войны не доверялся, предпочитая ей доблесть.

Казалось бы, победа была совсем близка — Югурта лишился едва ли не всех богатств и большей части владений. Однако он и в этой ситуации нашел выход, убедив вступить в войну царя Мавретании Бокха — Саллюстий пишет, будто Югурта пообещал ему треть своего царства. Очевидно, речь шла о западных землях, т. е. о тех самых, которые разорил Марий в ходе экспедиции к Мулукке[109]. И если он хотел этой операцией среди прочего предотвратить участие Бокха в войне[110], то замысел себя не оправдал — но только если он был именно таков. Вполне возможно, что проконсул не видел беды во вступлении в войну Мавретании — напротив, в случае победы его слава только возрастала. Не исключено, что Бокха подтолкнуло к такому шагу не только опасное приближение римлян к его границам и захват земель, которые он после обещаний Югурты считал своими[111]. Судя по всему, его зять успел отбить у римлян свою столицу — Цир-ту[112]. Такой успех мог произвести впечатление на Бокха; так или иначе, он выступил на соединение с остатками войск Югурты, хотя войны Риму, похоже, не объявил[113].

К Марию же прибыл с конницей из Италии квестор Луций Корнелий Сулла. Сейчас, в преддверии боев с Югуртой и Бокхом, это было особенно кстати. Весьма вероятно, что Сулла служил в Нумидии еще до мулуккской операции. Валерий Максим (VI. 9. 6) уверяет, будто поначалу молодой патриций, известный разгульным образом жизни, пришелся не по душе Марию, однако вскоре, похоже, завоевал его доверие. Со временем они станут лютыми врагами, но сейчас ничто этого не предвещало.

Проконсул двинулся к Цирте. Путь ему преградили войска обоих царей. Они, если верить Саллюстию, напали уже под вечер, надеясь на знание местности, которое поможет им и при победе, и при поражении. Писатель уверяет, будто бой шел беспорядочно, римляне сражались, не соблюдая строя, и лишь понемногу образовали кольцо. Сам Марий с отрядом всадников (турмой), состоявшим из лучших воинов и его приближенных, оказывал помощь там, где в этом возникала нужда и позволяла пробиться обстановка. Эта картина порой вызывает сомнения — ведь римские войска, находясь на марше, вполне могли, завидев неприятеля, выстроиться для битвы, Саллюстий же, как полагают, ради драматизации изобразил нечто больше похожее на «схватку с разбойниками, нежели сражение» (lug. 97. 5), живо напоминающее описание баталии при Мутуле[114]. Все это так, но перечисленные подробности сами по себе имеют мало значения, важна суть — враги теснили римлян. Под их натиском Марий велел воинам отступить на близлежащий холм[115], а на другом, где находился источник, но не хватало места для лагеря основным силам, велел остаться Сулле — свидетельство доверия квестору. Все это и впрямь напоминало битву при Мутуле, но не в драматических деталях, а по сути — тогда Метелл тоже разделил армию, и Рутилий закрепился на берегу реки. Однако если при Мутуле врагов удалось отбросить, то на сей раз римлянам пришлось ночевать на холмах (Sall. Iug. 98).

На рассвете, когда враги заснули, римляне неожиданно атаковали их и обратили в бегство. «Погибло в этом сражении больше людей, чем во всех предыдущих, ибо сон и небывалый страх помешали бегству» (Sall. Iug. 99). Орозий, если считать, что он имеет в виду то же сражение[116], приводит еще одну деталь — внезапный ливень будто бы привел в негодность оружие и снаряжение воинов Бокха и Югурты и тем обеспечил римлянам победу (V. 15. 16–17). Остается только гадать, почему он не сделал того же с оружием и снаряжением римлян, так что скорее всего перед нами позднейшая литературная выдумка[117].

Если верить Саллюстию, римляне наголову разгромили врагов. Но… всего через четыре дня те вновь появились перед ними, нисколько не утратив боеспособности[118] — очевидно, Марий не разгромил неприятелей, а просто прорвался через их позиции, возможно, через окружение. Конечно, это было важным успехом, но отнюдь не полной победой. Сообщение о том, что побежденных пало больше, чем в любой прежней битве, понятно, проверке не поддается и вполне могло быть «поэтическим» преувеличением. Однако не стоит и принижать успех Мария — судя по всему, это было первое крупное сражение, в котором он командовал. Бой пришлось принимать на марше, но проконсул не растерялся, сохранил контроль над армией и провел битву вполне достойно.

Дальнейшее продвижение его армии Саллюстий описывает как пример образцовой организации: войско шло в квадратном боевом порядке (quadrate agmine), конница Суллы прикрывала правый фланг, вспомогательные отряды Манлия — левый. В авангарде и в арьергарде шли манипулы легкой пехоты. Перебежчики, отлично знавшие местность, следили за передвижением врага — очевидно, Марий сделал выводы из прошлого вражеского нападения. Он «сам наблюдал за всем, появлялся всюду, хвалил или укорял каждого, кто этого заслуживал. Всегда наготове и при оружии, того же он требовал и от солдат. С той же осмотрительностью он и правил путь, и укреплял лагерь, и ставил когорты легионеров на страже у ворот, и располагал вспомогательную конницу перед лагерем, кроме того, расставлял солдат в укреплениях на валу, сам обходил посты — не столько из недоверия к тому, как будут выполняться его приказания, сколько для того, чтобы солдаты охотнее переносили тяготы, которые с ними разделяет их полководец…. В течение всей Югуртинской войны Марий поддерживал дисциплину в войске, не столько прибегая к наказаниям, сколько взывая к стыду (pudor) солдат. (…) Дела государства он вершил честно и достойно — так же, как при самой строгой власти» (Sall. Iug. 100).

Можно, конечно, считать это риторикой, направленной на создание образа идеального полководца, но вряд ли Саллюстий так уж преувеличил — именно в такого полководца Марий превращался чем дальше, тем больше. Подобная организация марша по вражеской территории (а в Нумидии таковой в каждую минуту могла стать любая из покоренных областей) была не внове, нечто подобное делал и Метелл (Sall. Iug. 45. 2), другое дело, что Марий (опять-таки как и Метелл) умел это организовать на должном уровне. Умение подавать пример солдатам и готовность не перекладывать обязанности полководца на других тоже были не новостью, но опять-таки не каждый военачальник поступал так. (Саллюстий, однако, вряд ли прав, что Марий поступал так из желания произвести впечатление на воинов — скорее сказывался общий подход к руководству армией.) И, наконец, ничего невозможного нет в том, что арпинат умел находить общий язык с солдатами. Саллюстий же, очевидно, хотел сказать следующее: если при походе на Мулукку Марий вел себя неподобающе, полагаясь на удачу больше, чем на доблесть, теперь он «исправился» и вновь стал образцовым полководцем, каким был накануне операции против Капсы.

На четвертый день после первой битвы вновь стало известно о приближении врага. Поскольку Югурта разделил армию на четыре части, то и разведчики сообщали о приближении неприятеля со всех сторон. Поэтому Марий, как следует из Саллюстия, оставил войско в квадратном построении[119]. Когда появились враги, первым в бой вступил со своей конницей Сулла, напав на мавров. Однако быстро сокрушить врага не удалось, и пока кавалеристы мерились силами, Бокх c пехотой, которую привел его сын Волукс, нанес удар по замыкающей части римского войска. Марий же находился в передних рядах, и Югурта, успев сразить нескольких римских пехотинцев, стал кричать по-латински, что убил самого Мария и показывал окровавленный меч. Саллюстий уверяет, будто это ослабило дух римлян и приободрило их врагов, но неясно, сколько людей в шуме битвы его вообще могло услышать. Римляне будто бы уже готовы были обратиться в бегство, как Сулла, разгромив кавалерию мавров, ударил во фланг их армии. И тотчас почти то же самое сообщается о Марии: рассеяв вражескую конницу, он поспешил на помощь своим теснимым воинам, в результате чего неприятель оказался разгромлен повсюду[120]. Трудно отделаться от мысли, что Саллюстий преувеличил заслуги Суллы (уж не под влиянием ли его мемуаров?)[121] — действительно ли легионеры и впрямь готовы были обратиться в бегство, отчего только он их и избавил? Естественно, проверить это было невозможно уже тогда, зато нужное впечатление создано — Сулла спас положение, а Марий подоспел уже потом.

Так или иначе, победа римлян была полной. Орозий уверяет, будто погибло 90 тысяч (!) их врагов (V. 15. 18), Диодор пишет просто о десятках тысячах убитых «ливийцев» (XXXVI. 1), что свидетельствует не столько о размерах потерь, сколько о масштабах разгрома.

Ближайшим результатом победы стала капитуляция Цирты[122]. Но главное было в другом — Бокху пришла пора задуматься: не ошибся ли он, поддержав зятя в борьбе против столь опасного врага, как римляне? Не попытаться ли с ними договориться? Колебался он недолго: уже на пятый день послы мавретанского царя прибыли к римлянам с предложением о переговорах[123]. Марий не стал отказываться и поручил дипломатическую миссию проквестору Луцию Сулле и легату Авлу Манлию (Sall. Iug. 102. 2; Diod. XXXIV. 39).

Дальнейшее описано у Саллюстия чрезвычайно подробно, в центре изложения — Сулла, последний из четырех главных персонажей «Югуртинской войны». Нет нужды пересказывать красочную историю его путешествий к Бокху и переговоров с ним, из которых следует, будто он являлся едва ли не главным их действующим лицом. Плутарх (Sulla. 3. 5), увлекшись рассказом то ли Саллюстия, то ли самого Суллы, пишет, что последний отправился к Бокху просто «с ведома» (κοινωσάμενος) Мария (?!), которому отведена роль пассивного наблюдателя. Можно еще допустить, что Бокх, успевший познакомиться c умевшим нравиться Суллой, попросил прислать для переговоров именно его, но и только[124]. Естественно, проквестор выполнял приказы Мария, временами, надо полагать, проявляя полезную для римлян инициативу[125]. Не вдаваясь в запутанную хронологию переговоров, укажем лишь важнейшие события. То ли по предложению, то ли с разрешения Мария послы Бок-ха отправились в Рим в сопровождении квестора Гнея Октавия Русона[126]. В сенате им заявили, что готовы удостоить его своей дружбы, если он ее заслужит — речь шла, очевидно, о выдаче Югурты[127]. В конце концов царь подчинился этому требованию, захватил зятя в плен и выдал его Сулле (Sall. Iug. 105–113). Историю о том, как коварный Бокх по просьбе Югурты подумывал выдать ему Суллу, всерьез воспринимать невозможно — диктовать условия римлянам это ему не позволило бы, а вот последствия могли бы быть очень плачевными[128], чего ни Югурта, ни Бокх не могли не понимать[129]. Но коварство Бокх проявил, и не только тем, что выдал врагам родственника: в письме Марию он отказывался выдать Югурту, на деле же имел в виду противоположное (Plut. Mar. 10. 4) — ловкая маскировка для непосвященных, жертвой которой нумидийский царь, вероятно, и стал[130]. Произошло это, видимо, летом 105 г.[131]

Это означало конец войны. Марий мог вздохнуть свободно — ведь если бы конфликт продолжился, неизбежно встал бы вопрос: чем homo novus из Арпина лучше почтенного нобиля Метелла, если не может одолеть Югурту за те же два года, которые провоевал его предшественник? Теперь он мог таких упреков не опасаться[132].

Остаток лета 105 г. Марий потратил, по-видимому, на разгром последних очагов сопротивления и устроение оккупированных территорий[133]. Он сравнительно широко раздавал права римского гражданства в этих краях тем, кто его поддерживал[134]. Некоторым из гетулов, выступивших на стороне римлян, Марий пожаловал владения в западной Нумидии (Ps.-Caes. Afr. 56. 3). Бокх, надо полагать, получил земли в тех же краях, примерно до Ампсаги[135]. А вот римская провинция Африка приращений, похоже, не получила[136], что вполне объяснимо — нумидийцы были слишком беспокойными подданными. Той частью Нумидии, которая сохранила остатки независимости, стал управлять сводный брат Югурты Гауда[137]. В последующие десятилетия нумидийцы еще не раз напомнят о себе своим активным участием в гражданских войнах Рима.

Марий заявил о себе не только как полководец. Можно не сомневаться, что при всей своей щедрости к подчиненным он вряд ли забывал и о себе, когда делил добычу из царских сокровищниц и от продажи пленных. Несомненно, именно в эти годы возникло то состояние, которое поставило его в ряд самых богатых людей Рима[138]. Оно давало возможность не просто жить на широкую ногу (само по себе это, возможно, не так уж и заботило Мария), но и делать дальше политическую карьеру — не только прямо или косвенно приобретать сторонников, но и демонстрировать свой высокий статус престижными тратами на великолепные дома в самом Риме и роскошные поместья за его пределами. Впрочем, главным фактором, позволившим арпинату стать, по сути, первым лицом в Риме в течение следующих пяти лет, оказалась война на севере.

Выше уже говорилось, что незадолго до войны с Югуртой римляне решили остановить продвижение германских племен кимвров и тевтонов на запад, то ли опасаясь столь сильных соседей, то ли просто считая, что пришлым варварам незачем идти по территории, которые сенат считал сферой интересов Рима. Это закончилось поражением римлян при Норее. В 109 г. консул Марк Юний Силан отказал кимврам в земле для поселения, после чего был также разгромлен ими. В 107 г., пока Марий воевал с Югуртой, его коллега по консулату Луций Кассий Лонгин начал теснить союзных кимврам и тевтонам гельветов, но в конец концов попал в засаду и погиб в бою на юге Галлии[139]. Другой легат консула, Гай Попилий Ленат, был блокирован врагами в лагере и вынужден заключить с ними договор на тяжелых условиях, за что потом попал под суд и ушел в изгнание.

Но настоящая катастрофа разразилась позже, в 105 г. Варвары перешли в наступление и разбили отряд Марка Аврелия Скавра, легата консула Гнея Маллия Максима. Сам Скавр, бывший консул, попал в плен и был убит. Маллий обратился к проконсулу Квинту Сервилию Цепиону. Последний не только отличался знатностью, но и успел уже два года назад отпраздновать триумф над лузитанами — теми самыми, с которыми воевал в свое время Марий. И хотя Маллий стоял рангом выше как консул, гордый Цепион не захотел идти на соединение с ним и совместно обсуждать план дальнейших действий — ведь тогда ему пришлось бы подчиниться Маллию, не имевшему ни одного консула в роду. Он не послушал даже представителей сената и только под давлением воинов согласился встретиться с Маллием, но они лишь еще больше перессорились. В конце концов он без его поддержки напал на кимвров, не желая, очевидно, делиться с ним славой. В итоге армию надменного Цепиона, а за ним и Маллия постиг сокрушительный разгром в сражении под Араузи-оном (Оранжем). Уверяли, будто погибло 80 тысяч одних только воинов и 40 тысяч обозников и маркитантов. Цифры явно фантастические, но показывающие, какое впечатление произвела на римлян катастрофа. День битвы, 6 октября, стал в римском календаре одним из несчастливых (dies atri). Над Италией нависла угроза варварского вторжения, притом что ни одной готовой к бою армии на пути между Араузионом и Римом не было.

Саллюстий пишет, будто страшная весть пришла в Рим незадолго до сообщения о пленении Югурты (Sall. Iug. 114. 1–3). Это вряд ли так, от Африки до Рима не так далеко, чтобы столь важная новость не успела достичь Города до октября[140]. По Плутарху, о ней услышали там одновременно с молвой о кимврах и тевтонах (Mar. 11. 2), но не о самой катастрофе, а лишь об их передвижениях, что куда вероятнее. Но когда в Риме узнали об араузионском разгроме, то стали звать «Мария встать во главе войска. Он был вторично избран консулом, хотя закон запрещал избирать кандидата, если его нет в Риме и если еще не прошел положенный срок со времени предыдущего консульства. Народ прогнал всех, кто выступал против Мария, считая, что не впервые законом жертвуют ради общественной пользы». Вспоминали, как в свое время в нарушение закона избрали консулом Сципиона, хотя речь шла только о разрушении Карфагена, тогда как теперь — о судьбе государства (Plut. Mar. 12. 1–2).

Плутарх не во всем прав. Закон не запрещал избирать кандидата заочно, скорее речь шла об обычае. А вот что с середины II в. и впрямь не позволялось, так это избираться консулом вторично. В этих условиях не имело уже большого значения, прошел ли подразумеваемый Плутархом десятилетний срок между первым и вторым консулатами или нет. И уж коль скоро Плутарх пишет о Сципионе, подразумевая, очевидно, Эмилиана, то здесь надо вспоминать не первый его консулат в 147 г., когда тот разрушил Карфаген, а второй (134 г.). Первый раз консулом Сципион стал вопреки закону Виллия, поскольку еще не достиг претуры, а вот при новом избрании оказался нарушен закон, запрещавший переизбрание в консулы. Именно этот случай и напоминает ситуацию с Марием в 105 г.[141]

Прежде чем продолжить изложение, надо вернуться немного назад. Мы все время видели Мария в походе, в лагере, словом, целиком поглощенного делами войны в Нумидии. Но, как видим, в Риме его дела шли также совсем неплохо. А для этого одних побед было мало — в конце концов, войну он вел не быстрее Метелла. Требовалось должным образом их преподнести, и раз Марий сохранял немалую популярность, очевидно, с «рекламой» его успехов было все в порядке. Сыграло свою роль, похоже, и острое недовольство политического класса Рима знатью: на 105 г. консулами оказались избраны Публий Рутилий Руф и Гней Маллий Максим, а на 104-й — Гай Марий и Гай Флавий Фимбрия. Ни один из них не имел предков-консулов, а Марий, как уже говорилось, даже сенаторов, т. е. к верхушке нобилитета они не принадлежали. Такой откровенный вотум недоверия, очевидно, обусловливался неудачами в войне с германцами, но важно, что арпинат сумел извлечь из него выгоду — ведь он добился уже второго консулата, чего после Сципиона Эмилиана в 134 г. не удавалось никому. При этом оба заняли высшую должность вторично вопреки закону, не позволявшему с середины II в. повторное избрание на нее[142]. Конечно, сенат явно дал на то особое разрешение, но его еще нужно было добиться. Иначе говоря, Марий проявил необходимую для политика ловкость, коль скоро сумел такое разрешение получить, причем отсутствуя в Риме (Plut. Mar. 11. 1). Стоит отметить и еще одну деталь: председательствовал на консульских выборах Рутилий Руф, давний сослуживец арпината, верный соратник Метелла Нумидийского и потому, видимо, к этому времени уже враг Мария. Он мог попытаться отклонить его кандидатуру за отсутствием такового в Риме, но не стал делать этого — то ли из нежелания вносить раздор в условиях военной опасности[143], то ли видя активный настрой избирателей в пользу победителя Югурты.

Но прежде чем перейти к событиям войны с германцами, поставим точку в войне Югуртинской. В Италию доставили плененного Югурту с двумя сыновьями (Liv. Per. 67). Их провели в триумфе Мария, который состоялся 1 января 104 г. (Sall. Iug. 114. 3). «Говорят, что во время триумфа несли три тысячи семь фунтов золота, пять тысяч семьсот семьдесят пять фунтов серебра в слитках и двести восемьдесят семь тысяч драхм звонкой монетой»[144]. После окончания торжества Югурту отправили «в тюрьму, где одни стражники сорвали с него одежду, другие, спеша завладеть золотыми серьгами, разодрали ему мочки ушей, после чего его голым бросили в яму[145], и он, полный страха, насмешливо улыбаясь, сказал: «О Геракл! Какая холодная у вас баня!» Шесть дней боролся он с голодом и до последнего часа цеплялся за жизнь, но все же понес наказание, достойное его преступлений» (Plut. Mar. 12. 4–5). Если Югурту и одолевал страх, то он сумел совладать с ним — не всякий смог бы шутить на его месте. И умер он, возможно, не от голода, а задушенный палачами (Eutr. IV. 27. 6; Oros. V. 15. 19). Несомненно, это был выдающийся человек, но он переоценил свои силы и потерял все.

В тот же день Марий вступил в должность консула. После триумфа полководец «созвал на Капитолии сенат и, то ли по забывчивости, то ли грубо злоупотребляя своей удачей, явился туда в облачении триумфатора, однако, заметив недовольство сенаторов, вышел и, сменив платье, вернулся в тоге с пурпурной каймой»[146]. Облачение это — пурпурный плащ с золотыми звездами, тога с пальмовидными узорами — уподобляло его обладателя Юпитеру. Исследователи много раз обсуждали этот эпизод, сам по себе незначительный, но важный с точки зрения понимания того, как формировалась античная традиция о Марии. «Неслыханная наглость», — высокомерно бросает Жером Каркопино[147], куда больше симпатизирующий врагу Мария Сулле. Артур Кивни предполагает, что Марий выразил свое презрение к нобилям, и теперь даже те сенаторы, которые относились к нему лояльно, ибо он нанес удар по престижу не в меру вознесшихся Метел-лов, отвернулись от него[148]. Карстен Ланге куда более сдержанно пишет, «что Марий, очевидно, проигнорировал некоторые обычаи при вступлении консула в должность»[149]. Между тем разгадка, думается, найдена уже давно — в знаменитом элогии Марию с форума Августа упоминается о его триумфальном одеянии и особой обуви — патрицианских кальцеях (ILS 59). Дальше надпись обрывается, но с учетом ее хвалебного характера почти несомненно, что речь идет о почести, дарованной Марию, а не узурпированной им. Можно вспомнить и о том, что победителю Македонии Луцию Эмилию Павлу даровали право появляться в них на играх в цирке (De vir. ill. 56. 4). Такой же почести удостоился впоследствии и Гней Помпей (Veil. Pat. II. 40. 4)[150]. Откуда же взялся странный анекдот, рассказанный Плутархом? Его апокрифичность сомнений не вызывает[151] — ведь он подразумевает, что неотесанный мужлан вопреки всяким приличиям решил покрасоваться перед сенаторами в костюме

триумфатора и был посрамлен. Но трудно себе представить, чтобы такой опытный политик, как Марий, пошел на столь грубую демонстрацию, а уж его переодевание, да еще во время заседания, выглядит и вовсе немыслимым. После такого позора ни на одно консульство он мог больше не рассчитывать, но события показывают обратное. Однако все становится понятно, если предположить, что рассказанный Плутархом эпизод восходит к мемуарам его смертельных врагов — Рутилия Руфа или Луция Суллы. Они писали уже после смерти Мария, когда его имя предавалось поношению и проклятию, и могли не опасаться, что их уличат во лжи.

Что же произошло на самом деле? Следует учитывать, что 1 января, т. е. в день вступления в должность, приносили жертвы Юпитеру. Триумфатор же посвящал в храме Юпитера Капитолийского венок из лавровых листьев, обвивавших его фасции, а триумф, как мы помним, пришелся на тот же день, и Марий как бы объединил обе церемонии[152]. Более в триумфальном одеянии перед ними он не появлялся, что, видимо, и изобразили позднее как смущение ввиду недовольства кое-кого из сенаторов (прежде всего, очевидно, Метеллов и их доброхотов). Но вряд ли таких было много, и в той обстановке к их ворчанию, похоже, мало кто прислушивался.

Стоит отметить и еще два взаимосвязанных эпизода. Бывший квестор Мария Сулла велел изготовить перстень с печаткой, на котором была изображена сцена выдачи ему Югурты Бокхом[153]. «Это раздражало Мария, человека честолюбивого, не желавшего ни с кем делиться своей славой и склонного к раздорам, но сильнее всего разжигали его гнев противники, которые приписывали первые и самые великие подвиги в этой войне Метеллу, а завершение ее — Сулле, стремясь умерить восторг народа и приверженность его к Марию» (Plut. Mar. 10. 9). Отсюда и по сей день порой делают вывод о том, что сразу же после войны в Риме начались жаркие споры о том, принадлежит ли Марию вся слава победителя Югурты[154]. Так ли это?

Как мы увидим, славой Марий делиться умел, при склонности к раздорам он не смог бы сделать такую блестящую карьеру, а насколько его раздражала самореклама Суллы — неизвестно. Во всяком случае, он не лишил его своих милостей. Да и многие ли обращали внимание на бывшего квестора (а уж тем более на изображение на его перстне) и приписывали ему окончание войны? Больше, всего, видимо, он сам, особенно когда писал мемуары на склоне лет. В середине 100-х гг. он был слишком малозаметной фигурой[155]. Вряд ли сильно беспокоили Мария и разговоры о подвигах Метелла — недаром Плутарх пишет об этом как о попытке снизить популярность Мария, которая, очевидно, была велика. Как мы увидим, попытки эти ни к чему не привели, он продолжал пользоваться огромным авторитетом среди сограждан. И уж тем более не приходится говорить о жарких спорах — о них не пишет и Плутарх. Скорее всего, сторонники Метелла выражали свое возмущение в узком кругу. Сам же Плутарх, понятно, смотрел на отношения обоих военачальников через призму их дальнейшего противостояния и в каждом случае, который можно было истолковать как трения между Марием и Суллой, видел предвестие будущей схватки между ними.

Той порой положение Рима оставляло желать лучшего. Еще недавно властелин всего Средиземноморья, чье господство казалось непререкаемым, теперь он едва отбивался от врагов. Одно окончание Югуртинской войны говорило о многом — голову Югурты пришлось выкупать у варварского царя, который в другое время счел бы большой удачей, что после борьбы с Римом сохранил власть хотя бы над половиной прежних владений. Бокх же, как мы знаем, не только ничего не потерял, но и увеличил свою державу.

Возможно, именно тяжелое положение Рима подтолкнуло рабов в 104 г. в Сицилии поднять второе восстание меньше чем через тридцать лет после усмирения первого. Именно оттуда в Рим везли дешевый хлеб, так что это было весьма болезненным ударом для него, хотя непосредственно Городу сицилийские повстанцы не угрожали. Поэтому подавление мятежа на острове поручили лицам преторского ранга, тем более что речь шла лишь о рабах.

Марию же надо было приниматься за главное дело, т. е. войну с германцами и галлами. Стоит отметить, что в те времена их не различали (первым это сделает Цезарь), считая галлами и тех и других. Но известно, что пришельцев с севера поддерживали и некоторые кельтские племена. Впрочем, важнее было другое — кимвры отправились грабить земли южной Галлии и северо-восточной Испании, тевтоны же через всю Галлию на север (Caes. BG. II. 4. 2; Liv. Per. 67)[156]. Это давало Марию возможность собраться с силами и подготовить новые войска — ситуация, весьма сходная с африканской, где он также без спешки тренировал армии, прежде чем начать решительные операции. В свое время его немецкий биограф писал: «Весьма сомнительно, преуспел ли бы Марий с комплектованием и обучением войска, если бы кимвры и тевтоны воспользовались благоприятной возможностью для немедленного удара по Италии и Риму»[157]. Такой удар дорого обошелся бы пришельцам, которым не приходилось рассчитывать на поддержку местного населения. Рим, конечно, они брать не собирались, а вот северная Италия могла пострадать весьма значительно, и спокойно заниматься подготовкой армии Марию и впрямь оказалось бы затруднительно. Но германцы предпочли другие направления, победитель же Югурты умело воспользовался передышкой, которую предоставила ему судьба.

Сохранился любопытный рассказ. «Г. Марию предоставили возможность выбирать войско — того ли, которое было под командованием Рутилия, или того, которое было под начальством Метелла, а впоследствии — под его собственным. Он предпочел Рутилиево войско, хотя и менее многочисленное, но считавшееся более дисциплинированным (quia certioris disciplinae arbitrabatur)» (Front. IV. 2. 2. Пер. А. Б. Рановича с изменениями).

Намек более чем очевиден — должной дисциплины в своем войске Марий добиться не смог, совсем другое дело Рутилий, который всего за неполных три месяца, прошедших после битвы при Араузионе до окончания года, смог добиться куда больших успехов. Удивляться столь нелестным и явно несправедливым намекам не приходится: Рутилий Руф, бывший легат Метелла, ненавидел Мария и в мемуарах, надо думать, не скупился на колкости по его адресу. Однако нельзя отрицать, что некоторые меры для повышения боеспособности легионов Рутилий действительно предпринял, пригласив для обучения воинов тренеров из гладиаторских школ (Val. Max. II. 3. 2). Он также обязал клятвой боеспособных мужчин в Италии не покидать ее пределов (Gran. Lic. 14F). Наконец, он, по-видимому, провел закон, по которому половина военных трибунов назначалась теперь консулом, а не выбиралась комициями (Fest. 316-317L).

Но думать, будто Рутилий держал в разбитых при Араузионе войсках и только что набранных им легионах дисциплину более строгую, нежели Марий в своей нумидийской армии, не приходится — первые были деморализованы страшным разгромом, а вторые только начали службу, тогда как воины Мария были опытными, закаленными бойцами, которых он давно приучил к подчинению. Следует отметить, что в источниках нет упоминаний о недисциплинированности его воинов, будь то в Африке, Галлии или позднее. К слову сказать, именно Марий, а не Рутилий остался в памяти потомков как военачальник, сумевший сделать из разбитых под Араузионом настоящих солдат (Veget. III. 10). Собственно, для этого он и принял командование именно над ними.

А что же ветераны Югуртинской войны? Об их судьбе источники не сообщают. Вполне возможно, что кто-то из них (прежде всего по возрасту) получил отставку, но вряд ли большинство. Предполагают, что именно ветераны нумидийской кампании составили теперь ядро галльской армии[158], чтобы превратить ее в боеспособную единицу.

Плутарх красочно описывает, как победитель Югурты занялся тренировкой воинов. «В походе Марий заставлял солдат много бегать, совершать длинные переходы, готовить пищу и нести на себе всю поклажу, и с тех пор людей трудолюбивых, безропотно и с готовностью исполнявших все приказания, стали называть «мариевыми мулами»[159]. […] Суровость, с какой командовал Марий, и неумолимость, с какой налагал наказания, представлялись теперь воинам, которых он отучил от нарушений дисциплины и от неповиновения, справедливыми и полезными, а спустя недолгое время, привыкнув к его неукротимому нраву, грубому голосу и мрачному виду, они даже стали говорить, что все это страшно не им, а врагам» (Plut. Mar. 13–14).

Здесь мы в очередной раз видим образ военачальника, «сражающегося» со своей армией, чтобы сделать из подчиненных настоящих воинов, но с важной оговоркой: он сумел убедить их в справедливости своих действий. Например, о Сципионе Эмилиане такого источники не сообщают. Правда, Плутарх не забыл упомянуть о грубом голосе, мрачном виде и «неукротимом» нраве Мария, но умолчал о главном, что сквозит у него между строк: он понимал воинов и умел находить с ними общий язык, не роняя своего достоинства. К несчастью, об общении арпината (да и не только его) с солдатами сведений очень мало, и слишком многое нам приходится додумывать. Впрочем, постижение истории без некоторой доли фантазии вряд ли возможно.

И все-таки кое-что мы знаем. Античные авторы рассказывают одну любопытную историю, которая вызвала особое восхищение риторов и моралистов. Племянник полководца[160], военный трибун Гай Лузий, «человек вообще неплохой, но одержимый страстью к красивым юнцам», влюбился в одного из своих молодых солдат — не то Требония, не то Гая Плотия, не то Аррунтия[161]. Лузий не раз пытался совратить его, но каждый раз неудачно. Тогда он, отослав слугу, вызвал солдата ночью. Тот явился, но когда трибун попытался овладеть им насильно, молодой человек выхватил меч и заколол его, предпочтя «совершить опасное, чем стерпеть постыдное» (Cic. Mil. 9. Пер. М. Л. Гаспарова).

Дело принимало крайне неприятный оборот — воин убил своего начальника, да еще и родственника полководца. К тому же в палатке не было свидетелей. Когда уехавший по делам Марий возвратился в лагерь, он, естественно, предал солдата суду за убийство командира. Многие, разумеется, поддержали обвинение; если верить Плутарху, никто не вступился за подсудимого. Тогда он сам произнес речь в свою защиту, подкрепив ее показаниями тех, кто видел, как Лузий пытался соблазнить его прежде и даже предлагал немалые деньги. «Удивленный и восхищенный, Марий приказал подать венок, которым по обычаю предков награждают за подвиги, и, взяв его, сам увенчал Требония за прекрасный поступок, совершённый в то время, когда особенно были нужны благие примеры» (Plut. Mar. 14. 4–8).

Плутарх любил описывать истории, когда один добивается своего вопреки мнению всех. Конечно, Марий как консул обладал огромной властью, но игнорировать мнение всего своего окружения с его стороны вряд ли было разумно, тем более что многие наверняка хотели угодить командующему, чьего племянника убил воин[162]. Выходит, что Марий просто посмеялся над незадачливыми льстецами. Думается, Плутарх опустил важную деталь, сведя все к решению Мария. В действительности же он, по-видимому, не просто вынес оправдательный приговор, а умело подвел к мысли о невиновности подсудимого и других судей. Наконец, вполне возможно, что кто-то все же за него вступился, но Плутарх ради драматизма изложения решил сгустить краски.

Решение было, мягко говоря, необычным. С одной стороны, обвиняемый представил свидетелей домогательств Лузия, а к пассивному гомосексуализму и принуждению к нему римляне относились неприязненно. Родственные связи сами по себе тоже спасали далеко не всегда. Как выразился тремя веками раньше знаменитый афинянин Фокион, отказавшись поддержать своего зятя в суде: «Я брал тебя в зятья в расчете лишь на честь, а не на бесчестье» (Plut. Phoc. 22. 4. Пер. С. П. Маркиша). С другой стороны, убийство командира, да еще столь высокого ранга, не имело прецедентов и вопиюще противоречило принципам дисциплины не только в римской, но и любой другой армии.

А ведь Марий не только оправдал, но еще и наградил за убийство начальника и собственного племянника как за подвиг! Впрочем, последнее могло представлять собой «творческое развитие» сюжета самим Плутархом или его источником — другие античные авторы, описывающие этот эпизод (а их немало), ни о какой награде не упоминают[163].

Но даже и оправдание воина, убившего своего начальника, могло вызвать возмущение, не говоря уже о возможной ссоре с родственниками, коль скоро Лузий был его племянником. Однако Марий знал, что делал — его поступок встретил одобрение если не всех, то большинства. Плутарх уверяет, будто бы этот случай даже весьма способствовал третьему избранию арпината в консулы. Впрочем, были причины и поважнее — «ожидая летом варваров, римляне не желали вступать с ними в бой под началом какого-нибудь другого полководца» (Mar. 14. 9). На сей раз его коллегой стал нобиль Луций Аврелий Орест.

В Риме тем временем происходили интересные события. У нобиля Гнея Домиция Агенобарба умер отец, и он рассчитывал, что будет кооптирован на его место в коллегии то ли авгуров, то ли понтификов[164]. Однако этого не произошло. Тогда Домиций, занимавший (или занявший вскоре после смерти отца) должность плебейского трибуна, провел закон, согласно которому члены жреческих коллегий понтификов, авгуров, децемвиров и эпулонов теперь не кооптировались, а избирались комициями. Разумеется, передача обычным людям избрания жрецов была уязвима для критики, но ловкий законодатель предложил проводить это с помощью жребия: в выборах участвуют лишь 17 триб из 35, а какие — решает жребий, т. е. воля Юпитера, который тем самым как будто одобряет всю процедуру. В итоге Домиций достиг, чего хотел — его избрали авгуром или понтификом. Добиваясь выгод исключительно для себя, он в то же время провел вполне институциональную меру, расширив полномочия комиций. Дело было, видимо, не просто в недоверии к верхам, которые отстранялись от назначения жрецов: в условиях грозной военной опасности народное собрание решило вмешаться в отношения с богами, коль скоро жрецы, выбиравшиеся их будущими коллегами, не смогли отвести от Рима беду.

Домиций не ограничился этим законом — он подал в суд за недолжное проведение каких-то священнодействий на самого принцепса сената Марка Скавра, которого считал виновником того, что его не кооптировали в жреческую коллегию. Однако такой противник оказался ему не по плечу — Скавра оправдали (Ascon. 21C). Неудачно для Домиция закончился и другой начатый им процесс: он обвинил консула 109 г. Марка Юния Силана за начало войны с кимврами без разрешения римского народа, что привело к бедствиям, т. е. поражению, но и Силан, подобно Скавру, был оправдан (Ascon. 8 °C).

Об отношении Мария ко всем этим событиям неизвестно. Скорее всего, основную часть времени он проводил в армии. К несчастью, о его боевых операциях в 104 г. известно очень мало. Хотя, как уже говорилось, основная часть кимвров и тевтонов отправились в Испанию и в центральную, а затем и северную Галлию, кто-то из них мог остаться и рядом с Италией, не говоря уже о различных галльских племенах, решивших вновь попытать счастья в борьбе с Римом. Плутарх рассказывает, что Сулла стал легатом Мария и сумел подавить сопротивление одного из таких племен, вольков-тектосагов. Ему даже удалось захватить в плен вражеского вождя Копилла (Plut. Sulla. 4. 2). Вольки-тектосаги занимали огромную территорию между Севеннами и Пиренеями, но стоит учесть, что еще в 106 г. их столицу Толозу захватил Цепи-он (см. выше), и Сулла имел дело, очевидно, лишь с той их частью, которая еще продолжала сопротивление. Попутно заметим: Марий взял Суллу легатом и поручил ему ответственное дело, а потому рассуждения Плутарха, будто он тайно негодовал из-за того, что Сулла вырезал на своем перстне сцену выдачи ему Югурты, весьма сомнительна — доверие между ними сохранялось[165].

Марий, находясь при армии, в Городе все же иногда бывал (этого требовали обязанности консула), и результатом поездок туда, очевидно, стал его союз с Луцием Апулеем Сатурнином, который 10 декабря 104 г. вступил в должность плебейского трибуна. Этот представитель не самого знатного рода, как мы увидим, привнес немало нового в римскую политику. Будучи квестором, он лишился полномочий по снабжению Рима хлебом из Остии, и их передали принцепсу сената Эмилию Скавру (Cic. Resp. har. 43). Причиной этого стало якобы его нерадение (Diod. XXXVI. 12), однако куда вероятнее, что Скавр сам хотел взять дело в свои руки — ведь снабжение Города обеспечивало немалую популярность в народе, особенно в условиях дороговизны. Цицерон уверяет, будто именно это и сделало Сатурнина «сторонником народа» (loc. cit.), или, как говорили греки, «демагогом». Однако это слишком расплывчатая формулировка, как и «враг знати» — ни народ, ни знать не были едины. А вот то, что Луций Апулей враждовал со многими нобилями, прежде всего Скавром и его друзьями Метеллами, мы еще убедимся. Зато Марию он преподнес роскошный подарок. Вот что говорится в сочинении «О знаменитых мужах» (73. 1): «Мятежный (seditiosus) народный трибун Луций Апулей Сатурнин, с целью заслужить благодарность солдат Мария, провел закон, чтобы ветеранов наделили в Африке земельными участками по сто югеров; возражавшего ему коллегу Бебия народ прогнал, бросая в него камнями» (пер. В. С. Соколова).

Текст чрезвычайно любопытный. После краха гракханской аграрной программы это был первый одобренный комициями проект земельного закона. Мало сомнений, что свою роль здесь сыграла угроза вражеского нашествия, когда роль армии возрастала многократно, а потому такой стимул для воинов был отнюдь не лишним. Примечательно, что трибун Бебий пытался помешать принятию закона и то, как Сатурнин преодолел его сопротивление — его люди просто прогнали строптивца камнями. Он, очевидно, стал первым, кто создал «группы поддержки» для подобных действий в отношении политических врагов, через полстолетия эту практику поднимет на новую «высоту» знаменитый Клодий. Примечательно, что откровенное насилие по отношению к трибуну, личности священной и неприкосновенной, не вызвало особой реакции в Риме, Сатурнина даже не попытались привлечь к суду. С другой стороны, эта была сущая мелочь по сравнению с бессудным убийством Тиберия Гракха.

На форуме происходили и другие драматические события. На «героев» Араузиона Сервилия Цепиона и Маллия Максима, обвиняя их в умалении величия римского народа, подал в суд другой плебейский трибун — Гай Норбан. Цепиону припомнили еще и темную историю, когда захваченное им в галльском святилище в Толозе по дороге разграбили разбойники (Oros. V. 15. 25). Страбон и спустя столетие уверенно писал о том, что Цепион просто присвоил толозанское золото (IV. 1. 13)[166], наверняка звучали такие обвинения и во время процесса. За подсудимого вступились плебейские трибуны Тит Дидий и Луций Аврелий Котта, очевидно, пытавшиеся наложить вето на действия обвинителей. Не остался в стороне и принцепс сената Марк Эмилий Скавр. Но Дидия и Котту прогнали силой, а Скавра даже ранили камнем в голову. В результате Цепиону пришлось уйти в изгнание до конца своих дней, а имущество его распродали. Покинул Рим и Маллий[167].

Этот процесс весьма примечателен. В Риме совсем не часто судили побежденных военачальников, и даже консула 137 г. Лепида Порцину, неудачно воевавшего с ваккеями в Испании вопреки недвусмысленному запрету сената, всего лишь оштрафовали[168]. Здесь же ситуация оказалась несколько иной — араузионский разгром не имел себе равных после Канн, политическая обстановка накалилась, и с виновниками поражения поступили куда строже, чем обычно.

