Польское восстание 1830–1831 годов — один из самых интересных эпизодов истории первой половины XIX века. Причем в контексте не только российской и польской, но и европейской истории. Восставшие поляки отвлекли на себя силы Российской империи и в значительной степени помешали Петербургу энергично отреагировать на потрясения, происходившие в это время в Западной Европе. В итоге Николай I был вынужден смириться с итогами революций во Франции и Бельгии, которым изначально планировал активно противодействовать, и заняться внутренними проблемами своей огромной державы.

До 1830 года Царство Польское обладало в составе Российской империи широкой автономией, имело свое собственное правительство, законы и армию. Именно поэтому мы с равным на то основанием можем называть события 1830–1831 годов как «польским восстанием», так и «российско-польской войной».

Термин «война» в названии книги указывает еще и на то, что ее автор сосредотачивается на боевых действиях, в значительной степени оставляя в стороне политические процессы.

Именно эта, военная сторона событий 18301831 годов хуже всего знакома отечественному читателю. Серьезные исследования на данную тему были опубликованы на русском языке более полутора веков назад, с тех пор не переиздавались и являются не только труднодоступными, но и в значительной степени устаревшими. Это легко объяснимо — наибольшее внимание боевые действия привлекают в тот период, когда их опыт является актуальным для настоящего и будущего. После того, как во второй половине XIX века индустриальная эпоха начала кардинально менять облик войны, кампания 1831 года в значительной степени утратила свою актуальность.

Иной точки зрения придерживался знаменитый военный историк конца XIX века Герман Кунц (1847–1905). Участник Немецкой войны 1866 года и Франко-германской войны 18701871 годов, он вышел в отставку в 1888 году в звании майора и целиком посвятил себя исследовательской и литературной деятельности. В течение следующих полутора десятилетий из-под его пера вышло множество работ, посвященных кампаниям второй трети XIX века, включая Крымскую войну, войны за объединение Италии 1848–1849 и 1859 годов, войны за объединение Германии 1860-х годов. Большая часть его произведений была посвящена Франко-германской войне. В 1890 году увидела свет его книга о русско-польской войне 1831 года. Кунц тщательно работал с источниками, стремясь опираться на материалы всех сторон конфликта и критически анализируя данные. Будучи профессиональным военным, он, помимо всего прочего, стремился извлечь из прошлого уроки для грядущих кампаний. В конце XIX века одним из потенциальных театров военных действий с немецкой точки зрения являлась как раз русская Польша.

Работа Кунца является весьма качественным описанием боевых действий кампании 1831 года и с этой точки зрения не устарела по сегодняшний день. Важным преимуществом книги является то, что она написана весьма живым, местами даже эмоциональным языком. Автор не стремится воздерживаться от оценок действий сторон, порой весьма хлестких и жестких, однако всегда аргументирует свою точку зрения. Он подробно разбирает ошибки как российских, так и польских военачальников; не принадлежа ни к одной из противоборствующих партий, Кунц не испытывает нужды в том, чтобы приукрашивать реальность, и является достаточно объективным исследователем.

Работа издается с небольшими сокращениями — фрагменты, в которых автор рассуждает об актуальности опыта 1831 года с точки зрения военного искусства конца XIX века, не имеют прямого отношения к теме исследования и поэтому были опущены при переводе.

Данная книга представляет собой попытку по возможности кратко и ясно описать военные события 1831 года. Изучение этой кампании несколько затруднено для обычного читателя, поскольку не существует ее официальной истории ни на русском, ни на польском языке, а множество источников своей пылкой пристрастностью порой затуманивают происходившее.

Задачей автора было распутать клубок противоречащих друг другу сообщений и установить истину. Для этого потребовалось весьма тщательное критическое расследование, которое вряд ли окажется по силам отдельному читателю.

Я льщу себя надеждой на то, что смог сохранить объективность в процессе критического анализа событий. Кампания 1831 года плохо известна у нас, однако весьма поучительна. Я постарался внести свой вклад в ее изучение, необходимое германским и австрийским офицерам еще и потому, что данная война может преподать множество актуальных уроков и принести непосредственную пользу. Ведь не случайно говорят о том, что при подготовке к вероятной войне необходимо хорошо знать театр будущих военных действий и те события, которые разворачивались на нем в прошлом.