Не менее примечательно и откровенное насилие, сопровождавшее процесс. Весьма вероятно, что за беспорядками стоял Сатурнин — слишком напоминает случай с Бебием, да и Норбан в таких методах замечен не был, иначе вряд ли смог бы сделать карьеру в дальнейшем (еще до гражданской войны он станет претором, а в 83 г. и консулом). Кроме того, у Сатурнина, как уже говорилось, имелись веские основания мстить Скавру. Впоследствии, впрочем, принцепс сената сумеет с лихвой отплатить за перенесенное унижение.

Вернемся, однако, к вопросу о земельном законе. Не вызывает сомнений, что это был главный «дар» Сатурнина Марию, и во многом именно ради него арпинат пошел на союз с трибуном-«смутьяном». Конечно, победитель Югурты как консул и сам мог предложить аграрный законопроект, но таковые по обычаю являлись прерогативой трибунов. Кроме того, трибун, в отличие от консула, не обязан был обсуждать проект в сенате, где его могли и не одобрить. Наконец, Сатурнин не постеснялся применить насилие против коллеги, чтобы добиться цели. Вполне вероятно, что никто из трибунов 103 г. просто не захотел предлагать наделение землей ветеранов Мария, тогда как Сатурнин, напротив, согласился, собираясь использовать авторитет полководца в своих целях.

Земельному закону Сатурнина придают немалое значение, считая его важнейшим компонентом военной реформы Мария — будто бы теперь каждому воину обещали после войны земельный участок, что превращало военную службу в выгодную профессию, особенно для безземельных[169]. Однако ни о подобных обещаниях, ни тем более об их постоянном характере в источниках не говорится. Но то, что хотя бы один раз Марий их землей обеспечил, причем более чем щедро — 100 югерами (более 25 га!)[170], было очень важно для его престижа и как политика, и как военачальника. В то же время популярное мнение, будто подобные меры превращали армию в орудие в руках полководцев, для той поры неверно — гражданская война начнется лишь через 15 лет, да и не надежда воинов на землю будет ее причиной.

Мы не знаем, сколько марианских ветеранов получили землю в Африке[171], но известно, что созданные по закону Апулея 103 г. поселения существовали здесь еще и во времена империи[172].

Говорить об аграрном законе Сатурнина как составной части военной реформы Мария можно было бы лишь в том случае, если бы он получил продолжение. Через три года такая попытка будет предпринята, но, как мы увидим, она закончится ничем.

Что же тогда остается от военной реформы Мария? Как уже говорилось, запись в армию пролетариев ничего принципиально не изменила. Правда, не раз утверждалось, что манипулы были заменены когортами, из-за приема в армию практически любого желающего исчезла разница между тремя традиционными категориями воинов — гастатами, принцепсами, триариями и обучение унифицировалось, были ликвидированы отряды велитов, «гражданская» кавалерия заменена профессиональной, и т. д. В действительности, однако, Марий не не заменял когорту манипулом — они известное время продолжали сосуществовать. Не упразднял он и отряды велитов, которые еще не один год оставались в римской армии. То же касается и конницы — вытеснение прежней кавалерии профессиональной было постепенным процессом, и зависел он не столько от воли полководцев, сколько от представителей верхушки en masse, все меньше желавших служить в конных частях[173]. Другое дело, что Марий по мере сил, видимо, способствовал этим процессам, но и только. Если говорить об унификации армии, то мы знаем, что волков, кабанов, минотавров, коней, чьи изображения носили перед легионами, Марий заменил своей личной эмблемой — орлом, который на века станет символом римских легионов (Plin. NH. X. 16). С его именем связано и новшество в конструкции копья. «Раньше наконечник крепился к древку двумя железными шипами, а Марий, оставив один из них на прежнем месте, другой велел вынуть и вместо него вставить ломкий деревянный гвоздь. Благодаря этому копье, ударившись о вражеский щит, не оставалось прямым: деревянный гвоздь ломался, железный гнулся, искривившийся наконечник просто застревал в щите, а древко волочилось по земле» (Plut. Mar. 25. 2)[174].

Таким образом, стоит говорить не о грандиозной военной реформе Мария, а о серии мер, что называется, ad hoc, которые не носили институционального характера. Но именно так осмыслили их сначала древние авторы, а затем и современные ученые, причиной чему — масштабы достижений Мария.

Впрочем, до великих свершений было пока далеко. Вообще о действиях арпината в тот год практически ничего неизвестно. Зато мы знаем об успехах его будущего врага — Суллы. В 103 г. он не остался легатом Мария, а занял должность военного трибуна — несколько странный ход карьеры для человека, уже побывавшего квестором, но в жизни будущего диктатора случались и гораздо более необычные вещи. И на сей раз он сумел показать себя, склонив «большой и многолюдный народ марсов к дружбе и союзу с римлянами» (Plut. Mar. 4. 2). По-видимому, марсы были германским племенем, которое присоединилось к кимврам и тевтонам во время их странствий[175]. Возможно, после Араузиона, когда кимвры и тевтоны двинулись в разных направлениях, марсы перемещались примерно в одном направлении с (вероятнее всего) тевтонами, но отдельно от них. В этом случае Сулле, несомненно, куда проще было отговорить их от союза с врагами Рима и перетянуть их на его сторону.

Марий же вновь продемонстрировал искусство политика. Незадолго до консульских выборов его коллега Аврелий Орест умер (кто заменил почившего, мы не знаем), и он поехал в Рим для организации выборов. «Поскольку консульства домогались многие знатные римляне, Луций Сатурнин (…) выступил с речью и убеждал избрать консулом Мария. Когда же тот стал притворно отказываться, говоря, что ему не нужна власть, Сатурнин назвал его предателем отечества, бросающим свои обязанности полководца в такое опасное время. Было очевидно, что он лишь неумело подыгрывает Марию, но, понимая, что в такой момент нужны решительность и удачливость Мария, [римляне] в четвертый раз избрали его консулом, дав ему в товарищи [Квинта] Лутация Катула, человека, почитаемого среди знати и в то же время угодного народу» (Plut. Mar. 14. 11–14).

Понять притворный отказ Мария от консульства можно — ведь ему предстояло занять его в четвертый раз, вновь лишая тем самым высшей магистратуры кого-то из нобилей. И во избежание скандала он явно хотел показать, что не жаждет бесконечной власти, а уступает воле народа. Разумеется, в глазах проигравших конкурентов это его никак не извиняло. И их-то раздражение и отразилось в словах Плутарха о неумелом подыгрывании Сатурнина Марию. Можно представить себе популярность арпината, если сенат вновь дал ему разрешение на избрание в обход закона, да еще третий раз подряд[176]. Ведь можно было ограничиться продлением полномочий, как то обычно и делалось — достаточно вспомнить Югуртинскую войну[177]. Однако обстановка слишком изменилась, опасность, как полагали, угрожала непосредственно Риму, «все надежды государства сосредоточились на одном человеке» (Sall. Iug. 114. 4), и человек этот сумел извлечь из ситуации максимум возможного для себя. Он стал «некоронованным царем мировой империи»[178].

Однако любой крупный политик нуждается в группе поддержки, и мы видим, как Марий ее создавал. Плутарх упоминает, что, отправляясь в Рим, арпинат оставил вместо себя (легата?) Мания Аквилия, под которым наверняка подразумевается сын консула 129 г. Еще один представитель этого рода занимал консульскую должность в 259 г., так что знатность Аквилиев была в глазах Метеллов, Лентулов или Пизонов весьма относительной, но отнюдь не малой для тех семейств, чьи отпрыски могли добиться в лучшем случае претуры. Так или иначе, Маний Аквилий стал, по-видимому, легатом Мария (MRR. I. P 564) и, как мы увидим, не прогадал. Но другие его помощники такой знатностью похвалиться не могли. Его легатом побывал и Сулла, чьи предки уже более полутора веков могли лишь мечтать о консулате. Вскоре мы столкнемся и с еще одним легатом Мария — Марком Клавдием Марцеллом, отпрыском семьи, представители которой перестали занимать высшую магистратуру после 151 г. Теперь победитель Югурты решил привлечь на свою сторону еще одного человека из фамилии, лучшие дни которой давно прошли — последний из Катулов был консулом в 220 г. Новый коллега Мария трижды терпел неудачу на консульских выборах 106, 105 и 104 гг. — в том числе и конкурируя с арпинатом. Таких неудачников ожидало лишь политическое небытие — недаром на 103 г. Катул даже не выдвигал своей кандидатуры. И вот теперь он неожиданно делает это и одерживает победу. Трудно усомниться в том, что помог ему не кто иной, как Марий — ему достаточно было несколько раз выступить на сходках. Стоит учесть, что мать Катула после его рождения вышла замуж за одного из Цезарей, а с ними, как мы помним, Марий был в родстве[179].

Примечательно, что одним из легатов Катула стал Сулла. Плутарх объясняет это так: «Почувствовав, что он восстановил против себя Мария, который уже не желал поручать ему никаких дел и противился его возвышению, Сулла сблизился с Катулом, товарищем Мария по должности, прекрасным человеком, хотя и не столь способным полководцем» (Sulla. 4. 3. Здесь и далее пер. В. М. Смирина).

Трудно поверить, что Сулла, добросовестно выполняя поручения Мария, мог этим восстановить его против себя. Иначе говоря, тот завидовал славе подчиненного, который в действительности был в то время совершенно не сопоставимой с ним величиной. Это сильно напоминает нелепый слух о том, будто Мария раздражала слава Суллы, пленившего Югурту. Но мало сомнений, что этот пассаж восходит к мемуарам диктатора, который, понятно, не упускал случая, чтобы опорочить Мария. Куда вероятнее, что недоволен оказался сам Сулла — как бы удачно он ни действовал, слава Мария заслоняла его собственную, Катул же ее не имел, что давало Сулле куда больше возможностей обратить на себя внимание публики[180]. К тому же оба были людьми одного круга, любителями изящной словесности, Катула Цицерон впоследствии сделает участником знаменитого диалога «Об ораторе», тогда как Марий музам был совершенно чужд.

Не исключен, впрочем, и другой вариант: Марий уступил не блиставшему военными талантами Катулу способного помощника, чтобы тот помогал ему в делах командования[181]. Так или иначе, теперь Сулла стал помощником Катула и оставался им до конца войны.

Плутарх продолжает: «Пользуясь его доверием в самых важных и значительных делах, Сулла прославился и вошел в силу. Он покорил большую часть альпийских варваров, а когда у римлян вышло продовольствие, принял эту заботу на себя и сумел запасти столько, что воины Катула не только сами не знали ни в чем нужды, но и смогли поделиться с людьми Мария. Этим Сулла, по собственным его словам, сильно озлобил Мария» (Plut. Sulla. 4. 4–6).

Как видим, Сулла упорно продолжал изображать себя фигурой, равновеликой Марию, хотя не был еще даже претором, а самого арпината — человеком мелочным и завистливым, для которого польза дела имела куда меньшее значение, чем личные амбиции. То, что консула рассердила щедрость Суллы, поделившегося провиантом с его воинами, даже не нуждается в опровержениях — куда больше Марий разозлился бы в том случае, если бы Сулла с ним не поделился. Столь же откровенной ложью являются слова о том, будто при Катуле Сулла «прославился и вошел в силу» — в действительности его успехи окажутся куда более скромными[182], и невнятное упоминание о покорении «большей части альпийских варваров» сей факт скрыть не в состоянии.

Между тем военная обстановка стала накаляться. Кимвры и тевтоны, получив отпор в землях кельтиберов и бельгов, вновь обратили взоры на Италию. Узнав о приближении врагов, Марий перешел Альпы и разбил лагерь близ Ро-дана (нынешняя Рона), где в него впадает Изар, нынешний Изер (Plut. Mar. 15. 1; Oros. V. 16. 9). Похоже, он занял оборону в тех местах, откуда двинулся на Италию Ганнибал (Polyb. III. 49. 5; 50. 1; Liv. XXXI. 31. 4)[183].

Туда свезли «много продовольствия, чтобы недостаток самого необходимого не вынудил Мария вступить в битву до того, как он сам сочтет нужным. Прежде подвоз всех припасов, в которых нуждалось войско, был долгим и трудным, но Марию удалось облегчить и ускорить дело, проложив путь по морю. Устье Родана, где волнение и прилив оставляют много ила и морского песка, почти на всю глубину занесено ими, и поэтому грузовым судам трудно и опасно входить в реку. Послав туда праздно стоявшее войско, Марий прорыл огромный ров и, пустив в него воду из реки, провел достаточно глубокий и доступный для самых больших судов канал к более удобному участку побережья, где прибой не затруднял сток речной воды в море. И поныне еще канал носит имя Мария» (Plut. Mar. 15. 1–4; см. также: Plin. NH. III. 34; Pomp. Mela. II. 78). Впоследствии римляне передали канал союзной Массалии (нынешний Марсель) в благодарность за участие в войне с германцами. Это принесло массалиотам огромные доходы за счет взимания пошлин с плававших по Родану судов (Strabo. IV. 1. 8). Пока же Марий руками своих воинов создал удобную систему для собственного снабжения. Судя по всему, он предпочел снабжаться из Италии, а не за счет местного населения, чтобы не раздражать его в условиях опасного противостояния[184]. Несомненно, были построены и укрепления.

«Между тем варвары разделились: кимвры должны были наступать через Норик на Катула и прорваться в Италию, а тевтонам и амбронам предстояло двигаться на Мария вдоль Лигурийского побережья. Кимвры замешкались, а тевтоны и амброны, быстро пройдя весь путь, появились перед римлянами, бесчисленные, страшные, голосом и криком не походившие ни на один народ. Заняв большую часть равнины[185] и став лагерем, они принялись вызывать Мария на бой. Однако он пренебрег вызовом и продолжал удерживать воинов в лагере, а слишком уж горячих и рвавшихся в бой резко порицал […]: ведь сейчас главное не справить триумф или воздвигнуть трофей, но отвратить эту грозовую тучу, этот удар молнии и спасти Италию» (Plut. Mar. 15–16).

Впрочем, как следует из рассказа того же Плутарха, далеко не все воины пылали жаждой битвы, и Марий выставлял воинов на валу для того, чтобы приучить к виду казавшихся грозными врагов. Думается, цель он ставил иную — быть наготове в случае нападения врага, хотя, конечно, вполне вероятно, что многие солдаты побаивались варваров. Пришлось ему прибегнуть и к мерам иного рода, распространяя слухи о благоприятных знамениях. Он прибегал к услугам сирийской прорицательницы Марфы, незадолго до того изгнанной из Рима по решению сената. Но она, если верить Плутарху, вошла в доверие у римских матрон, в частности, предсказав жене Мария, кто из двух гладиаторов победит. «Та отослала Марфу к мужу, и у него она пользовалась уважением. Чаще всего она оставалась в носилках, а во время жертвоприношений сходила с них, облаченная в двойное пурпурное одеяние, держа копье, увитое лентами и гирляндами цветов. Это давало много поводов для споров, в самом ли деле Марий верит гадательнице или же притворяется, разыгрывая перед людьми представление и сам участвуя в нем?» (Plut. Mar. 17. 2–6). Скептически высказывается и Фронтин: «Г. Марий имел при себе некую вещунью из Сирии, от которой он будто бы наперед знал исход сражений» (Strat. I. 11. 12).

Понятно, что подобные разговоры вели недруги полководца, возможно, тот же Сулла (уже в мемуарах), но на воинов сирийская пророчица, надо думать, производила должное впечатление, иначе Марий не пользовался бы ее услугами публично, да и словоохотливый Плутарх об обратном вряд ли умолчал бы. Не испугала консула даже возможная параллель с другим сирийским «пророком», Эвном, который также умел производить впечатление на публику во время ритуалов в честь богини Атаргатис (чего стоило одно выдыхание пламени), а затем возглавил первое восстание рабов на Сицилии[186].

Так или иначе, боевой дух армии Марий поддерживал на должном уровне, и вскоре это пригодилось: варвары атаковали римский лагерь в течение трех дней, но были отброшены градом копий, дротиков и стрел (Plut. Mar. 18. 1; Oros. V. 16. 9). Тогда тевтоны решили идти через Альпы. Двигались они долго — если верить Плутарху, шесть дней (Mar. 18. 1–3), «доказательство скорее неповоротливости их обоза, нежели их многочисленности»[187]. Марий не стал мешать им, очевидно, не считая условия для битвы подходящими — нападение на растянувшиеся колонны врага было бы удачным, но большинство в случае поражения наверняка скрылось бы. В правильной же битве, как и показало недалекое будущее, шансов на уничтожение и пленение основной массы врагов были куда выше.

Варвары повернули на юг — возможно, Марий своими укреплениями отрезал им иные пути[188]. Первое направление — на восток, через Альпы. Идти за ними туда было бы рискованно, ждать в Италии — тоже, враг мог обойти римлян. Второе — на соединение с германцами, воевавшими на севере Галлии. Это было еще менее желательно. Правда, в случае продвижения неприятеля на юг под ударом оказывались города провинции, в лояльности которых полной уверенности не было[189]. Но это стоило того, чтобы избежать обоих указанных вариантов.

«Когда наконец варвары миновали лагерь, Марий поднялся и не спеша последовал за ними, всякий раз останавливаясь поблизости от них в недоступных местах и воздвигая укрепления, чтобы ночевать в безопасности» (Plut. Mar. 18. 4). Подробности этого марша неизвестны. Пройти пришлось примерно 200 км, пока наконец Марий не счел, что местность благоприятствует сражению. Это были окрестности городка (castellum) Аквы Секстиевы, названного так из-за находившихся там горячих источников и по имени основателя — проконсула Г. Секстия Кальвина. Варвары расположились на равнине к северу от реки Арк, притока Изара, примерно в 2 км от Акв. Рядом занял позицию и Марий, предусмотрительно овладевший холмом к югу от реки. Тем самым неприятель лишался возможности беспрепятственно продвигаться на восток, в сторону Альп[190].

Дальнейшие события античные авторы связывают с нехваткой воды в том месте, где Марий разбил лагерь. Это связывают то с желанием консула подзадорить воинов для битвы[191], то с ошибкой межевщиков (metatores)[192]. Плутарх уверяет, будто многие из солдат «стали возмущаться и кричать, что хотят пить, Марий, указав рукой на реку[193], протекавшую возле вражеского вала, сказал: «Вот вам питье, за которое придется платить кровью». «Так почему же ты не ведешь нас на них, пока кровь в наших жилах еще не высохла?» — спросили воины. «Сперва нужно укрепить лагерь», — спокойно отвечал Марий». Воины с неохотой подчинились. Но рабы из прислуги помчались к реке, прихватив помимо сосудов и оружие. Здесь у них началась стычка с амбронами — людьми из галльского племени, союзного кимврам и тевтонам, участвовавшего в битве при Араузионе и насчитывавшего, если верить Плутарху, более 30 000 человек. Многие из них купались или завтракали. Когда воины услышали крики сражающихся, они испугались за рабов, многие из которых принадлежали им. Первыми в бой ввязались лигуры из вспомогательных отрядов, им на помощь подошли римляне, и в итоге амброны были разбиты. Победители преследовали неприятеля «до самых лагерей и повозок, убивая бегущих. Но тут появились женщины, вооруженные топорами и мечами: со страшным криком напали они и на беглецов, и на преследователей, одних встречая как предателей, других — как врагов. […] Они голыми руками вырывали у римлян щиты и хватались за мечи, не чувствуя порезов и ран, и только смерть смиряла их отвагу. Так описывают эту битву у реки, происшедшую скорее по воле случая, чем по замыслу полководца» (Plut. Mar. 18–19; Oros. V. 16. 10).

Весь этот рассказ повергает в изумление. Неужели Марий, такой опытный военачальник, выбрал столь неудачное место для лагеря? Почему его воины, весьма дисциплинированные прежде, стали столь непочтительно разговаривать с ним, а потом самовольно бросились на врага?

Произошло, видимо, следующее. Место для лагеря Марий, разумеется, выбрал правильно[194], но солдаты могли думать иначе. Правда, их разговор с консулом Плутарх явно «подкорректировал» для драматизации изложения. Стычка из-за воды, конечно, не придумана, однако она не производит впечатления крупной битвы, каковой являлось сражение с амбронами[195]. Похоже, Плутарх изобразил лишь один из его эпизодов. Впрочем, и здесь он явно слукавил, не упомянув о приказах Мария или кого-то из других командиров — вряд ли без их позволения воины прекратили бы возведение лагеря и бросились в бой. К слову сказать, примерно ту же картину мы видим и в описании битвы Суллы с Марием Младшим при Сакрипорте: воины Суллы, атакованные Марием, перестали возводить лагерь, в гневе устремились на врага и разгромили его (Plut. Sulla. 28. 12). В чем же роль полководца? Очевидно, в его удаче, félicitas, которой так любил похваляться Сулла и которая была в глазах римлян важнейшим качеством полководца (см. Cic. De imp. Pomp. 28). В нашем случае можно добавить и еще кое-что: именно Марий так подготовил солдат и поднял их боевой дух, о чем сам же Плутарх и пишет, что для победы достаточно было разрешить им ударить по врагу. Обо всем этом, видимо, и говорилось в том рассказе, который лег в основу его собственного. А как шла вся битва — этого теперь уже не узнать, но уж вряд ли не по замыслу (γνώμη) полководца.

Плутарх весьма драматически описывает ночь после битвы — сон не шел к римлянам, боявшимся нападения врага, и даже сам Марий пребывал в смятении, поскольку «лагерь не был защищен ни валом, ни частоколом, а внизу оставалось несчетное множество непобедимых варваров», наполнявших округу воплями и угрозами. Правда, они не напали ни в ту ночь, ни на следующий день (Plut. Mar. 20. 1–4).

То, что варвары оглашали окрестности криками и угрозами, вполне естественно. А вот в то, что римляне не достроили лагерь[196] и поэтому пребывали в смятении, поверить трудно. Вероятно, перед нами догадка Плутарха: когда же римлянам было строить, если днем они сражались? Но очевидно, что в битве участвовали не все, остальные же продолжали возводить лагерь. Может быть, страх вызвал непредвиденный подход крупных сил тевтонов[197]? Однако вряд ли Марий и его воины были столь не искушены в военном деле, что ожидали ночной атаки со стороны врага, едва закончившего долгий марш, да еще по склонам холма (особенно если лагерь все-таки был достроен). И если римляне почему и не спали (тоже вряд ли все), то из-за криков врагов и из-за пережитого в бою волнения.

В преддверии неизбежного сражения Марий приказал своему легату Марку Клавдию Марцеллу с 3000 легионеров[198] занять близлежащий лесистый холм; враги этого сделать не догадались. На третий или четвертый день после боя с амбронами консул с рассветом выстроил перед лагерем воинов, хорошо выспавшихся и позавтракавших. Плутарх пишет, будто тевтоны и их союзники не стали ждать, пока римляне спустятся, и бросились вверх по холму. Однако тут же он сообщает, что Марий приказал воинам просто отражать натиск врага, пока он не ослабеет из-за необходимости взбираться на холм (Plut. Mar. 20. 5–9). Иначе говоря, он и не собирался спускаться. На равнину консул отправил лишь конницу[199], но, видимо, на значительном удалении, коль скоро она не подверглась атаке неприятеля.

Дальнейшее нетрудно предугадать: хорошо обученные и экипированные, уверенные в себе римские воины успешно отражали натиск варваров[200], и когда Марцелл решил, что удобный момент для вступления в бой настал, он нанес внезапный удар по врагу. Боевые порядки утомленных боем германцев и галлов были окончательно расстроены, и вскоре они обратились в бегство[201]. Вероятно, именно тогда и подключилась к делу римская конница. О коннице тевтонов и их союзников ничего не сообщается — видимо, она уже не могла спасти их положение. Орозий пишет, что битва, больше походившая к концу на резню, продолжалась до самой ночи (V. 16. 11). Марий, по словам Фронтина, «окружил их остатки; приказав немногим солдатам время от времени поднимать крик, он тревожил врага и не дал ему заснуть. Благодаря этому он на следующий день легче разгромил не отдохнувшего неприятеля» (Strat. II. 9. 1. Пер. А. Б. Рановича). Такое впечатление, что перед нами рассказ о ночи после битвы с амбронами наизнанку; насколько он правдив, неизвестно.

Какой урон понесли римляне, мы не знаем, а вот потери варваров античные авторы исчисляют не скупясь — ведь считалось, что их бесконечное множество, πολλαι μυριάδες: Веллей Патеркул (II. 12.4) пишет о 150 тысячах убитых, Орозий (V. 16. 12) -200 000 убитых и 80 000 пленных, эпитоматор Ливия (per. 69) — о таком же числе павших и 90 000 пленных. Как ни странно, «скромнее» всех оказался Плутарх (Mar. 21.4), сообщающий о гибели и пленении более 100 000 варваров. Скорее всего, и эти цифры преувеличены[202], но с учетом захваченных женщин и детей, видимо, не так уж сильно. О тевтонских женщинах рассказывали, будто они просили позволить им служить рабынями при храме Цереры и Венеры[203], а когда им отказали, они покончили с собой, убив перед этим своих детей[204]. Вождь тевтонов Тевтободуй (Тевтобод) попал в плен[205].

«Говорят, жители Массилии костями павших огораживали виноградники, а земля, в которой истлели мертвые тела, стала после зимних дождей такой тучной от наполнившего ее на большую глубину перегноя, что принесла в конце лета небывало обильные плоды» (Plut. Mar. 21. 7). Загородок из костей массилиоты, конечно, не делали, но ясно, сколь грандиозными виделись им масштабы разгрома варваров[206].

Плутарх пишет, что римские воины «захватили палатки, повозки и деньги, а все, что уцелело от разграбления, решили отдать Марию. Однако все считали, что даже этот великолепный дар (λαμπροτάτης τυχών) — недостаточная награда для полководца, отвратившего столь огромную опасность» (Mar. 21. 4–5). Хотя звучит несколько комично (напрашивается неакадемическое сравнение с дыркой от бублика), в действительности доля Мария оказалась отнюдь не малой — одна выручка от продажи пленных и захваченного скота составила, вероятно, несколько миллионов сестерциев.

Военную победу дополнила и политическая: Плутарх красочно описывает, как перед самым жертвоприношением, когда все замерли, ожидая, что Марий подожжет жертвенный костер, показались мчавшиеся во весь опор всадники. «Все смолкли в ожидании, а прибывшие, подъехав ближе и спешившись, приветствовали Мария, сообщили ему, что он в пятый раз избран консулом, и вручили письма. Эта радостная весть увеличила победное ликование, […] военные трибуны увенчали Мария лавровым венком, а затем он поджег костер и завершил жертвоприношение» (Plut. Mar. 22). Заметим, что арпинат вновь был избран заочно. Вторым консулом стал его боевой товарищ Маний Аквилий, еще недавно легат Мария. Он отправится на Сицилию подавлять восстание рабов и разгромит их.

Сенат вотировал победителю тевтонов триумф, но пока тот от него отказался — «то ли не желая лишать этой чести своих соратников — воинов, то ли стараясь ободрить народ перед лицом надвигающейся опасности и для этого как бы вверяя судьбе Города славу своих прежних подвигов, чтобы после второй победы вернуть ее себе еще более блестящей» (Plut. Mar. 24. 1). Случай для того времени беспрецедентный и свидетельствовавший о немалой политической гибкости Мария[207]. В его поступке усматривают и как сознание того, что триумф до полной победы над врагом выглядел бы не вполне уместно[208], и как желание сделать приятное Катулу[209], который не смог бы принять участие в победных торжествах, так как в разгроме тевтонов не участвовал. Бесспорно, триумф над тевтонами почти все римляне после стольких лет напряжения встретили бы благосклонно, но Марий мог счесть, что общий триумф над всеми германцами будет выглядеть куда внушительнее. А вот если он еще и заботился о том, чтобы не обделить Катула, то мы еще увидим, насколько он в нем ошибался. Пока же сенат продлил Катулу полномочия — явно при одобрении Мария, который при желании мог бы настоять на неблагоприятном решении.

У Катула между тем дела шли скверно. Ему предстояло преградить путь кимврам, которые наступали с северо-востока, со стороны Норика. Катул не стал защищать альпийские перевалы и расположился в долине Атесиса (нынешняя Адидже), возведя там укрепления и мост (Plut. Mar. 23. 2) — в сущности, он поступил примерно так же, как и Марий[210]. Конечно, остановить врага у перевалов эффективнее, но это требовало разделения войска, отличного знания местности, опыта горной войны, наконец, отменного руководства, чтобы не разладилось взаимодействие между разными частями армии. Видимо, Катул здраво рассудил, что возможностей для удержания перевалов у него нет, и решил оборонять переправы через Атесис. Однако в итоге его едва не постигла катастрофа.

Дело в том, что под Тридентом римская конница под командованием Эмилия Скавра, сына принцепса сената, столкнулась с авангардом кимвров. Очевидно, это была разведка, и ей следовало не вступать в бой, а предупредить Катула о приближении неприятеля. Римские кавалеристы не только не известили его, но еще и потерпели поражение[211]. Скавр-отец, еще недавно защищавший виновника араузионского разгрома Цепиона, на сей раз повел себя иначе и запретил сыну появляться на глаза. Молодой человек не выдержал позора и покончил с собой, а принцепс сената снискал репутацию сурового блюстителя древних нравов[212].

Дальнейшее описывает Плутарх: германцы, «став лагерем неподалеку от римлян и разведав места для переправы, стали сооружать насыпь: подобно гигантам, срывали они окрестные холмы и бросали в воду огромные глыбы земли вместе с вырванными с корнем деревьями и обломками скал, так что река вышла из берегов, а по течению они пускали тяжелые плоты, которые с силой ударялись об устои моста и расшатывали их. Очень многие римские солдаты в испуге стали покидать большой лагерь и разбегаться. И тут Катул показал, что он, как положено благородному и безупречному полководцу, больше заботится о славе сограждан, чем о своей собственной. […] Он приказал снять с места орла, бегом настиг первых из отступавших и пошел впереди, желая, чтобы позор пал на него, а не на отечество, и стараясь придать бегству вид отступления, возглавленного полководцем» (Plut. Mar. 23. 4–6).

Иначе говоря, кимвры и их союзники застали римлян врасплох и отрезали римлянам путь к отступлению[213]. Удалось им это, судя по всему, потому, что они не воспользовались бродами, которые охраняли римляне, а навели переправы в других местах — видимо, более узких, тех, что на Руси называли перелазами. Римляне, не предупрежденные вовремя конной разведкой, не успели помешать им, а когда враги переправились через реку и это стало известно в римском лагере, воинами овладел страх (враг в тылу!). К тому же возведенный ими мост, надо думать, сильно пострадал от вражеских плотов, что лишь усилило панику[214].

Ответственность за случившееся лежала и на Катуле — стоило назначить вместо Скавра (все-таки сын принцепса сената!) более опытного и выдержанного командира. Плохо справился консул с ситуацией и при появлении кимвров. Конечно, удар их был внезапным, а как гласит приводившаяся уже сентенция Цезаря, «нет человека столь храброго, которого не смутила бы неожиданность». Но еще в IV в. до н. э. афинский военачальник Ификрат иронически заметил: «Нет хуже, чем когда полководец говорит: «Этого я не ожидал»!» (Plut. Mor. 187b. Пер. М. Л. Гаспарова).

Однако каким бы позорным ни было бегство от Атесиса, армии Катула все же удалось спастись, хотя платой за это стало оставление всей территории между р. Пад (нынешняя По) и Альпами[215]. Впрочем, поспешность этого отступления, возможно, преувеличена. Плутарх пишет о нападении кимвров на римский лагерь на реке Натисон (очевидно, Атесис), которые «взяли его, но, восхищенные римлянами, оборонявшимися с доблестью, достойной их отчизны, отпустили пленных, заключив перемирие и поклявшись на медном быке, который впоследствии, после битвы, был захвачен и перенесен в дом Катула как его доля добычи» (Mar. 23. 7). Судя по рассказу Плиния Старшего (XXII. 11), в лагере остался легион под командованием некоего военного трибуна, который медлил начать прорыв через расположение врага. И тогда центурион-примипил Петрей убил его и вывел легион из окружения. Вероятно, что именно с людьми Петрея и заключили договор кимвры[216]. Взяли они лагерь, надо думать, просто потому, что римляне оставили его во время прорыва, об остальном можно только гадать. Так или иначе, те соединились с основными силами. Петрей, убивший командира, не только не подвергся наказанию, но и удостоился чрезвычайно щедрых наград — он совершил жертвоприношение вместе с консулами, одетый в подобавшую лишь магистратам тогу-претексту, и получил почетнейший венок за снятие осады, corona obsidionalis (Plin. NH. XXII. 11)[217].

Кимвры же проводили остаток зимы в Северной Италии, в области венетов. «В Венетии с ее самым мягким в Италии климатом их грубость усыпило милосердие самой земли и неба. Когда же их совершенно изнежили печеный хлеб, вареное мясо и сладость вина, пришел Марий» (Флор. III. 3. 13). Дион Кассий уверял, будто кимвры совершенно утратили прежнюю силу оттого, что жили теперь не под открытым небом, а в домах, мылись теплой водой, а не купались в холодных реках, как раньше, питались же разными лакомствами вместо прежнего сырого мяса (fr. 94. 2). Все это напоминает историю о том, как зимовка в полной соблазнов Капуе погубила армию Ганнибала. Но и то, и другое не более чем морализаторская легенда. Варвары по-прежнему оставались грозными врагами, и римлянам оставалось лишь благодарить богов, что кимвры и тевтоны не пошли на Рим вместе.

И на следующий год Мария избрали консулом — после победы при Аквах вряд ли могло произойти иначе. Коллегой арпината стал его недавний легат Маний Аквилий, который вскоре отправился подавлять восстание рабов на Сицилии. Катулу же, несмотря на явно неудачное командование, продлили полномочия (MRR. I. P 570–572). Нет сомнений, что это произошло при содействии Мария — вероятно, таким образом он хотел укрепить политический союз с Катулом. Что же касается дальнейшего руководства войсками со стороны последнего, то здесь можно было рассчитывать на опытных легатов, которые помогли бы ему в делах командования, таких, как Сулла[218].

Марий же в ту пору «отбыл к Катулу, ободрил его и вызвал своих солдат из Галлии. Едва они явились, Марий перешел Эридан[219], чтобы не пропустить варваров в глубь Италии»[220]. Противники долго примеривались друг к другу. Марий стягивал войска из Трансальпинской Галлии в Цизальпинскую, имея в виду сразиться с неприятелем в долине Пада[221]. «Но кимвры уклонялись от боя, говоря, что ожидают тевтонов и удивляются их задержке, — то ли они в самом деле ничего не знали об их гибели, то ли притворялись, будто не верят этому известию. Тех, кто сообщал им о разгроме тевтонов, они подвергали суровому наказанию, а к Марию прислали посольство с требованием предоставить им и их братьям достаточно обширную область и города для поселения[222]. Когда на вопрос Мария, кто же их братья, послы назвали тевтонов, все засмеялись, а Марий пошутил: «Оставьте в покое ваших братьев; они уже получили от нас землю, и получили навсегда». Послы, поняв насмешку, стали бранить Мария, говоря, что ему придется дать ответ кимврам — сейчас же, а тевтонам — когда они будут здесь. «Да они уже здесь, — ответил Марий, — и негоже вам уйти, не обняв ваших братьев». С этими словами он велел привести связанных тевтонских царей, которых секваны захватили в Альпах во время бегства. Когда послы рассказали об этом кимврам, они тотчас же выступили против Мария, не двигавшегося с места и лишь охранявшего свои лагеря» (Plut. Mar. 24. 4–25. 1).

Пройдут века, и римляне будут договариваться с варварами, давая им для поселения земли империи, однако в конце II в. они были слишком сильны и уверены в себе, чтобы идти на подобные уступки. Марий хотел не мира, а громкой победы[223], чего от него, собственно, ждали и соотечественники.

После серии маневров Марий соединился с Катулом и загнал неприятеля в ограниченное пространство между Альпами, нынешними Турином и Сезией. Стратегически он уже добился успеха, ибо снабжение десятков тысяч германцев на столь узком участке представляло собой нелегкую задачу[224]. Но предстояло выиграть борьбу еще и тактически — без разгрома врага на поле боя не могло быть настоящей победы. В конце концов Марий прекратил передвижения, явно провоцируя врагов на битву[225]. В июле 101 г. «царь» кимвров, Бойориг, подъехав к римскому лагерю, предложил договориться о месте и дне битвы — распространенный у многих древних народов обычай. Марий отвечал, что не в обычае у римлян совещаться с врагами о сражении, но для германцев он сделает исключение. Решено было сойтись на третий день на так называемых Раудийских полях близ италийского города Верцеллы (ныне Верчелли)[226].

Плутарх объясняет выбор места тем, что на нем было удобно действовать и римской коннице, и развернутому строю германцев (Mar. 25. 5). Объяснение довольно странное — о римской кавалерии в сражении не упоминается. Да и могла ли она на равных противостоять германской? Бой под Тридентом показал, сколь это сомнительно. При Аквах Секстиевых важнейшую роль сыграл удар из засады, нанесенный спрятавшимися на холме воинами, а на Раудийских полях не было холмов. В связи со всем этим высказывалась мысль, что земли за Верцеллами представляли большой интерес для римских дельцов, с которыми был связан Марий. Эти края не были еще в собственности римского народа. И потому-де, чтобы завладеть ими и исправить сей юридический «просчет», консул решил разгромить врага именно там — в угоду римскому бизнесу и, разумеется, себе[227].

Думается, однако, что все можно объяснить куда проще. Просто Марий чувствовал себя достаточно сильным, чтобы разбить врага и на холмистой, и на плоской равнине. И если кимвры были готовы сразиться здесь, то это место его вполне устраивало.

Под командованием Мария, если верить Плутарху, находилось 52 300 человек — 32 000 его собственные воины и 20 300 — Катула (Mar. 25. 6). Численность германцев неизвестна. Они наверняка понесли тяжелые потери в предшествующих сражениях с римлянами, а также с кельтиберами в Испании, не говоря уже о болезнях. По современным подсчетам, их численность составляла примерно 150 тысяч человек, включая женщин и детей. Боевые же силы насчитывали предположительно 30–33 тысяч пехотинцев и 15 тысяч всадников[228]. Другие авторы пишут о 25–30 тысячах (правда, и число римлян снижая до 35–40 тысяч)[229]. Возможно, эти цифры занижены, тем более что они принадлежат немецким историкам, которые симпатизировали предкам-германцам. Но в любом случае не приходится говорить об огромных полчищах варваров, которые Плутарх (или его источник) сравнивает с «безбрежным морем» (Mar. 26. 2).

Знаменитое сражение при Верцеллах состоялось 30 июля 101 г. Марий выстроил свою армию на выдвинутых вперед флангах, а командование центром поручил Катулу. Катул, а также Сулла утверждали позднее, будто главнокомандующий поступил так из недоброжелательства: он надеялся, что центру, стоявшему в глубине построения, возможно, вообще не придется принять участие в бою и стяжать славу (Plut. Mar. 26. 6–8). Всерьез воспринимать столь нелепое объяснение невозможно[230]: воины Катула были хуже подготовлены, чем ветераны Мария[231], и полководец предпочел поставить перед ними оборонительную задачу, поскольку наступательные действия требуют большего опыта и выучки. Если бы легионам Катула велели идти в наступление и они потерпели бы неудачу, он потом утверждал бы, будто его нарочно бросили в атаку на слишком сильного врага, чтобы погубить.

Кимвры же, согласно Плутарху, построились квадратом со стороной в 30 стадиев, т. е. 5,5 км. Однако это означает, что даже при весьма широких интервалах их численность достигала нескольких миллионов человек. Поэтому либо длина и ширина строя, либо его форма указаны неверно[232]. Да и сомнительно, чтобы кто-то из римлян мог точно установить эти параметры на глазок, а самих германцев такие подробности вряд ли интересовали.

Германская же конница, «числом до пятнадцати тысяч, выехала во всем своем блеске, с шлемами в виде страшных, чудовищных звериных морд с разинутой пастью, над которыми поднимались султаны из перьев, отчего еще выше казались всадники, одетые в железные панцири и державшие сверкающие белые щиты» (Plut. Mar. 25. 10–11).

Ход битвы не вполне ясен. Беда в том, что наиболее подробное ее описание приводит Плутарх, который дает понять, что опирается на мемуары ненавидевших Мария Катула и Суллы (Plut. Mar. 25. 6 + 8; 26. 6 + 10; 27. 6–7). В их изложении арпинат выглядит некомпетентным, завистливым и глупым. Есть и очевидные несуразности. Вот их рассказ в передаче Плутарха.

Битва началась с атаки кимврской конницы. Она шла не прямо на римлян, а уклонялась вправо, тем самым завлекая неприятелей в промежуток между своими рядами и германской пехотой. Римские военачальники разгадали хитрость, но стоило одному из солдат крикнуть, что враг отступает, как остальные бросились преследовать неприятеля. Марий, омыв руки, вознес моления богам, пообещал им в случае победы гекатомбу[233], совершил жертвоприношения, воскликнул: «Победа моя!» и двинулся преследовать врага. Однако, если верить мемуарам Суллы, поднялось облако пыли, в котором его легионы долго блуждали по равнине. Пехота же кимвров по «счастливой случайности» натолкнулась на войска Катула, и именно здесь, в центре, завязалось главное сражение. Врагам слепило глаза солнце, они задыхались в пыли, тогда как солдаты Катула, по его словам, даже не покрывались потом. Вид огромного числа неприятелей не пугал их, ибо из-за поднявшейся пыли они видели лишь первые ряды (Plut. Mar. 26). Другие авторы уверяют, будто Марий, используя опыт Ганнибала, намеренно построил армию с таким расчетом, чтобы туман скрывал его легионы от неприятелей, солнце ослепляло врагов, а пыль от поднявшегося ветра неслась им в глаза[234].

Рассказ этот мало похож на правду. Марий не мог приносить жертвы уже после начала битвы — это делалось загодя[235]. Трудно поверить, что из-за крика одного воина, будто враги бегут, солдаты помчались бы преследовать германцев — очевидно, Катул намекал на недисциплинированность легионеров Мария. Еще более неправдоподобно выглядят и рассуждения Катула о том, что его воины не потели и не задыхались, несмотря на напряжение битвы. Если говорить о тумане, ветре и солнце, которые, как и рассчитывал Марий[236], оказались на руку римлянам, то день был назначен заранее, и направление ветра, равно как и туман, предвидеть было нельзя[237]. Кроме того, когда войска сторон смешались, пыль перестала нестись в лицо наступающим, ибо в тесноте боя ветру и пыли негде было разгуляться. А если бы кимвры повременили с атакой, то солнце стало бы светить им уже сбоку.

И уж откровенная нелепость — утверждения о том, будто воины Мария долго блуждали по равнине[238], а кимврская пехота тем временем по «счастливой случайности» натолкнулась на легионы Катула. На что же ей было еще наталкиваться, как не на центр римской армии? Представить же себе победителя Югурты и тевтонов блуждающим по Раудийским полям с тысячами воинов и вовсе невозможно[239]. К тому же в тыл врагу он все равно вышел. Не менее впечатляет следующий пассаж: «Римские солдаты были так выносливы и закалены, что ни одного из них нельзя было увидеть покрытым потом или задыхающимся, несмотря на духоту и частые перебежки, как об этом, говорят, писал сам Катул, возвеличивая подвиг своих солдат» (Plut. Mar. 26. 10). То, что римские воины не потели под лучами июльского солнца, может вызвать лишь усмешку. Но это показывает, насколько мало соответствовал истине рассказ Катула (если, конечно, Плутарх его правильно изложил).

Поскольку Плутарх сообщает, что войска Мария стояли на флангах, то отсюда обычно делается вывод, что Марий двинул в обход оба крыла, которые сошлись в тылу неприятеля близ его лагеря[240]. Осуществленный им план сравнивали с битвой при Каннах[241]. Однако при описании боя возникает впечатление, что речь идет лишь об одной колонне, обходившей врага. Не исключено, что другой фланг остался на месте и отражал атаки кимвров вместе с армией Катула, но тот в мемуарах, понятно, упомянул о действиях в обороне только своих воинов.

По-видимому, Марий отбросил атаковавшую римлян конницу, а затем обошел вражеский фланг и с боем овладел неприятельским лагерем. Античные писатели, почти не интересуясь тактическими деталями битвы, подробно описывают последние сцены трагедии. «Большая и самая воинственная часть врагов погибла на месте, — пишет Плутарх, — ибо сражавшиеся в первых рядах, чтобы не разрывать строя, были связаны друг с другом длинными цепями, прикрепленными к нижней части панциря. Римляне, которые, преследуя варваров, достигали вражеского лагеря, видели там страшное зрелище: женщины в черных одеждах стояли на повозках и убивали там беглецов — кто мужа, кто брата, кто отца, потом собственными руками душили маленьких детей, бросали их под колеса или под копыта лошадей и закалывались сами. Рассказывают, что одна из них повесилась на дышле, привязав к щиколоткам петли и повесив на них своих детей, а мужчины, которым не хватило деревьев, привязывали себя за шею к рогам или крупам быков, потом кололи их стрелами и гибли под копытами, влекомые мечущимися животными» (Plut. Mar. 27. 1–4).

«Почти столь же ожесточенно, [как и мужчины,] сражались [кимврские] женщины: поставив в круг повозки и [образовав] подобие лагеря, они бились и долго отражали сверху атаки римлян. Но затем, когда те устрашили их, убивая невиданным способом — отсекая макушки с волосами и обезображивая [неприятелей] столь отвратительной раной, — оружие, приуготовленное против врагов, они обратили против себя» (Oros. V. 16. 17).

В какой степени достоверны эти кровавые подробности, сейчас уже сказать трудно, но ясно одно: бойня была страшной, победа римлян — полной. Называли самые разные цифры потерь. Одни говорили о 65 (Flor. III. 3. 14)[242], другие о 120 (Plut. Mar. 27. 5), третьи — о 140 тысячах убитых (Liv. Per. 68; Eutr. V. 2. 1; Oros. V. 16. 16). В вопросе о числе пленных, однако, удивительное единодушие — таковых захватили, по данным разных авторов, 60 тысяч (Liv. Per. 68; Plut. Mar. 27. 5; Eutr. V. 2. 2; Oros. V. 16. 16). Веллей Патеркул (II. 12. 5) без уточнений просто пишет более чем о 100 тысячах убитых и пленных. Как уже говорилось в связи с битвой при Аквах Секстиевых, с учетом женщин и детей такая цифра вполне возможна[243]. Но кто считал груды мертвых тел?

Среди погибших был кимврский «царь» Бойорикс, который убил перед битвой при Араузионе Аврелия Скавра и с которым договаривался о месте и времени сражения при Верцеллах Марий. Погиб и другой германский предводитель — Лугий. В плен попали вожди Клаодик и Цезориг (Flor. III. 3. 18; Oros. V. 16. 20). Имен прочих источники не называют.

Свои же потери римляне сосчитали очень скромно — всего 300 человек (Flor. III. 3. 14; Eutr. V. 2. 2).

Но это еще очень честно, если сравнивать с лживыми до неприличия реляциями других военачальников — Красс уверял, будто положил в бою 12 тысяч участников восстания Спартака, потеряв трех своих убитыми и семерых ранеными, а Лукулл возвестил о гибели едва ли не 60 тысяч понтийских и армянских солдат при 5 убитых и 100 раненых у римлян (App. BC. I. 119. 552; Plut. Luc. 28. 7–8).

По словам Плутарха, после боя разгорелся спор между воинами Мария и Катула о том, кто из них стяжал большую славу. «Третейскими судьями в нем выбрали оказавшихся тогда в лагере послов из Пармы, которых люди Катула водили среди убитых врагов и показывали тела, пронзенные их копьями: наконечники этих копий легко было отличить, потому что на них возле древка было выбито имя Катула» (Plut. Mar. 27. 7). Кроме того, из захваченных 33 боевых значков только два взяли солдаты Мария (Eutr. V. 2. 2). Наконец, Катул похвалялся тем, что в его лагерь доставили доспехи и трубы врагов, тогда как воины Мария расхитили невоенное имущество неприятелей (Plut. Mar. 27. 6).

Все это, очевидно, восходит к мемуарам Катула и Суллы[244], которые стремились доказать, что Марий, как и в Нумидии, присвоил себе чужую победу. Почему так поступил его смертельный враг Сулла, понятно. Но что побудило к откровенной лжи Катула? Сего отпрыска захудавшей фамилии, надо думать, мучила мысль, что он кругом обязан Марию, который сделал его консулом и поделился с ним славой победы и триумфа. А ведь Катул — представитель древнего рода, его пращур завершил битвой при Эгатских островах Первую Пуническую войну. Понятно, что ему не хотелось чувствовать себя должником Мария, чьи предки не были даже квесторами.

Конечно, центр под руководством Катула и Суллы сыграл немалую роль, но, во-первых, отнюдь не вопреки плану главнокомандующего, как уверяли оба этих военачальника, и, во-вторых, без умелого обходного маневра столь внушительного успеха достичь бы не удалось[245]. Да и посмел ли в те дни Катул заикнуться о том, будто он — истинный победитель? Квинт Лутаций писал об этом лишь в мемуарах, рассчитанных на определенный круг людей. Споры же солдат в таких случаях — обычное дело, и мы не знаем, принял ли в них участие Катул. О результатах «третейского суда» послов из Пармы Плутарх дипломатично умалчивает, но если они признали правоту воинов Катула, то удивляться не приходится — их нетрудно было ввести в заблуждение[246], показав им тот участок, где солдаты Мария просто не появлялись.

Что же до трофеев, то спустя несколько месяцев или лет, когда появились воспоминания Катула, никто уже не мог проверить, что именно принесли в лагерь его воины, а что — Мария. В отношении боевых значков вопрос обстоит несколько сложнее — их, несомненно, учитывали, и Катул наверняка мог доказать свою правоту, что называется, документально. По крайней мере, ему не было смысла выдумывать, ибо ложь могла быстро выйти наружу. Но и это не должно вводить в заблуждение. Когда воины Мария нанесли удар по кимврам с тыла и исход битвы стал ясен, они атаковали лагерь врага. (Как мы видели, сражение за него было отнюдь не легким — если так отчаянно оборонялись женщины, что же сказать о мужчинах?) Трофеи же, находившиеся на поле боя, достались солдатам Катула[247]. Боевые значки германцы несли либо впереди, либо в глубине строя. Туда легионеры Мария просто не стали прорубаться за отсутствием необходимости, потому-то им и досталось так мало германских штандартов. Но их славы это, естественно, не умаляет.

Итак, жестокая война закончилась или была близка к завершению — истребление остатков германского войска, которое наверняка имело место, античные авторы не описывают. Вряд ли кто-то вспоминал о том, что в 113 г. римляне сами затеяли эту войну. На несколько лет она сплотила италийцев вокруг Рима, они сыграли важнейшую роль в победе. Марий, прекрасно понимая это, не поскупился на награды: он даровал права римского гражданства ни много ни мало двум когортам жителей Камерина! Впоследствии его обвиняли за такую щедрость в нарушении закона, но полководец будто бы ответил: «Грохот оружия заглушал голос закона»[248]. Это была самая щедрая раздача римского гражданства, которую до той поры знала римская история.

Рим ликовал. Уверяли, будто весть о победе принесли сами боги: «В тот же день, — рассказывает Луций Флор, — когда произошла битва, видели перед храмом Поллукса и Кастора юношей, вручавших победные послания претору, а в театре много раз слышался голос: «Да славится победа над кимврами!»» (III. 3. 20. Здесь и далее пер. А. И. Немировского). Иными словами, весть о разгроме германцев принесли сами Диоскуры. Согласно легенде, в свое время они же сообщили и о победе над македонским царем Персеем при Пидне — опять-таки в тот самый день, когда она была одержана (Flor. II. 12. 14–15).

По словам Плутарха, римляне требовали, чтобы Марий один справил оба триумфа — и над тевтонами, и над кимврами. Но он благоразумно предпочел ограничиться одним (Liv. Per. 68) и отпраздновал его «вместе с Катулом, потому что хотел и в счастии казаться умеренным, а быть может, и потому, что опасался, как бы воины, стоявшие в боевой готовности, не помешали ему справить триумф, если он лишит Катула этой чести» (Mar. 27. 9-10; см. также: Cic. Tusc. V. 56). Подразумеваются, надо полагать, воины последнего.

Здесь Плутарх, вероятно, повторяет мемуары Суллы[249] — Марий хотел лишь казаться умеренным, а не быть им, может, и вовсе боялся солдат Катула. Но как ни объяснять действия арпината, он все равно проявил великодушие к бывшему коллеге[250]. Очевидно, он считал его своим союзником — свои претензии на лавры главного героя верцелльской баталии Катул заявит позднее. Да и, в конце концов, во время победного торжества вся слава и восторг народа все равно, без сомнения, достались Марию, а Катул выглядел лишь его бледной тенью. Произошло это, вероятно, в сентябре 101 г.[251]

Народ почитал Мария как бога. Даже те, кто прежде не любил арпината, признавали его спасителем отечества (Liv. Per. 68)[252]. Мария называли третьим основателем Рима — после Ромула и Фурия Камилла. За трапезой ему посвящали начатки яств и совершали возлияния наравне с богами (Plut. Mar. 27. 9; Val. Max. VIII. 15. 7)[253]. Сам полководец теперь иногда пил вино из чаши-канфара, будто бы подражая Либеру-Вакху и сравнивая при этом свои победы с победами Либера в Азии (Plin. NH. XXXIII. 150; Val. Max. III. 6. 6). Отмечают, что столь откровенное стремление римского политика сблизить себя с божеством встречается в источниках впервые[254], впрочем, отнюдь не очевидно, что Марий действительно сравнивал себя с Вакхом. Легко представить себе такую ситуацию: кому-то пришла в голову параллель с Вакхом, когда арпинат пил из канфара, он поделился с кем-то этой мыслью, дальше же она, обрастая «подробностями», попала в антимарианские сочинения, а современные ученые восприняли подобные «построения» как бесспорный факт.

Чтобы увековечить свои подвиги, Марий на средства от добычи воздвиг памятники (tropaea) в честь них[255]. Судя по всему, они стояли на Капитолии[256], являя собой позолоченные статуи божеств победы с трофеями в честь побед над кимврами и тевтонами, а также статую самого Мария (неясно, было это изображение его самого или просто абстрактного римского полководца, но кто под ним подразумевался, все, естественно, понимали). Кроме того, на средства от добычи (manubiae) Марий построил храм Чести (Honos) и Доблести (Virtus)[257], где также могли находиться его победные трофеи[258]. Катул же построил (также за счет добычи) роскошный особняк на Палатине, а также портик — на месте дома консула 125 г. Марка Фульвия Флакка, разрушенного в 121 г. после гибели хозяина во время гракханской смуты. И дом, и портик Катула были украшены реликвиями кимврской войны — своего рода музей боевой славы[259]. Тогда же, очевидно, он украсил двумя статуями работы великого Фидия храм Фортуны нынешнего дня (или даже построил его), которой принес обет в начале битвы при Верцеллах (Plin. NH. XVII. 2; Plut. Mar. 26. 3).

Победу Мария прославляли служители муз — совсем еще молодой поэт Авл Лициний Архий, грамматик Луций Плотий, вероятно, и другие, чье имя история не сохранила (Cic. Arch. 5; 19–20). О том, чтобы такой чести удостоился Катул, мы не знаем. Он, очевидно, решил «исправить» положение и сам взялся за перо. Что представляли собой его мемуары о кимврской войне, мы уже знаем. А вот когда они появились на свет — неизвестно. Может, всего через несколько месяцев, а может, и лет. Уже во времена Цицерона их мало кто читал (Cic. Brut. 133). И только благодаря пересказу Плутарха[260] мы получаем представление об этом образчике нобильского самовосхваления, густо замешанном на неблагодарности, зависти и недоброжелательстве.

Но все это будет потом. А пока Марий одержал самую блистательную победу в своей жизни. Удастся ли ему пожать ее плоды?

Главный военный успех своей жизни Марий увенчал политическим триумфом — шестой победой на консульских выборах. По словам Плутарха, добивался шестого консульства так, как другие не борются и за первое. «Обхаживая для этого народ, он не только угождал толпе в ущерб достоинству и значению власти, но и старался быть мягким и снисходительным, вопреки собственной природе, лишенной этих свойств. Однако, как утверждают, честолюбие делало его робким на гражданском поприще, ропот толпы ругал его, присущие ему в битвах непоколебимость и стойкость покидали его в народном собрании, и любой мог хвалой или хулой заставить его воспрянуть или пасть духом». Налицо стремление создать образ талантливого полководца, но слабого политика[261]. Однако ни одного примера в подтверждение своих слов Плутарх не приводит, зато рассказывает, как Марий удачно ответил на упреки, что не по закону сделал гражданами две когорты камеринцев (Plut. Mar. 28. 2–3).

«Враждуя с первыми гражданами, он больше всего боялся Метелла [Нумидийского]… Этого человека Марий задумал изгнать, ради чего приблизил к себе Сатурнина и Главцию, людей наглых и всегда окруженных толпой обнищавших смутьянов. С их помощью., рассеяв в толпе народа, сошедшегося на выборы, своих солдат, он кознями победил Метелла. Согласно рассказу Рутилия, человека честного и правдивого, но враждебного Марию, тот, раздав по трибам деньги, купил себе шестое консульство, золотом лишив власти Метелла и взяв Валерия Флакка скорее подручником (ύπηρέτης), чем товарищем по должности» (Plut. Mar. 28. 6–8).

Перед нами смесь интересных фактов и откровенной антимарианской пропаганды. Прежде всего встает вопрос: война кончилась, как было оправдать новый консулат Мария[262]? Ясно, что речь шла о награде за победу над германцами (Veil. Pat. II. 12. 6), но требовалось предварительное одобрение сената. Patres его, очевидно, вновь дали, причем явно не только арпинату, но и остальным участникам выборов. Этим воспользовался его старый враг Метелл Нумидийский, который добивался второго консулата. Но он потерпел поражение, и его друг Рутилий Руф все объяснил подкупом[263], хотя популярность Мария и без этого была высока, а заодно назвал Луция Валерия Флакка «подручником», а не коллегой Мария, хотя на деле речь шла просто о тесном политическом союзе. Рутилий же, видимо, с досадой писал о солдатах, «рассеянных» по трибам. Упрек странный — разве демобилизованные солдаты не имели права голосовать, в том числе и за своего командующего? Но сторонников Метелла это, разумеется, не волновало.

Итак, Марий в шестой раз стал консулом. Как замечает Плутарх, такой чести удостаивался лишь герой древности Марк Валерий Корвин, «но у того между первым и шестым консульством протекло сорок пять лет, а Марий после первого получил еще пять как единый дар судьбы» (Mar. 28. 9)[264].

Валерий Максим и Плутарх приводят любопытную историю о том, как Марий председательствовал в суде во время шестого консулата (Val. Max. VIII. 2. 3; Plut. Mar. 38. 4–5). Некая Фанния из Минтурн развелась со своим мужем Гаем Титиннием и потребовала вернуть ей приданое, а тот, не желая расставаться с ним, обвинил ее в прелюбодеянии. Валерий Максим пишет, что Марий, отведя Титинния в сторону, уговаривал его вернуть приданое (видимо, во избежание ненужного скандала), но не преуспел. Поскольку распутное поведение Фаннии в ходе разбирательства стало очевидно, судьи приговорили ее к позорящему штрафу в один сестерций[265], но постановили вернуть ей приданое. Судя по всему, такой исход ее вполне устроил.

Но главные события оказались связаны с движением Сатурнина. Он, как уже говорилось, являлся главным политическим союзником Мария. В 102 г. цензорами стали злейший враг арпината Метелл Нумидийский и (случай небывалый) его двоюродный брат Метелл Капрарий. Первый из них возжелал изгнать из сената Сатурнина и Главцию, но его коллега и кузен воспротивился — влияние обоих было слишком сильно (Cic. Sest. 101; App. BC. I. 28. 126). По-видимому, в следующем году оба цензора отказались признать римским гражданином некоего Луция Эквиция, который выдавал себя за сына Тиберия Гракха. На сходку пригласили сестру Гракха и вдову Сципиона Эмилиана Семпронию, но она не признала Эквиция членом своей фамилии, несмотря на неудовольствие народа (Cic. Sest. 101; Val. Max. III. 8. 6; IX. 7. 1; De vir. ill. 62. 1). Люди Сатурнина напали на Метелла Нумидийского, и тому пришлось бежать из дома на Капитолий. На его защиту выступили многие всадники и их люди, которые, если верить Орозию (V. 17. 3), после кровавой схватки выбили оттуда сторонников Сатурнина. Однако это автор очень поздний, к тому же склонный к обличению «нечестивых» язычников, а потому обычную потасовку он мог изобразить как жестокое побоище. Не следует также думать, будто такова была позиция всех всадников[266].

В 101 г. Сатурнин выдвинул свою кандидатуру на должность плебейского трибуна вторично. Председательствовавший на выборах Сервилий Главция не возражал против вторичного избрания Сатурнина. Тот добился успеха, причем, как пишет Ливий (per. 69), при поддержке Мария. Это отнюдь не значит, что полководец привел на выборы своих ветеранов — вполне хватило бы и устных выступлений в пользу Сатурнина. Главция же стал претором.

Однако не обошлось без эксцессов. Некий Авл Нунний[267], открыто поносивший Сатурнина и Главцию, по одной версии уже стал плебейским трибуном (ВС. I. 28. 127–128), а по другой мог быть выбран на эту должность, когда оставалось лишь одно место (Val. Max. IX. 7. 3). На него напала толпа. Он попытался спрятаться в каком-то одном из ближайших домов, но его там настигли и убили. Ливий обвиняет в этом воинов — несомненно, Мария. Злые языки утверждали, будто затем избрали самого Сатурнина, причем голосовали рано утром и лишь одни сторонники «демагога», когда большинство избирателей еще не явилось (App. BC. I. 28. 128)[268]; это была очевидная неправда[269], призванная подчеркнуть незаконность выборов Сатурнина.

Хотя источники обвиняют в случившемся именно его, в тот момент ничего подобного не произошло. Подобные обвинения зазвучали явно позже[270]; звучали они и в адрес Мария как главного союзника Сатурнина[271]. Но ни в том, ни в другом случае никаких доказательств этого не приводится[272]. Если бы имелись хоть какие-то улики против мятежного трибуна, сенат, несомненно, назначил бы расследование, чего, похоже, сделано не было — вполне вероятно, чтобы не вскрылась причастность к убийству других, куда более влиятельных лиц.

По-видимому, именно тогда[273] предложил Сатурнин закон о снижении цен на хлеб, продававшийся городской бедноте, до 5/6 асса за модий[274]. Городской квестор Сервилий Цепион, сын араузионского «героя», доказывал разорительность такой меры для казны. Сенат постановил, что вынесение этого проекта на голосование будет рассматриваться как антигосударственное деяние. Другие трибуны также наложили вето на предложение Сатурнина. Его это, однако, не остановило. Тогда Сервилий Цепион со своими сторонниками явился в комиции, сломал мостки и опрокинул урны для голосования (Rhet. ad Her. I. 17; 21). Однако люди Сатурнина взяли верх, и закон был принят.

Но самым важным законопроектом 100 г. стал другой, земельный. Предлагалось вывести колонии на Сицилии, Македонии, Ахайе. Отдельный проект предусматривал раздачу ветеранам Мария земель в Галлии, еще недавно занятых кимврами, а теперь перешедших в собственность римского народа[275]. Осуществление аграрных мероприятий предлагалось поручить Марию. В случае принятия закона комициями сенаторы были обязаны присягнуть на верность ему в течение пяти дней под страхом лишения места в сенате и штрафа в 20 талантов[276], т. е. примерно 500 тысяч сестерциев[277].

Если в 103 г. аграрный законопроект Сатурнина не вызвал серьезного сопротивления, то теперь обстановка несколько изменилась. Дело было не только в нежелании «потакать» «черни». Кое-кто из верхушки нобилитета, очевидно, опасался нового роста влияния Мария, который должен был руководить раздачей земли[278]. Как скажет впоследствии Катон Младший, «не столько я боюсь раздела земель, сколько награды, которой потребуют за него эти совратители и потатчики народа» (Plut. Cato Min. 31. 7. Пер. С. П. Маркиша).

Согласно законопроекту, Марий получал право даровать римское гражданство трем поселенцам в каждой из колоний. Отсюда иногда делается вывод, что речь шла об утверждении нового принципа: если при Гракхах предполагалось наделение землей римских граждан, то теперь шла речь о воинах[279] — если они гражданами не являлись, то при поселении в колонии они ими становились. На деле же дарование гражданских прав всего трем поселенцам в каждой колонии[280] мало что давало, да и допуск италийцев к колонизации имел место еще в начале II в., не говоря уже о более ранних временах. Но то, что Марий явно благоволил италийцам, сомнений не вызывает. Между тем городской плебс Рима, если верить Аппиану, именно из-за выгод, которые сулил италийцам новый закон, относился к нему враждебно (ВС. I. 29. 132). Думается, однако, что Аппиан слишком обобщает, выдавая за мнение плебса поведение тех простолюдинов, которые поддерживали врагов Сатурнина, причем явно не из «идейных» побуждений[281].

Затем Сатурнин назначил день для рассмотрения проекта в комициях и разослал гонцов, чтобы на голосование явились селяне (τοίς ουσιν άνα τούς αγρούς), «на которых всего более рассчитывал, так как они служили в армии под командой Мария… В назначенный для обсуждения законопроекта день возникло волнение, причем те из трибунов, которые противодействовали его проведению и потому подвергались со стороны Апулея оскорблениям, сошли с ораторской трибуны. Городская чернь стала кричать, что во время заседания народного собрания был слышен гром, а вследствие этого у римлян нельзя было выносить никаких решений. Сторонники Апулея тем не менее насильственно продолжали заседание. Тогда горожане подпоясали свои плащи, схватили попавшиеся им под руку дубины и прогнали сельчан. Последние, в свою очередь, по призыву Апулея, бросились с дубинами же на горожан и насильственно провели законопроект» (ВС. I. 30. 133–134. Здесь и далее пер. С. А. Жебелёва).

Прежде всего следует оговориться, что речь идет не о заседании комиций, где уже никаких обсуждений не разрешалось[282], а о сходке. Можно также подумать, что трибуны пытались наложить вето на законопроект, а их силой согнали с трибунала, как в свое время забросали камнями Бебия[283]. Между тем игнорирование вето нескольких трибунов было делом неслыханным и нашло бы отражение в источниках, но ни о чем подобном в них не сообщается. Аппиан пишет лишь о противодействии о стороны трибунов, под которым, судя по контексту, подразумеваются просто возражения против законопроекта, на которые сторонники Сатурнина ответили криками и бранью. Потасовки на сходках, по-видимому, случались, однако вряд ли деление на горожан и селян имело значение — перед нами, по-видимому, плод интерпретации Аппиана (или его информаторов). Этот автор придерживается жесткой схемы, в рамках которой смутьянами оказываются обитатели деревень, а их врагами — цивилизованные жители Города[284]. Между тем рассылать по селам за ветеранами не было необходимости, не говоря уже о технических трудностях такого мероприятия — наверняка их немало обитало в самом Риме.

Касательно грома как дурного знамения, которым пренебрег Сатурнин[285], надо иметь в виду следующее. Аппиан и автор сочинения «О знаменитых мужах» явно подразумевают, что мятежный трибун пошел на грубое нарушение обычая. Между тем это отнюдь не столь очевидно, как может показаться, поскольку знамениями, которых у богов не испрашивали, разрешалось пренебречь (Plin. NH. XXVIII. 17; Serv. Ad Aen. XII. 259). Конечно, ответственность падала на пренебрегавшего, и если он терпел неудачу, то это легко было истолковать как неверную интерпретацию воли богов, а то и злостное ее игнорирование. Сатурнин, как мы увидим, проиграл, и такая трактовка его поведения неудивительна.

Но на момент самого собрания отнюдь не было очевидно, на чьей стороне боги[286], и требуя прекращения заседания, да еще берясь за дубины, враги Сатурнина явно переходили границы дозволенного. Тем не менее Аппиан утверждает, будто именно приверженцы трибуна провели закон насильственно (βιασάμενοι τάν νόμον έκύρωσαν). Удивляться не приходится: он целиком на стороне недругов Сатурнина, их действия рассматриваются как безусловно законные, а сопротивление им — как проявление произвола и насилия[287]. Следует подчеркнуть, что Аппиан не имеет в виду, будто люди Сатурнина заставили проголосовать угодным им образом — под насильственным принятием закона подразумевается то, что «смутьяны» прогнали своих врагов, продолжили собрание и устроили голосование[288].

Однако голосованием дело не ограничилось. Как уже говорилось, закон предусматривал, что сенаторы должны принести клятву соблюдать его. Марий, если верить Плутарху, заявил в сенате, что заставлять сенаторов одобрить закон против воли, даже если он и не плох — дерзость. «Однако думал он иначе и, говоря так, лишь готовил коварную ловушку Метеллу», зная, что тот клятву приносить откажется и тем самым навлечет на себя ненависть народа. У Аппиана он просто говорит, что по доброй воле клятвы не принесет, но тоже намекается на «ловушку» для Метелла. Сенаторы единодушно согласились с Марием. Но когда через несколько дней Сатурнин обратился к ним с требованием принести клятву, Марий, согласно Плутарху, заявил, что сделает это «и будет повиноваться закону, если только это закон[289] (άλλ’ όμείσθαι και τώ νόμω πειθαρχήσειν, είπερ εστι νόμος) (этой «мудрой» оговоркой он хотел прикрыть свое бесстыдство)». (Примерно в том же духе выражается и Аппиан.) То же сделали и остальные сенаторы, не пожелав ссориться с агрессивно настроенным народом, кроме непримиримого врага Мария Метелла Нумидийского (Plut. Mar. 29. 2–8; App. BC. I. 30–31).

Этот рассказ, естественно, направлен на то, чтобы показать Мария законченным негодяем и лжецом[290], который поначалу обещает не одобрять закон и склоняет к этому сенаторов, а затем отказывается от своих слов под софистическим предлогом и добивается, чтобы сенаторы поклялись соблюдать закон, и лишь стойкий и прямодушный Метелл проявляет твердость и, рискуя своим благополучием, отказывается приносить клятву.

Все это выглядит весьма сомнительно. Причины случившегося сводятся к лживости Мария, грубому напору Сатурнина и народа, трусоватости сенаторов. Не вызывает сомнений, что такая трактовка случившегося восходит к сугубо антимарианскому источнику, весьма вероятно — Рутилию Руфу, который писал мемуары на склоне лет, спустя два десятилетия после событий, когда марианцы были наголову разгромлены в гражданской войне. Выжившие из их числа вряд ли стали бы опровергать его рассказ, а потому он мог безбоязненно вносить свои «поправки» в картину событий, чтобы получить нужный результат.

Итак, античные авторы изображают дело так, будто весь этот трюк с клятвой имел главной целью заманить Метелла в ловушку, а сама клятва подается как отнюдь не похвальное новшество. Однако, судя по одной из надписей, такую клятву придумал не Сатурнин[291]. О какой ловушке речь, тем более неясно. Явно предполагается, что само требование клятвы имело целью расправу с Метеллом, а также его изоляцию от остальных сенаторов, которые принесут клятву и тем оставят его в одиночестве. Но Мария, надо думать, куда больше интересовало проведение самого закона[292], а удар по Метеллу стал, так сказать, побочным эффектом[293].

Следует также отметить, что причины для вражды были скорее у Метелла, нежели у Мария, поскольку именно второй отнял у первого командование в Нумидии, а не наоборот. И отказ Метелла принести клятву на верность аграрному закону его друзья восприняли как само собой разумеющийся благородный поступок, хотя основывался он прежде всего на личной вражде. (Конечно, нобили во II–I вв. вообще не приветствовали наделение простолюдинов землей, считая, будто это «развращает» народ, но такие соображения не помешали присягнуть остальным сенаторам.) А вот когда Метелл понес наказание за свое упрямство, его amici сочли это проявлением исключительной подлости со стороны Мария и результатом его гнусных тайных замыслов.

Не вполне понятно, насколько точно переданы в источниках слова Мария в сенате. Аппиан к тому же пишет, будто консул объяснил сенаторам, что после принесения клятвы нетрудно будет дезавуировать закон как принятый в нарушение процедуры, при дурных знамениях и с применением насилия (BC. I. 30. 136). Однако вряд ли арпинат стал бы давать столь странные объяснения. Ведь сенаторы попали бы в нелепое положение, если бы поклялись в верности закону, а затем признали бы его нелегитимным. Скорее перед нами неловкая попытка Аппиана (или его источника) дать свое толкование словам Мария. Между тем они могли звучать немного иначе и вполне корректно, например: он будет соблюдать данный закон, когда его примут в соответствии с установленной процедурой. Но для недругов Мария было очевидно, что он прекрасно отдает себе отчет в несоблюдении процедуры, а потому заведомо лжет. В итоге те (или тот), у кого брали материал Плутарх и Аппиан, мог(ли) «подкорректировать», а то и вовсе выдумать двусмысленности в словах консула[294] — ситуация, вполне обычная и для нашего времени. Последнее тем более вероятно, что Марий скорее всего поддержал законопроект Сатурнина на сходках (иначе он рисковал потерять лицо). Конечно, речи перед народом и сенаторами, как показывает пример Цицерона, порой сильно различались. Но вряд ли на сходках Марий стал бы одобрять рогацию Сатурнина, а в курии намекать на отказ присягнуть на верность этому же закону. Неясно также, каким образом консул сумел заставить остальных сенаторов принести клятву — трудно представить, что их всех запугали люди Сатурнина, ведь у того же Метелла самого было немало приверженцев, и они сопровождали его с кинжалами (App. BC. I. 31. 140). Куда вероятнее, что среди сенаторов было немало сторонников Мария — достаточно вспомнить его коллегу Валерия Флакка, не говоря уже о популярности арпината среди имущих римлян, раз за разом избиравших его консулом[295]. В этих условиях только упрямый Метелл решился на отказ от клятвы.

«После этого Сатурнин внес предложение, чтобы консулы лишили Метелла крова, огня и воды, а злобная чернь готова была убить его. Когда лучшие граждане в тревоге сбежались к Метеллу, он запретил им начинать из-за него распрю и покинул Рим» (Plut. Mar. 29. 9-10). Аппиан же пишет, что Сатурнин на следующий день послал к Метеллу служителя, чтобы удалить того из здания сената, но другие трибуны начали защищать его. Главция и Сатурнин стали говорить своим сторонникам, что им теперь не дадут земли, поскольку закон не будет утвержден, если не изгнать Метелла. Было предложено постановление о его изгнании. Между сторонниками («горожанами») и врагами последнего («селянами») назревало столкновение, и он удалился в изгнание, чтобы избежать кровопролития (App. BC. I. 31).

Все это мало похоже на правду. Сатурнин и Главция не стали бы говорить, что закон не будет утвержден, если Метелл не принесет требуемой клятвы — он обрел силу просто по факту принятия его комициями. Маловероятным выглядит сообщение и о законопроекте об изгнании Метелла — законы, направленные против конкретных лиц (privilégia), в Риме были запрещены (Cic. Leg. III. 44). Удаление из сената просто с помощью служителя также выглядит весьма странным и прецедентов не имеет. Любое наказание, а тем более нобиля, могло совершаться только по приговору суда. Поэтому речь скорее всего шла о другом: после отказа Метелла принести клятву Сатурнин выдвинул против него обвинение перед судом народа (iudicium populi), а тот, понимая, что проиграет, удалился в изгнание. И лишь после этого народное собрание приняло обычный в таких случаях декрет о лишении изгнанника огня и воды (aquae et ignis interdictio)[296].

Принятие аграрного закона и изгнание Метелла стало вершиной успехов Мария и Сатурнина. Но с вершины, как известно, можно идти только вниз. Судя по всему, отношения между обоими политиками стали быстро портиться. Мы узнаем, что в какой-то момент Марий арестовал упоминавшегося выше Эквиция, про которого злые языки поговаривали, будто он беглый раб, но толпа вытащила его оттуда и понесла на плечах, а вскоре Эквиция избрали плебейским трибуном[297] — явно при поддержке Сатурнина.

Но этим дело не ограничилось: ближайший соратник Сатурнина Главция выдвинул свою кандидатуру на выборах в консулы, но был отстранен от участия в них (Cic. Brut. 224). Несомненно, сделал это один из консулов, т. е. либо сам Марий, либо его союзник Валерий Флакк[298].

Что же испортило отношения между недавними союзниками?

Теодор Моммзен в присущей ему яркой манере писал: «К краху всего предприятия привели раздоры среди зачинщиков его, — неизбежное следствие более чем двусмысленного поведения Мария. Тогда как его товарищи вносили предложения решающего характера, а солдаты его проводили их с оружием в руках, сам Марий держался совершенно пассивно. А между тем политический вождь обязан, так же как и полководец, в минуту решительного боя лично руководить всеми действиями и быть впереди всех. Мало того, Марий испугался им самим вызванных демонов и обратился в бегство. Когда его товарищи прибегали к средствам, которых честный человек не мог одобрить, но без которых нельзя было достичь поставленной цели, он вел себя, как все морально и политически неустойчивые люди: отрекаясь от участия в их преступлениях, он в то же время пытался воспользоваться плодами их»[299].

Все это не более чем догадки, основанные на убеждении, будто Марий был никудышным политиком, хотя вся его карьера свидетельствует ровно об обратном. Не смог он в полной мере, как мы увидим, воспользоваться и плодами «их преступлений».

Эрнст Бэдиан сформулировал причины разрыва несколько иначе: Марий добивался расположения знати, а также опасался растущего влияния Сатурнина и Главции, которые будто бы переманивали на свою сторону его ветеранов[300]. Второй довод можно отклонить сразу — данных в его пользу нет[301], да и странно думать, что по своей популярности Сатурнин и Главция могли сравниться с победителем кимвров. Более вероятно второе. Можно не сомневаться, что высокомерный Метелл вызывал раздражение у многих сенаторов, но расправа с таким знатным человеком, консуляром и цензорием, не могла выглядеть иначе как переходом за грань допустимого. Победа над ним все больше становилась пирровой. Но инициатором закона, явившегося основанием для изгнания Метелла, был все-таки Сатурнин, и разрыв с ним давал Марию возможность хоть как-то сохранить репутацию. Арест Экви-ция, которого Метелл не признавал гражданином, был в этом смысле вполне удачным ходом. Куда более серьезным решением стало отстранение Главции от участия в выборах. На первый взгляд ничего особенного не произошло — Главция не соблюл двухлетнего интервала между претурой и консулатом[302]. Но, строго говоря, реагировать на это Мария или Флакка ничто не вынуждало, ответственность за незаконное выдвижение на выборах падала на самого соискателя[303]. Тем не менее он был от них отстранен — Марий начал открыто дистанцироваться от недавних союзников.

Это, правда, не помешало Сатурнину вместе с Эквицием добиться избрания в плебейские трибуны (в третий раз!). Но вступить в должность они, судя по всему, не успели.

Однако настоящая катастрофа для Сатурнина и Главции произошла во время консульских выборов, когда какие-то люди убили дубинами одного из кандидатов, Гая Меммия[304]. В этом преступлении немедленно обвинили Сатурнина и Главцию, хотя о каких-либо уликах источники не сообщают. Незамысловатая логика его врагов понятна — а кто же еще, как не этот смутьян? Возможно, именно тогда вспомнили о так и не раскрытом убийстве Нунния — его растерзала толпа, а Сатурнин, как известно, ее кумир. Так или иначе, он должен был предстать перед судом (Cic. Cat. IV. 4). Ситуация, весьма напоминающая то, что произошло с Гаем Гракхом в 121 г. И подобно ему Сатурнин предпочел сопротивление. Конечно, как и Гай, он мог уйти в добровольное изгнание. Но вне политики, очевидно, ни тот, ни другой себя не мыслили и потому предпочли рискнуть всем.

Дальнейшие события источники описывают по-разному, причем все дошедшие до нас тексты полны более чем сомнительных деталей. На Форуме собралась сходка с участием сенаторов и всадников, туда же подошли вооруженные сторонники Сатурнина и его врагов. В завязавшейся схватке последние взяли верх, и побежденные укрылись на Капитолии. Сенат принял senatus consultum ultimum[305], дав тем самым консулам чрезвычайные полномочия для борьбы с мятежниками.

Единение сенаторов было полным. Цицерон называет как отдельные имена, так и целые фамилии — «Луций Метелл, Сервий Гальба, Гай Серран, Публий Рутилий, Гай Фимбрия, Квинт Катул и все тогдашние консуляры ради общего блага взялись за оружие, когда сбежались все преторы, вся знать, все юношество; когда Гней и Луций Домиции, Луций Красс, Квинт Муций, Гай Клавдий, Марк Друз, когда все Октавии, Метеллы, Юлии, Кассии, Катоны, Помпеи, когда Луций Филипп, Луций Сципион, Мамерк Лепид, Децим Брут… все прославленные мужи были вместе с консулами». На их стороне выступили и многие всадники (Rab. perd. 20–21. Пер. В. О. Горенштейна).

А что же сами консулы? Плутарх рассказывает следующую историю, вполне для него характерную: «Незаметно для себя Марий причинил Риму страшное зло, допустив, чтобы трибун, грозя оружием и убийствами, открыто стремился к государственному перевороту и тирании. Стыдясь знати и угождая черни, Марий совершил совсем уже бесчестный и низкий поступок. Когда ночью к нему пришли первые люди в государстве и стали убеждать его расправиться с Сатурнином, Марий тайком от них впустил через другую дверь самого Сатурнина и, солгав, что страдает расстройством желудка, под этим предлогом бегал через весь дом то к одним, то к другому, подзадоривая и подстрекая обе стороны друг против друга» (Mar. 30. 1–3).