Сегодня молодые офицеры настолько заняты потребностями практической службы, что у них остается мало времени для военно-исторических штудий. В высшей степени желательно упростить такие штудии, поскольку знания военной истории — единственный фундамент, на котором солдат может успешно возвести здание собственного мастерства. Моя задача как раз и заключается в том, чтобы распространять в широких кругах сведения о новейшей военной истории.

Созданное на Венском конгрессе Царство Польское насчитывало в 1830 году 4 137 600 жителей. Под российским управлением страна быстро развивалась во всех отношениях, материальное благосостояние росло, финансы были упорядочены. Если в 1816 году государственные доходы составляли лишь 12 миллионов марок, то к 1829 году они достигли 44 миллионов. Торговля и земледелие процветали, их положение улучшалось с каждым годом. В Варшаве, насчитывавшей в 1814 году менее 80 тысяч жителей, в 1830 году проживало 130 тысяч человек. Процентная ставка по займам упала с 8-10 до 5 процентов — обстоятельство, весьма важное в польских условиях. В Польше имелось свое правительство, свой парламент и своя армия. Последняя состояла из следующих подразделений:

а) пехота: гвардейский гренадерский полк, 4 егерских полка, 8 линейных полков, ветеранский полк — всего 14 полков двухбатальонного состава;

b) кавалерия: полк гвардейских конных егерей, 4 уланских полка, 4 полка конных егерей — всего 9 полков по 4 эскадрона в каждом, а также два жандармских эскадрона;

c) артиллерия: 6 обычных батарей по 12 орудий, 3 конные батареи по 8 орудий, 10 ракетных установок = 106 орудий;

d) саперы — один батальон.

Вся польская армия насчитывала в общей сложности 28 батальонов пехоты по 850 штыков в каждом, 38 эскадронов кавалерии по 150 сабель, саперный батальон (850 солдат) — в общей сложности 23 800 штыков, 6840 сабель, 106 орудий.

Как и везде при описании этой войны, мы говорим о штатной численности подразделений, поскольку реальное количество солдат не всегда можно в точности установить — в особенности в случае поляков из-за наличия многочисленных вольных стрелков и партизан, которые в дальнейшем составили значительную часть польской армии.

Многие из вышеперечисленных польских соединений размещались в самой Варшаве: гвардейские конные егеря, гвардейские гренадеры, 4-й пехотный полк, гренадерские роты всех остальных пехотных полков, а также саперный батальон — в общей сложности 5 батальонов, 4 эскадрона, 22 роты (8925 штыков и 720 сабель).

Из русских войск в Варшаве размещались только 4 батальона и 12 эскадронов, составлявших гвардию великого князя Константина Павловича. Артиллерия этой группировки находилась за пределами Варшавы — в Горе на Висле и в Скирневицах. Русская группировка в Варшаве насчитывала около четырех тысяч штыков и 2200 сабель.

Великий князь Константин неизменно относился к польской армии с большим расположением. Он обеспечил ей высокий уровень подготовки, придавал большое значение индивидуальному обучению солдат, и в итоге польские подразделения значительно превосходили русских в сфере умелого использования условий местности и огневого боя.

Восстание вспыхнуло в Варшаве вечером 29 ноября 1830 года. План заговорщиков заключался в том, чтобы умертвить великого князя Константина, разоружить русские подразделения, захватить арсенал и тем самым одним ударом взять власть в свои руки. Выполнить эту программу не удалось — частью из-за нерешительности заговорщиков, частью потому, что не все польские части пожелали нарушить присягу. Масса недовольной молодежи устроила мятеж; у них у всех не хватало опыта, у многих знаний и даже характера. Если бы великий князь не потерял голову, если бы он энергично использовал той ноябрьской ночью свои прекрасные русские подразделения и оставшихся верными ему поляков, то скорее всего ему удалось бы подавить восстание в зародыше. Однако великий князь практически не использовал в бою русские части, а отошел вместе с ними и фактически отказался от попыток справиться с мятежом.

Вся безнадежность восстания стала очевидной уже в момент его начала. Восставшие не смогли создать сильного и общепризнанного правительства. Более опытных и мудрых поляков отпугнула необузданность повстанцев, старые польские офицеры считали безумием начинать борьбу против русского колосса, не имея уверенности в иностранной поддержке.