Вопиющее неправдоподобие плутархова рассказа очевидно — Сатурнин не стремился к тирании[306], а Марий, естественно, не бегал в разные концы своего дома, да еще для того, чтобы подзадоривать сторонников и противников Сатурнина. Однако его ненавистников это, разумеется, не интересовало, Плутарх же обожал подобные сюжеты. Но хотя сомнений лживость этой истории ни у кого из ученых не вызывает, она тем не менее подтолкнула их к поспешным выводам. Так, Теодор Моммзен весьма иронически отозвался о рассказе Плутарха: «Все это, конечно, чистейшая выдумка, но характеризует поведение Мария с аристофановской меткостью»[307]. С первым тезисом можно согласиться, а вот второй явно ошибочен: как мы видели, Марий еще до убийства Меммия отошел от союза с Сатурнином и Главцией[308], по-видимому, понимая, что рискует в противном случае остаться в изоляции. Тем не менее и в наши дни Федерико Сантанджело пишет, будто Марию пришлось «делать выбор между людьми, с которыми он имел тесные политические связи, и сенатом, который стремился вернуть на прежний уровень свою политическую власть»[309].

Имела ли место эта встреча вообще? Надо ли было убеждать Мария возглавить расправу с недавними союзниками? Сейчас уже сказать трудно. Отношения с принцепсом сената Марком Скавром, проявившим особое рвение в борьбе с Сатурнином[310], у него были явно неплохие[311]. Валерий Максим (III. 2. 18) сообщает, что Скавр призвал Мария защитить свободу, и можно не сомневаться, что сделал он это публично, и было бы очень странно, если бы тот решился не дать согласие. Поэтому если что-то с ним арпинат и обсуждал, то скорее технические детали. В итоге он собрал вооруженный отряд[312], который, судя по Плутарху, и одолел людей Сатурнина на Форуме[313], а затем блокировал их на Капитолии, отрезав от водопровода; в операции принял участие и второй консул, Валерий Флакк (Mar. 30. 4; Oros. V. 17. 6–8). Правда, Аппиан уверяет, будто все это Марий делал неохотно и с проволочками, а водопровод перерезали вообще другие (BC. I. 32. 144). И многих ученых он отчасти убедил — нерешительность Мария стали объяснять двойственностью его политической позиции, юридическими трудностями — приходилось поднять оружие на действующих магистратов[314], один из которых был плебейским трибуном — лицом священным и неприкосновенным[315], и т. д. Однако куда вероятнее, что Марий действовал решительно и без всяких колебаний[316], которые ему приписали лишь через много лет, благо никто уже опровергать подобных измышлений не стал бы.

Так или иначе, отрезанные от воды мятежники быстро сдались — Аппиан уверяет, будто Сатурнин надеялся, что Марий его выручит (ВС. I. 32. 144). Но это не более чем догадка — никто не знает, на что надеялся мятежный трибун. Мы знаем лишь, что консул обещал сдавшимся жизнь (т. е., очевидно, не убивать их до суда) (Cic. Rab. perd. 28). По словам Аппиана, «все» требовали тотчас умертвить пленных, но Марий отправил их под арест в здание сената (курию), где их убили — по одной версии, забросав кусками черепицы с крыши (App. ВС. I. 32. 145), по другой, более правдоподобной, — ворвавшись в курию Гостилия[317] и перебив находившихся там (Flor. III. 16. 7; Oros. V. 17. 9). В результате этой расправы, а также резни на улицах Города погибли Сатурнин, Главция (все еще остававшийся претором), квестор Гай Сауфей, так, по-видимому, и не вступивший в должность трибуна Луций Эквиций, брат Сатурнина Гней Корнелий Долабелла и многие другие. Даже дом мятежного трибуна разрушили[318]. То, что называют движением Сатурнина, было разгромлено.

Еще с античных времен общепринято мнение, будто Марий хотел спасти сдавшихся мятежников, но своеволие толпы погубило их. Однако непонятно, зачем было Марию сохранять жизнь Сатурнину и его людям. Будучи опытным политиком, он не мог не понимать, что толпа, требовавшая немедленной расправы с ними, выражала волю очень влиятельных людей. Суд над Сатурнином являлся делом непростым — для начала потребовалось бы лишить его должности трибуна[319]. Марий же, можно не сомневаться, такого суда и не хотел — еще на Капитолии, если верить Орозию (V. 17. 8), Сатурнин кричал, будто Марий — виновник его несчастий. Правда это или нет, но на суде он мог наговорить много лишнего. Трудно поверить, чтобы арпинат не сумел обеспечить охрану пленников — куда вероятнее, что он просто решил пойти навстречу пожеланиям виднейших сенаторов, а заодно чужими руками[320] избавиться от опасного свидетеля. Бесспорно, поведение, мягко говоря, не слишком благородное. Но мы не знаем, чтобы кто-то упрекнул Мария за это.

Описанные только что события Теодор Моммзен охарактеризовал с присущей ему хлесткостью: Марий «публично и окончательно сам себя уничтожил». И далее: «Трудно представить себе положение более жалкое, чем то, в котором очутился после этой катастрофы герой Акв и Верцелл. Положение его было тем более жалким, что все невольно сравнивали его с тем блеском, который окружал Мария еще несколько месяцев назад. При выборах должностных лиц уже никто ни в лагере аристократии, ни в лагере демократии не думал больше выставлять кандидатуру победоносного полководца»[321]. На страницах первого издания «Кембриджской истории древности» Хьюго Ласт высокомерно замечает: «Военные триумфы Мария оказались совершенно недостаточны, чтобы восполнить полное отсутствие у него талантов политика»[322]. «Марий потерял своих последних сторонников. Нобили негодовали, поскольку он был какое-то время союзником Сатурнина и Главции, а народ — потому, что он предоставил своих соратников мести аристократии», — пишет Жюль Ван Отегем[323]. И уже в новейшей биографии полководца Федерико Сантанджело констатирует в главе под выразительным названием «Падение Мария»: «Гигантский политический капитал, который он приобрел в ходе победоносных кампаний в Северной Африке и Галлии, оказался растрачен»[324].

Все эти суждения в той или иной мере основываются на представлении о Марии как об отличном воине, но скверном политике[325]. Скорее, однако, прав Артур Кивни: «Римлянам было нелегко забыть, что именно Марий избавил Город от почти неминуемого разрушения, и печальные события 100 г. лишь немного поколебали его репутацию»[326]. Хуже было другое: в условиях наступления мира надеяться на прежнее влияние он не мог ни при каких обстоятельствах. Марий уже шесть раз был консулом — невероятный успех, даже герои Второй Пунической войны Квинт Фабий Максим Кунктатор и Марк Клавдий Марцелл добивались этой должности лишь пятикратно, да и то Марцеллу пришлось один раз от нее отказаться. Сколько нобилей считали себя обделенными, когда Марий раз за разом становился консулом, причем в 100 г. уже в условиях мира. И это при том, что он был выходцем из Арпина и потому не принадлежал к римской знати. В такой ситуации после 100 г. независимо от его поведения в ситуации с Сатурнином, Мария неизбежно ожидала известная потеря влияния. Более того, всякое новое его возвышение, судя по всему, было для сенатской верхушки совершенно неприемлемо. Одно из важнейших достижений 100 г., аграрный закон, по-видимому, не отменили[327], но его проведение в жизнь спустили на тормозах — судя по всему, были основаны только две колонии, в Цизальпинской Галлии и на Корсике[328]. Но это оказывалось неизбежной платой за спасение собственной политической репутации — по необходимости жертвуя Сатурнином, Марий, естественно, ставил под вопрос и реализацию аграрного закона. Однако это было для него приемлемой ценой, да и воины, оставшиеся без земли, волнений не устроили[329].

Вполне логичная, казалось бы, мысль о том, что знать не могла простить победителю германцев союза с «демагогами», а народ — их предательства, источниками не подтверждается — нет сведений, чтобы впоследствии Мария упрекали за что-то подобное. Конечно, мы вообще мало знаем о тех событиях, но факт остается фактом. Учитывая в целом антимарианский настрой античной традиции, маловероятно, что в ней не сохранилось бы сведений о том, как негодного выскочку поставил на место какой-нибудь «правдолюбец», публично напомнив ему о поддержке грязных демагогов. Что же до настроений сторонников Сатурнина, то они представляли собой теперь слишком скромную величину, чтобы их мнение беспокоило победителя германцев[330].

Так или иначе, «предстояло вырабатывать новую стратегию»[331]. Насколько же Марий преуспел в этом?

Вернемся в 100 г. Едва погибли Сатурнин, Главция и многие их товарищи, как прошли консульские выборы. Их выиграли Марк Антоний и Авл Постумий Альбин. Ирония судьбы: Антоний стал первым консулом в роду, Постумий — последним. Следует учитывать, что Антоний находился за пределами городской черты (Cic. Rab. perd. 26), померия, ожидая триумфа за операции в Киликии, а потому «рекламировать» себя перед римлянами не мог. Случай, когда полководец одновременно добился и консульства и триумфа, да еще и заочно, почти уникален — в обозримый период лишь сам Марий удостоился такой чести. Весьма вероятно, что и консулат, и триумф Антоний получил при поддержке Мария, тем более что под его началом служил один из родственников и земляков последнего, Марк Гратидий[332]. Да и последующие услуги Антония Марию, о которых еще пойдет речь, кое о чем говорят. Таким образом, арпинат обрел еще одного, и притом весьма ценного союзника. Впрочем, другие (прежде всего Катул), возможно, уже тогда стали покидать его.

После гибели Сатурнина родственники и почитатели Метелла заговорили о том, что нужно положить конец его изгнанию. Весьма распространено мнение, будто Марий «публично выступал против возвращения своего старого соперника и врага»[333]. Обычно ссылаются на следующий эпизод. Орозий пишет, что плебейские трибуны Катон и Помпей внесли предложение вернуть Метелла из изгнания, однако этому помешали «консул Марий» и плебейский трибун Публий Фурий, наложивший вето на предложение коллег. Аппиан пишет, что сын Метелла пал на колени и со слезами умолял Фурия, но тот остался непреклонен (BC. I. 33. 147)[334]. Очень похожа на эту и сцена, описанная у Диодора (XXXVI. 16), где уточняется, что сын Метелла отпустил волосы и обрядился в рубище, но там речь идет о событиях несколько более позднего времени (также см. Cic. Red. sen. 37). Вот как эта картина воспроизводится во втором издании «Кембриджской истории древности»: когда Марий сложил консульские полномочия, сын и родственники Метелла Нумидийского начали ходить за ним по пятам, печальные и со спутанными волосами, и умолять о возвращении изгнанника[335]. Между тем у Орозия Марий прямо назван консулом[336], да и нигде не сказано, что просители обращались лично к нему. Но выступил ли он заодно с Фурием публично, как следует из Орозия? Случаи, когда консулы открыто поддерживали трибунское вето, неизвестны. Очевидно, срабатывает нехитрая логика: Марий — злейший враг Метелла, и раз Фурий в его консульство помешал возвращению изгнанника, то, естественно, при содействии арпината. Отметим, что у трибуна были собственные причины сделать «приятное» Метеллу — во время цензуры тот изгнал его из всаднического сословия (Dio Cass. Fr. 95. 2)[337].

Плутарх пишет, что Марий препятствовал усилиям сторонников Метелла «словом и делом» (Mar. 31. 1). Никаких деталей при этом не сообщается — он не знает даже о сомнительной, но выгодной для его выкладок истории о поддержке Марием Фурия. Стоит заметить, что в той ситуации дела выражались именно в словах. Вполне возможно, что арпинат вел закулисные беседы с различными политиками о нецелесообразности возвращения Метелла, в том числе и с Фурием. Но очень сомнительно, чтобы он открыто выступал против него — дело слишком рискованное, учитывая, что тот в свое время был его командующим, в Риме такое считалось очень предосудительным.

Когда читаешь античных авторов, то возникает впечатление, что из видных сенаторов только Марий и противился возвращению Метелла. Но и о том, что к нему призывал кто-то из видных сенаторов, не считая родственников последнего консуляров Луция Метелла Диадемата и Гая Метелла Капрария[338]. Зато Цицерон прямо указывает, что консулы 99 г. Антоний и Постумий также не выступали в защиту изгнанника (Red. pop. 11). Это, конечно, не то же, что противиться его возвращению, но и дружественной такую позицию не назовешь. Иначе говоря, верхушка сената (по крайней мере поначалу) явно не горела желанием вернуть Метелла, человека высокомерного и недалекого. Да и господство Метеллов в последней четверти II в. могло побуждать многих нобилей поставить на место гордеца из не в меру возвысившейся фамилии. Так что Марий вряд ли был одинок, а Фурий выражал настроения не только его, но и других влиятельных сенаторов.

Однако ситуация вскоре стала меняться. Метелл Непот добился консулата на 98 г. Плебейский трибун Канулей привлек к суду Фурия, но толпа еще до окончания процесса растерзала обвиняемого[339]. А другой трибун, Калидий, внес предложение о возвращении Метелла Нумидийского из изгнания, которое на сей раз было утверждено комициями[340]. Изгнанник с триумфом вернулся в Рим[341], но «более о его публичной деятельности мы ничего не слышим»[342].

А что же Марий? Плутарх уверяет, будто он, «не в силах перенести возвращение Метелла, отплыл в Каппадокию и Галатию под тем предлогом, что по обету должен принести жертвы Матери богов (Кибелы)[343], в действительности же имея другую причину для путешествия, многим неизвестную» (Mar. 31. 2). Вряд ли Плутарх что-то знал о внутренних побуждениях Мария, но можно не сомневаться: как опытный политик, тот понимал, что иногда настает момент, когда лучше хотя бы на время удалиться со сцены. Привыкнуть к новому положению ему, человеку властолюбивому, после пяти консулатов подряд было явно нелегко, но смена обстановки давала возможность на время избавиться от этого неприятного ощущения, да и понаблюдать со стороны за ситуацией в Риме в надежде на благоприятные перемены[344]. Обет принести жертвы Матери богов[345]представлялся вполне уместным предлогом, позволявшим оправдать уход в добровольное изгнание.

Но о какой причине, «многим неизвестной», говорит Плутарх?

«Ища возможностей для новых подвигов, он надеялся, что если ему удастся возмутить царей и подстрекнуть [царя Понта] Митридата к войне, которую, как все подозревали, тот давно уже замышлял, то его выберут полководцем и он наполнит Рим славой новых триумфов, а свой дом — понтийской добычей и царскими богатствами. Поэтому, хотя Митридат принял его любезно и почтительно, Марий не смягчился и не стал уступчивее, но сказал царю: «Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают», — и этим поверг в страх Митридата, часто слышавшего язык римлян, но впервые узнавшего, какова бывает откровенность их речей» (Plut. Mar. 31. 4–5).

Уточним исторический контекст. Митридат VI Евпатор, царь Понта, проявлял все большую активность и посадил на царский престол в Каппадокии своего сына Аркафия под именем Ариарата IX. Это вызвало сильное недовольство царя Вифинии Ни-комеда III, который сам имел виды на каппадокийский престол. В таких условиях и приехал Марий в Малую Азию[346].

До сих пор иногда считается, будто он имел официальные полномочия[347]. Однако довольно странно, что Плутарх пишет лишь о намерении победителя германцев принести жертвы, умалчивая о поручении, полученном от сената. Если так, то рассказ вообще имеет очень малую ценность изначально, коль скоро о таком важном факте наш информатор не знает. Вероятнее все-таки, что при всей своей неряшливости Плутарх не написал о полномочиях Мария по причине их отсутствия. Весьма вероятен и факт самой встречи. А вот ее содержание, о котором высказано немало предположений, скорее всего, плод творчества тех авторов, у которых черпал материал Плутарх. Не исключено, впрочем, что позднее арпинат сам излагал дело таким образом, подчеркивая, как он поставил на место зарвавшегося врага Рима.

Еще менее вероятно, что Марий стремился разжечь войну на Востоке, чтобы получить в ней командование[348], хотя так и считают многие ученые[349]. Сказывается эффект «послезнания» — раз он возжаждет победить Митридата в 88 г. (см. ниже), наверняка такие намерения посещали его и раньше[350]. Однако вряд ли Марий не понимал, что римская верхушка ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы он снова получил самостоятельное командование. И разжигая новую войну, победитель германцев скорее добывал бы славу кому-то другому, что вряд ли входило в его планы. Тем не менее вполне возможно, что Марий хотел выяснить ситуацию в тех краях[351], коль скоро он отправился не только в Галатию, но и в Каппадокию[352]. Впрочем, Митридату просто могло быть лестно встретиться с самым прославленным из римских полководцев, который, в свою очередь, тоже не имел оснований пренебрегать вниманием со стороны царя. Похоже, сколь-либо заметного следа в предыстории Митридатовых войн эта поездка не оставила.

Порой считается, что сей сюжет поведали враги Мария, Сулла или Рутилий Руф[353]. Однако сам рассказ вполне благоприятен для его героя — он поставил на место Митридата, лютого врага Рима. Мотивация же отъезда (нежелание видеть возвращение Метелла[354] и жажда славы любой ценой), действительно могла восходить к писаниям его недругов (скорее всего Рутилия Руфа).

А вот в чем можно не сомневаться, так это в том, что Марий принес жертвы Матери богов (Кибеле), которую римляне отождествляли с Реей, супругой Крона (Сатурна) и матерью Зевса (Юпитера)[355]. Ее чтили в Риме давно — еще в конце Второй Пунической войны священный камень из Пессинунта, в котором видели одно из воплощений Матери богов, доставили в Город (Liv. XXIX. 1. 7–8; 14. 5–14). Популярна она была и на рубеже II–I вв. — ее бюст мы видим на аверсе той самой монеты 102 г., на которой была изображена Виктория, явно олицетворявшая победы Мария над германцами. В Рим во время войны с германцами приезжал из Пессинунта жрец Кибелы Баттак, как говорят, предсказавший римлянам победу в войне, а благодарный сенат решил воздвигнуть богине храм (Diod. XXXVI. 13; Plut. Mar. 17. 9–11).

Пока Марий путешествовал по Малой Азии, его заочно ввели в состав почтенной жреческой коллегии авгуров (Cic. Ep. ad Brut. I. 5. 3). Это мало увеличивало политический вес арпината, но все же было весьма престижно[356], особенно учитывая, что сделали Мария авгуром в его отсутствие — неслыханная честь[357]. Весьма вероятно, что этому поспособствовал один из старейших членов коллегии Квинт Муций Сцевола Авгур — недаром через несколько лет его внучка, как мы увидим, станет невесткой Мария. Так что вряд ли стоит говорить, будто после шестого консулата «Марий немедленно удалился из политической жизни»[358] — даже отсутствуя, он продолжал играть в ней заметную роль, да и его поездка в Малую Азию не была совсем отделена от политики.

В то же время в 98 г. арпинат, «опасаясь неудачи, даже не принял участия в цензорских выборах, допустив, чтобы избрали менее известных лиц, сам же лицемерно говорил, что не хочет навлекать на себя ненависть множества людей, сурово расследуя их жизнь и нрав» (Plut. Mar. 30. 5–6).

Вот как понял этот рассказ Эрнесто Вальджильо: перед нами «не только отказ от все еще незрелого винограда из басни. Марий должен был явственно ощущать усталость и отвращение к превратностям политической жизни и вместе с тем испытывать чувство страха, порожденного леденящим одиночеством»[359].

Неясно, однако, о каком одиночестве речь — как мы видели, у Мария оставались влиятельные amici, и ослабление влияния не стоит принимать за его утрату, которое подразумевает Вальджильо под полным одиночеством. В свою очередь еще полувеком ранее Фридрих фондер Мюль объявил этот рассказ Плутарха выдумкой, в высшей степени враждебной Марию, тем более что он не подтверждается другими источниками[360]. Здесь следует быть осторожным, ибо очень многие сведения этого писателя только у него и содержатся, но сами по себе оттого не становятся сомнительными, а главное — нужно отделять излагаемые любым античным автором (а Плутархом в особенности) факты от его трактовок. Сам по себе отказ Мария от соискания цензуры говорит о нем лишь как о разумном политике, продемонстрировавшем умение вовремя остановиться — верхушка сената ни при каких обстоятельствах не допустила бы его победы, а неудача после стольких успехов была бы особенно неприятна. Вполне вероятно, что на момент выборов Марий еще не вернулся в Рим, а то, возможно, и вовсе сделал это сознательно[361], чтобы его неучастие в них не столь бросалось в глаза[362]. Произносил ли он приписываемые ему слова, сказать трудно, но нельзя исключить, что это было не лицемерное, а шутливое объяснение отказа от попытки стать цензором[363]. В итоге рассказ Плутарха не содержит в себе ничего антимарианского, кроме того объяснения, которое дает писатель (или его источники) отказу Мария от участия в выборах цензоров, а оно в высшей степени пристрастно и основывается на ложном тезисе о потере последним всякого влияния.

В заключение остается сказать, что выбрали же на эту должность людей, вполне устраивавших Мария — его коллегу по шестому консулату Валерия Флакка и нового союзника Марка Антония (MRR. II. P. 6–7).

А вот другой союзник Мария, консул 101 г. Маний Аквилий, попал под суд по обвинению в вымогательствах на Сицилии, где он подавлял восстание рабов. Обвинения в его адрес были, судя по всему, обоснованны, а главное — подкреплены многочисленными свидетельствами (Cic. Flacc. 98). Поскольку обвиняли его старого соратника, Марий лично явился на процесс. Защищал же ответчика упомянутый Марк Антоний, прозванный за свое искусство красноречия Оратором. Цицерон вложил в его уста такой рассказ: «Когда Гай Марий, сидевший здесь же, рядом, поддержал мою горькую речь своими слезами, когда я, часто обращаясь к Марию, поручал ему его товарища и призывал его быть заступником за общую долю полководцев, то и это моление о жалости, и это воззвание ко всем богам и людям, к гражданам и союзникам было сильно лишь моими слезами и скорбью» (De orat. II. 196). Антонию не откажешь в ловкости: многие ли обратили бы внимание на молча плакавшего Мария? Теперь же он, не произнося ни слова, стал фактическим участником процесса[364]. Но главный свой трюк Антоний приберег для финала: «Уже закончив речь, он вдруг схватил самого Мания Аквилия, вытащил его напоказ и разорвал на нем тунику, чтобы видели судьи и римский народ все рубцы от ран, принятых им прямо в грудь; а сам повел рассказ и о той ране в голову, которую Ак-вилий получил от вражеского вождя. Так и убедил он тех, кому предстояло вынести приговор, что не для того судьба вырвала у вражеских копий человека, который и сам не щадил себя, чтобы здесь на его долю выпала не народная хвала, а жестокость судей» (Cic. Verr. II. 5. 3. Пер. В. Н. Чемберджи). Разумеется, Аквилий был оправдан. Это стало удачей не только для Антония, но и для Мария, который смог уберечь от осуждения своего старинного соратника, а заодно, вероятно, укрепило их союз[365].

Через несколько лет Марий и сам выступил в роли защитника[366]. Некоего Тита Матриния из италийского Сполетия (город в Умбрии) обвинили в незаконном получении гражданства от Мария. Иными словами, он являлся его клиентом, и защитить его было для арпината в известном смысле делом чести. Любопытно, что Цицерон, от которого мы только и знаем об этом процессе, в трактате «Брут», своего рода истории римского красноречия, ни словом не обмолвился о Марии — равно как и о Сулле, считая, очевидно, что виновникам гражданской войны не место в таком сочинении. А вот в рассказе о деле Матриния он не удержался от похвал великому земляку как оратору: «Если подействовало выражение лица Гая Мария, его голос, свойственный полководцу огонь в его глазах, его недавние триумфы, его присутствие, то пусть подействует его авторитет, пусть подействуют его подвиги, память о нем, пусть подействует вечное имя этого храбрейшего и прославленного мужа!» (Balb. 48–49. Пер. В. О. Горенштейна). Это, конечно, более чем скромное описание, но ясно, что произвести на слушателей впечатление победитель при Верцеллах умел, и словам Плутарха о том, будто «в большинстве случаев он терялся и робел перед криками в народном собрании» (Mar. 28. 4), верится с трудом, тем более что каких-либо примеров в доказательство не приводится. Так или иначе, Матриний был оправдан, и арпинат одержал еще одну победу — небольшую, но важную для него.

Наглядной данью уважения к заслугам Мария можно считать изображения на монетах того времени[367]. На квинарии 98 г. мы видим Викторию, увенчивающую трофей, по другую сторону которого сидит связанный пленник; рядом с ним кельтский сигнальный рог (RRC 332), что и позволяет видеть здесь указание на недавние победы Мария[368]. На квинарии 97 г. пленника нет, но вновь появляются Виктория и кельтский рог (RRC 333).

После всего этого не приходится принимать всерьез рассуждения Плутарха, будто, «уступая другим в любезном обхождении и во влиянии на дела государства, Марий жил теперь, пренебрегаемый [всеми], подобный орудию войны во время мира» (Mar. 32. 2)[369]. Конечно, прежним влиянием он уже не обладал (как и любой оставивший консульскую должность), но в популярности шестикратного консула и двукратного триумфатора, победителя грозных германских племен сомневаться не приходится, равно как и в его искусстве умелого обхождения с людьми. По возвращении из Азии он построил себе дом рядом с Форумом (Plut. Mar. 32. 1), как того требовало его положение одного из самых уважаемых лиц в государстве, и что бы ни писал Плутарх, дом этот наверняка был полон желающих увидеть прославленного полководца для каких-то дел или просто из желания выразить ему свое уважение. Подобно многим римским нобилям, Марий приобрел виллу в Кампании, близ Мизен[370]. Правда, Плутарх и здесь не воздерживается от колкостей, замечая, будто это поместье предназначалось «для жизни куда более изнеженной и роскошной, чем подобало человеку, прошедшему столько войн и походов» (Mar. 34. 3). Но каково мерило подобающего?

Тем временем подрастал юный сын Мария, родившийся в 109 г. Отец договорился о его браке с дочерью консула 95 г. Луция Лициния Красса, внучкой консула 117 г. Сцеволы Авгура[371]. Обычно считается, что молодые люди поженились уже в 90-х гг.[372], однако вполне возможно, что тогда состоялась лишь помолвка — брак для мужчины в возрасте 17–18 лет для римлян того времени был делом редким. Но в любом случае это стало еще одним примером по-прежнему немалого влияния победителя при Верцеллах, коль скоро с ним решили породниться столь видные представители римской знати[373].

Вероятно, неплохие отношения были у Мария и с принцепсом сената Марком Скавром. В 100 г. они вместе расправлялись с Сатурнином и его сторонниками, а теперь, похоже, занялись неблаговидными финансовыми операциями — Плиний Старший (XXXVI. 116) называет его укрывателем награбленного у провинциалов для Мария и его сообщников (Mariani sodalicii rapinarum provincialium sinus). О какой провинции идет речь, не говорится. Но, вероятнее всего, подразумевается Азия. Там сбор налогов осуществляли римские откупщики (публиканы), наживавшие на этом огромные барыши, и многие сенаторы через подставных лиц участвовали в столь прибыльных предприятиях. Именно в Азию, как мы помним, Марий ездил в начале 90-х гг., связан с азиатскими делами был и Скавр[374].

Именно с Азией был связана неприятная история, к которой оказался причастен и Марий. В 94 г. Квинт Муций Сцевола Понтифик[375] приехал туда в качестве наместника в ранге проконсула и пробыл там девять месяцев, активно противодействуя злоупотреблениям публиканов. Провинциалы были настолько ему признательны, что учредили игры в его честь, которых не стал отменять даже Митридат Евпатор, когда занял Азию в 89 г. После его отъезда еще несколько месяцев здесь оставался его легат Публий Рутилий Руф, товарищ по оружию, а затем и враг Мария. Он продолжал бороться с произволом откупщиков, чем вызвал их ярость. И если представителя высшей знати Сцеволу тронуть не решились, то Рутилий по возвращении в Рим попал под суд по неожиданному обвинению в вымогательстве. Обвиняемый, приверженец стоической философии, подражая Сократу, вел себя с достоинством, не стал умолять членов всаднического суда о снисхождении, а просто изложил суть дела, был присужден к штрафу, превышавшему размеры его имущества и, не имея возможности его выплатить, уехал в Митилену (позднее он перебрался в Смирну), где провинциалы тепло приняли его и даже, если верить источникам, с лихвой возместили ему конфискованное[376].

Это событие произвело сильное впечатление не только на античных авторов, но и на современных ученых, породив немало спорных суждений. Его рассматривали как громкий скандал, продемонстрировавший утрату сенатом контроля над управлением, и крупную победу публиканов. Провинциалы теперь не могли-де рассчитывать на защиту от их произвола, поскольку судебная комиссия по делам о вымогательствах, где заседали всадники (а откупщики являлись наиболее организованной и сплоченной их частью), непременно осудила бы любого, кто попытался бы защищать провинциалов.

Между тем, судя по источникам, скандалом осуждение Рутилия стало разве что в кругу его явно немногочисленных друзей и сочинениях Цицерона. Действительно ли провинциалы теперь не могли рассчитывать на защиту от произвола публиканов, на основании одного примера судить трудно. Не шла речь и о потере сенатом контроля над управлением, да и о победе откупщиков можно говорить с важными уточнениями[377], но об этом чуть позже.

Нас этот процесс интересует прежде всего потому, что к нему имел отношение Марий. Дион Кассий (fr. 97. 3) утверждает, что он приложил руку к осуждению Рутилия, и тот, не желая находиться в одном городе с таким недостойным человеком, как Марий, без принуждения покинул Рим. Этот малодостоверный сюжет явно навеян легендой об отказе Метелла Нумидийского остаться в Риме, чтобы избавить его от распри. Однако независимо от правдоподобия деталей многие ученые сделали вывод, что не откупщики, а Марий стал одним из главных организаторов процесса, а то и его вдохновителем[378]. Несомненно, у него были основания не любить Рутилия, а если верно предположение, что он занимался финансовыми операциями в Азии, то его причастность к случившемуся практически не вызывает сомнений. Однако странным образом словоохотливый Цицерон, не раз упоминавший процесс Рутилия, ни словом не обмолвился о роли Мария в нем. Вероятно, последний сумел замаскировать ее достаточно тщательно, если мы узнали о ней из одного-единственного, причем весьма позднего источника, каким является Дион Кассий, т. е. почти случайно. Как же ему это удалось? Дело, по-видимому, в том, что осуждения Рутилия хотели слишком многие сенаторы, чтобы Марий явно выделялся на их фоне. Как уже говорилось, очень возможно, что к операциям публиканов в Азии был причастен Марк Скавр. Еще более оснований предполагать это в отношении старого соратника Мария Мания Аквилия. Он был сыном основателя провинции Азия и потому имел там обширные связи, занимался ростовщическими операциями на рубеже 90–80-х гг. и наверняка делал это и раньше. Наконец, знаменитый оратор и консуляр Луций Лициний Красс мог желать осуждения Рутилия из мести его покровителю Сцеволе, который, будучи коллегой Красса по консулату в 95 г., не дал отпраздновать ему триумф[379]. Кого-то из недругов обвиняемого мы, возможно, просто не знаем. В защиту подсудимого не выступил ни один из Метеллов[380]. Таким образом, речь шла о победе не публиканов над сенатом, который будто бы утратил контроль над управлением, а сильной группы сенаторов в союзе с публиканами над более слабой, покусившейся на их доходы, а отчасти и влияние.

Правда, Рутилий мог даже в этой ситуации переломить настроения судей, произнеся хорошо выстроенную эмоциональную речь, но на свою беду он был убежденным противником такого подхода (Cic. De or. I. 227–288) и все свел к сухому изложению фактов[381]. Между тем в Риме, как и в Афинах, считалось, что подсудимый должен был говорить эмоционально[382] и взывать к милосердию судей, обратное же воспринималось как неуважение к ним.

Таким образом, осуждение Рутилия вряд ли вызвало в римских «верхах» крупный скандал[383], на фоне которого могла бы пострадать репутация Мария как причастного к осуждению его бывшего товарища по оружию. Скорее, напротив, он укрепил отношения со многими влиятельными сенаторами, занимавшими сходную с ним позицию.

Между тем сравнительно спокойные 90-е годы подходили к концу.

Наступил 91 г., и политическая борьба, почти затихшая после гибели Сатурнина, забурлила с новой силой. Плебейский трибун Марк Ливий Друз, ссылаясь, очевидно, на несправедливое осуждение Рутилия, приходившегося ему дядей, призвал передать суды от всадников сенаторам (полностью или частично), а в сенат включить 300 всадников — вероятно, чтобы хватало сенаторов для участия в работе судебных комиссий. Предложил он также аграрный, хлебный и монетный законы. Кроме того, он собирался внести проект о даровании римского гражданства латинам. Друза поддерживали такие влиятельные консуляры, как Марк Скавр и Луций Красс. Ему удалось провести свои законопроекты через народное собрание, но затем в результате грязных интриг консула Луция Марция Филиппа, а также смерти Красса влияние Друза ослабело, и сенат отменил уже принятые законы. Проект о даровании латинам римского гражданства так и не был внесен на рассмотрение. Вскоре трибуна убили неизвестные[384].

О позиции Мария в отношении Друза ничего неизвестно. Тем не менее это не помешало предполагать, что он противодействовал реформатору, предпочитая оставаться в тени — ведь Друз был связан через Рутилия с врагами арпината Метеллами. К тому же он, предлагая передать сенаторам суды, подрывал влияние всадников, чьим союзником являлся Марий. Его италийские друзья, землевладельцы Этрурии и Умбрии, опасались аграрного закона Друза, поскольку их владения могли из-за него подвергнуться разделу. В итоге Марий, как полагают порой, организовал своих клиентов для противодействия трибуну[385]. К тому же его привлекала перспектива новой войны, к которой, как считается, привело крушение законодательства Друза и его гибель[386].

На это можно возразить, что союзник Друза Красс, как мы видели, недавно стал (или собирался стать) близким родственником Мария, а со Скавром его связывали финансовые операции в провинциях. Совершенно не очевидно, что арпинат предвидел грядущую войну в Италии, которая, вполне возможно, началась вне связи с гибелью Друза[387]. Связи Мария с влиятельными всадниками[388], а также землевладельцами Этрурии и Умбрии вероятны, но настолько ли он ими дорожил, чтобы организовывать своих клиентов для борьбы (о чем нет никаких сведений в источниках)? Ясно лишь, что у Мария не было веских причин поддерживать Друза, но и активно противодействовать ему тоже.

Как считается, в том же году произошло событие, вызвавшее немало споров среди современных ученых. Вот что рассказывает Плутарх: «Никто из тех, кто превосходил Мария славой, не заставлял его так страдать и терзаться, как Сулла, который приобрел могущество, используя ненависть знати к Марию, и сделал вражду с ним основой своего возвышения. Когда же нумидиец Бокх[389], объявленный союзником римского народа, воздвиг на Капитолии статуи [богини] Победы, несущей трофеи, а рядом с ними — золотое изображение Югурты, передаваемого им Сулле, Марий, уязвленный в своем честолюбии и разгневанный тем, что Сулла приписывает себе его подвиги, готовился силой сбросить дары Бокха. Сулла воспротивился этому, и распря уже готова была вспыхнуть, но ее пресекла Союзническая война, неожиданно обрушившаяся на Рим» (Mar. 32. 3–5)[390]. В биографии Суллы о едва не начавшейся распре говорится еще конкретнее: «Когда рассерженный Марий собрался было уничтожить эти изваяния, а сторонники Суллы готовились встать на его защиту и раздор между приверженцами того и другого едва не вверг в пламя весь Город, тогда-то разразилась, сдержав на этот раз распрю, давно уже угрожавшая городу Союзническая война» (Plut. Sulla. 6. 2–3; также см. De vir. ill. 75. 6).

Каких только версий не породила эта история! Писали о «лживой и нескромной [само]рекламе» Суллы[391], присвоившего себе победу Мария, о том, что «сенаторская аристократия» выказала пренебрежение к спасителю Рима[392]. Предполагалось, что Сулла решил таким образом объединить расколотый борьбой вокруг законов Друза сенат против общего врага — Мария[393]. Как о несомненном факте сообщается, будто именно он просил Бокха об установке на Капитолии упомянутых статуй[394]. Отмечалось, будто тем самым мавретанский царь поставил под сомнение заслуги Мария[395]. Наконец, в духе модных ныне воззрений утверждается, что Сулла претендовал на особое место в памяти римлян и что еще в 79 г. посетители Капитолия, глядя на подаренные Бокхом статуи, вспоминали не только то, как Югурту вели в триумфе Мария, но и скандал, связанный с установкой этой скульптурной группы[396]. Считается, что Сулла изображался сидящим в кресле, перед ним стоявший на одном колене Бокх держал оливковую ветвь, тут же был и со связанными за спиной руками Югурта — ведь так все это выглядело на денарии, отчеканенном сыном диктатора Фавстом Суллой в 56 г. (RRC 426/1)[397]

Начнем с конца. В описании Плутарха статуя Бокха не упоминается. Да и вряд ли мавретанский царь позволил бы изображать себя так же, как и Югурту, стоящим на одном колене — по итогам Югуртинской войны он отнюдь не относился к числу побежденных[398]. Сулла восседает на высоком кресле, сильно напоминающем трон[399]. Скорее перед нами отображение сцены с перстня Суллы[400]. Обращает на себя внимание другое — упомянутая скульптурная группа очень похожа на ту, что установили в честь побед Мария[401]. Напрашивается вывод, что подаренные Бокхом статуи побуждали думать не о подвигах Суллы, а являлись отсылкой к tropaea Мария, разгромившего в том числе и Югурту. Весьма вероятно, что мастера, которые выполняли заказ Бокха, не мудрствуя лукаво, взяли за основу именно памятники в честь побед Мария. Являлась ли статуя Суллы, так сказать, его портретом, неизвестно — вполне возможно, это было изображение абстрактного римлянина, которому выдавали Бокха, хотя ясно, кто имелся в виду.

Не говорится в источниках и о том, будто Сулла просил Бокха об установке скульптурной группы — из Плутарха ясно следует, что мавретанский царь делал это, желая подольститься к римлянам[402], напомнив о своих услугах перед ними, и потому в уговорах со стороны Суллы не нуждался.

Главное, впрочем, в другом. Почему вообще Марий должен был возмущаться прославлением его победы? Сулла, все еще не достигший консулата, вряд ли мог составить ему какую-либо конкуренцию. На восприятие этого сюжета огромное влияние оказывает убежденность Плутарха, а вслед за ним и многих ученых в давней вражде Мария и Суллы, которая является не более чем вымыслом. В конце концов, если бы Марий захотел уничтожить бокховы статуи, он сделал бы это после взятия Рима в 87 г., когда ему никто уже не смог бы помешать (именно так поступит с памятниками его победам Сулла). Но они, насколько можно судить, простояли целыми и невредимыми всю гражданскую войну. То, что противостояние Мария и Суллы из-за бокховых статуй могло перерасти в кровавую схватку, давно вызывает сомнения у исследователей[403], но здесь можно не сомневаться, а просто уверенно утверждать, что ни о чем подобном не могло идти и речи — Сулла был слишком скромной фигурой в римской политике, чтобы у него появились «сторонники», да еще хотя бы теоретически способные противостоять многочисленным приверженцам и почитателям Мария.

Откуда же взялась вся эта в высшей степени странная история? Плутарх прозрачно намекает на ее автора: вспомним его слова о том, что Сулла уже тогда превосходил Мария славой (!!!) и приобрел влияние благодаря поддержке знатью его вражды с арпинатом[404]. Такие нелепые измышления могли исходить только от самого Суллы, благо когда он писал мемуары, никто не рискнул бы уличить его во лжи. Бывший диктатор, видимо, представлял себе дело так: Марий всегда завидовал ему и, несомненно, завидовал и сейчас, а потому наверняка хотел снести памятники из-за нежелания делиться славой (ведь сам Сулла так поступил с его tropaea, неужели ненавистный Марий был настроен иначе?); конечно, никаких отрядов сторонников, готовых сразиться из-за бокховых статуй, не было, но теоретически ведь могли быть — Сулла смотрел на события через призму недавней кровавой смуты.

Пока, однако, Рим ждала предшествовавшая ей Союзническая война — восстание италийцев против его власти. Не вполне понятно, почему оно началось именно сейчас и приобрело такой широкий размах; вероятно, они ожидали от римлян повышения своего статуса (получения римского гражданства или важных привилегий в рамках собственного) в награду за участие в борьбе с германцами, но ничего подобного не произошло. Как уже говорилось, Марий благосклонно относился к италийцам, многие из них получили гражданство из его рук (вспомним две когорты камеринцев). Но любой поднявший оружие против Рима, сколь бы справедливы ни были его требования, не мог рассчитывать на что-либо, кроме ответного удара. К тому же одно дело раздавать италийцам римское гражданство и совсем другое — признавать их независимость. Наконец, Марий получил долгожданную возможность вновь проявить себя. Однако он не занимал должностей, дававших право на самостоятельное командование. Его взял своим легатом консул 90 г. Рутилий Луп, которому сенат поручил ведение боевых действий на севере Италии. Надо сказать, что легатов он подобрал далеко не одинакового уровня — наряду с Марием и весьма способным Гнеем Помпеем Страбоном это были ничем не выдающиеся Гай Перперна, Квинт Сервилий Цепион, Валерий Мессала (Cic. Font. 43; App. BC. I. 40. 179).