Единственным человеком, пользовавшимся доверием всей Польши и в особенности польской армии, был генерал Хлопицкий. Уже достигший 60-летнего возраста, но крепкий и закаленный в боях, хладнокровный и бесстрашный, он являлся выдающимся военачальником. Скука мирной службы была ему не по душе; когда однажды во время вахтпарада великий князь Константин сделал ему замечание из-за солдата, одетого не по уставу, Хлопицкий немедленно подал в отставку и остался при своем решении, несмотря на попытки великого князя всеми возможными способами примириться с заслуженным генералом. Хлопицкий являлся солдатом до мозга костей, он был невысокого мнения о деятельности революционной польской молодежи, достаточно долго служил под началом Наполеона и знал цену искусной, хорошо обученной армии. В возможность успешной борьбы против России он не верил.

Этот человек сам вызвался быть диктатором. Многие польские генералы и старшие офицеры, а также влиятельные немолодые дворяне разделяли его взгляды. Их замысел заключался в том, чтобы как можно скорее заключить с российским императором выгодный мир, обеспечив польской конституции более прочную основу, чем ранее, и освободив Польшу от присутствия русских войск. Хлопицкий стал в известном смысле воплощением этой партии, включавшей в себя, однако, весьма разнородные течения; она хотела подчинить себе все мятежные элементы и поддерживать порядок и спокойствие. Она не думала о том, чтобы завоевывать Литву, Волынь или Украину, она вообще не хотела сильно злить российского императора и надеялась договориться с ним. При этом она была готова храбро сражаться, если схватка станет неизбежной, однако лишь во имя чести и лишь силами кадровых частей, а не восставшей толпы, к которой испытывала глубочайшее презрение.

Могущественной аристократической партии противостояли демократы, желавшие освободить всю Польшу до самых крайних когда-либо достигавшихся ею пределов. Эти люди позволяли фантазиям руководить собой. Лидером демократов был Лелевель; их основу составляла молодежь, лишенная всякого опыта. Большая их часть была готова идти на любые жертвы, однако у них отсутствовала способность превращать свой пламенный патриотизм в практические дела.

В Польше не нашлось человека, который смог бы примирить резкую вражду обеих партий и принудить их к послушанию. Именно поэтому печальный конец польского восстания являлся предсказуемым с самого начала. В действительности нельзя было надеяться на то, что Россия согласится на идеи Хлопицкого. Если поляки не желали безоговорочно подчиниться, им следовало готовиться к войне до последней капли крови, увеличив войско до максимально возможного размера. Однако и этого было бы недостаточно, если бы не нашлось командиров, уверенных в возможности победы и сражавшихся не только ради чести. В первую очередь, однако, следовало создать центральное правительство, перед которым склонилась бы вся Польша; правительство, которое сочетало бы в себе мудрую предусмотрительность, безоглядную энергию и практический организационный талант.

Ничего этого не произошло, и Польше суждено было погибнуть. Поляки создали целый ряд органов, призванных контролировать друг друга, но народ не доверял полностью ни одному из них. В результате с самого начала возникла неизбежная путаница. Хлопицкий вскоре сложил с себя диктаторские полномочия, и было создано правительство во главе с князем Адамом Чарторыйским в качестве президента. Главнокомандующим армии был назначен князь Радзивилл — весьма уважаемый аристократ, совершенно неспособный командовать войском.

Итак, восстание началось в весьма неблагоприятных условиях. Для усиления войска было сделано следующее. В целях укрепления линейных подразделений были призваны старые солдаты — однако не в полном объеме, а лишь те, кто явился добровольно. Из этих солдат сформировали третьи и четвертые батальоны пехотных полков, пятые и шестые эскадроны кавалерийских. Поскольку старых и опытных солдат не хватало, в четвертые батальоны пришлось сразу же зачислить 14 600 рекрутов. Предположительно сразу же позаботились о создании запасных частей. В процессе была допущена большая ошибка: «старые» батальоны пехотных полков оставили нетронутыми, сформировав третьи батальоны исключительно из «ветеранов», а четвертые — из смеси «ветеранов» и рекрутов. В результате получалось, что в каждом полку два батальона были великолепны, третий хорош, четвертый уже довольно посредственный. Создание пятых и шестых эскадронов кавалерийских полков было поручено генералу Дверницкому, который наряду с опытными солдатами включил туда массу добровольцев и в итоге получил весьма удачное сочетание из умелых с одной стороны и молодых и страстных с другой; новые эскадроны стали лучшей конницей польской армии.

Увеличение армии за счет этих мер оказалось в итоге незначительным — достаточно для того, чтобы с честью сразиться с врагом, но слишком мало для серьезной борьбы с огромным русским войском. Для создания 16 новых пехотных полков были направлены 43 800 рекрутов, еще 19 200 рекрутов предназначены для других целей. Поскольку кадровый костяк новых полков не был взят из существующих, в итоге получились два сорта пехоты. Старые полки внушали самые смелые надежды, новые оставляли желать многого, тем более что и вооружены они оказались не лучшим образом. В Варшавском арсенале было найдено 36 тысяч ружей, однако в первые дни беспорядков почти половина из них попала в руки евреев, откуда их удавалось вызволить лишь постепенно. Хотя торговля оружием через австрийскую границу была запрещена лишь в середине января 1831 года, поляки не смогли быстро организовать большие закупки. Не было правительства, которое смогло бы одновременно закупать оружие за рубежом, конфисковать все охотничьи ружья и организовать масштабное производство. В итоге большей части солдат новых полков вручили косы, тем самым еще больше снизив их и без того невысокую боевую ценность. Рассматривая вопрос вооружения, нельзя забывать, что в 1830 году еще существовал вольный город Краков, где при наличии некоторой доли предусмотрительности можно было бы накопить огромные запасы оружия, которые после начала восстания оставалось бы только доставить войску.

В кавалерии ощущалась сильная нехватка верховых лошадей. Пришлось использовать тягловых лошадей, а позднее даже необученных крестьянских лошадок. И все же сформированные воеводствами добровольческие кавалерийские полки имели значительно большую ценность, чем новые пехотные.

Самые большие проблемы возникли у артиллеристов, которым не удалось раздобыть достаточное число орудий. Правильной мерой стало создание артиллерийского батальона, предназначенного для того, чтобы возмещать потери расчетов.

Во всех родах войск не хватало офицеров, и более всего в пехоте. Этому легко можно было бы помочь, произведя большое количество опытных унтер-офицеров в офицерские чины, однако такая мера противоречила аристократическим воззрениям правившей партии. Офицерами назначали молодых дворян, поначалу ничего не понимавших в службе. Оказываемое им несправедливое предпочтение раздражало старых и опытных офицеров линейных частей. Некоторые из этих молодых людей являлись пламенными сторонниками радикальной революционной партии и своим необузданным поведением разваливали армейскую дисциплину.

Рассматривая события 1831 года, нужно постоянно напоминать себе о том, что вожди нации не направляли все свои силы на создание революционной армии, а лишь неохотно терпели ее, что почти все польские генералы предвидели окончание войны у ворот Варшавы и с величайшим презрением смотрели на «шапочников» и «косарей». И позднее не было предпринято ни единой попытки исправить тяжелые ошибки, допущенные при развертывании армии, и в итоге до самого конца кампании существовало два совершенно разных сорта польских войск. Старые полки после каждой битвы теряли качество из-за потерь; новые полки так и не получили хорошей выучки, не умели маршировать, исполнять ружейные приемы или приноравливаться к местности, им не хватало дисциплины и выносливости.

Уже первые шаги поляков свидетельствовали об их неглубокой политической и военной предусмотрительности. Они позволили великому князю Константину с русскими полками без помех уйти в Россию. Великий князь на паромах переправился через Вислу 7 декабря у Пулавы и двинулся через Куров и Любартув на Влодаву, где 14 декабря пересек Буг и оказался на русской земле. Этот марш по восставшей Польше продолжался 12 дней, однако русских повсюду встречали вежливо, даже снабжали их продовольствием и лошадьми. Этим великий князь был обязан Хлопицкому, который хотел так задобрить российского императора.

С чисто человеческой точки зрения такой образ действий поляков выглядит исключительно благородно, однако в политическом и военном плане — столь же исключительно глупо. Если бы поляки вынудили великого князя и его семитысячный отряд сложить оружие и взяли их в плен, у них на переговорах с российским императором появился бы козырь, который мог иметь большое значение. Кроме того, поляки смогли бы хорошо распорядиться ружьями, скаковыми лошадьми и орудиями этих семи тысяч солдат. В конечном счете, численность русской армии сократилась бы на семь тысяч отличных солдат, что имело бы большое значение на начальном этапе кампании.