Следует учесть, что повстанцы сами недавно еще служили в римской армии, составляя в ней, если верить Веллею Патеркулу (II. 15. 2), две трети, а потому прекрасно знали ее устройство и тактику. Кроме того, их силы возглавляли талантливые полководцы — Попедий Силон, Марий Эгнатий, Гай Пресентий, Марк Лампоний и другие. Правда, римляне пока превосходили союзников, но все зависело от того, как поведут себя другие италийские народы.

Боевые действия разворачивались стремительно. Гай Пресентий разбил Гая Перперну, которого Рутилий после этого отстранил от командования, а его уцелевших воинов передал Марию. Сам он двинулся к реке Толен[405] (ныне Сальто), приток Велина (ныне Велино). Возможно, консул хотел нанести удар на Корфиний — один из главных центров повстанцев. Марий советовал Рутилию не спешить, сначала обучив воинов. Сам он поступал так во время войн и с Югуртой, и с германцами, благо обстановка в обоих случаях позволяла, но консул явно боялся упустить инициативу и начал переправу. Между тем италийский военачальник Веттий Скатон ночью расположил в ущелье своих воинов недалеко от мостов, наведенных солдатами Рутилия. Утром 11 июня восставшие пропустили какое-то число неприятельских воинов на ту сторону реки, после чего напали на не готовых к бою врагов. Римляне понесли значительные потери, стрелой в голову был ранен и сам консул — как оказалось, смертельно. Марий, переправлявшийся в другом месте (очевидно, ниже по течению), отбросил повстанцев, мешавших ему преодолеть реку. По проплывавшим мимо во множестве трупам солдат Рутилия он догадался о разгроме консула, но затем двинулся вдоль другой стороны Толена и внезапным ударом захватил почти не охраняемый лагерь Скатона. В результате оставшиеся без продовольствия повстанцы уже утром 12 июня были вынуждены отступить. Тела Рутилия и его павших воинов доставили в Рим, и зрелище их похорон произвело весьма тягостное впечатление, после чего сенат, чтобы не ослаблять боевого духа, повелел хоронить погибших там, где их настигла смерть. Такое же решение приняли и союзники[406].

Аппиан пишет, что сенат поручил командование армией Марию и Цепиону, другому легату Рутилия. Судя по всему, она была разделена между ними (BC. I. 41. 183; 44. 196)[407]. Последовательность дальнейших событий, видимо, такова. Марий по-прежнему не спешил бросаться в бой. Он, как уверяет Плутарх, «стал медлителен в наступлении, всегда был полон робости и колебаний, то ли потому, что старость угасила в нем прежний пыл и решительность (ему было уже больше шестидесяти пяти лет), то ли потому, что, страдая болезнью нервов и ослабев телом, он, по собственному признанию, лишь из боязни позора нес непосильное для него бремя войны. И все же он одержал большую победу, истребив шесть тысяч вражеских воинов, и при этом его войско было неуязвимым для врагов, потому что он остался на месте, когда они окружили его рвом, и не поддался гневу, когда они вызывали его на бой и насмехались над ним. Рассказывают, что Помпедий[408] Силон, пользовавшийся среди италийцев наибольшей властью и влиянием, сказал ему: «Если ты великий полководец, Марий, выйди и сразись со мной»; на это Марий ответил: «Если сам ты великий полководец, то заставь меня сразиться с тобой против моей воли»» (Plut. Mar. 33. 2–4).

По-видимому, именно к этому эпизоду относится и рассказ Диодора (XXXVII. 15)[409] о вступлении Мария в земли самнитов, где он расположился лагерем рядом с армией Попедия Силона. Солдаты обеих сторон, многие из которых встретили старых знакомцев, начали дружеские беседы. Состоялись переговоры между полководцами — если верить Диодору, о предоставлении гражданства италийцам. Но закончились они явно неудачно.

Вскоре Попедий пошел на переговоры с Цепионом[410] и даже притворно сдался ему под видом перебежчика, а затем заманил в ловушку армию врага. Уцелевшие солдаты Цепиона влились в войско Мария (BC. I. 41), который фактически стал, говоря современным языком, командующим северным фронтом[411]. Именно в этом качестве он, очевидно, и дал упомянутую у Плутарха битву. Видимо, о ней пишет и Аппиан: «Корнелий Сулла и Гай Марий энергично преследовали напавших на них марсов, пока они не наткнулись на изгородь из виноградных лоз. Марсы с большим трудом переходили через эту изгородь, но Марий и Сулла решили не преследовать их дальше. Корнелий Сулла, расположившийся лагерем по ту сторону виноградников, узнав о происшедшем, выступил навстречу бегущим марсам и многих из них перебил. Вообще в тот день было убито более шести тысяч [человек], а оружие еще большего числа было захвачено римлянами» (BC. I. 46. 201–202). Орозий (V. 18. 15), имея в виду явно то же сражение, пишет о гибели 6000 врагов и захвате оружия еще 7000. Учитывая, что античные авторы практически никогда о таких трофеях не сообщают (кто считал подобранное на поле битвы оружие?), можно полагать, что речь идет о захвате какого-то арсенала — не исключено, что он и был целью Мария. Весьма вероятно, что это то сражение, которое упоминает эпитоматор Ливия (per. 73)[412] — в нем были разбиты марруцины[413], а их предводитель Герий Азиний погиб. Так или иначе, это был «громкий успех»[414].

Участвовал ли в битве Сулла? Если так, то перед нами его первая победа в ходе войны[415], причем это лишнее доказательство того, что отношения между обоими военачальниками были вполне нормальными. Однако никто, кроме Аппиана, об участии Суллы в битве не сообщает, да и вполне возможным считается смешение с именем Валерия Мессалы или (что менее вероятно) Сервия Сульпиция[416]. Впрочем, только Аппиан эту баталию и описывает, остальные авторы предельно кратки, но довольно странно, что Плутарх, очень активно использовавший мемуары Суллы, о его первой победе над италийцами не рассказывает, причем последний наверняка изобразил бы дело так, что именно ему принадлежит вся слава, Марий же в лучшем случае при сем присутствовал, и такой детали Плутарх, столько много писавший о вражде обоих, не упустил бы. Так или иначе, вопрос остается открытым.

А вот в чем не приходится сомневаться, так это в лживости обвинений Мария в старческой вялости и нерешительности, за которые выдавали разумную осторожность — очевидно, перед нами отзвуки враждебной арпинату традиции[417], иногда, впрочем, до сих пор принимаемые за чистую монету и современными авторами[418]. В связи с этим еще меньше доверия вызывают рассуждения Плутарха о том, будто Союзническая война дурно сказалась на полководческой репутации Мария — учитывая, что тут же он рассуждает о возросшей славе его будущего врага Суллы (Mar. 33. 1), пристрастность таких заявлений очевидна, не говоря уже о том, что писатель сам себя и опровергает, после такого пессимистического зачина поведав читателю об успехах арпината и его умении навязать врагу свою волю[419].

Тем не менее развить достигнутое Марий не смог — он ведь был не более чем легатом погибшего консула, а сенат на следующий год эти полномочия не продлил. Удивляться не приходится — умножать славу победителя при Верцеллах верхушка сената явно не хотела[420]. Плутарх уверяет, будто «в конце концов по причине телесной немощи и болезни он сложил с себя обязанности полководца» (Mar. 33. 6). Однако здоровье Мария, как мы вскоре увидим, было еще достаточно крепким, а потому куда вероятнее, что решение принял сенат[421]. Другое дело, что patres могли воспользоваться какой-нибудь кратковременной хворью арпината и представить дело так, будто он нуждается в заслуженном отдыхе (как тут не вспомнить хорошо знакомую формулировку «по состоянию здоровья»!).

Судя по всему, Марий сдал войско одному из консулов, Луцию Порцию Катону[422]. Последний одержал несколько побед и похвалялся, что его свершения не меньше мариевых, но в битве при Фуцинском озере погиб. Орозий уверяет, будто его, пользуясь сумятицей боя, убил сын Мария (V. 18. 24). То, что это клевета, сомнений не вызывает, но появилась она, видимо, много позже, когда Марий Младший стал одним из видных участников гражданской войны[423].

Война продолжалась, но уже без Мария. Шанс на новое возвышение использовать не удалось. Однако вскоре появился другой.

Марий был явно возмущен своим отстранением — например, его бывший подчиненный, а ныне легат консула 90 г. Луция Юлия Цезаря Сулла сохранил свой статус и на 89 г., продолжая успешно сражаться с врагом. Он одержал несколько побед над самнитами и овладел одной из столиц повстанцев Бовианом. Марию же не только не дали возможности и дальше сражаться с италийцами — недоброжелатели издевательски предлагали ему отправиться «в Байи горячими ваннами лечить тело, изнуренное, как он сам говорил, старостью и ревматизмом. (…) Тем не менее Марий, из честолюбия упрямо не желая признавать себя старым и слабым, ежедневно приходил на [Марсово] поле и упражнялся вместе с юношами, показывая, как легко он владеет оружием и как крепко сидит в седле» (Plut. Mar. 34. 2 и 5).

Между тем сгустились тучи на Востоке. Правитель Понта, царства на севере Малой Азии, Митридат VI Евпатор давно вызывал недовольство сената, который стал натравливать на него соседей — царей Вифинии, Каппадокии и других. Это и понятно — Митридат с каждым днем становился все сильнее, а от сильных соседей римляне отвыкли. В итоге понтийский монарх, до поры до времени терпевший такое положение дел, в один прекрасный момент счел, что пора положить конец этому, благо грозные римляне занимались той порой истреблением собственных сил в Италии. Он захватил Каппадокию, разгромил войска вифинского царя Никомеда III и римский отряд старого соратника Мария консуляра Мания Аквилия. Римский проконсул Квинт Оппий укрылся в Лаодикее, но его выдали местные жители. Войска Митридата вступили в пределы римской провинции Азия. В ее главном городе, Эфесе, царь издал знаменитый указ об истреблении всех одетых в тогу (togati), т. е. и римлян, и италийцев, также ее носивших. И хотя грандиозные цифры жертв этого распоряжения[424] являются очевидным и грубым преувеличением, убийство даже нескольких тысяч римлян их сограждане, разумеется, восприняли как чудовищное злодеяние. Сенаторов же должна была особенно возмутить жестокая казнь консуляра Мания Аквилия (по преданию, в насмешку над алчностью римлян ему залили глотку расплавленным золотом), т. е. человека из самого высшего слоя.

Но дело не ограничивалось убийствами togati. Из-за перехода Азии под власть понтийского царя закончились крахом финансовые операции римских публиканов, ссужавших под немалые проценты деньги малоазийским городам. Это нанесло тяжелый удар по римской финансовой системе, и без того страшно пострадавшей от Союзнической войны; такого финансового кризиса Рим не знал со времен Второй Пунической войны. Кроме того, вместе с откупщиками наверняка понесли немалые убытки сенаторы, участвовавшие в их предприятиях. Все это требовало скорейшего вмешательства центра в дела на Востоке, конкретно — отправки мощной армии во главе с консулом. Диодор (XXXVII. 2. 12) уверяет, будто Марий выдвинул свою кандидатуру на выборах, однако это явное недоразумение: вторичное избрание в консулы запрещалось, а сенат, вне всяких сомнений, не дал бы ему освобождения от действия этого запрета. Кроме того, во время выборов 89 г. произошло столкновение плебейских трибунов Публия Сульпиция и Публия Антистия с Гаем Юлием Цезарем Страбоном, пытавшимся стать консулом, не быв прежде претором, чего требовал закон Виллия. И составитель выписок из Диодора, в которых и дошел этот фрагмент, мог решить так: в следующем году Сульпиций добьется командования в войне против Митридата для Мария (см. ниже), так же и сейчас он мешал Цезарю Страбону, чтобы помочь стать консулом и затем получить назначение на войну в Азии арпинату. Стало быть, последний сам стремился в том году стать консулом[425].

Высшую должность заняли в итоге Луций Корнелий Сулла и Квинт Помпей Руф. Они стали не просто коллегами, но и союзниками. Сын второго женился на дочери первого. Сулла же, разведясь с Клелией, взял в супруги Цецилию Метеллу — двоюродную сестру Метелла Пия, сына Метелла Нумидийского. Это, несомненно, означало союз с Метеллами[426]. Счел ли Марий случившееся враждебным шагом со стороны бывшего подчиненного? Стоит учесть, что Метелла была вдовой Марка Скавра, с которым арпинат успешно сотрудничал, да и брак с нею еще не означал автоматически политического альянса с Метеллами. Но вряд ли родство с сыном Метелла Нумидийского не изменило отношения Мария к Сулле. Последний если и не стал врагом в глазах арпината, то уж наверняка перестал быть ему другом. И очень скоро это дало о себе знать.

Неудивительно, что именно Сулле, герою Союзнической войны, победителю самнитов, поручили командование армией на Востоке[427]. Он готовился к походу, который должен был стать венцом его карьеры. Однако вскоре произошли события, изменившие ход римской истории: упоминавшийся выше плебейский трибун Публий Сульпиций внес предложения о возвращении изгнанников, а также о распределении по всем трибам вольноотпущенников и получивших гражданство италийцев[428].

Следует отметить, что Сульпиций был выдающимся мастером красноречия, недаром Цицерон сделал одним из участников диалога «Об ораторе».

Неудивительно, что он много выступал на сходках, убеждая граждан поддержать его (Cic. Brut. 106). Казалось, все шло хорошо, сенаторы недовольства не выражали, консул Помпей Руф был его другом, что позволяло рассчитывать на его поддержку (Cic. Amic. 2). Однако произошло неожиданное: оба консула, хотя Сульпиций своим противодействием Цезарю Страбону и помог им добиться высшей должности, выступили против. Очевидно, Сулла и Помпей Руф решили, что италийцам сделано достаточно уступок, чтобы идти на еще одну — первоначально предполагалось распределить новых граждан по 8 трибам из 31[429], т. е. повлиять на голосование они не могли, теперь же они получали такую возможность. Не исключено, что попутно предполагались и еще какие-то уступки, о которых источники не сообщают. Так или иначе, консулы выступили против.

Нет сведений, собирали ли они сходки, чтобы объяснить гражданам свою позицию. Но мы узнаем, что на улицах Рима разгорелись схватки между сторонниками Сульпиция с одной стороны и консулов — с другой (App. BC. I. 55. 244). Не указывается, кто их начал, но еще с XIX в. виновником беспорядков зачастую считается Сульпиций[430]. Однако куда вероятнее обратное — трибун как прекрасный оратор вряд ли нуждался в таких методах, а вот консулы, опасавшиеся его воздействия на сограждан, были в них весьма заинтересованы. Но, судя по всему, добиться своего им не удалось, и тогда они — если верить Аппиану (loc. cit.), под предлогом опасения беспорядков — объявили неприсутственные дни, когда останавливалась вся общественная жизнь.

Сульпиций оказался в тупике. Заставить консулов снять запрет он не мог. И Плутарх (Mar. Sulla. 8. 1), и Аппиан (BC. I. 55. 242) уверяют, будто трибун заранее договорился с жаждавшим славы Марием[431], однако куда вероятнее, что это произошло только сейчас, ему понадобилась помощь полководца[432]. В чем же она состояла? Вот как описывает дальнейшие события Аппиан:

«Сульпиций, однако, не дождавшись окончания неприсутственных дней, приказал своим сторонникам явиться на форум со спрятанными кинжалами и пустить их в дело, когда придет надобность, причем, если будет нужно, не давать пощады и консулам. Когда все было готово, Сульпиций заявил протест против объявления неприсутственных дней как противозаконного и требовал, чтобы консулы Корнелий Сулла и Квинт Помпей немедленно же отменили их и чтобы обсуждение законопроекта поставлено было в порядок дня. Поднялся шум. Подготовленные Сульпицием люди обнажили кинжалы и стали грозить убить сопротивлявшихся консулов, пока Помпею не удалось тайно убежать, а Сулла удалился, как бы собираясь обсудить [создавшееся положение]. В это время сторонники Сульпиция убили сына Помпея, приходившегося свойственником Суллы, за то, что он в своей речи говорил слишком свободно. Сулла вернулся и отменил неприсутственные дни. Сам он спешил в Капую к стоявшему там войску, чтобы оттуда переправиться в Малую Азию на войну против Митридата» (BC. I. 56).

Плутарх сообщает важную подробность: Сулла не просто «удалился», а скрылся в доме Мария, после посещения которого и отменил неприсутственные дни. По его собственным словам, его отвели туда силой, по другой же версии, он вбежал туда сам (Plut. Mar. 35. 2–4; Sulla. 7. 7). Естественно, он не мог признать, что укрылся в доме своего будто бы давнего врага — куда вероятнее, что Сулла отправился туда, считая его своим другом[433]. О чем они говорили, неизвестно. Но весьма вероятно, что Марий «по-дружески» объяснил бывшему подчиненному, что может, конечно, укрывать его у себя сколь угодно долго, но не сидеть же у него консулу бесконечно, и если он выйдет, то опять подвергнется опасности. Так не лучше ли отменить неприсутственные дни, которые к тому же наверняка раздражали и влиятельных людей, если учесть, что среди прочего были закрыты и суды?

Но вряд ли роль Мария свелась к такому «изящному» шантажу, если он вообще что-то подобное говорил Сулле[434]. Весьма вероятно, что он предоставил Сульпицию своих ветеранов[435]. Однако за услугу пришлось платить, и он наряду с прежними своими проектами поставил на голосование предложение о передаче руководства армией на Востоке Марию и наделения его, частного лица, проконсульскими полномочиями. Закон этого не запрещал, но последние известные нам такого рода назначения относятся к началу II в.[436], тем более что для этого не лишали командования действующего консула. Кроме того, передача провинции еще до того, как получивший ее уехал туда, являло собой случай в высшей степени необычный[437]. Впрочем, арпинату было не впервой принимать власть в нарушение устоявшегося порядка, да и нет сведений, чтобы у сенаторов это вызвало возмущение[438]. Комиции проголосовали как за этот, так и другие законопроекты Сульпиция[439].

Марий мог торжествовать — наконец-то он мог возродить свою былую славу, увенчав себя новыми лаврами в войне на Востоке. Это стало бы более чем достойным завершением карьеры полководца. Но то, что получилось с Метеллом Нумидийским, на сей раз привело к совсем иным последствиям — Сулла оказался совсем иным человеком, нежели Метелл, да и армия его стояла гораздо ближе к Риму, чем легионы Метелла, а воины оказались куда более преданы ему, чем то допускали обычаи res publica.

Когда Сулла узнал, что его лишили командования, то созвал воинов на сходку и произнес перед ними речь явно подстрекательского характера, дав понять, что они теперь могут лишиться добычи и славы — ведь Марий наверняка заменит их своими ветеранами. Результаты не заставили себя ждать: когда из Рима прибыли двое военных трибунов, чтобы принять войско от Суллы (т. е. ни о какой замене его ветеранов мариевыми речь не шла!), солдаты побили их камнями[440]. Они сами призвали Суллу идти в поход на Рим — явно в соответствии с его желаниями. Марш на Рим, а вместе с ним и гражданская война, начался (Plut. Sulla. 9. 1–9; App. BC. I. 57. 250–253).

Вот что пишет о дальнейших событиях Плутарх: «Приверженцы Мария в Риме со своей стороны принялись избивать друзей Суллы и грабить их имущество. Появились изгнанники и беглецы: одни пробирались в Город из лагеря, другие из Города в лагерь. Сенат, который уже не был свободен в своих решениях, но руководился предписаниями Мария и Сульпиция, узнав, что Сулла идет на Город, послал двух преторов, Брута и Сервилия, чтобы те запретили ему двигаться дальше» (Sulla. 9. 1–3).

Источник Плутарха (вполне возможно, мемуары Суллы) пытается, во-первых, создать впечатление, будто Марий и Сульпиций осуществляли над Городом тираническую власть, во-вторых, что у мятежного консула было много сторонников в Риме и, в-третьих, что узурпаторы проявили в отношении их зверскую жестокость, чем оправдывался последующий сулланский террор. Между тем ни о каких «друзьях» (т. е. политических приверженцах) Суллы сведений в источниках нет, ни одного имени не названо, и сообщение об их убийствах[441] более чем сомнительно[442]. Ничто не подтверждает и контроля Мария и Сульпиция над сенатом, но подобные заявления позволяли Сулле оправдать свое неподчинение ему как в 88 г., так и в 87–82 гг.

А вот что вполне достоверно, так это упоминание о бежавших из лагеря консула в Город. Аппиан сообщает, что Суллу покинули все командиры (άρχοντες τού στρατού)[443], кроме квестора — видимо, его верного друга Луция Лициния Лукулла[444].

Итак, преторы прибыли в лагерь Суллы. Он объявил им, что идет на Город, чтобы избавить его от «тиранов» (App. ВС. I. 57. 253). В лучшем случае они предложили Сулле прекратить движение на Рим, просто обещая во всем разобраться, т. е. не обещая ничего конкретного. В ответ воины сорвали с магистратов тоги, изломали розги их ликторов, осыпали оскорблениями и выгнали из лагеря (Plut. Sulla. 9. 4).

В Риме встревожились не на шутку. Не исключено, что именно тогда Марк Антоний Оратор призвал Мария и Суллу сложить оружие (Bern. Schol. ad Luc. II. 121, p. 57 U). Вряд ли Марий с его не слишком многочисленными ветеранами отказывался сделать это, но оставалось еще уговорить Суллу. К нему решили отправить новое посольство[445].

Консул вновь заявил, что желает освободить Город от власти тиранов — то, что его обращение с преторами само было проявлением тирании, Суллу, разумеется, не волновало. Он выдвинул условие компромисса: пусть сенат соберется на Марсовом поле и в его заседании примут участие Марий и Сульпиций, а Сулла подчинится его решению (App. ВС. I. 57. 254). Напомним, что Марсово поле находилось за пределами померия, т. е. там, где консул мог не распускать армию и тем оказывать давление на сенат, не говоря уже о возможности расправиться с Марием и Сульпицием. Неудивительно, что соглашения добиться не удалось. Если верить Аппиану (ВС. I. 57. 255), к Сулле явилось и третье посольство (также безрезультатно), после чего к нему присоединился скрывавшийся до той поры его коллега Помпей Руф.

Последнее посольство из Рима просило консулов прекратить продвижение войск, обещая, что «сенат восстановит справедливость, приняв соответствующие решения» (Plut. Sulla 9. 9). Сулла обещал остановить армию, однако после ухода послов продолжил марш — по словам Аппиана (BC. I. 57. 255–256), Марий и Сульпиций лишь пытались выиграть время для подготовки к обороне, чего Сулла не хотел им позволить. Его нисколько не беспокоило, что он тем самым открыто обманул сенат, но мы уже знаем, что консул изображал дело так, будто сенаторы несвободны в своих решениях, а обмануть их истинных «хозяев», «узурпаторов» Мария и Сульпиция, было в его глазах не более чем военной хитростью.

Это, конечно, не значит, что Марий не пытался организовать оборону Города. Однако силы были слишком неравны, и когда мятежные легионы начали штурм Города, то стали занимать ключевые позиции одну за другой. Правда, когда помощники Суллы Гай Муммий и Минуций Басил овладели Эсквилинскими воротами, люди Мария потеснили их, но подоспевший с подкреплениями Сулла пригрозил сжечь близлежащие дома. Так описывает эти события Плутарх (Sulla. 9. 12). Аппиан же пишет, что Сулла сломил сопротивление врагов в неизвестном месте, а лишь потом столкнулся с Марием и Сульпицием на Эсквилинском форуме[446], отправив часть сил в обход по Субурранской улице. Люди Мария будто бы сражались плохо из-за боязни окружения и отошли к храму Земли (Tellus). Марий и Сульпиций «стали созывать на бой всех прочих граждан […], обещали свободу рабам, если они примут участие в бою[447]. Когда ни один человек к ним не явился, они все в отчаянии тотчас же бежали из Города и вместе с ними же из числа знати те, которые действовали заодно с ними» (Арр. BC. I. 58. 260–263). Флор и Орозий также сообщают о боях на Капитолии, откуда марианцев быстро выбили (Flor. III. 21. 7; Oros. V. 19. 5). Это и немудрено — как показывает судьба Сатурнина, оборона Капитолия не сулила его защитникам ничего хорошего, и они почли за благо отступить. Сулла вывел войско на Священную улицу, принародно наказал (очевидно, смертью) попавшихся ему мародеров, а затем расставил караулы (Арр. BC. I. 59. 264). Город оказался в его руках. Мечты Мария о новой славе обернулись катастрофой. Ему, Сульпицию и их сторонникам оставалось искать спасения в бегстве.

Произошло неслыханное: впервые римская армия пересекла померий без санкции сената (не говоря уже о комициях) и устроила кровопролитие на улицах Города[448]. Делая вид, будто защищает Рим от тирании, Сулла сам повел себя как тиран. Обвиняя Мария и Сульпиция в том, что они заставляют сенат руководствоваться своими предписаниями, консул также сделал это сам.

Прежде всего Сулла решил расправиться со своими врагами. Однако принимать senatus consultum ultimum было уже явно неуместно, поскольку чрезвычайная ситуация миновала[449]. И тогда он предложил нечто новое — объявить Мария, Сульпиция и 10 их сторонников врагами (hostes)[450]. «Всем им поставили в вину то, что они возбудили волнения, вели войну против консулов, объявили рабам свободу, чтобы побудить их к отложению» (App. ВС I. 60. 271)[451]. Любопытно, что опальные не приговаривались к смерти, но всякий мог безнаказанно убить их и получить за это награду, а имущество опальных подлежало конфискации[452]. Тот же подход будет применен впоследствии и во время проскрипций.

Когда Сулла внес соответствующее предложение в сенат, то, если верить Валерию Максиму, только один сенатор открыто выступил против. Им оказался Квинт Муций Сцевола Авгур, на чьей внучке был женат сын Мария. Он будто бы сказал Сулле: «Ты можешь выставлять своих солдат, которыми окружил курию, можешь сколько угодно угрожать мне смертью, но никогда не добьешься того, чтобы я, старый и немощный, ради сохранения жизни объявил врагом Мария, спасшего Город и [всю] Италию» (Val. Max. III. 8. 5).

А вот Квинт Лутаций Катул, которому Марий помог стать консулом в безнадежной ситуации и сделал его участником собственного триумфа, проявил черную неблагодарность и активно поддержал предложение консула (App. BC. I. 74. 341).

В конечном счете сенат, как и следовало ожидать, одобрил проект Суллы. Вскоре комиции придали этому решению форму закона[453]. То, что Сульпиций как трибун являлся фигурой священной и неприкосновенной, помехой, разумеется, не стало.

Единственным, кого сполна настигла месть победителей, оказался как раз Сульпиций. Он скрылся в своем имении под Лаврентом, однако был выдан рабом и убит. Голову трибуна выставили на рострах — первый случай такого рода, который позднее станет обычной практикой. Впрочем, сам раб насладиться плодами своего практицизма не смог: Сулла отпустил его на свободу и за предательство хозяина тотчас подверг казни, подобавшей свободным, — велел сбросить с Тарпейской скалы[454].

Соратникам Сульпиция удалось спастись. Подробно мы осведомлены лишь о скитаниях его главного союзника — Мария, что, впрочем, неудивительно. Перемена его судьбы казалась невероятной — консуляр, народный герой, почитавшийся как спаситель Рима, превратился в беглеца, чьей жизни угрожала самая непосредственная опасность.

Скитания Мария могут послужить отличным сюжетом для приключенческого романа или сказок «Тысячи и одной ночи»[455]. Вместе с сыном он добрался до своего имения в Солонии[456] и оттуда отправил его за припасами в поместье Сцеволы Авгура, а сам отбыл в Остию[457]. Там он сел на корабль, приготовленный одним из его друзей, Нумерием, и вместе с пасынком Гранием вышел в море. Однако началось сильное волнение, и Мария стала мучить морская болезнь. Он сошел со спутниками на берег около мыса Цирцеи в Лации и проблуждал с ними остаток дня в поисках пищи. Далее Плутарх рассказывает весьма колоритную историю:

«Вечером им попалось навстречу несколько пастухов, которые ничего не могли им дать, но, узнав Мария, сообщили, что совсем недавно видели на этом месте множество разыскивавших его всадников и советовали ему поскорее бежать. Однако спутники Мария совсем ослабели от голода, он очутился в безвыходном положении, и вот, свернув с дороги, он зашел поглубже в лес и кое-как провел там ночь. На следующий день, гонимый нуждой, еще раз напрягши свои силы, прежде чем они совсем иссякнут, Марий вышел на берег и, ободряя своих спутников, убеждал их не терять последней надежды, которую он сам хранит, веря давнему предсказанию. Ибо еще совсем молодым человеком, живя в деревне, он однажды полою плаща подхватил падающее орлиное гнездо с семью птенцами, и когда родители, увидев это, удивились и обратились к гадателям, те отвечали, что он станет славнейшим из смертных и непременно семь раз получит высшую власть. Одни утверждают, что такой случай действительно произошел с Марием, другие — что вся эта история совершенно баснословна, а записали ее, поверив Марию, люди, которые в тот день или позже, во время его изгнания, слышали ее. (…) Однако все сходятся на том, что во время бегства в самых трудных положениях Марий часто говорил, что достигнет седьмого консульства» (Plut. Mar. 36. 5–10). Имело место это пророчество или нет, Марий вполне мог рассказывать его[458].

Беглецы были уже в 20 стадиях (более 3,5 км) от Минтурн, когда заметили приближение конной погони. Беглецы поспешили к морю и увидели там два грузовых судна. Граний сумел доплыть до одного из них и отправился на остров Энарию. Удалось добраться до другого корабля и его отчиму (Plut. Mar. 35–37).

Как раз в этот момент появились преследовавшие его всадники. Они потребовали, чтобы судовладельцы либо пристали к берегу, либо бросили беглеца в воду. После некоторых колебаний хозяева корабля ответили, что не выдадут Мария, молившего их о защите, и поплыли дальше. Однако вскоре они стали на якорь у болотистого устья реки Лирис и предложили изгнаннику выйти на сушу, чтобы поесть и отдохнуть, а они подождут, пока подует попутный ветер. Несмотря на опасность погони, он сошел на землю, очевидно, и впрямь нуждаясь в отдыхе и еде. Матросы же вскоре подняли якорь и уплыли в море, «полагая, — как пишет Плутарх, — что выдать Мария бесчестно, а спасать его опасно» (Mar. 37. 8).

Оставленный всеми беглец добрался по бездорожью[459] до хижины старого рыбака и стал просить, чтобы тот спрятал его, обещая потом щедро наградить. Рыбак сжалился над ним и отвел его в тесную пещеру недалеко от реки, для маскировки набросал сверху тростника, веток и травы и там оставил Мария. Однако вскоре появились преследователи, посланные Геминием из Таррацины, лютым врагом арпината. Они стали кричать на рыбака, требуя, чтобы тот рассказал им, где он прячет «врага римского народа». Марий разделся и спрятался в болотной жиже — очевидно, боясь, что его прежнее убежище вот-вот станет известно врагам. Однако брошенная одежда, видимо, и выдала местонахождение беглеца[460] — вскоре его вытащили из болота и повели в Минтурны[461]. Здесь его поместили под домашний арест в дом некоей Фаннии — той самой, чье дело он разбирал в 100 г., оставив ей после развода приданое. Неудивительно, что встретила она весьма дружелюбно и даже стала ободрять его (Plut. Mar. 37. 3–6; Val. Max. VIII. 2. 3).

Дальнейшее изложение у Плутарха приобретает и вовсе полусказочный характер. Марий будто бы заявил Фаннии, что верит в свою удачу, ибо перед самым домом Фаннии навстречу ему выбежал осел, который, «весело и лукаво взглянув на Мария, сперва остановился против него, потом пронзительно закричал и запрыгал от радости». А поскольку он сразу же бросился к источнику, чтобы напиться, и не притронулся к корму, то Марий сделал вывод, что спасение ему придет с моря, а не с суши (Mar. 38. 7–9; Val. Max. I. 5. 5; Gran. Lic. 15–16F). Сюжет, несомненно, фольклорного характера — достаточно вспомнить историю об Октавиане, которому накануне битвы при Акции будто бы встретился осел Никон (Победитель) (Suet. Aug. 96. 2).

Случившееся после этого и вовсе напоминает романтическую балладу. Рассказывают, что члены городского совета Минтурн решили умертвить Мария и поручили это рабу-кимвру. Но когда варвар вошел в дом, где находился беглец, ему показалось, будто в темноте глаза полководца горят ярким огнем, а его голос из тьмы грозно вопрошает: «Неужели ты дерзнешь убить Гая Мария?» Варвар бросился бежать, бросив меч, и закричал: «Я не могу убить Гая Мария!» После этого жители и старейшины Минтурн, то ли увидев в происшедшем знамение, то ли устыдившись и вспомнив, что хотят лишить жизни человека, спасшего Италию, раскаялись в первоначальном своем намерении и решили помочь ему[462].

Затем «все должностные лица вместе вошли к Марию и, окружив его, отвели к морю. […] Дорогу к морю преграждала посвященная Марике роща, которую там чтили как святыню и заботились, чтобы ничто внесенное в нее не выносилось обратно. Чтобы обойти ее кругом, нужно было потратить много времени, и тогда один из старейших провожатых вскричал, что ни одна дорога не заповедна, если по ней идет к спасению Марий, первым взял на плечи часть поклажи, которую несли на корабль, и прошел через рощу. Добрая воля спутников помогла быстро собрать все необходимое, некий Белей предоставил Марию судно, а потом, изобразив все эти события на картине, посвятил ее в храм»[463] (Plut. Mar. 39–40).

А вот как описал эти события их современник Цицерон: «Разве жители Минтурн не снискали навек добрую славу тем, что спасли Мария от меча гражданской войны и нечестивых рук, дали кров и отдых ему, измученному голодом, усталостью и бурями, снарядили в дорогу, предоставили корабль и его, когда он покидал землю, которую он спас, провожали с молитвами, напутствиями и слезами?» (Plane. 26).

Здесь, как видим, нет ни слова про раба-кимвра (также см. Cie. Pis. 43; Sest. 50)[464], хотя в таком пафосном тексте этот сюжет смотрелся бы очень уместно. Скорее всего, в рассказе о несостоявшемся убийстве Мария перед нами отголосок народной легенды[465]. Вероятно, старейшины Минтурн просто не решились проливать кровь человека, считавшегося спасителем Италии, особенно учитывая юридическую спорность решения, обрекавшего его на смерть[466]. Увидев испачканного болотной грязью полуголого Мария, они предпочли с честью проводить его, чем и снискали похвалу других италийцев, о которой говорит Цицерон.

Некий Белей предоставил Марию судно, на котором тот добрался до Энарии, «где нашел Грания и остальных друзей, с которыми отплыл в Африку». Чтобы добыть воду, Марий и его спутники пристали к берегу в окрестностях Эрика (северо-запад Сицилии), где находился знаменитый храм Венеры (а в финикийские времена Астарты)[467]. Но воины квестора, чья резиденция находилась в соседнем Лилибее[468], едва не захватили Мария и убили 16 человек, посланных им за водой. Марий поскорее отчалил и переправился на остров Менинг, где узнал, что его сын спасся вместе с Цетегом, одним из тех, кто был объявлен врагом вместе с ним (App. BC. I. 80. 369), «и теперь держит путь к Гиемпсалу, царю нумидийцев, просить у него помощи». Тогда Марий отправился в окрестности разрушенного Карфагена. В Африке он мог рассчитывать на поддержку своих ветеранов, получивших здесь участки по аграрному закону Сатурнина 103 г., а также от гетулов, многим из которых Марий также делал в свое время земельные пожалования[469]. Плутарх пишет, будто арпинат надеялся, что ее наместник Публий Секстилий хотя бы из сочувствия поможет ему[470]. Однако тот повелел ему через вестника не высаживаться в Африке, угрожая в противном случае поступить с ним как с врагом римского государства (Plut. Mar. 40. 1–6). Но, веля Марию покинуть провинцию, Секстилий тем самым показывал, что отнюдь не спешит выполнять приказ из Рима. Правда, объявление Мария врагом не предполагало de jure обязательного его убийства, формально это считалось только желательным[471]. К тому же Секстилий, вероятно, знал, что решение о расправе с Марием одобряется в Риме далеко не всеми. Однако для самого полководца это было слабым утешением и дало Плутарху повод для еще одной пафосной тирады: «Услышав это, Марий был так удручен и опечален, что не мог вымолвить ни слова и долго молчал, мрачно глядя на вестника.

Когда же тот спросил, что передать претору, Марий ответил с громким стоном: «Возвести ему, что ты видел, как изгнанник Марий сидит на развалинах Карфагена». Так в назидание наместнику он удачно сравнил участь этого города с превратностями своей судьбы» (Mar. 40. 8–9). Плутарху вторит Веллей Патеркул: «Марий, взирающий на Карфаген, и Карфаген при виде Мария могли бы служить друг другу утешением» (II. 19. 4. Пер. А. И. Немировского).

Так или иначе, но Марий решил не искушать судьбу и отплыл к границе между провинцией и Нумидией, но сходить на берег не стал (Арр. ВС. I. 62. 279) — по крайней мере жить на суше. Сюда стали стекаться его соратники — Корнелий Цетег, Квинт (?) Граний, Публий Альбинован, Марк Леторий (App. ВС. I. 62. 279–280), а через какое-то время приехал и сын полководца, прежде укрывавшийся при дворе нумидийского царя Гиемпсала. Тот задерживал Мария-младшего и его спутников при себе, и тот вырвался к отцу, если верить Плутарху, лишь с помощью одной из царских наложниц, влюбившейся в него. «После первых приветствий оба пошли вдоль моря и увидели дерущихся скорпионов[472], и Марию это показалось дурным предзнаменованием. Тотчас же взойдя на рыбачье судно, они переправились на Керкину, остров, лежащий вблизи материка[473], и едва успели отчалить, как увидели всадников, посланных царем вдогонку и явившихся на то место, с которого они только что отплыли. Так Марий избег еще одной опасности, ничуть не меньшей, чем все прочие» (Plut. Mar. 40. 10–14; App. ВС. I. 62. 280). Возможно, конечно, эта театральная подробность вымышлена Плутархом или его информаторами для драматизации рассказа, но одно очевидно: Марий и его спутники покинули Африку и стали выжидать изменения ситуации на Керкине.

Между тем в Риме произошло немало важных событий. Сулла вывел войска из Города и провел выборы. Политический класс, не простивший ему пережитого унижения, выразил свое недовольство: кандидатов Суллы провалили, консулами же стали недружественные ему Луций Корнелий Цинна и Гней Октавий. Осмелевшие сторонники Мария и его соратников из зажиточных слоев, в том числе женщины, начали добиваться их возвращения. Для удержания контроля над ситуацией в свое отсутствие Сулла провел решение о передаче своему коллеге Помпею Руфу армии проконсула Помпея Страбона, разгромившего италийских повстанцев в Пицене. Он словно забыл, чем кончилась попытка отнять легионы у него самого. В итоге Помпей Руф по приезде в лагерь Помпея Страбона был убит воинами последнего, которых вполне устраивал их собственный полководец. Помпей Страбон для виду пожурил солдат и… вновь вступил в командование. Наказывать его ни Сулла, ни тем более сенат, понятно, не решились. Сулле продлили полномочия, но плебейский трибун Вергилий (или Вергиний) выдвинул обвинение против него — очевидно, за его недавние «неконституционные» действия. Разумеется, Сулла и не подумал явиться в суд и вскоре отбыл с войсками в Грецию. Пользуясь этим, Цинна заново предложил проект о распределении новых граждан по всем трибам. Однако Октавий собрал немало сторонников, которые напали на людей Цинны и устроили им кровавую баню. Последнему пришлось бежать из Города. Сенат лишил его консульства (это место занял фла-мин Юпитера Луций Корнелий Мерула) — случай неслыханный. Цинна не признал этого, переманил на свою сторону легион, стоявший под Нолой, и обратился за помощью к новым гражданам. Многие города Лация оказали ему значительную поддержку, и во главе значительных сил опальный консул двинулся на Рим. Его поддержали многие политики второго ряда — Гней Папирий Карбон, Квинт Серторий, Гай Флавий Фимбрия, Марк Марий Гратидиан, Гай Милоний. Сенат вызвал на помощь армию Помпея Страбона, который, несмотря на недавнюю попытку его смещения, подчинился, явно рассчитывая укрепить свои политические позиции[474].

Услышав об этом, Марий стал готовиться к возвращению в Италию. Похоже, его нисколько не смущало, что ему придется сражаться с согражданами — если это сделал Сулла, отстаивая свои права, то почему не может он, победитель Югурты и германцев, человек куда более прославленный и считавшийся спасителем Рима?