В начале февраля 1831 года польская полевая армия выглядела следующим образом:

— 1-я пехотная дивизия — генерал Круковецкий — 12 батальонов, 20 орудий;

— 2-я пехотная дивизия — генерал Жимирский — 9 батальонов, 20 орудий;

— 3-я пехотная дивизия — генерал Скшинецкий — 12 батальонов, 20 орудий;

— 4-я пехотная дивизия — генерал Зембек — 10 батальонов, 20 орудий;

— 1-я кавалерийская дивизия — генерал Янковский — 16 эскадронов, 8 орудий;

— 2-я кавалерийская дивизия — генерал Сухоржевский — 16 эскадронов, 8 орудий;

— 3-я кавалерийская дивизия — генерал Любенский — 22 эскадрона, 8 орудий;

— резервная кавалерия — 16 эскадронов, 8 орудий;

— резервная артиллерия — 24 орудия.

Всего — 43 батальона и 70 эскадронов. Принимая численность батальона за 850 штыков, а эскадрона за 150 сабель, получаем 36 550 пе-хотницев, 10 500 кавалеристов и 136 орудий.

Кроме того, в крепости Модлин и Замость были направлены гарнизоны. Между австрийской границей и Варшавой на левом берегу Вислы в качестве прикрытия находились также четыре четвертых батальона (3400 штыков), один батальон вольных стрелков (320 штыков), 18 пятых и шестых эскадронов (2700 сабель), 16 эскадронов кавалерии из воеводств (2400 сабель), три эскадрона конных егерей (380 сабель, 6 орудий). Вместе они составляли пять батальонов (3720 штыков) и 37 эскадронов (5480 сабель) при 6 орудиях. Остальные новые подразделения в начале февраля еще находились в процессе формирования, поэтому мы будем писать о них только с того момента, как они примут участие в боевых действиях.

При ведении войны на польском театре нужно принимать во внимание многочисленные дефиле, образуемые частью обширными лесами, частью непроходимыми болотами. Дороги играют здесь особенно важную роль, в первую очередь в тех районах, где господствуют леса и болота, позволяющие развернуть подразделения по обе стороны дороги только в определенных местах.

Важнейшими дорогами являлись:

1) шоссе Ковно — Мариамполь — Августов — Ломжа — Остроленка — Ружан — Пултуск — Сероцк — Варшава;

2) дорога Белосток — Сураж — Замбрув — Острув — Брок — Сероцк — Варшава;

3) шоссе Брест — Бяла — Менджизец — Седльце — Калушин — Миньск — Милосна — Варшава;

4) шоссе Владимир — Устилуг — Хелм — Красныстав — Пяский — Люблин — Курув — Пулавы — Козенице — Гура — Варшава.

Русская армия оказалась захвачена польским восстанием совершенно врасплох. Из-за больших потерь в турецкой войне 18281829 годов 6-й и 7-й пехотные корпуса были расформированы, а их дивизии распределены между другими армейскими корпусами; при этом номер 6 получил литовский корпус. Теперь в России имелись Гвардейский корпус, Гренадерский корпус, шесть пехотных корпусов, пять резервных кавалерийских корпусов и десять легких кавалерийских дивизий, а также казаки, кавказские, финские, оренбургские и сибирские части. На бумаге русская армия насчитывала 500 тысяч штыков, 84 тысячи сабель, 30 тысяч казаков и 1200 полевых орудий. Но из этого чудовищного числа реально лишь часть можно было собрать на определенном театре. После войны с Турцией русские войска отдыхали на квартирах, разбросанных на большом пространстве. Однако благоприятным для русских стало то обстоятельство, что император Николай планировал весной 1831 года выступить против революционной Франции и принял для этого значительные приготовления. К примеру, 1-й пехотный корпус должен был 10 декабря вступить на польскую территорию, а следом за ним — литовский пехотный, 3-й и 5-й кавалерийские корпуса.

Ближе всего к польской границе находился литовский пехотный корпус. 24-я дивизия дислоцировалась в Гродно, 25-я в Дубно — то есть одна в Литве, другая на Волыни, в 400 километрах друг от друга! Уланская дивизия литовского пехотного корпуса располагалась в Слониме, Несвиже и Слуцке, то есть на расстоянии 200–320 километров от Вильны. Литовская гренадерская бригада находилась между 24-й и 25-й дивизиями. 1-й пехотный корпус дислоцировался следующим образом: 1-я дивизия в Митаве, 2-я в Дюнабурге, 3-я в Вильне, 1-я гусарская дивизия в Вилкомире, Поневеже и Росенье[1]. Все остальные русские войска находились в глубине империи. Ближе всего — в Подолии — дислоцировался 3-й кавалерийский корпус.