Марий договорился с мавретанцами, поскольку среди его воинов оказались мавретанские всадники (Plut. Mar. 41. 3). С ними и группой примкнувших к нему римлян[475] он высадился в Италии, но не в Лации, как можно было бы ожидать, а в Этрурии[476], в Теламоне, где в 225 г. римляне разбили галлов. Очевидно, он рассчитывал здесь на немалую поддержку, которую действительно получил[477]. Как предполагается, там проживало немало ветеранов кимврских войн[478]. Если так, то Марий мог явиться к Цинне не с горсткой сторонников, а во главе целого войска — под его знамена встало, если верить Аппиану (BC. I. 69. 306), 6000 человек[479]. Веллей Патеркул (II. 20. 5) пишет, что Цинна, нуждаясь в авторитете арпината, вызвал его из изгнания[480]. Однако Аппиан (BC. I. 66. 305) сообщает, что Марий отплыл в Италию, узнав о новой смуте — понятно, что ни в каком приглашении он не нуждался[481], Цинна же если и обратился к нему, то лишь тогда, когда такой шаг стал неизбежным.

«Марий обходил этрусские города в грязной одежде, обросший волосами; жалко было смотреть на него. Он с гордостью указывал на выигранные им битвы, на свои кимврские трофеи, на свое шестикратное консульство. Он обещал жителям этрусских городов дать право голоса, чего они сильно желали. Так как Марию верили, он собрал вокруг себя шесть тысяч тирренов», т. е. этрусков (App. BC. I. 67. 306).

Права римского гражданства этрускам формально уже даровали, так что здесь Аппиан неточен. Другое дело, что далеко не все новые граждане получили их на деле, да и от получения прав до обретения выгод, с ними связанных, была дистанция огромного размера.

Флор (III. 21. 11) уверяет, будто Марий вооружил рабов[482]; он, по уверению Плутарха, обещал свободу тем из них, кто к нему присоединится (Mar. 41. 4). Поэтому многие ученые уверены, что в рядах его армии сражалось несколько тысяч вчерашних невольников. Однако Аппиан (BC. I. 67. 305–306) указывает, что «отплыл с бывшими при нем изгнанниками и с их рабами, явившимися к нему из Рима (…) в Тиррению», т. е. Этрурию, не упоминая об обещаниях свободы рабам, а о набранных им воинах говорится как о шести тысячах тирренов, т. е. этрусков (BC. I. 67. 305–306). Сам же Плутарх признает, что Марий призвал на свою сторону «самых молодых и крепких из свободных пастухов и земледельцев, которые сбежались к морю, привлеченные его славой» (Mar. 41. 4)[483]. Так что скорее всего его войско состояло в основном из местных селян[484], а миф о толпах рабов на службе Мария появился из-за тех немногих из них, кто были невольниками его приверженцев.

Аппиан очень скромно пишет о том, как принимали арпината в италийских городах, упоминая лишь о «доверии» к нему, но мало сомнений, что его встречали с восторгом. Финансирование набранного им шеститысячного (или около того) войска требовало крупных вложений со стороны как минимум нескольких городов, и он получил его.

Плутарх рассказывает любопытную историю. Когда один из ближайших помощников Цинны, Квинт Серторий, узнал о предстоящем прибытии Мария, то стал возражать, говоря, «что уже почти все сделано, что они и так уже добились победы, но если они примут Мария, их успех послужит на пользу его славе и могуществу, а он человек недоверчивый и неспособный делить власть с другими» (Sert. 5. 2. Здесь и далее пер. А. П. Каждана). Теперь он же будто бы боялся, что его влияние при Цинне ослабеет по прибытии Мария, а может, опасался чрезмерной жестокости последнего по взятии Рима. Цинна признал справедливость доводов Сертория, но счел невозможным отказаться принять Мария (ibid. 5. 1–5).

Любопытно, что Серторий сам служил под командованием арпината во время войны с германцами и был награжден им (Plut. Sert. 3. 2–4). Трудно представить, что он считал возможным отказ от союза с таким популярным человеком, как Марий, уже после формального приглашения. Не менее маловероятно, чтобы Серторий решился выступать против этого на стадии обсуждения — не принял же Цинна такое решение единолично. Уговорить же его пойти на попятный уже после принятия такового в частной беседе было тем более невозможно. Неудивительно, что многие ученые считают всю историю недостоверной[485].

Итак, Марий прибыл в лагерь Цинны, и тот «отправил ему фасции и прочие знаки [проконсульской] власти[486], но Марий заявил, что в его участи не подобает принимать их, и, одетый в грязное платье, не стриженный со дня изгнания, он, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, пешком отправился к Цинне, желая вызвать сострадание» (Plut. Mar. 41. 6). Любопытная деталь: если Сулла дал понять, что сенат, якобы находившийся под давлением «тиранов», для него больше не легитимная власть, то Марий, имея полную возможность сослаться на лишение себя проконсулата как на осуществленное под давлением и потому незаконное, этого не сделал. Скорее всего, он стал легатом Цинны (MRR. II. Р 50). Однако можно не сомневаться, что его влияние (auctoritas) как шестикратного консула и спасителя Рима явно выходило за рамки подчиненного, хотя Марий, судя по всему, им не злоупотреблял.

Если Серторий у Плутарха говорит, будто «уже почти все сделано» (Sert. 5. 2), то от своего имени писатель утверждает совсем другое: «Марий немедля взялся за дело, и все сразу же пошло по-иному. Прежде всего его корабли отрезали подвоз хлеба и, грабя купцов, он сделался хозяином всех товаров» (Mar. 42. 1)[487]. Аппиан же пишет, что Марий и Серторий начали перехватывать суда, везшие в Город продовольствие, с помощью наведенного через Тибр моста (App. BC. I. 67. 307). Наиболее же крупной операцией по блокаде Города стал захват римского порта Остия. Одни авторы пишут о взятии ее силой[488], другие — об измене[489]. Конечно, одно другому не противоречит, в любом случае Остия была взята и разграблена. Орозий (V. 19. 17) приписывает случившееся жестокости и алчности Мария, но прежде всего он, очевидно, исходил из необходимости блокировать Рим, а разграбление удовлетворило скорее его воинов. Так или иначе, важнейший пункт оказался в руках антисенатских сил.

Теперь осаждающие решились на удар по самому Риму. Согласно Аппиану (BC. I. 68. 311–312), некий военный трибун Аппий Клавдий, чем-то обязанный Марию, который напомнил ему об этом, открыл перед его воинами ворота и впустил их на холм Яникул. Сообщение сомнительное: судя по данным раскопок, укрепления на Яникуле сплошной оборонительной линии не образовывали[490], так что неясно, зачем потребовалось открывать ворота. Да и что это за странный способ воздействия — напоминание о прежних благодеяниях? Похоже, недруги Мария старательно создавали образ малопочтенного военачальника, способного побеждать лишь с помощью предательства. С этим мотивом мы еще столкнемся.

Между тем воины Мария захватили множество пленных и, если верить источнику, по его приказу перебили их. Вполне вероятно, что они действительно сделали это ввиду ответного натиска неприятеля, не имея возможности отправить их в тыл. Октавий, получив шесть когорт от Помпея Страбона, переправился через Тибр и нанес поражение отряду Милония. Сам Милоний погиб в бою, а подкрепление, посланное ему Серторием, было рассеяно (Gran. Lic. 18–19F). Яникул удалось отбить (App. BC. I. 68. 312). Военачальник сената Публий (?) Красс предлагал развить успех и начать преследование неприятеля, однако Помпей Страбон отговорил его (Gran. Lic. 19F)[491].

Потерпев неудачу на Яникуле, весьма болезненную для его самолюбия, Марий приступил к захвату городов к югу и юго-востоку от Рима — Антия, Ариции, Ланувия, где, как можно понять из Аппиана, находились продовольственные склады, очевидно, позволявшие снабжать Рим. Некоторые пункты, по его словам, пали в результате измены (BC. I. 69. 313; Liv. Per. 80; Oros. V. 19. 19). С одной стороны, настойчивое подчеркивание роли предательства настораживает, с другой — авторитет Мария вполне мог влиять на позицию италийских городов. За измену Аппиан мог выдать и обычное нежелание сопротивляться превосходящим силам лучшего полководца Рима.

Другая циннанская армия нанесла поражение войскам сената под Аримином, сам город перешел в руки победителей (App. BC. I. 67. 308; Gran. Lic. 20F). Пути, связывавшие Рим с Цизальпинской Галлией, судя по всему, были перерезаны[492]. Сенаторы, отчаянно ища хоть каких-то подкреплений, обратились за помощью к самнитам, все еще продолжавшим сопротивление — Союзническая война для них не кончилась. Операции против них вел Метелл Пий. В качестве послов отправились бывшие соратники Мария — Марк Антоний Оратор, Квинт Лутаций Катул и, видимо, его сын, будущий консул 78 г. (MRR. II. P 49–50). Однако самниты выдвинули весьма жесткие условия: права гражданства для себя и находившихся у них римских перебежчиков; возвращение захваченной у них добычи и сохранение за ними той, которую они захватили сами; возвращение перебежчиков и дезертиров (Gran. Lic. 20–21F). Все это слишком напоминало требования победителей к побежденным, и послы сената отказались их принять. Зато Цинна и Марий решили не упускать момента и отправили своего человека, Гая Флавия Фимбрию, который быстро заключил соглашение с самнитами на их условиях[493]. Метелл Пий, видимо, именно тогда отправился с частью своего войска на помощь осажденному Риму.

Помпей Страбон, неудачно добивавшийся от сената, по-видимому, права на вторичное избрание консулом раньше положенного срока, повел тайные переговоры с Цинной и Марием (Gran. Lic. 19, 21F). Следует заметить, что с прибытием последнего его честолюбивые планы пошли прахом — если Цинна и мог взять его в коллеги, то уж точно не вместо Мария. Теоретически не исключено, что он пытался добиться этого[494], но вероятнее, что он хотел сохранения за ним проконсульского статуса и соответственно командования пиценской армией. Однако вскоре началась эпидемия неизвестной болезни, в результате которой, как уверяют античные авторы, умерло 11 000 солдат Помпея и 6000 — Октавия[495]. Умер и сам Помпей Страбон[496].

Римляне, разъяренные тем, что он не слишком активно противостоял Цинне и Марию, выбросили тело покойного из погребальных носилок и протащили его по грязи[497]. Многие воины Помпея скорее всего перешли на сторону Цинны[498]. Самое загадочное во всем этом то, что о влиянии эпидемии на осаждающих источники ничего не сообщают.

Тем временем враждующие армии (Цинна, Марий, Карбон и Серторий против Октавия, Метелла и Красса) выстроились примерно в 100 стадиях от Города у Альбанской горы (App. BC. I. 69. 315) — или, возможно, близ Ариции, недавно захваченной Марием[499]. По-видимому, именно тогда произошло нечто вроде братания между воинами Метелла Пия и Цинны, описанное Гранием Лицинианом (23F), когда Метелл еле успел отвести войско. Вскоре он отправился вместе с другими послами сената к Цинне и признал его консулом. Разъяренный Октавий обвинил Метелла в измене, Марий же стал упрекать Цинну, что тот упускает дарованный богами шанс на победу (Diod. XXXVIII. 2). Вскоре Метелл покинул Рим, «отчаявшись» спасти его (Plut. Mar. 42. 6) или, проще говоря, спасая свою жизнь.

О каком шансе на победу говорил Марий? Вряд ли он вообще предлагал отказаться от переговоров. А вот то, что арпинат требовал не позволять Метеллу, сыну своего злейшего врага, и его воинам покинуть Рим и Италию, весьма вероятно. Но если так, то своего он, как видим, не добился.

Положение Города стало безнадежным. Неудачи и эпидемия подорвали силы сената. Из-за блокады начался голод, чреватый волнениями (App. BC. I. 67. 308; 69. 316). Спасаясь от него, рабы толпами бежали к осаждающим[500], то же делали и некоторые сенаторы (Liv. Per. 80).

В этих условиях patres обратились к Цинне с просьбой о перемирии. Тот предложил прежде уточнить: считают они его консулом или частным лицом? Послы отправились в Рим за инструкциями, а Цинна тем временем придвинул войска совсем близко к Городу, «на расстояние полета стрелы» — очевидно, чтобы поторопить сенат с положительным ответом (App. BC. I. 70. 316–318).

Сенаторам ничего не оставалось, как признать Цинну консулом, и его преемник Мерула сложил полномочия[501]. Новое посольство обратилось к Цинне как к консулу, прося его поклясться не устраивать резни. Приносить клятву он отказался, пообещав «только, что по своей воле он не будет виновен в убийстве хотя бы одного человека. Октавию же, который по обходным дорогам через другие ворота вошел в Город, Цинна советовал не попадаться ему на глаза, чтобы с ним не случилось чего-либо против воли Цинны» (App. BC. I. 70. 321)[502].

А что же Марий? Вот что пишет Плутарх: «Марий, стоявший рядом с креслом, не проронил ни звука, суровым выражением лица и мрачным взглядом давая понять, что скоро наполнит Город резнёю» (Mar. 43. 2). То же самое говорит и Аппиан (BC. I. 70. 322). Суровый вид арпината «заметили», видимо, уже позднейшие авторы, а вот то, что он не участвовал в переговорах, весьма примечательно: власть находилась в руках консула, и своим молчанием Марий это подчеркивал.

Той же линии он придерживался и дальше. Когда Цинна уже вступил в Рим, Марий остался за пределами померия, заявив, что изгнанникам запрещено входить в Город. Можно, конечно, считать это лишь лицемерием, как это изображают античные авторы[503], но склонности к шутовству арпинат прежде не проявлял, и куда вероятнее, что он просто хотел соблюсти законность, коль скоро это никак его не ущемляло. То, что произошло потом, античные авторы описывают по-разному. Вот что сообщает Плутарх: «Народ созвали на форум, но не успели три или четыре трибы подать голоса, как Марий, отбросив притворство и все речи об изгнании, двинулся в Город» (Mar. 43. 4). Иначе говорится у Аппиана: «Тотчас же трибуны постановили аннулировать изгнание Мария и всех прочих, изгнанных в консульство Суллы» (BC. I. 70. 324). Учитывая, что Веллей Патеркул (II. 21. 6) и Дион Кассий (fr. 102. 8) сообщают, однако, что полководца возвратили по предложению Цинны, это более вероятно. То, что Марий будто бы не стал дожидаться конца голосования, явная выдумка враждебных ему авторов — исход голосования сомнений не вызывал[504], и подобная выходка смысла не имела. Ведь если принять за чистую монету рассказ Плутарха[505], выходит, что всю комедию с голосованием Марий затеял только для того, чтобы показать презрение к комициям. Однако подобные эскапады были совершенно не в его духе. Комиции приняли соответствующее решение, и Марий наконец вступил в Город. Началась последняя глава его жизни.

Мы ничего не знаем о том, как восприняли в своей массе римляне возвращение Мария, которого еще совсем недавно почитали как национального героя и спасителя Рима. Они многое претерпели во время осады, но одни могли обвинять в этом Цинну и Мария, а другие — упрямого и недалекого Октавия.

Что же касается дальнейшего, то античные же авторы изображают его как сплошной кошмар. При этом самого Мария они упрекают и в узурпации власти, и в жестокости, и в пьянстве. Рассмотрим все по порядку.

Естественно, что победитель германцев, а теперь и сограждан после перенесенных трудов и несчастий праздновал долгожданный успех и на пирах мог позволить себе лишнего[506]. Насколько — вряд ли важно, но всегда стоит помнить о склонности его врагов к самой беззастенчивой лжи. Куда сложнее обстоит дело с узурпацией власти. Марий был избран вместе с Цинной консулом на следующий год (MRR. II. P 53), добившись тем самым этой почести в седьмой раз. Эпитоматор Ливия уверяет, будто они сами назначили себя на эту должность (per. 80)[507]. Непонятно, зачем победителям понадобилось бы столь грубо нарушать процедуру[508], а потому вполне вероятно, что они ее соблюли[509]. Скорее всего, кандидатов было только двое, а потому о конкурентности выборов говорить не приходится, но в Риме это формально не возбранялось, хотя и считалось весьма нежелательным[510]. Однако в целом ситуация, в которой проходили выборы, нормальной, конечно, не являлась. Тем не менее даже после разгрома марианцев сомнительное избрание Мария и Цинны незаконным не сочли, и их имена остались в консульских фастах.

Но обо всем том источники упоминают лишь в нескольких словах. Зато весьма подробно рассказывается в них о мести победителей. Дион Кассий (fr. 102. 8–9) уверяет, что они заперли ворота и никого не выпускали, пока в течение пяти дней совершали убийства, выставляя головы наиболее именитых жертв на Рострах. Аппиан (BC. I. 73. 338; Mithr. 60. 248) пишет, будто убитых запрещалось хоронить, что маловероятно: тех, кого убивали на улице, подбирать до наступления ночи явно боялись, равно как и устроить подобавшие их статусу похороны.

Первым убили консула Октавия. Хотя друзья уговаривали его скрыться, он остался на Яникуле, который прежде столь удачно оборонял от войск неприятеля. Он облачился в парадное одеяние и сел в курульное кресло, окруженный отрядом солдат, ликторами и некими «знатнейшими лицами». Затем появился Цензорин с несколькими всадниками. Он отсек не двинувшемуся с места консулу голову и отнес «трофей» Цинне (BC. I. 71. 325–328).

Любопытно, что Плутарх (Mar. 42. 8–9) приписывает это убийство Марию — явно ошибочно[511], но и вряд ли случайно — именно его он и другие античные авторы считают главным виновником убийств[512]. В источниках красочно описана расправа с бывшим союзником — Марком Антонием. Знаменитый оратор прятался у друга; гостеприимец, считая, что такому заслуженному человеку уместно подавать лишь лучшие сорта вин, отправил за ними раба. Торговец удивился, с чего вдруг слуга стал покупать такие изысканные напитки, и тот в порыве откровенности поведал, что ими его хозяин угощает самого Антония. Торговец немедленно сообщил обо всем Марию, и тот, обрадовавшись, захотел сам отправиться к убежищу бывшего друга, но его удержали. «Операцию» поручили военному трибуну Публию Аннию. Воины забрались в запертый дом по лестницам, в то время как их командир остался ждать внизу. Поскольку дело затянулось, то он пошел узнать о причинах задержки и увидел, что Антоний произносит речь, уговаривая солдат пощадить его, а те внемлют ему с почтением. Тогда Анний без лишних слов отрубил голову консуляру и доставил ее Марию, который будто бы поставил ее на пиршественный стол[513]. То же самое, согласно легенде, сделает внук убитого с головой другого великого оратора — Цицерона (App. BC. IV. 20. 81). Мало сомнений в том, что эта инверсия — плод построений античных авторов.

Почему Марий так жаждал расправиться с Антонием[514]? Ведь тот во время своего консулата явно противился возвращению Метелла Нумидийского, а позднее успешно защищал Мания Аквилия. Напомним, однако, что Антоний добился триумфа и был заочно избран консулом в 100 г. Вряд ли он достиг бы успеха без поддержки Мария, особенно если учесть, что его предки ни триумфами, ни консулатами похвастаться не могли. Вполне вероятно, что Марий ожидал от Антония поддержки в любом своем крупном начинании, но тот не только не выступил против его изгнания, но и оказался на стороне Октавия во время осады Рима. Все это арпинат вполне мог воспринять как самую черную неблагодарность и откровенное предательство[515].

Еще более необычен рассказ о расправе с бывшим претором Квинтом Анхарием. Несчастного, по словам Плутарха, «повалили наземь и пронзили мечами только потому, что Марий при встрече не ответил на его приветствие. С тех пор это стало служить как бы условным знаком: всех, кому Марий не отвечал на приветствие, убивали прямо на улицах, так что даже друзья, подходившие к Марию, чтобы поздороваться с ним, были полны смятения и страха» (Mar. 43. 5–6)[516].

Иначе описана эта ситуация у Аппиана: «Анхарий поджидал Мария в то время, когда тот собирался приносить жертву на Капитолии. Анхарий надеялся, что храм послужит ему местом примирения его с Марием. Но тот, начав жертвоприношение, приказал стоявшим около него умертвить тотчас же на Капитолии Анхария, когда тот подходил к нему и собирался его приветствовать» (BC. I. 73. 337).

Судя по всему, Анхария привели на Капитолий для казни. Туда же явился Марий, чтобы совершить жертвоприношение. Он, как мог надеяться обреченный, постарается избежать дурных знамений во время религиозной процедуры и дарует ему жизнь, а потому обратился к нему, надеясь на пощаду. Однако Марий не ответил на приветствие Анхария и приказал палачам действовать[517]. Убийства же тех, на чьи салютации арпинат не отвечал, — очевидный домысел, никакими примерами в источниках не подтверждаемый[518].

1 января 86 г. с Тарпейской скалы был сброшен некий Секст Лициний[519] — если верить Плутарху и эпитоматору Ливия, также по приказу Мария (Liv. Per. 80; Plut. Mar. 45. 3). Веллей Патеркул (II. 24. 2) в свою очередь пишет, что в тот же день такая участь постигла и бывшего плебейского трибуна Секста Луцилия, казненного другим трибуном, Попилием Ленатом. Не очень понятно, одно это лицо (и если да, то как именно его звали) или разные и как именно их звали[520], однако, видимо, все же речь идет о Сексте Луцилии. Виновником гибели мог быть действительно некий Попилий (более он нигде не упоминается), а Марию убийство приписали лишь как главному виновнику расправ, но он мог быть и просто исполнителем воли арпината. Не исключено, наконец, что под Марием имеется в виду его сын, который, если верить Диону Кассию (fr. 102. 12), собственноручно убил не названного по имени плебейского трибуна.

Некоторым сенаторам предоставили возможность самим решить свою судьбу. В суд вызвали бывшего консула-суффекта Луция Корнелия Мерулу и старого недруга Мария Квинта Лутация Катула[521]. Первого можно было обвинить в незаконном занятии консульской должности, а против второго, как полагают, поводов для обвинения и суда не имелось[522]. Однако, как мы помним, в 88 г. Катул выступил в поддержку предложения объявить Мария, Сульпиция и их сторонников врагами, в результате чего погиб плебейский трибун, лицо священное и неприкосновенное. Это давало основания для смертного приговора, которого и требовал обвинитель, племянник победителя германцев Марий Гра-тидиан (Diod. XXXVIII. 4. 2). Сообщают, что друзья и родственники Катула уговаривали пощадить его, но Марий непреклонно отвечал им: «Он должен умереть (moriatur)!»[523]. Катул, находившийся, как и Мерула, под домашним арестом, предпочел ускорить неизбежный конец — заперся у себя в доме, разжег угли в очаге и задохнулся в дыму[524]. Мерула вскрыл себе вены[525].

С репрессиями Цинны и Мария связано немало мифов, многие из которых перекочевали из античной литературы в современную историографию. Вот что пишет Плутарх: «Когда военные действия кончились, Цинна и Марий поступали так нагло и злобно, что римляне готовы были счесть золотыми дарами испытанные ими во время войны бедствия» (Sert. 5. 6). Ему вторит Флор: победители «по сигналу немедленно принялись за убийства первых граждан и действовали даже с большей жестокостью, чем это было в городе пунийцев», т. е. при взятии Карфагена (III. 21. 13). Еще больше разыгрывается фантазия у Диона Кассия: «Марий и его люди ворвались в Город с остальными войсками через все ворота сразу; они заперли их, чтобы никто не мог уйти, а затем стали без разбора убивать всех, кто им ни встречался, но обращались со всеми как с врагами. Особенно старались они уничтожить тех, кто обладал каким-либо имуществом, ибо жаждали богатства. Они подвергали бесчестью детей и женщин, словно поработили чужеземный город» (fr. 102. 8–9).

Все это мало соответствует действительности. Конечно, убийства были, и немало, но расправы с первыми встречными и сравнение с захваченным Карфагеном — не более чем плод воображения. Число погибших, разумеется, неизвестно, источники называют только 16 имен[526], причем не исключены повторы, как с Секстами Луцилием и Лицинием, поэтому иногда считается, что речь может идти о 14 жертвах[527]. Понятно, что источники упоминают лишь видных лиц (преимущественно сенаторов), тогда как наверняка пострадали и простолюдины[528]. Тем не менее говорить о «массовой резне» и «царстве террора», как это делают многие современные авторы вслед за античными, явно не приходится, а преувеличения вызваны ненавистью древних писателей к марианцам и желанием оправдать проскрипции Суллы[529].

Конечно, не приходится отрицать, что ничего подобного Рим прежде не знал. В результате бессудных расправ погибло не меньше четырех сенаторов консульского достоинства — Гней Октавий, Публий Лициний Красс, Марк Антоний, Луций Юлий Цезарь, а также, возможно, Атилий Серран[530]; двое (Катул и Мерула) покончили с собой. Сулла же расправился с одним Сульпицием, пусть и действующим трибуном, к тому же с санкции сената и комиций (хотя и в весьма специфических обстоятельствах), тогда как Цинна и Марий действовали самочинно. Однако, подчеркнем, беспрецедентность этих убийств не означает массовой резни.

Еще один миф — массовое участие в убийствах рабов. Из них, если верить источникам, состояла «гвардия» арпината — бардиеи[531]. По словам Плутарха, «многих они убили по приказу или по знаку Мария. (…) При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, но лишь страх и трепет. Больше всего народ удручали бесчинства бардиеев. Они убивали хозяев в их домах, бесчестили детей и насиловали жен» (Mar. 43. 5; 44. 9-10). Даже в новейшей литературе всерьез пишут о «значительной роли» бардиеев в событиях[532], а их численность вслед за античными авторами определяют в 4000, а то и 8000 человек[533]. Между тем эти цифры появляются впервые через два столетия после событий. К тому же вряд ли кто-то через много лет различал, идет речь о бесчинствах бардиеев или тех беглых рабов, которые подчинялись Цинне (см. App. ВС. I. 74. 343). Касательно же их роли в расправах заметим, что прямо говорится об убийстве ими только Анхария, картина убийства которого у Плутарха, как мы видели, явно искажена. Насколько этот автор превратно представляет себе ситуацию, видно из его слов (Sert. 5. 7), будто многие из рабов, действовавших по приказу Мария, успели стать людьми богатыми и влиятельными (!).

Конечно, бесчинства бардиеев и вообще беглых рабов после взятия Рима наверняка имели место, но странным образом у современника событий Цицерона мы ничего о них не слышим, хотя поводов для этого у него было достаточно, когда в 50-х гг. он обличал Клодия, использовавшего рабов для участия в беспорядках. Мимолетные упоминания о безобразиях вчерашних невольников могли позднее разрастись в «эпические» картины под впечатлением более поздних событий, например войны против Секста Помпея, которого пропаганда Октавиана изображала предводителем беглых рабов[534]. Абсурдные же рассуждения Плутарха о богатстве и влиянии «гвардейцев» Мария явно навеяны воспоминаниями о могущественных вольноотпущенниках императора Клавдия.

Забегая вперед, скажем, что после смерти арпината Цинна и Серторий расправились с беглыми рабами, воевавшими на их стороне[535]. Плутарх (Sert. 5. 6) уверяет даже, будто бы не участвовавший в репрессиях Серторий уговаривал Цинну смягчиться и возмущался жестокостями Мария, что, впрочем, больше похоже на позднейший домысел[536]. Впрочем, в том, что он к убийствам причастен не был, Плутарх скорее всего не ошибся.

А вот что рассказывает этот писатель о последующих событиях: «Отовсюду стали приходить известия, что Сулла, завершив войну с Митридатом и отвоевав провинции, плывет с большим войском на Рим. (…) Марий, изнуренный трудами, обремененный заботами, был уже слаб; его душа трепетала при мысли о новой войне и новых сражениях, весь ужас и тягость которых он знал по опыту. Думал он и о том, что не Октавий и Мерула, предводители нестройных толп мятежного сброда, грозят ему, а наступает сам Сулла, когда-то изгнавший его из отчизны, а теперь оттеснивший Митридата к Понту Эвксинскому. Перед его глазами вставали долгие странствия, опасности, преследования, гнавшие его по земле и по морю, и, сломленный этими мыслями, он впал в отчаяние. Его одолевали ночные страхи и кошмары, ему казалось, что он непрерывно слышит голос, твердящий: «Даже в отсутствие льва его логово людям ужасно»» (Mar. 45. 1,4–5).

Совершенно очевидно неправдоподобие этой картины — Марий не дожил до окончания Первой Митридатовой войны, но Плутарх «спрессовал» события[537] ради драматизации изложения. В действительности арпинат, несомненно, жаждал войны с Суллой, а вовсе не боялся ее, и собирался выступить в поход, но ему помешала болезнь, оказавшаяся смертельной. Плутарх (Mar. 45. 7) уверяет, будто Марий слег после прибытия «вестника с моря» — бесспорно, с сообщением о приближении Суллы. Это, разумеется, еще один вымысел[538] — писатель явно хотел изобразить последние дни полководца как контраст его успеху в гражданской войне[539], возмездие за убийства виднейших римлян.

Прежде чем перейти к последним дням полководца, надо сказать несколько слов о его здоровье. Сведения о нем крайне противоречивы. В молодости Марий, несомненно, отличался крепостью тела, коль скоро нес он службу отменно. Саллюстий вкладывает в его уста упоминания о полученных в боях ранах (lug. 85. 29), но неясно, это достоверное сообщение или риторический прием. Плутарх также упоминает о варикозном расширении вен на ногах: «Досадуя на то, что ноги его обезображены, он решил позвать врача и, не дав связать себя, подставил под нож одно бедро. Не шевельнувшись, не застонав, не изменившись в лице, он молча вытерпел невероятную боль от надрезов. Но когда врач хотел перейти ко второй ноге, Марий не дал ему резать, сказав: «Я вижу, что исцеление не стоит такой боли» (Mar. 6. 6–7). Когда именно это произошло, мы не знаем. Высказывалось мнение, что с 100 г. он стал предаваться пьянству, поскольку, как уже говорилось, Марий начал в те поры пить вино из канфара[540]. Возможно, он и впрямь позволял себе на пирах излишества, но вряд ли часто — репутации пьяницы у античных авторов арпинат не снискал.

Весьма любопытен пассаж Плутарха о тренировках Мария на Форуме после «отставки» во время Союзнической войны, когда он показывал молодым, «как легко владеет оружием и как крепко сидит в седле, несмотря на старость, сделавшую его тело неповоротливым, грузным и тучным» (Mar. 34. 5). Здесь столкнулись две традиции, благоприятная и враждебная Марию, которые Плутарху примирить не удалось: как мог арпинат легко владеть оружием, если стал неповоротливым, грузным и тучным? По-видимому, он и впрямь слегка располнел, но не более, коль скоро по-прежнему демонстрировал свое воинское искусство. Нет сведений и о том, чтобы тучность мешала ему во время бегства в 88 г. Однако для семидесятилетнего человека треволнения последних месяцев, равно как и скитания по бурному морю, лесам, болотам, по-видимому, не прошли даром.

«У него началось колотьё в боку, как сообщает философ Посейдоний, утверждающий, что сам навещал Мария и беседовал с ним, уже больным, о делах своего посольства[541]. А некий Гай Пизон, историк, сообщает, что Марий, после обеда, гуляя с друзьями, стал перечислять свои подвиги с самого начала и рассказывать обо всех счастливых и несчастливых переменах в своей участи и при этом сказал, что неразумно и дальше верить в удачу, а потом, попрощавшись со всеми, лег и, пролежав не поднимаясь семь дней, умер. Некоторые рассказывают, что во время болезни обнаружилось все его честолюбие, которое привело к нелепой мании: ему чудилось, будто он послан военачальником на войну с Митридатом, и потому он проделывал всякие телодвижения и часто издавал громкие крики и вопли, как это бывает во время битвы. Вот какую жестокую, неутолимую страсть к воинским подвигам поселили в его душе властолюбие и зависть» (Plut. Mar. 45. 7-11).

Рассказ весьма любопытный. Если взять свидетельство Пизона, то перед нами, пожалуй, уникальный случай, когда Марий, обычно изображаемый чуть ли не деревенщиной, представлен истинным философом. Диодор же пишет, что арпинат, опасаясь столкновения с Суллой, ушел из жизни по своей воле (XXXVII. 29. 4)[542]. Описание болезни у Плутарха позволяет думать, что речь идет о пневмонии[543]. В первые дни, надо полагать, Марий был еще не так плох, если вел беседу с Посейдонием о делах родосского посольства, но затем положение ухудшилось. Пробыв консулом всего две недели, он скончался. Это произошло 13 или 17 января 86 г.[544]

Для врагов Суллы это означало катастрофу. Конечно, Марий не являлся удобным союзником и в случае победы на Востоке наверняка оттеснил бы от власти недавних соратников. Но он был единственным, кто мог противостоять Сулле, без чего новый режим и его вождей, как показало будущее, и вовсе ждала гибель.

Даже похороны полководца не обошлись без инцидентов: Гай Флавий Фимбрия совершил покушение на консула 95 г., верховного понтифика Квинта Муция Сцеволу. Последний был ранен, но остался жив — очевидно, нападавший и не собирался убивать его. Однако Фимбрия нагло заявил, будто собирается подать на него в суд за то, что Муций не принял клинок «всем телом» (Cic. Rose. Am. 33; Val. Max. IX. 11. 2). Это было издевательством вдвойне, поскольку так говорили о поверженных гладиаторах[545]. Причины нападения неясны. Любопытно, что и после случившегося Сцевола продолжал сохранять лояльность новому режиму, а не уехал к Сулле — вероятно, он считал его еще большим злом. В суд на понтифика, Фимбрия, похоже, подавать и не собирался. Вскоре он отправился в поход на Восток с консулом-суффектом, избранным вместо Мария — Луцием Валерием Флакком, поссорился с ним, убил его, с согласия сената возглавил армию, несколько раз разбил Митридата, но тот вскоре заключил мир с Суллой, и последний переманил на свою сторону солдат Фимбрии, который в итоге покончил с собой.

В 83 г. Сулла вторгся в Италию и после более чем полутора лет ожесточенной борьбы разгромил своих врагов. Сын Мария, ставший консулом 82 г., потерпел поражение в битве при Сакрипорте, заперся в Пренесте и в ноябре 82 г. погиб при попытке прорыва. Сулла устроил террор (знаменитые проскрипции), в результате которых погибли по большей части не его политические враги, а те, кого победители просто сочли нужным убить, преимущественно, видимо, богатые люди, чье имущество перешло к сулланцам. Значительной части земли лишились и многие италийские города. Жестокости Мария и Цинны меркли перед этими расправами, и именно проскрипции стали символом террора и произвола, хотя позднейшие писатели стали понемногу переносить это слово на марианские репрессии.

Сулла не забыл о своем враге: он разрушил памятники побед Мария, а его останки приказал вырыть и выбросить в реку Аниен. Сам диктатор приказал свое тело после смерти кремировать, боясь, как считает Плиний Старший (VII. 187), что с ним самим поступят так, как он поступил с Марием. А заодно Сулла, как мы видели, не поскупился на лживые обвинения в его адрес, нисколько не смущаясь нелепостью многих из них, попутно приписывая себе славу одних успехов арпината и принижая другие.

Однако в памяти сограждан Марий все равно оставался народным героем, и когда Август украсил свой форум статуями выдающихся римлян, среди них нашлось место и Марию. На постаменте ее вырезали хвалебную надпись — элогий (ILS 59), сохранившийся текст которой гласил:

«Гай Марий, сын Гая, семикратный консул, претор, плебейский трибун, квестор, авгур, военный трибун. Не по жребию в качестве консула вел войну с Югуртой, царем нумидийским. Взял его в плен и приказал провести перед колесницей во время триумфа, будучи консулом во второй раз. В свое отсутствие избран консулом в третий раз. В четвертое консульство уничтожил войско тевтонов. В пятое консульство обратил в бегство кимвров, над ними и тевтонами справил двойной триумф. В шестое консульство умиротворил государство, пришедшее в смятение из-за плебейского трибуна и претора, которые с оружием захватили Капитолий. Когда ему было семьдесят лет, изгнанный из отечества в результате гражданской войны, он вернулся, прибегнув к оружию. Стал консулом в седьмой раз. На средства от добычи, взятой у кимвров и тевтонов, как победитель построил храм Чести и Доблести. [Явился в сенат] в триумфальной одежде и патрицианских кальцеях».

Итак, наш рассказ закончен. Что же остается сказать в заключение?

Марий предстает перед нами в нескольких образах. Это новый человек, славой превзошедший своего предшественника Катона. И если тот запомнился как суровый блюститель нравов, то герой нашей книги — как первый, кто достиг семи консулатов, чем и вызвал лютую зависть и ненависть многих нобилей. Но добился он такого успеха прежде всего благодаря талантам полководца, сначала победив Югурту, а затем германцев, которые, казалось, вот-вот опустошат Италию и возьмут Рим. Как выразился современный поклонник победителя при Верцеллах, если бы Марс принял человеческое обличье, то он ходил бы по земле в образе Мария[546].

Однако в действительности никакие военные способности и подходящая внешнеполитическая ситуация не привели бы к такому возвышению Мария, если бы он не был еще и выдающимся политиком. Если бы римская верхушка захотела бы помешать его возвышению, то сенат просто не дал бы ему разрешения год за годом избираться в консулы вопреки закону. Однако арпинат сумел договориться с одними нобилями и сделать безвредным для себя недовольство других. Несомненно, свою роль сыграла поддержка и средних слоев, у которых Марий, судя по всему, пользовался огромной популярностью, игнорировать которую его недоброжелатели не могли. Он сделал необычный ход, заручившись поддержкой трибуна Сатур-нина, который обеспечивал его интересы, пока сам полководец находился при армии.

Но способности политика отнюдь не означают, что их обладатель поступает похвально, чаще даже наоборот. То же можно сказать и о Марии, который, поняв бесперспективность союза с Сатурнином, в нужный момент отступился от него, а затем возглавил расправу над ним. И хотя в 90-е гг. арпинат не сохранил прежнего влияния, политиком второго плана он тоже не стал.

Однако его мечты о возвращении прежнего величия разбивались теперь о нежелание римских верхов допустить это. Обстановка изменилась — войн, подобных Кимврской, уже не было. Даже во время Союзнической войны недруги не позволили ему сохранить командование после крупных побед в 90 г. Столкновение с Митридатом породило новые надежды, однако попытка Мария сделать их явью привела к гражданской войне. И именно роль ее зачинщика превратила его в образец непримиримого сочетания разных начал — его репутация великого полководца и защитника Рима сталкивалась с репутацией палача сената. В этом смысле очень тонко выразился Саллюстий, сказав, что надежды римского государства в 105 г. покоились на Марии (Iug. 114. 4). Он оправдал их, разгромив пришельцев с севера, но после этого — моральное «падение, злобное честолюбие и седьмое консульство, добытое войной и убийствами. Марий спас Республику, чтобы ниспровергнуть ее c помощью всевозможного обмана и насилия»[547]. Впрочем, это не отменяет того факта, что закончил он свою карьеру победителем.

Бесспорно, вина Мария в развязывании гражданской войны велика, и крови сограждан на его руках немало. И все же следует помнить, что первым поднял оружие Сулла, недвусмысленно отвергший всякий компромисс, хотя он был возможен. Да и жестокость проскрипций во много раз превзошла кровавые деяния Мария после второго взятия Рима. В глазах народа, как уже говорилось, он оставался великим человеком — Цицерон и через 30 лет после его смерти отзывался о нем весьма почтительно в речах перед широкой публикой, а критиковать его позволял себе преимущественно в сочинениях для узкого круга[548]. После смерти Цезаря некий Герофил (Аматий) выдавал себя за внука или сына Мария, а вот такого рода «потомков» Суллы мы не видим.

Чтят в Италии Мария и сегодня. На его родине, в нынешнем Арпино, ему поставлены два памятника. На одном он запечатлен в тоге, правая рука завернута в ее складки — перед нами Марий-гражданин. На другом он в облачении полководца пожимает руку итальянскому солдату времен Первой мировой войны, а надпись под ним гласит: «Арпино — достойным[549] сынам Гая Мария».

ВДИ — Вестник древней истории

Плутарх. I — Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. I. М., 1994

ANRW — Aufstieg und Niedergang der römischen Welt

CAH — Cambridge Ancient History

CIL–Corpus inscriptionum Latinarum

CPh — Classical Philology

ILS — Inscriptiones Latinae selectae

JRS — Journal of Roman Studies

MRR — Broughton T R. S. The Magistrates of the Roman Republic. Vol. I–II. N. Y., 1951-1952

RE — Real-Encyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung

RRC — Crawford M. H. Roman Republican Coinage. Vol. III. Cambr., 1974

Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961.

Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994.

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013.

Passerini A. Studi su Caio Mario. Milano, 1971.

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016.

Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964.

Werner V. Quantum bello optimus, tantum pace pessimus. Studien zum Mariusbild in der antiken Geschichtsschreibung. Bonn, 1995.

Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1363–1425.

CIL X. 5782; Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P. 56.

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 7.

Здесь и далее пер. С. А. Ошерова, в некоторых случаях с поправками.

Gwynn A. O. Roman Education from Cicero to Quintilian. Oxford, 1926. P. 59–60.

См. Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. Р. 9–14.

Вслед за ним Т. Моммзен повторит: Марий «не умел выступать как оратор» (Моммзен Т. История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 142).

Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994. Р. 27.

См. Gelzer M. Die Nobilität der römischen Republik. Die Mobilität der Kaiserzeit. Stuttgart, 1983. S. 109. Anm. 7

См. Evans R. J. Op. cit. P. 29–30, 50.

Кстати сказать, Саллюстий, рассказывая о ранней карьере Мария, молчит о поддержке Мария нобилями, явно изображая из него «стопроцентного self-made man» (Werner V. Quantum bello optimus, tantum pace pessimus. Studien zum Mariusbild in der antiken Geschichtsschreibung. Bonn, 1995. S. 26–27).

Badian E. Marius and the Nobles // Durham University Journal. 1964. Vol. 25. P. 144.

Высказывалось предположение, что под его началом в 123–122 гг. Марий участвовал в кампании на Балеарских островах (Pareti L. Storia di Roma e del mondo Romano. Vol. III. Torino, 1953. P. 393), но эта гипотеза ничем не подтверждается.

Evans R. J. Op. cit. P. 33–34 + n. 44 (с библиографией). Сам Р. Эванс, впрочем, считает, что сведения о квестуре Мария недостоверны (ibid. P. 32–35), однако его доводы представляются умозрительными и поддержки среди ученых не нашли.

Валерий Максим (VI. 9. 14) пишет, что Мария сочли «недостойным почестей» (т. е. магистратур) в Арпине, т. е., очевидно, провалили на местных выборах, после чего он и стал добиваться квестуры в Риме. Однако еще М. Гельцер назвал это сообщение «риторической болтовней» (Geizer M. Op. cit. S. 109. Anm. 10.).

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 11.

Mouritsen H. Politics in the Roman Republic Cambr.; N. Y., 2017. P. 43, 70, 150.

Хотя часто считают, что именно он помог Марию стать трибуном (см. Evans R. J. Op. cit. P. 36), это отнюдь не очевидно, как и то, что подразумевается Метелл Балеарский (Münzer F. Caecilius (82) // RE. 1897. Hbd III. Sp. 1207). Иногда пишут и о Метеллах вообще (см., например: Van Ooteghem J. Op. cit. P. 81).

Lintott A. W. Electoral Bribery in the Roman Republic // JRS. 1990. Vol. 80. P. 7.

Bicknell P. Marius, the Metelli, and the lex Maria tabellaria // Latomus. 1969. Т. 28. Р. 338.

См., например: Rosillo-Lôpez C. La corruption à la fin de la république romaine (IIe-Ier s. av. J.-C.): aspects politiques et financiers. Stuttgart, 2010. Р 59.

Bicknell P. Op. cit. Р 338.

Хотя Плутарх не уточняет, о каком Метелле речь (иногда предполагают, что это был Метелл Балеарский: Münzer F. Op. cit. Sp. 1207), вероятнее всего, имеется в виду консул Метелл Далматский: логично, что именно к коллеге обратился Котта за поддержкой, как и то, что заключению в тюрьму должен был подвергнуться в этой ситуации именно консул (см., например: Valgiglio E. Commento II Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 19–20).

Вполне возможно, что также и Котту (Weynand R. Marius II RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1371).

См., например, Carney T. F. Op. cit. P. 20.

Passerini A. Caio Mario come uomo politico // Athenaeum. N. S. 1934. Vol. XII. P 15.

См. Van Ooteghem J. Op. cit. P. 84–85.

Passerini A. Op. cit. P. 12. Э. Вальджильо, явно упустив из виду резонные соображения А. Пассерини, пространно рассуждает в связи с законом Мария о ситуации в судах (Valgiglio E. Op. cit. P. 18).

По мнению Т. П. Уайзмена, Марий сузил мостки, чтобы влиятельные люди (primores) не могли стоять на них и смотреть в таблички людей из своей трибы с указанным там именем кандидата (Wiseman T. P. New Men in the Roman Senate. 138 B. C. - A. D. 14. Oxford, 1971. P. 5–6). Однако у нас нет никаких данных, чтобы они это регулярно делали, да и не вполне понятно, что такая мера давала Марию. Он вызвал бы гнев многих primores, не имея никаких гарантий, что избравшиеся благодаря его закону выказали бы ему хоть какую-то благодарность.

RiggsbyА. М. Crime and Community in Ciceronian Rome. Austin, 1999. Р. 26–27.

Хрусталёв В. К. Двойные стандарты в оценках римской «демократии»? // Античный мир и археология. Саратов, 2021. Вып. 20. С. 52 — кому из простолюдинов были интересны законы о роскоши, ограничении произвола провинциальных наместников или о видах завещаний?

Santangelo F. Op. cit. P. 20.

Штаерман Е. М. История крестьянства в Древнем Риме. М., 1996. С. 74.

Lintott A. W. Political History, 146-95 B. C. // CAH². Cambr., 1994. Vol. IX. P. 86.

Weynand R. Op. eit. Sp. 1371.

Bicknell P. Op. eit. Р. 333.

Санчурский Н. В. Римские древности. М., 1995. С. 79.

Evans R. J. Op. cit. P. 45–46.

Wiseman T P. Op. cit. P. 155.

В переводе С. А. Ошерова допущена неточность: у него объяснения дает Марий, а не Сабакон (Плутарх. I. С. 459).

Так называемое курульное кресло, полагавшееся среди прочих и преторам.

По-видимому, Диадемат (MRR. I. P. 531–533).

Здесь С. А. Ошеров также допустил неточность: из его перевода следует, что изгнан был не Сабакон, а Марий (Плутарх. I. С. 459–460).

Carney T. F. Op. cit. P. 22.

Bicknell P. Op. cit. Р. 335.

Предполагалось, что между Скавром и Марием было предвыборное соглашение в 116 г. (Gelzer M. Op. cit. S. 110.), однако это маловероятно, так как подобные соглашения заключались соискателями на одну должность.

Weynand R. Op. cit. Sp. 1372.

MRR. I. P. 534. Обычно Дальней Испанией управляли пропреторы, если только туда не направляли бывших консулов, которым Марий не являлся.

Циркин Ю. Б. История Древней Испании. СПб., 2011. С. 225.

А. Пассерини ставит под сомнение рассказ Плутарха, как и само наместничество Мария в Ближней Испании (Passerini A. Op. cit. P. 17), что, впрочем, вызвало обоснованные возражения (Richardson J. S. Hispaniae. Spain and the Development of the Roman Imperialism. Cambr., 1986. P. 192) и сторонников не нашло.

В конце II в. с лузитанами воевал и претор (?) Марк Марий — возможно, брат Гая (Richardson J. S. Op. cit. P. 158).

Carney T. F. Op. cit. P. 23 + n. 124.

Santangelo F. Op. cit. P. 23.

А. Пассерини со ссылкой на Плутарха (Mar. 6. 3) пишет, что Марий по возвращении из Испании не обладал богатством, необходимым для соперничества с могущественными людьми (Passerini A. Op. cit. P. 17). Весьма пространно рассуждает на эту тему и Ф. Сантанджело, противопоставляя Мария тем наместникам, которые наживались в своих провинциях (Santangelo F. Op. cit. P. 23). Однако Плутарх пишет, что Марий не имел богатства, когда занялся политикой, а не когда вернулся из Испании, просто эта фраза идет сразу после рассказа о наместничестве, из чего логической связи еще не следует.

См. Gsell S. Histoire de l’Afrique du Nord. T. VII. P., 1928. P. 146–147.

Версию о том, что именно подкуп обусловил позицию сената, опровергают давно, литературу см. Harris W. V. War and Imperialism in Republican Rome. 325-70 А. С. Oxford, 1979. P. 250. N. 7.

См. Gsell S. Op. cit. T. VII. P 154–155.

Paul G. M. A Historical Commentary on Sallust’s Bellum Jugurthinum. Liverpool, 1984. P. 133–134.

Badian E. Marius and the Nobles // Durham University Journal. 1964. Vol. 25. P. 146.

Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. Р. 26.

Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, пер. В. О. Горенштейна, иногда с поправками, в том числе с учетом перевода С. П. Маркиша.

См., например: Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1374.

Paul G. M. Op. cit. P. 151.

Сенат продлил ему полномочия, и он стал проконсулом (MRR. I. P. 549).

Римского гражданина казнить можно было только по приговору суда в Риме. Однако что такое «гражданин из Лация (civis ex Latio)», не вполне понятно. О статусе Турпилия немало споров, см. Paul G. M. Op. cit. P. 182–183.

Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P. 130. N. 4.

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 69.

Werner V. Quantum bello optimus, tantum pace pessimus. Studien zum Mariusbild in der antiken Geschichtsschreibung. Bonn, 1995. S. 33.

Веллей Патеркул (II. 11. 2), опустив все эти невыгодные для Мария подробности, просто пишет, что тот уехал в Рим, испросив отпуск (commeatu petito).

δώδεκα (…) ήμερων (Plut. Mar. 8. 7). В переводе С. А. Ошерова — «двадцать дней» (Плутарх. I. С. 461).

Ее отголоски мы встречаем и у Диодора, который уверяет, будто Метелл мало отличал арпината и не продвигал его по службе, хотя тот и нес ее куда лучше других (XXXIV. 38). Однако мы видели, что Метелл поручал Марию командование значительной частью армии (Sall. Iug. 55. 4), а продвигать по службе он его и не мог — Марий сохранял положение легата, и любое повышение, т. е. избрание в магистраты, напрямую от командующего не зависело.

На этом основании предполагают, что Марий пытался избираться в консулы в конце 110-х гг. (Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994. P 58).

Passerini A. Caio Mario come uomo politico // Athenaeum. N. S. 1934. Vol. XII. P. 29–31.

Возможно, за жалованием для воинов (Sall. Iug. 86. 1).

Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. Р. 27. N. 142.

См. Paul G. M. Op. cit. P. 159.

Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P 41.

Очевидно, именно их подразумевает Саллюстий (lug. 73. 5), говоря о «мятежных магистратах», seditiosi magistratus (Paul J. M. Op. cit. P. 188).

Mouritsen Н. Plebs and Politics in the Late Roman Republic. Cambr.; N. Y., 2001. Р. 36–37.

Shatzman I. Senatorial Wealth and Roman Politics. Bruxelles, 1975. Р. 145–146.

Paul J. M. Op. cit. P. 191.

Как это делалось, например, в отношении Сципиона Эмилиана при подготовке его к кампании против Нуманции (см. Симон Г. Войны Рима в Испании. 154–133 гг. до н. э.). СПб., 2008. С. 242–243).

См. Лапырёнок Р. В. Наследие аграрного закона Тиберия Гракха: земельный вопрос и политическая борьба в Риме 20-х гг. II в. до н. э. М., 2016. С. 96–97.

Passerini A. Op. cit. P. 32.

См., например: Моммзен Т. История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 142–144.

Earl D. The Moral and Political Tradition of Rome. London; Southampton, 1967. Р 57.

Bloch G., Carcopino J. Histoire Romaine. T. II. P., 1935. P. 316.

Last H. The Wars of the Age of Marius // CAH. Cambr., 1932. Vol. IX. P. 133.

Smith R. E. Service in the Post-Marian Roman Army. Manchester, 1958. Р. 10.

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965. C. 176.

Keaveney A. The Army in the Roman Revolution. L.; N. Y., 2007. Р. 24–28.

Brunt P. A. Italian Manpower. 225 B. C. - 14 A. D. Oxford, 1971. P. 406.

Если добровольцев-пролетариев было немного (ibid. P. 430), то второй вариант тем более возможен.

Clark J. H. Triumph in Defeat. Military Loss and the Roman Republic. Oxford, 2014. Р. 191–192.

Paul J. M. Op. cit. P. 220.

Koestermann E. Kommentar // Sallustius Crispus. Bellum lugurthinum. Heidelberg, 1971. S. 319.

Last H. Op. cit. P. 127.

Paul J. M. Op. cit. P. 227.

См. Короленков А. В. Образ Мария у Саллюстия // ВДИ. 2008. № 4. С. 109 + прим. 106 (с библиографией).

Weynand R. Op. cit. Sp. 1380.

Paul J. M. Op. cit. P. 227.

Впрочем, это не мешает Саллюстию называть его консулом и дальше (lug. 92. 3; 93. 7; 96. 3; 100. 3 etc.).

Paul J. M. Op. cit. P. 228–229.

Koestermann E. Op. cit. S. 328.

Paul J. M. Op. cit. P. 232.

Их могло быть и несколько больше, нежели пишет Саллюстий — Фронтин (III. 9. 3) упоминает и горнистов, и центурионов, и простых воинов.

Vretska K. Studien zu Sallusts Bellum Jugurthinum. Wien, 1955. S. 145.

Weynand R. Op. cit. Sp. 1381.

Labitzke M. Op. cit. S. 86–87. Также см. Короленков А. В., Смыков Е. В. Сулла. М., 2007. С. 63.

Carney T. F. Op. cit. Р. 30. N. 151.

Weynand R. Op. cit. Sp. 1381.

Gsell S. Op. cit. Vol. VII. P. 242. Иначе см. Paul J. M. Op. cit. P. 247.

Gsell S. Op. cit. Vol. VII. P. 241–242.

Моммзен Т История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 115.

Koestermann E. Op. cit. S. 347.

И это при том, что отдавать приказы в таком беспорядке Марий будто бы уже не мог (Sall. lug. 98. 1) — как видим, все же мог, и их выполняли.

Vretska K. Op. cit. S. 154.

Koestermann E. Op. cit. S. 351.

Можно, правда, сослаться на то, что пехота Волукса, сына Бокха, не участвовала в сражении (Sall. Iug. 101. 5), а по прибытии восполнила потери (Koestermann E. Op. cit. S. 356), однако если бы разгром был столь ужасающим, вряд ли удалось бы привести армию в порядок за столь короткий срок, не говоря уже о ее боевом духе.

Paul J. M. Op. cit. P. 243.

Sall. lug. 101; Liv. Per. 66; Flor. III. 1.15; Oros. V. 15. 18.

Paul J. M. Op. cit. P. 244.

Dio Cass. Fr. 89. 5. Саллюстий просто пишет, что Марий «счастливо прибыл (pervenit) в город Цирту» (Iug. 102. 1; Koestermann E. Op. cit. S. 355).

По Диодору, Бокх предложил договор о дружбе, обещая римлянам разного рода помощь, но пока не выдачу Югурты (XXXIV. 39). По Диону Кассию (fr. 89. 5), он будто бы даже потребовал отдать в награду за изменение позиции всю державу Югурты, но в итоге ограничился просьбой о перемирии.

Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Silla. Torino, 1960. P. 11.

Однако говорить, будто успех переговоров зависел единственно от решений Суллы, как это делает его горячий поклонник А. Кивни (KeaveneyA. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. P 19) — явное преувеличение: английский ученый исходит из достоверности рассказа Саллюстия, который, похоже, опирался (не имеет значения, по каким причинам) на мемуары диктатора (Schur W. Sallust als Historiker. Stuttgart, 1934. S. 129–130).

Согласно Диону Кассию (fr. 89. 6), Бокх отправил в Рим послов без всякого разрешения Мария. По Диодору, Марий посоветовал отправиться мавретанским послам в Рим для переговоров с сенатом (XXXIV. 39), по Саллюстию — разрешил (lug. 104. 2). Сообщение Диона Кассия может относиться к прежним попыткам Бокха договориться с сенатом (Sall. lug. 102. 13).

Klebs E. Bocchus (1) // RE. 1899. Bd Ill. Sp. 577–578.

Paul J. M. Op. cit. P. 256.

Тем не менее и поныне эта история иногда принимается за чистую монету (см. Keaveney A. Op. cit. P. 20).

В таком случае Бокх оказывается даже более коварным, чем у Саллюстия (Van Ooteghem J. Op. cit. P. 172).

Lenschau T. Iugurtha // RE. 1918. Hbd. 19. Sp. 5.

Можно было упрекнуть Мария в том, что он победил Югурту не столь быстро, как обещал (Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 41), однако обещания эти звучат настолько нелепо (Sall. lug. 64. 5: «Если бы ему доверили половину войска, то Югурта уже через несколько дней оказался в его руках, закованный в цепи»), что больше напоминают плод «творчества» его недругов.

Lenschau T. Op. cit. Sp. 5.

Gabba E. Mario e Silla // ANRW. В.; N. Y., 1972. TL I. Bd 1. P. 779. N. 89.

Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. C. 117. Прим. 1 (со с. 116).

Lenschau T. Op. cit. Sp. 5.

Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. C. 116. Прим. 1.

Shatzman I. Op. cit. Р. 146.

По-видимому, из-за его гибели Марию пришлось на какое-то время вернуться в Рим, чтобы провести консульские выборы (Rafferty D. Provincial Allocations in Rome 123— 52 BCE. Stuttgart, 2019. Р. 164).

В Рим могли не успеть некоторые новости о решениях Мария в отношении покоренных земель (Paul G. M. A Historical Commentary on Sallust’s Bellum Jugurthinum. Liverpool, 1984. P. 258).

См. Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 65–66.

Правда, говорить об «огромных трудностях конституционного характера» (Gabba E. Mario e Silla // ANRW. В.; N. Y., 1972. Tl I. Bd 1. P. 778) вряд ли верно — сенату достаточно было просто отменить действие соответствующего закона в отношении Мария, что являлось вопросом не юридическим, а политическим.

Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994. Р. 80.

Plut. Mar. 12. 6. Вполне возможно, что эти сведения взяты из официальных документов (Gsell S. Histoire de l’Afrique du Nord. T. VII. P., 1928. P. 259. N. 8).

Речь, очевидно, идет о Туллиануме — подземелье, где совершались казни (Lenschau T. Iugurtha // RE. 1918. Hbd 19. Sp. 6).

Plut. Mar. 12. 7; Liv. Per. 67; Dio Cass. XLVIII. 4. 5.

Bloch G., Carcopino J. Histoire Romaine. T. II. P., 1935. P. 324.

Keaveney A. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. P. 23–24.

Lange C. H. Triumphs in the Age of Civil War: The Late Republic and the Adaptability of Triumphal Tradition. L.; N. Y., 2016. Р. 75.

Passerini A. Epigrafia Mariana // Athenaeum. 1939. Vol. 17. P 59–62.

Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994. Р. 81. N. 89.

Lange C. H. Op. cit. Р. 75. Также см. Короленков А. В., Смыков Е. В. Сулла. М., 2007. С. 76–77.

Plut. Mar. 10. 8–9; Sulla. 3. 7–9; Val. Max. VIII. 14. 4; Plin. NH. XXXVII. 9.

Stein-Hölkeskamp E. Macht, Memoria und Monumente. Marius, Sulla und der Kampf um den öffentlichen Raum // Klio. 2013. Bd 95. S. 438.

Тем не менее А. Кивни всерьез считает, будто Сулла с его амбициями стал находкой для врагов Мария (Keaveney A. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. P. 24).

Понятно, что какая-то часть тевтонов шла с кимврами в Испанию, а кимвров с тевтонами на север (см. Caes. BG. II. 4. 2), но для удобства мы будем пользоваться этими условными наименованиями и дальше.

Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 13851386.

Schur W. Das Zeitalter des Marius und Sulla. Leipzig, 1942. S. 73.

Впрочем, по поводу этого выражения есть и другие версии. Сам же Плутарх рассказывает, что во время осады Нуманции Марий и его подчиненные содержали в порядке не только оружие и коней, но также повозки и мулов. Довольный этим Сципион Эмилиан так часто вспоминал о них, что с тех пор трудолюбивых и выносливых людей стали называть «мариевыми мулами» (Mar. 13. 2–3). Есть и другой рассказ: для уменьшения обоза Марий «упаковал посуду и продовольствие солдат в маленькие тюки, прикрепив их к палке с развилиной; так было удобно и нести ношу, и отдыхать. Отсюда возникла поговорка: «мариевы мулы»» (Front. Strat. IV. 1. 7).

Валерий Максим называет Лузия сыном сестры Мария (VI. 1.12).

Первым из этих имен его называет Плутарх (Mar. 14. 5–8; Apopht. 83. 3), вторым — Валерий Максим (VI. 1. 12), третьим — Квинтилиан (Inst. or. III. 11. 14).

Valgiglio E. Op. cit. P. 74.

Passerini A. Caio Mario come uomo politico // Athenaeum. N. S. 1934. Vol. XII. P. 37.

См. Münzer F. Domitius (21) // RE. 1905. Hbd 10. Sp. 1325.

Pareti L. Storia di Roma e del mondo Romano. Vol. III. Torino, 1953. P. 464–465.

Дион Кассий уверяет, что основную часть сокровищ присвоили воины (fr. 90).

Источники см. MRR. I. P. 564.

И это еще было скорее нечастым на тот момент примером строгости (см. Richardson J. S. Hispaniae. Spain and the Development of the Roman Imperialism. Cambr., 1986. P. 151).

См., например: Кузищин В. И. Социально-политическая борьба в Римской республике на рубеже II–I вв. до н. э. // История Древнего Рима / Под ред. В. И. Кузищина. М., 1993. С. 125.

Возможно, Бебий возражал против не наделения ветеранов землей, а столь крупных размеров наделов (Lintott A. W. Political History, 146-95 B. C. // CAH². Cambr., 1994. Vol. IX. P. 95).

Предполагают, что речь шла о 3–4 тыс. чел. (Evans R. J. Op. cit. Р. 118).

Schur W. Op. cit. S. 76.

См., например: Gauthier F. Financing War in the Roman Republic 201 BCE — 14 CE. Diss. Ph. D. Montreal, 2015. Р. 87–103.

К слову сказать, эта разновидность копья (pilum) даже без учета мариева нововведения отличается от двух других, описанных Полибием (VI. 23. 9; Valgiglio E. Op. cit. P. 114–115).

Keaveney A. Sulla, the Marsi and the Hirpini // CPh. 1981. Vol. 76. P. 292–294.

В источниках об этом не говорится, но сомнений на сей счет мало, учитывая подчеркнуто корректное поведение Мария.

Meier Ch. Res publica amissa. Eine Studie zu Verfassung und Geschichte der späten römischen Republik. Wiesbaden, 1988. S. 314.

Schur W. Op. cit. S. 75.

Badian E. Caepio and Norbanus. Notes on the Decade 100-90 B. C. // Historia. 1957. Bd 6. P. 323.

Keaveney A. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. P. 26.

Badian E. Lucius Sulla. The Deadly Reformer. Sydney, 1970. P. 9.

Lau Th. Lucius Cornelius Sulla. Eine Biographie. Hamburg, 1855. S. 99-100. Веллей Патеркул, говоря о подвигах Суллы в ходе кимврской войны, указывает, что они были совершены под руководством Мария (II. 17. 3), умалчивая о Катуле (Fröhlich F. Cornelius (392) // RE. 1900. Hbd 7. Sp. 1527).

Valgiglio E. Op. cit. P. 78.

Donnadieu A. La campagne de Marius dans la Gaule Narbonnaise. La bataille d’Aixen-Provence // Revue des Études anciennes. 1954. T. 56. P. 286.

περιβαλόμενοι δέ τοΰ πεδίου μέγά (Plut. Mar. 15. 7). В переводе С. А. Ошерова не совсем точно: «заняв огромную равнину» (Плутарх. I. С. 465).

См. Albrecht J. Die Religion der Feldherren Vermittlung und Inszenierung des Krieges in der späten römischen Republik. Stuttgart, 2020. S. 119–120.

Моммзен Т. История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 136–137.

Weynand R. Op. cit. Sp. 1389.

См. Kritzinger P. Vom Niederrhein ins Vercellese. Neue Überlegungen zur letzten Etappe der Kimbern und Teutonen // Mobilität in den Kulturen der antiken Mittelmeerwelt / Hrsg. E. Olshausen, V. Sauer. Stuttgart, 2014. S. 331.

Weynand R. Op. cit. Sp. 1389.

Plut. Mar. 18–19; Flor. III. 3. 8–9; Oros. V. 16. 10.

Front. Strat. II. 7. 12. Правда, и здесь присутствует тот же мотив, ибо Марий предлагает завладеть водой с боем.

Очевидно, ручей Торс (Donnadieu A. Op. cit. P. 290).

Т. е. на ближайшие сутки-двое воды, очевидно, хватало, а после этого Марий намеревался просто отогнать врага от ручья, но воины и рабы могли перенервничать. Как видим, он оказался прав. Тем не менее иногда выбор им места для лагеря считают ошибочным (см. Passerini A. Caio Mario… P. 31).

Эпитоматор Ливия (per. 68) пишет о победе Мария в двух битвах при Аквах Секстиевых, т. е. первое сражение было все-таки достаточно крупным, хотя могло быть и меньше второго; не исключено, что в нем участвовало несколько тысяч человек, что не так уж много по сравнению с главными битвами Кимврской войны, но вполне достаточно. чтобы считаться полноценной битвой.

Это обычно не вызывает сомнений. См., например: Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P. 208.

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 51.

Plut. Mar. 20. 5; Polyaen. VIII. 10. 2. Фронтин (Strat. II. 4. 6) пишет о небольшом отряде не только пехотинцев, но и всадников (parva manu equitum peditumque), что весьма сомнительно.

Plut. Mar. 20. 6. Как предполагается, на правом фланге (Van Ooteghem J. Op. cit. P. 210 со ссылкой на М. Клера).

Фронтин (Strat. II. 2. 8) уверяет, будто бы Марий так построил войска, что врагов слепило солнце, а ветер им нес в лицо пыль.

Plut. Mar. 21.1–3. Орозий (V. 16. 11) про удар Марцелла ничего не знает, приписывая неудачу «галлов» истомившей их полуденной жаре (Valgiglio E. Op. cit. P. 101).

Donnadieu A. Op. cit. P. 294.

Вероятно, это были сопровождавшие войско жрицы (Van Ooteghem J. Op. cit. P. 211 со ссылкой на М. Клер).

Oros. V. 16. 13; Hieronym. Epist. 123. 8.

Flor. III. 3. 10. Согласно Орозию (V. 16. 13), он погиб в бою, что, судя по всему, не соответствует действительности (см. Van Ooteghem J. Op. cit. P. 211).

Valgiglio E. Op. cit. P. 103.

К 102 г. относят денарий, на реверсе которого изображена Виктория на биге (RRC 322/1а-1b), и Т. Итгенсхорст видит в этом своего рода анонс будущего триумфа над германцами (Itgenshorst T. Tota illa pompa. Der Triumph in der römischen Republik. Göttingen, 2005. S. 107).

Clark J. H. Triumph in Defeat. Military Loss and the Roman Republic. Oxford, 2014. Р. 199.

Badian E. Caepio and Norbanus. P. 323.

Kritzinger P. Op. cit. S. 334.

Lewis R. G. Catulus and the Cimbri. 102 B. C. // Hermes. 1974. Bd 102. P. 103.

Val. Max. V. 8. 4; Front. IV. 1. 13; de vir. ill. 72. 10.

Lewis R. G. Op. cit. P. 103.

Valgiglio E. Op. cit. P. 110.

Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. С. 138.

Lewis R. G. Op. cit. P. 107.

Любопытно, что родной город Петрея, Атина, находился недалеко от Арпина — родины Мария (Münzer F. Petreius (4) // RE. 1937. Hbd 37. Sp. 1189).

Звучавшие еще в XIX в. обвинения Суллы в причастности к беспорядочному отступлению Катула на Атесисе (Lau Th. Lucius Cornelius Sulla. Eine Biographie. Hamburg, 1855. S. 100), возможно, необоснованны — мы не знаем, находился ли он тогда при армии Катула.

Римское название — Пад (совр. По).

Plut. Mar. 24. 3. Отсюда, правда, еще не следует, что Марий соединился с Катулом — это могло произойти и позже (Sadée E. Die strategischen Zusammenhänge des Kimbernkriegs 101 v. Chr. vom Einbruch in Venetien bis zur Schlacht bei Vercellae // Klio. 1940. Bd 33. S. 229).

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 52.

С требованием земли кимвры обращались еще в 109 г. сначала к консулу Марку Юнию Силану, а затем и к сенату, но получили отказ (Liv. Per. 65; Flor. III. 3. 2; Valgiglio E. Op. cit. P. 113).

Santangelo F. Op. cit. P. 53.

Sadée E. Op. cit. S. 229–233.

Carney T. F. Marius’ Choice of Battle-Field in the Campaign of 101 // Athenaeum. 1958. Vol. 36. P. 232.

Plut. Mar. 24. 4–5; Oros. V. 16. 14.

Carney T. F. Marius’ Choice… P. 230–234.

Van Ooteghem J. Op. cit. P 226. N. 4 (со с. 225) со ссылкой на К. Фёлькля.

Sadée E. Op. cit. S. 230. Этот автор исходит из того, что Флор пишет о 65 тысячах убитых, а Плутарх — о 60 тысячах пленных (см. ниже). Четверть от суммы этих цифр считается боеспособными мужчинами. Однако даже если данные Флора и Плутарха соответствуют истине, то все равно никто не знает, скольким кимврам еще удалось спастись.

Fröhlich F. Op. cit. Sp. 1526.

Carney T. F. Marius’ Choice… P. 232.

Van Ooteghem J. Op. cit. P. 222. N. 2.

Жертвоприношение из ста голов скота.

Front. Strat. II. 2. 8; Flor. III. 3. 15; Polyaen. VIII. 10. 3; Oros. V. 16. 14–15. Построение, при котором солнце и пыль слепили врагам глаза, Ганнибалу приписывают в связи с битвой при Каннах (Liv. XXII. 43. 10–11; Front. Strat. II. 2. 7; Flor. II. 6. 16; Plut. Fab. 16. 1 etc.). Туманом он воспользовался в битве при Тразименском озере (Polyb. III. 84. 2; Liv. XXII. 4. 6).

Völkl K. Zur taktischen Verlauf der Schlacht bei Vercellae // Rheinisches Museum für Philologie. 1954. Bd 97. S. 85.

Плутарх (Mar. 26. 7–9) дает понять, что солнце и пыль удалось заставить «работать» на римлян благодаря умелому построению войск Катулом (как-никак, рассказ построен на его мемуарах), Орозий называет при этом обоих полководцев (V. 16. 14), Фронтин (II. 2. 8), Флор (III. 3. 15) и Полиен (VIII. 10. 3) пишут только о Марии.

Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1395.

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 147. К. Фёлькль объясняет задержку войска Мария на равнине тем, что воины Мария потратили немало времени на борьбу с вражеской конницей и разграбление германского лагеря (Völkl K. Op. cit. S. 86). Однако что считать задержкой, не вполне понятно, да и Плутарх упирает на то, что солдаты Мария именно блуждали, причем долго (διαφέρεσθαι πολύν χρόνον), т. е. не боролись с врагом, а бродили по равнине, не в силах найти его.

Van Ooteghem J. Op. cit. P. 223–224 со ссылкой на Дзеннари.

Weynand R. Op. cit. Sp. 1395.

См., например: Schur W Das Zeitalter des Marius und Sulla. Leipzig, 1942. S. 80. Высказывалось мнение, что центр под командой Катула был выстроен, как и у карфагенян при Каннах, полукругом (Keaveney A. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. Р. 23). Однако у Плутарха говорится о выдвижении флангов (Mar. 25.7), а не о построении центра.

В русском переводе ошибочно говорится о 60 тысячах (Малые римские историки. Веллей Патеркул. Анней Флор. Луций Ампелий. М., 1996. С. 143).

Carney T. F. Marius’ Choice… P. 231. N. 13.

Van Ooteghem J. Op. cit. P. 227.

См.: Weynand R. Op. cit. Sp. 1395.

Van Ooteghem J. Op. cit. P. 227. N. 3.

См. Valgiglio E. Op. cit. P. 125.

Cic. Balb. 46; Val. Max. V. 2. 8; Plut. Mar. 28. 3. Этот ответ явно восходит к словам, приписываемым Гипериду, которого упрекали за предложение после битвы при Херонее дать метекам гражданские права, а рабам свободу, чтобы они участвовали в обороне Афин: «Македонское оружие мешало мне видеть буквы законов» (Ps.-Plut. Vita X orat. IX. 9-10).

Münzer F. Lutatius (7) // RE. 1927. Hbd 25. Sp. 2077.

Badian E. Caepio and Norbanus. P. 324.

Gabba E. Commento // Appiani bellorum civilium liber primus. Firenzе, 1958. P. 99.

К 101 г. относят денарий с изображением триумфатора на квадриге и квинарий с Викторией, увенчивающей трофей (RRC 326), и галльским сигнальным рожком (carnyx). Все это явно указывает на связь с победами Мария (Crawford M. H. Roman Republican Coinage. Vol. I. Cambr., 1974. P. 328), но неясно, правда, были отчеканены эти монеты до битвы при Верцеллах, как «анонс» триумфа, или уже после.

Аналогичной чести удостоится позднее Август (Dio Cass. LI. 19. 7).

Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. P. 49. N. 190.

Возможно, первый такой памятник Марий воздвиг еще после триумфа над Югуртой (Weynand R. Op. cit. Sp. 1396).

Plut. Caes. 6. 1–2; Vell. II. 43. 4; Val. Max. IV. 4. 8; VI. 9. 14; Prop. III. 11.45; Suet. IuL. 11. 2. Цезарь восстановил их, снесенные во времена диктатуры Суллы, на Капитолии (Plut. Caes. 6. 1) — логично полагать, что он вернул их на прежнее место (Assenmaker P. De La victoire au pouvoir: Développement et manifestations de L’idéologie impératoriale à l’époque de Marius et Sylla. Bruxelles, 2014. Р. 130).

Weynand R. Op. cit. Sp. 1396–1397 (с подборкой источников).

Richardson L. jr. Honos et Virtvs and the Sacra Via // American Journal of Archaeology. 1978. Vol. 82. P. 242.

Münzer F. Lutatius. Sp. 2077 (с подборкой источников).

Сам Плутарх воспоминания Катула вряд ли читал, поскольку в одном месте ссылается на них с уточнением «об этом, говорят (λέγουσι), писал сам Катул» (Mar. 26. 10).

Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 128.

Meier Ch. Res publica amissa. Eine Studie zu Verfassung und Geschichte der späten römischen Republik. Wiesbaden, 1988. S. 314.

О том же сообщается в эпитомах Ливия (per. 69). Заметим, что Плутарх, охотно пересказывая Рутилия и восхваляя его правдивость, не скрывает враждебности этого автора Марию (Mar. 28. 8).

В действительности — не 45, а 48: Валерий Корвин был консулом в 348, 346, 343, 335, 300 и 299 гг. (Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P. 236).

Плутарх пишет о четырех медных монетах (Mar. 38. 5), т. е. четырех ассах, из которых и состоял сестерций.

Ф. Каваджони справедливо пишет лишь о некоторых всадниках (Cavaggioni F. L. Appuleio Saturnino: tribunus plebis seditiosus. Venezia, 1998. Р. 73).

В источниках он именуется также Нунием, Нонием и Ниннием (см. Münzer F. Nunnius (1) // RE. 1937. Hbd 34. Sp. 1473–1474).

Валерий Максим (IX. 7. 3) пишет, что выборы еще не закончились и что на последнее оставшееся место был избран Сатурнин.

Как и то, что Нунний был знатным человеком (έπιφανής άνήρ) (App. ВС. I. 28. 127), хотя ни одного его предка в ранге консула и даже претора источники не упоминают.

Badian E. Foreign CLientelae (264-70 B. C.). Oxford, 1958. Р. 207–208. N. 3.

Liv. Per. 69; Plut. Mar. 29. 1. Примечательно, что в куда более подробном рассказе Аппиана о причастности Мария к убийству не говорится (Mühll F. L. v. d. De Appuleio Saturnino tribuno plebis. Diss. Basileae, 1906. P. 62).

Mühll F. L. v. d. Op. cit. P. 62.

Одни ученые датируют этот закон 103, другие 100 г., см. Beness J. L. The Urban Unpopularity of Lucius AppuLeius Saturninus // Antichthon. 1991. Vol. 25. P. 36. N. 17. Более поздняя датировка представляется более убедительной.

Модий равнялся 8,754 л. Цена в 5/6 асса носила чисто символический характер (Моммзен Т. История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 150).

Вероятно, Цизальпинской Галлии, давно уже захваченной римлянами (Gabba E. Commento // Appiani bellorum civiLium Liber primus. Firenzе, 1958. P. 102). И по сей день в историографии (Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 63) относят к этому законопроекту рассказ Плутарха о том, как Марий, «наделив солдат землей по четырнадцати югеров на каждого и узнав, что они требуют больше, сказал: «Да не будет впредь ни одного римлянина, который считал бы малым надел, достаточный для его пропитания»» (Crass. 2. 10. Пер. В. В. Петуховой). Однако очень вероятно, что подразумевается не Марий, а полководец III в. Маний Курий Дентат (Angeli Bertinelli M. G. La vita di Crasso // Plutarco. Le Vite di Nicio e di Crasso. Milano, 1993. P. 329).

App. BC. I. 29. 130; Cic. Balb. 48–49; De vir. ill. 73. 5.

Klebs E. Appuleius (29) // RE. 1896. Bd II. Sp. 265. Э. Габба пишет о 480 тысячах сестерциев (Gabba E. Commento. P. 104).

Meier Ch. Op. cit. S. 102.

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965. С. 183–184.

О даровании гражданства трем поселенцам высказывались разные предположения; в этом сообщении ясно одно — италийцев допускали к участию в колонизации (см. Robinson F. W. Marius, Saturninus und Glaucia. Beiträge zur Geschichte der Jahre 106–100 v. Chr. Bonn, 1912. S. 68–69).

Между тем право даровать римское гражданство кое-кому из получавших землю италийцев используется как один из доводов в пользу того, будто Сатурнин был непопулярен среди городского плебса (см. Beness J. L. Op. cit. P. 45).

Mouritsen Н. Plebs and Politics in the Late Roman Republic. Cambr.; N. Y., 2001. Р. 63.

См.: Cavaggioni F. Op. cit. Р. 112–113.

Р. Эванс оценивает рассказ Аппиана как «немногим более чем абсурд» (Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994. Р. 122).

Сатурнин будто бы даже «с издевкою заметил: «Если вы не успокоитесь, то сейчас пойдет град»» (de vir. ill. 73. 7. Пер. В. С. Соколова).

См. Lintott A. W. Violence in Republican Rome. Oxford, 1968. P. 137.

Аппиан и не скрывает того, что первыми прибегли к насилию враги Сатурнина, но, как видим, оправдывает их (Cavaggioni F. Op. cit. P. 115).

Стоит уточнить, что поначалу речь шла о сходке, но после определенной процедуры она могла превратиться в трибутные комиции (Ascon. 71 C; Morstein-Marx R. Mass Oratory and Political Power in the Late Roman Republic. Cambr., 2004. P 41), что, очевидно, и произошло.

Сходным образом высказывается Аппиан: «принести клятву повиноваться этому закону, насколько это закон (όμόσειν γάρ, ή νόμος έστί, τώδε πεισθήσεσθαι τώ νόμω)» (ВС. I. 30. 136). В переводе С. А. Жебелёва сказано «когда он будет законом».

Плутарх прямо противопоставляет лживость Мария и правдивость Метелла (Mar. 29. 4).

Klebs E. Appuleius. Sp. 265.

Neumann C. Geschichte Roms während des Verfalls der Republik. Bd I. Breslau, 1881. S. 421.

Скорее отказ Метелла принести клятву стал неожиданной удачей для его недругов, а не был их целью (Gruen E. S. The Exile of Metellus Numidicus // Latomus. 1965. T. 24. P. 579).

См. Robinson F. W. Op. cit. S. 85. Anm. 1.

Утверждение о том, будто имущие классы оказали сильное сопротивление закону, а сенаторы и всадники вновь стали союзниками (Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1403), оснований под собой не имеет. Ссылка на Плутарха (Mar. 30. 4), который пишет о том, как сенаторы и всадники устроили сходку против Сатурнина и его сторонников, ничего не доказывает, поскольку речь идет явно лишь о некоторых представителях этих сословий, к тому же применительно к событиям более позднего времени.

Gruen E. S. The Exile of Metellus Numidicus. P. 576–580.

Münzer F. Equitius (3) // RE. 1907. Hbd 11. Sp. 323 (с указанием источников). Ф. Мюнцер, как и другие авторы, считает, что Эквиций был арестован при соискании трибуната. Это возможно, но не очевидно, поскольку соответствующее сообщение Валерия Максима (IX. 7. 1) слишком расплывчато, чтобы на его основании делать конкретные выводы.

Badian E. Foreign Clientelae. P. 209.

Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. С. 152.

Badian E. Foreign Clientelae. P. 209. Т. Ф. Кэрни формулирует еще заостреннее, говоря, будто Сатурнин и Главция хотели выдвинуться, оттеснив Мария в тень (Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. Р. 42), но для такого вывода источники оснований не дают.

В сочинении «О знаменитых мужах» (73. 1) говорится, что Сатурнин внес аграрный закон из желания снискать расположение воинов Мария, но отсюда отнюдь не следует, будто он хотел затмить популярность последнего.

Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. С. 153. Главция, напомним, был претором текущего, т. е. 100 г. (MRR. I. P. 574–575).

Robinson F. W Op. cit. S. 100.

Cic. Cat. IV. 4; Liv. Per. 69. 4; Flor. III. 4. 5; App. BC. I. 32. 142; De vir. ill. 73. 9; Oros. V. 17. 5. Орозий даже называет имя исполнителя — некий Публий Меттий, но насколько точны эти данные, неизвестно.

Неясно, до захвата Капитолия людьми Сатурнина или после. Но в любом случае это был первый случай, когда senatus consultum ultimum был направлен против действующих магистратов, в т. ч. и трибунов (Badian E. The Death of Saturninus: Studies in Chronology and Prosopography // Chiron. 1984. Bd 14. P. 118).

Орозий (V. 17. 6) также передает слух, будто на собрании в доме Сатурнина последнего величали то царем, то императором.

Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. C. 152.

Еще более недвусмысленно о том, что Марий отвернулся от Сатурнина лишь после убийства Меммия, см. Mühll F. L. v. d. Op. cit. P. 86.

Santangelo F. Op. cit. P. 64.

Валерий Максим (III. 2. 18) уверяет, будто Скавр велел надеть на себя доспехи и доставить к месту схватки, где и погиб, хотя еще ок. 90 г. тот был жив (Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P 246. N. 1). Как пишет Т. Ф. Кэрни, «за расправой с Сатурнином можно увидеть умелую руку Скавра» (Carney T. F. Op. cit. P. 43. N. 202).

Shatzman I. Senatorial Wealth and Roman Politics. Bruxelles, 1975. Р. 131–132. Правда, Цицерон (Prov. cons. 19) говорит, что Скавр сторонился (alieni) Мария, но это могло длиться лишь какое-то время, а в некоторых случаях носить лишь демонстративный характер, поскольку, как следует из самого Цицерона, враждебных действий против Мария Скавр не предпринимал.

Среди прочего, можно не сомневаться, и из своих ветеранов (Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 170).

Это был первый бой внутри стен Рима (Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. 153).

Cavaggioni F. Op. cit. P. 158–159. Ф. Каваджони вспоминает об отказе консула 133 г. П. Муция Сцеволы применить силу против Тиберия Гракха (Plut. Tib. Gr. 19. 3; Val. Max. III. 2. 17; Cavaggioni F. Op. cit. P. 147. N. 57), но ситуации достаточно разные — тогда еще не принимался senatus consuLtum ultimum.

Аппиан пишет, будто Эквиций уже вступил в должность (BC. I. 33. 146), т. е. все произошло 10 декабря, что принимается многими учеными, однако с учетом данных сочинения «О знаменитых мужах» (73. 10) весьма вероятно, что описываемые события произошли гораздо раньше, летом, а Эквиций погиб сразу же не по вступлении в должность, а после избрания (Pareti L. Storia di Roma e del mondo Romano. Vol. III. Torino, 1953. P. 512. N. 1; самое позднее — в октябре (Badian E. The Death of Saturninus. P. 101–106). В противном случае получается, что при подавлении мятежа было убито сразу два плебейских трибуна.

Labitzke M. Op. cit. S. 170.

О том, что это была курия Гостилия, пишет Веллей Патеркул (II. 12. 6).

Источники см. Klebs E. Appuleius. Sp. 268.

К слову сказать, Марий оказался первым консулом, выступившим против действующего плебейского трибуна (Piacentin S. A Study of Confiscations of Individual Property, Public Sales, and Fines (509-58 BC). Leiden; Boston, 2021. Р 125). По его стопам, как мы увидим, пойдет Сулла.

Цицерон дает понять, что своего слова сдавшимся Марий не нарушил (Rab. perd. 28).

Моммзен Т. История Рима. Т. II. СПб., 1994. С. 154.

Last H. The Tribunates of Saturninus // CAH. Cambr., 1932. Vol. IX. P. 171–172.

Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P. 249250.

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P 65. Своеобразную позицию занимает Э. Бэдиан: он считает, что именно в конце 100 г. Марий пребывал на вершине славы, поскольку спас Рим не только от внешних врагов, но и от «революции», однако зависть нобилей и репутация «предателя» свели на нет его успехи (Badian E. Marius and the Nobles // Durham University Journal. 1964. Vol. 25. P. 149–150).

Это мнение восходит к суждениям древних авторов, видевших в превосходном воине Марии не просто неловкого, а вредного для государства политика (см. Liv. Per. 80; Vell. Pat. II. 11.1).

Keaveney A. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. Р. 36. Стоит подчеркнуть, что речь о восприятии римлян, а не о том, что германцы имели полную возможность разрушить Рим в действительности.

См., например: Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. Р. 44. N. 205. Еще Т. Моммзен считал отмену законов Сатурнина само собой разумеющейся (Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. C. 155), однако источниками это не подтверждается.

Brunt P. A. The Fall of the Roman Republic and Relates Essays. Oxford, 1988. P. 279.

См. Keaveney A. The Army in the Roman Revolution. L.; N. Y., 2007. Р. 59–60.

Примечательный пример: бывшего плебейского трибуна С. Тиция осудили за то, что, он хранил у себя изображение Сатурнина (Cic. Rab. perd. 24–25; Val. Max. VIII. 1. Damn. 3). Тиций в 99 г. предложил аграрный закон, на который наложили вето другие трибуны (см. MRR. II. P. 2), и высказывалось предположение, что закон имел в виду наделение землей ветеранов Мария (Gruen E. S. Roman Politics and the Criminal Courts, 14978 B. C. Cambr. (Mass.), 1968. Р. 189), однако это не более чем догадка, да и вряд ли поклонник Сатурнина стал бы помогать Марию, который руководил расправой с последним.

Santangelo F. Op. cit. P. 65.

Cic. Brut. 168. В этом походе Гратидий погиб.

Santangelo F. Op. cit. P. 66.

За рвение при попытках вернуть отца из изгнания его сын получил прозвище Пия, т. е. благочестивого (источники см. Münzer F. Caecilius (98) // RE. 1897. Hbd III. Sp. 1221).

Lintott A. W. Political History, 146-95 B. C. // CAH². Cambr., 1994. Vol. IX. P. 101.

А. Пассерини также считал, что Марий уже не был консулом (Passerini A. Caio Mario come uomo politico // Athenaeum. N. S. 1934. Vol. XII. P. 352. N. 2). Но этот скептицизм явно не оправдан. Если Орозий не ошибается, то дело происходило в декабре 99 г., когда Марий еще оставался консулом, а Фурий уже вступил в должность, как и все трибуны, 10 декабря (MRR. II. P. 2). Столь же возможно, что он был трибуном 100 г. (Gabba E. Commento // Appiani bellorum civilium liber primus. Firenzе, 1958. P. 111).

Видимо, как сторонника Сатурнина (Cavaggioni F. L. Appuleio Saturnino: tribunus plebis seditiosus. Venezia, 1998. P. 71–72). Впрочем, весьма вероятно, что всадником Фурий все же остался, поскольку коллега Метелла Нумидийского Метелл Капрарий мог и не утвердить его решения, как это и произошло с Сатурнином и Главцией (см. выше).

Cic. Red. pop. 37. Тут же Цицерон называет Лукуллов, Сервилиев и Сципионов, но никто из них особым влиянием в сенате, насколько известно, тогда не пользовался.

App. BC. I. 33. 148. Дион Кассий (fr. 95. 3) пишет, что Фурий заслужил смерть, поскольку сначала присоединился к Сатурнину и Главции, но затем переметнулся к их противникам, чтобы вредить бывшим соратникам — в частности, он предложил конфисковать имущество Сатурнина (Oros. V. 17. 10).

Cie. Plane. 69; Val. Max. V. 2. 7; de vir. ill. 62. 3.

Liv. Per. 69; App. BC. I. 33. 149. Эпитоматор Ливия, явно преувеличивая, уверяет, будто Метелла приветствовал весь Город (ingenti totius civitatis favore).

Münzer F. Caecilius (97) // RE. 1897. Hbd III. Sp. 1221.

Э. Вальджильо пишет, что родиной культа Кибелы был фригийский Пессинунт, но позднее культ распространился по всей Малой Азии (Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 143). Но позднее Пессинунт, имевший пограничное местоположение, оказался уже на территории Галатии (Ruge W. Pessinus // RE. 1937. Hbd 37. Sp. 1104).

Отъезд Мария сравнивают с отъездом Сципиона Назики (и тоже в Азию) после убийства Тиберия Гракха (Albrecht J. Die Religion der Feldherren Vermittlung und Inszenierung des Krieges in der späten römischen Republik. Stuttgart, 2020. S. 121). Однако Сципион Назика спасался от ненависти сограждан — против него готовили обвинение в суде (Cic. De or. II. 285; Plut. Tib. Gr. 21. 4), тогда как ничего подобного о Марии мы не слышим. Не совсем верно ставить его путешествие в один ряд и с дипломатическим турне Сципиона Эмилиана на Восток (Kallet-Marx R. Hegemony to Empire: The Development of the Roman Imperium in the East from 148 to 62 B. C. Berkeley etc., 1995. P 245. N. 95), поскольку тот, в отличие от Мария, поехал с официальной миссией и посетил куда больше стран. Не уместнее ли тут сравнение с Солоном, отправившимся в странствия после своего архонтата (Plut. Sol. 25–28)?

Возможно, именно Кибеле обещал в начале битвы при Верцеллах Марий совершить гекатомбу (Plut. Mar. 26. 3; Van Ooteghem J. Op. cit. P. 254. N. 2).

См. Габелко О. Л. История Вифинского царства. СПб., 2005. С. 357–367. О. Л. Габелко допускает, что Марий действовал в интересах Никомеда III Вифинского, к которому обращался за помощью еще во время войны с германцами (Diod. XXXVI. 3. 1).

Ballesteros Pastor L. The Meeting between Marius and Mithridates and the Pontic Policy in Cappadocia // Cedrus. 2014. Vol. II. P. 228–229. Надпись с Делоса (CIL I². 845 = III. 7241), в которой, как предполагают, Марий чествуется как посол (legatus), ничего не доказывает, поскольку имя чествуемого не сохранилось.

См., например: Santangelo F. Op. cit. P. 67.

См. Luce T. J. Marius and Mithridatic Command // His-toria. 1970. Bd 19. P. 166–168 (c рассмотрением вопроса). Нередко указывают на известный по надписям из Дельф и Книда закон (рубеж II–I вв.) о предоставлении командования с широкими полномочиями, как предполагается, Марию — еще одно свидетельство его неуемного честолюбия (см. ibid. P. 168 + n. 33 с литературой). Однако подобная трактовка слишком зависит от восстановления текста (имя «адресата» закона отсутствует), и весьма вероятно, что надписи эти отношения к Марию не имеют (Hassall М., Crawford М., Reynolds J. Rome and the Eastern Provinces at the End of the Second Century B. C. // JRS. 1974. Vol. 64. Р 218).

Плутарх об этом не говорит прямо, но его логика угадывается достаточно ясно, а Т. Дж. Люс подобные доводы излагает без обиняков и вполне всерьез (Luce T. J. Op. cit. P. 168).

Б. Макгинг считает, что Марий хотел лишь выяснить возможность войны на Востоке, а не вызвать ее (McGing В. С. The Foreign Policy of Mithridates VI Eupator, King of Pontus. Leiden, 1986. Р. 76).

Т. Дж. Люс предполагает, что Марий направился сразу в Каппадокию для встречи с Митридатом (Luce T. J. Op. cit. P. 168).

Evans R. J. Gaius Marius: A Political Biography. Pretoria, 1994. Р. 127.

Эта точка зрения, разделявшаяся еще Моммзеном (Моммзен Т. Указ. соч. Т. II. C. 154), и ныне имеет сторонников (см. Albrecht J. Op. cit. S. 121).

Valgiglio E. Op. cit. P. 143.

Passerini A. Op. cit. P. 351. А. Пассерини ошибочно пишет, что Марий был кооптирован в эту коллегию, однако у Цицерона (Ep. ad Brut. I. 5. 3) прямо сказано, что Мария сделали авгуром в соответствии с законом Домиция, предполагавшим в данном случае не кооптацию, а избрание; в более поздней своей работе итальянский ученый обратил внимание на этот факт (см. Passerini A. Epigrafia Mariana II Athenaeum. 1939. Vol. 17. P. 57).

Badian E. Marius and the Nobles. P. 150.

Manzo А. «Magnum munus de iure respondendi substinebat». Studi su Publio Rutilio Rufo. Milano, 2016. Р. 13.

Valgiglio E. Op. cit. Р. 47.

Mühll F. L. v. d. De Appuleio Saturnino tribuno plebis. Diss. Basileae, 1906. P. 40.

Carney T. F. Op. cit. Р. 47.

Этой возможности не учел Р. Вайнанд, оспаривая мнение Мюлля о недостоверности рассказа Плутарха на том основании, что отказ шестикратного консула от участия в выборах цензоров бросался в глаза (Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1404).

Слова Мария напоминают сентенцию, приписываемую Титу Манлию Торквату, отказавшемуся от начавшихся успешно для него консульских выборов на 210 г.: «Ни я, став консулом, не перенесу ваших нравов, ни вы — моей власти» (Liv. XXVI. 22. 9. Пер. М. Е. Сергеенко).

См. Albrecht J. Op. cit. S. 30.

То, что Антоний действовал в интересах Мария (Badian E. Caepio and Norbanus. Notes on the Decade 10090 B. C. // Historia. 1957. Bd 6. P. 332), представляется очевидным.

Не приходится сомневаться, что Аквилий попал под суд вскоре по возвращении с Сицилии, где он находился еще в 99 г. (MRR. II. P 4. N. 10), Следует, однако, иметь в виду, что подготовка процесса по обвинению в вымогательствах требовала нескольких месяцев. Учитывая. что Антоний мог быть его защитником только до вступления в должность цензора, не оставлявшую времени для выступлений в судах, процесс, таким образом, состоялся не позднее начала 97 г. Дело же Матриния рассматривалось не ранее 95 г., когда был принят закон Лициния — Муция, на основании которого и выдвигалось обвинение (Cic. Balb. 48).

Labitzke M. Op. cit. S. 184.

Crawford M. H. Roman Republican Coinage. Vol. I. Cambr., 1974. P. 332.

Labitzke M. Op. cit. S. 181–182.

Возможно, в тех краях у него было даже две виллы (D’Arms J. H. The Campanian Villas of C. Marius and the Sullan Confiscations // Classical Quarterly. N. S. 1968. Vol. 18. P. 186).

На брак сына Мария и дочери Красса неоднократно указывается у Цицерона: Balb. 49; De orat. I. 66; III. 8; Brut. 211; Att. XII. 49. 2; XIV. 8. 1.

Э. Бэдиан относит брак к 93 или даже 94 г. (Badian E. Caepio and Norbanus. P. 329), но Р. Эванс возражает, что все-таки вероятнее датировать его 92 г., когда Марий-младший надел мужскую тогу (Evans R. J. Op. cit. P. 150. N. 45), как то считал еще Ф. Мюнцер (Münzer F. Marius (15) // RE. 1930. Hbd 28. Sp. 1812).

Labitzke M. Op. cit. S. 184 (эта идея восходит к: Badian E. Caepio and Norbanus. P. 329).

См. Короленков А. В. Процесс Рутилия Руфа и его политический контекст // ВДИ. 2014. № 3. С. 70–71 (с указанием литературы).

Консул 95 г., не путать со Сцеволой Авгуром.

См. Manzo А. Op. cit. Р. 14–26 (с источниками и литературой).

См. Короленков А. В. Процесс Рутилия Руфа… С. 71–73.

Литературу см. Короленков А. В. Марий. Цинна и Метеллы // ВДИ. 2013. № 4. С. 117. Прим. 39.

См. Короленков А. В. Процесс Рутилия Руфа… С. 69–71.

Э. С. Груэн пишет, что Метеллы были готовы помочь Рутилию, но он отказался от их поддержки, отклонив предложение Антония и Красса выступить его защитниками (Gruen E. S. Roman Politics and the Criminal Courts, 149-78 B. C. Cambr. (Mass.), 1968. Р. 205). Однако принадлежность обоих ораторов к группировке Метеллов отнюдь не очевидна, а о предложениях Рутилию с их стороны в источниках не сообщается (см. Короленков А. В. Процесс Рутилия Руфа. С. 71–72. Прим. 76).

К несчастью, аргументация Рутилия нам неизвестна (Manzo A. Op. cit. P. 92).

Нежелание Рутилия говорить именно так вызвало глубокое сожаление Цицерона (De or. I. 229–231), отлично знавшего, как можно воздействовать на судей.

«Возможно, Рутилий был более маргинальной политической фигурой, чем [это] зачастую считается» (Mouritsen Н. Italian Unification: a Study in Ancient and Modern Historiography. L., 1998. Р. 115. N. 16).

См. Münzer F. Livius (18) // RE. 1926. Hbd 25. Sp. 866880 (с указанием источников). В трактовке реформ Друза я следую Х. Моритсену: Mouritsen Н. Italian Unification: a Study in Ancient and Modern Historiography. L., 1998. Р. 115–127.

Badian E. Foreign Clientele (264–70 B. C.). Oxford, 1958. Р. 224.

Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. Р. 51.

См. Mouritsen Н. Op. cit. Р. 129–133.

Э. Бэдиан безо всяких уточнений пишет о Марии как о «друге equites», т. е. всадников (Badian E. Op. cit. Р. 224), что вряд ли корректно, учитывая разнородность всадничества и, соответственно, интересов разных его представителей (см. Егоров А. Б. Социально-политическая борьба в Риме в 80-е гг. I в. до н. э. (К истории диктатуры Суллы) // Социальная борьба и политическая идеология в античном мире. Л., 1989. C. 124–125).

Плутарх ошибочно рассматривает Бокха как нумидийского царя (см. Plut. Sulla. 3. 2; Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 147).

Впрочем, датировка этих событий кануном Союзнической войны не очевидна: Drummond A. The Ban on gentiles Holding the Same Priesthood and Sylla’s Augurate // Historia. 2008. Bd 57. P. 400–401. N. 166.

Fröhlich F. Cornelius (392) // RE. 1900. Hbd 7. Sp. 1529.

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 185.

Keaveney A. Sulla. The Last Republican. L.; N. Y., 2005. P. 40.

Letzner W. Lucius Cornelius Sulla. Versuch einer Biographie. Münster, 2000. S. 109.

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 69.

Stein-Hölkeskamp E. Macht, Memoria und Monumente. Marius, Sulla und der Kampf um den öffentlichen Raum // Klio. 2013. Bd 95. S. 438–439.

См., например: Assenmaker P. De La victoire au pouvoir: Développement et manifestations de l’idéologie impératoriale à l’époque de Marius et Sylla. Bruxelles, 2014. Р. 132.

См. Klebs E. Bocchus (1) // RE. 1899. Bd III. Sp. 578.

Именно троном это кресло порой и называют (Assenmaker P. Op. cit. Р. 132. N. 139). В. Лецнер ошибочно пишет, что в руке Бокха не лавровая, а пальмовая ветвь, а также что Сулла восседает в курульном кресле (Letzner W. Op. cit. S. 110), которое выглядит совсем по-другому, да и лицу квесторского ранга оно не полагалось.

Klebs E. Op. cit. Sp. 578.

Assenmaker P. Op. cit. Р. 131.

Keaveney A. Op. cit. P. 38.

Напомним, что в начале 90-х гг. Сулла проиграл выборы в преторы, став им лишь со второго раза (Plut. Sulla. 6. 2–5).

Drummond A. Op. cit. P. 400.

Аппиан (ВС. I. 41. 183) неверно пишет о р. Лирис, хотя ошибка не столь уж велика, поскольку Толен был притоком Лириса (Dart K. J. The Social War, 91 to 88 BCE. A History of the Italian Insurgency against the Roman Republic. L.; N. Y., 2014. Р. 135).

Dart K. J. Op. cit. Р. 135–137 (c указанием источников).

De Sanctis G. La guerra sociale. Firenze, 1976. P. 56–57.

Ошибочная форма имени «Попедий» (Nesselhauf H. Q. Poppaedius Silo // RE. 1953. Hbd 43. Sp. 78).

Van Ooteghem J. Caius Marius. Bruxelles, 1964. P. 273. Правда, этот автор вслед за Плутархом относит описанную встречу ко времени после битвы, хотя куда вероятнее обратное — как показывает история войн, обычно подобные «братания» происходили до сражений, а не после.

На параллель переговоров Попедия с Марием и Цепионом указывалось уже давно (Nesselhauf H. Op. cit. Sp. 80).

Luce T. J. Marius and Mithridatic Command // Historia. 1970. Bd 19. P. 184.

De Sanctis G. Op. cit. Р. 64 + n. 52.

Возможно, под упомянутыми у Плутарха марсами подразумеваются представители не этого племени, а повстанцы вообще независимо от их племенной принадлежности (Dart K. J. Op. cit. P. 139), в том числе и марруцины.

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 195.

Van Ooteghem J. Op. cit. P. 272–273.

Gabba E. Commento // Appiani bellorum civilium liber primus. Firenzе, 1958. P. 141. Стоит также учитывать, что Сулла был легатом не Рутилия Лупа, а Луция Цезаря (App. BC. I. 40. 179).

Labitzke M. Op. cit. S. 196.

Hinard F. Sylla. P., 1985. P. 54 (удивляться не приходится, учитывая слепое преклонение Ф. Инара перед ненавидевшим Мария Суллой).

Passerini A. Caio Mario come uomo politico // Athenaeum. N. S. 1934. Vol. XII. P. 357. А. Пассерини считает такой переход в изложении Плутарха неожиданным, однако все объясняется очень легко: имевшийся у него материал просто не подтверждал нелестных оценок Мария, каковое противоречие осознавал и сам писатель, начавший рассказ об успехах полководца словами ού μήν άλλα — «тем не менее», «однако».

Куда менее вероятно, что сенат отстранил Мария от командования из-за его симпатий к италийским повстанцам (Carney T. F. A Biography of Marius. Assen, 1961. P. 52) — таковые в источниках не просматриваются (Luce T. J. Op. cit. P. 184–185).

См. Carney T. F. The Death of Marius // Acta classica. 1958. Vol. 1. P. 120–122.

Schur W. Das Zeitalter des Marius und Sulla. Leipzig, 1942. S. 122. Это следует из сообщения Орозия (V. 18. 24) о том, что Катон командовал «мариевыми войсками».

Ф. Мюнцер предполагает источником этой клеветы мемуары Суллы (Münzer F. Marius (15) // RE. 1930. Hbd 28. Sp. 1812), однако равным образом им мог быть, например, и анналист Корнелий Сисенна.

Плутарх (Sulla. 24. 7) пишет о 150 000 убитых, Валерий Максим (IX. 2. Ext. 3) и Мемнон (31.4).) — о 80 000.

Keaveney A. Sulla, Sulpicius and Caesar Strabo // Latomus. 1979. T. 38. P. 452–453.

См. Короленков А. В. Первая гражданская война в Риме. СПб., 2020. С. 65–66.

Она досталась ему по жребию (App. BC. I. 55. 241), однако это было скорее формальностью, ибо процедура жеребьевки допускала определенные манипуляции (см. Taylor L. R. Roman Voting Assemblies From the Hannibalic War to the Dictatorship of Caesar. Ann Arbor, 1966. P. 73).

Источники см.: MRR. II. Р 41.

В источниках говорится о 35, но на деле, очевидно, имелись в виду не все трибы, а только сельские, т. е. 31 (литературу см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 223. Прим. 215).

Литературу см. Короленков А. В., Хрусталёв В. К. Сулла и народные собрания в 88 г. до н. э. // Античный мир и археология. Саратов, 2023. Вып. 21. С. 183. Прим. 6.

К этому добавляют и другие соображения: «Марий, который, с одной стороны, наверняка понимал, что его позиции в римском обществе во время Союзнической войны ослабели, был, с другой стороны, разочарован еще и тем, что столь масштабное и важное командование досталось представителю ненавистной ему аристократии» (Letzner W. Lucius Cornelius Sulla. Versuch einer Biographie. Münster, 2000. S. 132). Перед нами пример живучести упрощенных представлений о Марии: как мы уже видели, рассуждения об ослаблении позиций последнего основываются лишь на сомнительном утверждении Плутарха (Mar. 33. 1), а его вражда со многими нобилями не означает ненависти ко всей аристократии. До сих пор пишут и о давней неприязни между Марием и Суллой (см. Vervaet F. J. The High Command in the Roman Republic. The Principle of the summum imperium auspiciumque from 509 to 19 BCE. Stuttgart, 2014. P 174).

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 78–84.

Возможно, именно это и имеет в виду Аппиан (BC. I. 56. 247), когда пишет, что Сулла удалился как бы для обсуждения ситуации (Σύλλας δ’ ώς βουλευσόμενος ύπεχώρει).

Не раз высказывалось мнение, будто Марий обещал Сулле не добиваться командования на Востоке, однако ни прямо, ни косвенно источниками оно не подтверждается (Короленков А. В. Указ. соч. С. 87. Прим. 122).

Bringmann К. Krise und Ende der römischen Republik (133-42 v. Chr.). B., 2003. S. 61. Правда, Плутарх уверяет, будто у Сульпиция было на содержании 3000 вооруженных сторонников, однако достоверность этого сообщения более чем сомнительна (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 82–83).

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 90. Прим. 133.

Rafferty D. Provincial Allocations in Rome 123–52 BCE. Stuttgart, 2019. Р. 62.

Предполагают, что это возмутило многих сенаторов (Vervaet F. J. Op. cit. P. 174), однако молчание враждебных Марию источников заставляет быть осторожнее: Валерий Максим (IX. 7. Mil. Rom. 1) отмечает, будто воины Суллы не захотели переходить под командование Мария, коль скоро он не занимал никакой должности (nullo in honore versaretur) и был частным лицом (privatus). Однако Марий после назначения проконсулом должность получил и потому частным лицом уже не являлся. Весьма вероятно, что перед нами позднейшее объяснение, а недовольство воинов, как мы увидим, на деле обусловливалось куда более «материальными» причинами.

Вряд ли для этого пришлось оказывать давление на комиции, как нередко считается (см. литературу: Короленков А. В. Указ. соч. С. 89. Прим. 131) — популярность Мария, судя по речам Цицерона перед народом, была велика и десятилетия спустя, что же говорить о 88 г.!

У Валерия Максима (IX. 7. Mil. rom. 1) и Орозия (V. 19. 4) речь идет о легате Мария Гратидии, которого Орозий называет «первой жертвой гражданской войны».

О них также см. Plut. Маг. 35. 7.

Обзор точек зрения см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 96. Прим. 157.

App. BC. I. 57. 253. Вероятно, это были военные трибуны и легаты сената (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 93–95).

Badian E. Waiting for Sulla // JRS. 1962. Vol. 52. P. 54–55.

Keaveney A. What Happened in 88? // Eirene. 1983. Vol. 20. P. 67.

Флор (III. 21. 7) упоминает в связи с этими событиями и Публия Альбинована как соратника Мария и Сульпиция.

Также см. Plut. Маг. 35. 7. Более чем сомнительное сообщение, см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 426–427.

Meier Ch. Res publica amissa. Eine Studie zu Verfassung und Geschichte der späten römischen Republik. Wiesbaden, 1988. S. 224.

Bauman R. A. The hostis Declarations of 88 and 87 B. C. // Athenaeum. N. S. 1973. Vol. 51. P. 277. Источники о senatus consultum ultimum после взятия Рима не сообщают. Тем не менее многие ученые считают, что он был принят (литературу см. Короленков А. В. Первая гражданская война в Риме. СПб., 2020. С. 106. Прим. 192).

Во всяком случае, подобная мера в источниках упоминается впервые (Bauman R. A. Op. cit. P. 270 + n. 1 c указанием литературы).

Также см.: Cic. Brut. 168; Liv. Per. 77; Val. Max. I. 5. 5, III. 8. 5; Flor. III. 21. 8.

Plut. Sulla 10. 1; App. BC. I. 60. 271; Diod. XXXVII. 29. 3; Val. Max. I. 5. 5; III. 8. 5.

Vell. Pat. II. 19. 1; Короленков А. В. Указ. соч. С. 107 + прим. 196 (с библиографией).

Liv. Per. 77; Vell. Pat. II. 19. 1; Val. Max. VI. 5. 7; Plut. Sulla 10. 2; App. BC. I. 60. 271; Oros. VI. 19. 6.

Carney T. F. The FLight and ExiLe of Marius // Greece and Rome. 2^nd Ser. 1961. Vol. 8. Р. 98.

Так, видимо, называлось не само имение, как то мы видим у Плутарха, а местность в Лации к югу от 12-го ми-левого столба (см. Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 165–166), где оно находилось (Weynand R. Marius // RE. 1935. Splbd VI. Sp. 1411).

Стоит уточнить, что поместье находилось рядом с Остийской дорогой (Valgiglio E. Op. cit. P. 166).

Carney T. F. The Flight and Exile. P. 106.

Возможно, в тех краях у Мария была вилла (Passerini A. Caio Mario come uomo politico // Athenaeum. N. S. 1934. Vol. XII. P. 372).

Carney T. F. The Flight and Exile… P. 108–109.

Аппиан рассказывает, что уже после пребывания в Минтурнах Марий прятался от преследовавших его всадников в какой-то хижине и спасся благодаря тому, что заставил рыбака отплыть на лодке в море (ВС. I. 62. 277–278). Это живо напоминает рассказ Плутарха о Марии и рыбаке, хотя детали существенно различаются. Однако порядок изложения у Плутарха признается учеными более предпочтительным (Ensslin W. Appian und die Liviustradition zum ersten Bürgerkrieg // Klio. 1926. Bd 20. S. 428–429).

Liv. Per. 77; Val. Max. II. 10. 6; Veil. Pat. II. 19. 3–4; Plut. Mar. 39. 1–4; App. ВС. I. 61.

Имеется в виду храм Юпитера (Carney T. F. The Flight and Exile… P. 110 + n. 1).

См. Passerini A. Op. eit. P. 371.

Carney T. F. The Flight and Exile. P. 109. Впрочем, по мнению Р. Вайнанда, в этой истории есть историческое зерно, хотя ученый и признает, что «молчание Цицерона обращает на себя внимание» (Weynand R. Op. cit. Sp. 1414), не объясняя, однако, его причин.

Carney T. F. The Flight and Exile… P. 109.

Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1987. С. 156.

На Сицилии была два квестора, в Сиракузах и Лилибее. Здесь речь явно о втором (Carney T. F. The Flight and Exile. P. 112).

См.: Короленков А. В. Указ. соч. С. 130–131 (с библиографией).

Не менее вероятно, что речь шла лишь о нейтралитете Секстилия (Weynand R. Op. cit. Sp. 1415).

Короленков А. В. Указ. соч. С. 131 (с библиографией).

В тех краях их было множество (Valgiglio E. Op. cit. P. 188).

В заливе Малый Сирт, ныне Керкенна.

См.: Короленков А. В. Первая гражданская война в Риме. СПб., 2020. С. 114–144.

Аппиан (ВС. I. 66. 305) пишет о 500, Плутарх (Mar. 41. 3) и Граний Лициниан (16F) о 1000 человек, сопровождавших Мария. Условность этих цифр очевидна, но ясно, что речь идет не более чем о нескольких сотнях воинов. Вероятно, среди них было немало живших в Африке ветеранов (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 145. Прим. 70).

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. Р. 88.

Sordi M. La fuga di Mario nell’88 e gli Etruschi d’Africa // Klio. 1991. Bd 73. Р. 411–412.

Badian E. Foreign Clientelae (264-70 B. C.). Oxford, 1958. Р. 238.

Граний Лициниан (17F) обобщенно пишет о легионе из добровольцев (legio voluntariorum).

О приглашении Мария также см. Liv. Per. 79;.

Bulst Ch. M. Cinnanum Tempus: A Reassessment of the Dominatio Cinnae // Historia. 1964. Bd 13. P. 309.

Автор поздних Гроновиевых схолий (286 St.) и вовсе пишет о создании Марием целых легионов (!) из освобожденных рабов, причем еще в Африке.

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 428–429 (с библиографией).

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 226.

Некоторые ученые, впрочем, рассказу Плутарха доверяют. См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 146–147 (с библиографией).

В переводе С. А. Ошерова говорится, будто Цинна «назначил» Мария проконсулом (Плутарх. I. С. 481), но в оригинале таких слов нет.

Katz B. R. The Siege of Rome in 87 B. C. // CPh. 1976. Vol. 71. P. 335. N. 28.

Liv. Per. 79; App. BC. I. 67. 308; Oros. V. 19. 17.

Граний Лициниан (18F) даже называет имя изменника (мало, впрочем, что говорящее), некоего Валерия, Плутарх же пишет просто об измене, ничего не уточняя (Mar. 42. 3).

Bennett H. Cinna and His Times. A Critical and Interpretative Study of Roman History during the Period 8784 BC. Diss. Ph. D. Menasha, 1923. Р. 18–19.

О причинах этого см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 151–152.

Schur W. Das Zeitalter des Marius und Sulla. Leipzig, 1942. S. 138.

Liv. Per. 80; Gran. Lic. 20–21F; App. BC. I. 68. 309–310; Dio Cass. Fr. 102. 7.

Gelzer M. Cn. Pompeius Strabo und der Aufstieg seines Sohnes Мagnus. B., 1942. S. 19.

Gran. Lic. 21–22F; Oros. V. 19. 18. Не исключено, впрочем, что число жертв эпидемии сильно преувеличено (Long J. The Decline of the Roman Republic. Vol. II. L., 1866. Р 241).

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 158–159 (с источниками и литературой).

Veil. Pat. II. 21. 3; Plut. Pomp. 1. 2; Gran. Lic. 22–23F; Obseq. 56а.

Именно о них скорее всего идет речь в эпизоде с переходом на сторону Цинны воинов Октавия (Plut. Mar. 42. 5–6). См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 159–160 (с источниками и литературой).

Bennett H. Op. cit. P. 20 + n. 99.

Скорее всего не потому, что Цинна обещал им свободу (App. BC. I. 69. 316; de vir. ill. 69. 1), это крайне маловероятно (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 427–428), а просто спасаясь от голода. Другое дело, что свободу они обретали самим фактом побега. Бежали к Цинне, очевидно, и свободные бедняки.

Diod. XXXVIII. 3; Veil. Pat. II. 22. 2; App. BC. I. 70. 318–319.

Правда, чуть ниже Аппиан (ВС. I. 71. 326), нимало не смущаясь противоречием, пишет, будто Цинна и Марий гарантировали Октавию безопасность, но достоверность этого сообщения более чем сомнительна. См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 163–164 (с обзором мнений).

У Плутарха Марий отказывается войти в Город до отмены решения об изгнании, «прикрывая гнев иронией» (Mar. 43. 3). Об иронии Мария пишет и Аппиан (BC. I. 70. 323).

Carney T. F. The Flight and Exile of Marius // Greece and Rome. 2^nd Ser. 1961. Vol. 8. Р. 121.

Neumann C. Geschichte Roms während des Verfalls der Republik. Bd I. Breslau, 1881. S. 555.

Плутарх пишет, будто Марий пьянствовал из страха перед бессонницей (Mar. 45. 6).

Эту версию принимают многие ученые (см. Короленков А. В. Первая гражданская война в Риме. СПб., 2020. С. 188–189 + прим. 95).

De Martino F. Storia della costituzione romana. Vol. III. Napoli, 1973. P. 76.

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 189. Прим. 96.

Smith Т. Elections in the Time of Cinna // Historia. 2021. Bd 70. P. 43–45.

Gabba E. Commento // Appiani bellorum civiLium Liber primus. Firenzе, 1958. P. 195 (со ссылками на другие источники).

Plut. Mar. 43. 7; Flor. III. 21. 12–17; App. BC. I. 70. 322–323.

Val. Max. VIII. 9. 2; IX. 2. 2; Plut. Mar. 44. 1–7; Lucan. II. 121–124; Flor. III. 21.13; App. BC. I. 72. 333–335.

Цицерон называет виновником гибели Антония Цинну (Tusc. V. 55), но в этом пассаже он приписывает ему ответственность за гибель и Гнея Октавия, и Публия Красса, и Луция Цезаря, Цезаря Страбона, но не упоминает Луция Мерулу, которому Цинна явно мстил за то, что Мерула стал консулом вместо него (Gruen E. S. Roman Politics and the Criminal Courts, 149-78 B. C. Cambr. (Mass.), 1968. Р. 231). Иначе говоря, Цицерон просто изображал Цинну как главного виновника репрессий, называя первые пришедшие на память имена. Кроме того, он при всех своих претензиях к Марию не склонен был преувеличивать роль арпината, земляка и родственника, такого же, как и он сам, «нового человека», в расправах 87–86 гг., напрямую обвинив его лишь в смерти Катула (Cic. Nat. deor. III. 81).

Эту идею высказывал еще Э. Бэдиан (Badian E. Caepio and Norbanus. Notes on the Decade 100–90 B. C. // Historia. 1957. Bd 6. P. 331–333, 343–344), хотя его аргументация, как кажется, нуждается в значительной корректировке.

Вкратце этот рассказ приводится у Флора (III. 21. 16), но без указания, что теперь стали убивать всех, на чьи приветствия Марий не отвечал. О подобной «технике» «опознания» жертв, не называя имен, пишут и другие авторы: Dio Cass. Fr. 102. 10; Aug. De civ. Dei. III. 27).

Carney T. F. The Death of Ancharius // Hermes. 1960. Bd 88. P. 382–384.

Также см.: Labitzke М. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 234. Тем не менее эту риторическую версию всерьез восприняли многие антиковеды, литературу см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 171. Прим. 19.

Возможно, 1 января казнили и Анхария (Carney T. F. The Death of Ancharius. P. 383 — жертвоприношение, которое совершал Марий на Капитолии, было в таком случае связано с его вступлением в консульскую должность).

Рассмотрение вопроса см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 171–172.

App. BC. I. 74. 341; Diod. XXXVIII. 4. 2–3; Schol. Bern. ad Lucan. II. 173.

Обзор мнений см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 173.

Cic. Tusc. disp. V. 56; Plut. Mar. 44. 8. Диодор (XXXVIII. 4. 3) пишет, будто Катул явился к Марию сам, однако версия Цицерона и Плутарха представляется куда более вероятной (Bennett H. Op. cit. P. 27. N. 15).

Diod. XXXVIII. 4. 3; Vell. Pat. II. 22. 4; Val. Max. IX. 12. 4; Plut. Mar. 44. 8; App. BC. I. 74. 342.

Vell. Pat. II. 22. 2; Val. Max. IX. 12. 5; App. BC. I. 74. 342.

Keaveney A. Who were the Sullani? // Klio. 1984. Bd 66. Р. 115–117 (с указанием источников).

Bulst Ch. M. Op. cit. P. 314.

Об этом упоминает лишь Лукан (II. 101), что и неудивительно — гибель сотен и тысяч простых людей римскую верхушку волновала куда меньше, чем смерть хотя бы одного консуляра.

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 175–176.

Klebs E. Atilius (38) // RE. 1896. Bd II. Sp. 2098 (консул 106 г.).

Plut. Mar. 43. 4–5; Sert. 5. 7; Oros. V. 19. 24. Этот этноним производят от названия различных племен в Иллирии, Греции, Африке, Испании; по другому мнению, оно возникло по аналогии с наименованием воинской обуви (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 184. Прим. 76).

Santangelo F. Marius. L.; N. Y., 2016. P. 92.

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 428 + прим. 109.

Gerrish J. Sallust’s Histories and Triumvirat Historiography. Confronting the End of History. L.; N. Y., 2019. Р. 75–76, 112, 120.

Plut. Mar. 44. 10; Sert. 5. 7. Аппиан (BC. I. 74. 344) и Орозий (V. 19. 24) сообщают об этом, не упоминая об участии Сертория. Многие ученые считают, что беглых рабов перебили еще при жизни Мария, что, однако, более чем сомнительно (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 185. Прим. 79).

См. Короленков А. В. Указ. соч. С. 184–186.

Carney T. F. Plutarch’s Style in the Marius // Journal of Hellenic Studies. 1960. Vol. 80. Р. 26–27.

Valgiglio E. Commento // Plutarco. Vita di Mario. Firenze, 1967. P. 212.

Carney T. F. Plutarch’s Style… Р. 27.

Carney T. F. The Death of Marius // Acta classica. 1958. Vol. 1. P. 121.

Посейдоний был одним из послов Родоса, однако цель посольства неизвестна (Valgiglio E. Op. cit. P. 213).

Автор сочинения «О знаменитых мужах» (67. 6) осторожно пишет о самоубийстве Мария, что так лишь «передают некоторые» (не упоминая, впрочем, о возможности его естественной смерти). Исследователи эту версию единодушно отвергают (см. Короленков А. В. Указ. соч. С. 189. Прим. 98).

Carney T. F. The Death of Marius. P. 119–120.

13 января: Liv. Per. 80; Flor. III. 21. 17; 17 января: Plut. Mar. 46. 6.

Dyck A. R. Commentary // Cicero. Pro Sexto Roscio / Ed. A. R. Dyck. Cambr., 2010. P. 103.

Labitzke M. Marius. Der verleumdete Retter Roms. Münster, 2013. S. 247.

Syme R. Sallust. Los Angeles; Berkeley; London, 1964. P. 176.

Werner V. Quantum bello optimus, tantum pace pessimus. Studien zum Mariusbild in der antiken Geschichtsschreibung. Bonn, 1995. S. 213. Сам Цицерон даже написал поэму о Марии (Cic. Leg. I. 1) — впрочем, столь же посредственную, сколь и большинство его поэтических творений.

В подлиннике сказано весьма замысловато, «не выродившимся» (non degeneri).