Поляки знали о рассредоточении русской армии. Если бы ими командовал кто-нибудь вроде Наполеона, он, без сомнения, сосредоточенными силами атаковал бы отдельные части русских, чтобы разбить их поодиночке и захватить Литву, тем более что поляки рассчитывали на переход на свою сторону литовской пехоты. В наши задачи не входит оценивать целесообразность подобных действий; в любом случае, Хлопицкий даже не думал о том, чтобы вести наступательные операции. Заметим лишь, что, по мнению известного российского военного писателя Пузыревского[2], полякам стоило бы упредить русских своей атакой.

В Петербурге новость о начале восстания была получена лишь 7 декабря. Тут же были отданы распоряжения о подготовке к его подавлению, в котором планировалось задействовать следующие соединения:

1) 1-й пехотный корпус (граф Пален): 36 батальонов, 24 эскадрона, 132 орудия;

2) 6-й (литовский) пехотный корпус (барон Розен): 30 батальонов, 24 эскадрона, 120 орудий;

3) гренадерский корпус (князь Шаховской): 36 батальонов, 108 орудий;

4) гвардейское соединение великого князя Константина: 4 батальона, 12 эскадронов, 20 орудий;

5) 3-й кавалерийский резервный корпус (граф Витт): 48 эскадронов, 48 орудий;

6) 5-й кавалерийский резервный корпус (барон Крейц): 48 эскадронов, 48 орудий.

Вдобавок к этому 10 казачьих полков.

Позднее должны были присоединиться Гвардейский корпус (он пересек польскую границу только во второй половине марта) и 2-й пехотный корпус (прибытия которого также не приходилось ожидать до конца марта). Все эти соединения следовало сначала мобилизовать и перебросить на большое расстояние, отделявшее их от польской границы.

В конце января 1831 года предназначенные для ввода в Польшу русские войска сосредоточились в следующих районах:

1) Ковно: 1-я и 3-я дивизии Гренадерского корпуса. Из их состава 6 батальонов и 12 орудий были оставлены в Вильне и 2 батальона в Белостоке. Взамен данной группировке были переданы 4 эскадрона из состава 1-го пехотного корпуса и 300 казаков. Эти подразделения находились под командованием князя Шаховского, им предстояло тремя эшелонами наступать через Мариамполь, Сувалки и Августов на Ломжу. Первый эшелон планировалось переправить через Мемель 5 февраля, второй 6-го; в обоих вместе взятых насчитывалось 10 батальонов, 4 эскадрона, 300 казаков и 20 орудий. Третий эшелон в составе 8 батальонов и 16 орудий должен был пересечь Неман лишь 13 февраля. Всего в составе данной группировки насчитывалось 16 150 штыков и 850 сабель.

2) Домброва: 4 батальона и 2 эскадрона 1-го пехотного корпуса, резервный батальон литовского пехотного корпуса, 450 казаков и 12 орудий под командованием Мандерштер-на. Эта группировка, насчитывавшая в общей сложности 4150 штыков и 750 сабель, должна была 5 февраля выдвинуться в Августово, оставить там небольшой гарнизон и повернуть на Ломжу, взяв на себя роль авангарда князя Шаховского.

3) Главная армия, состоявшая из четырех колонн и планировавшая пересечь польскую границу 6 февраля:

— колонна графа Палена 1-го: основная масса сил 1-го пехотного корпуса (20 батальонов, 16 эскадронов, 500 казаков — в общей сложности 17 200 штыков, 2550 сабель, 72 орудия) у Кнышина и Хороща;

— колонна барона Розена: основная масса сил литовского пехотного корпуса (26 батальонов, 24 эскадрона, 850 казаков — в общей сложности 22 600 штыков, 4650 сабель, 80 орудий) у Суража;

— колонна графа Витта: 3-й кавалерийский корпус и четыре батальона литовского корпуса (4 батальона, 46 эскадронов — в общей сложности 3500 штыков, 6350 сабель, 32 орудия) у Дрохичина и Цехановца;

— колонна великого князя Константина: гвардейский отряд, 2-я гренадерская и 3-я пехотная дивизии (26 батальонов, 12 эскадронов — в общей сложности 22 200 штыков, 2000 сабель, 56 орудий) у Белостока.

Главная армия должна была первым делом занять Ломжу, Замбрув, Чижев, Высоке-Мазовецкое, Нур, Косув, Венгрув и Стердынь. Общая ее численность составляла 76 батальонов, 98 эскадронов, 1350 казаков — 65 500 штыков, 15 550 сабель, 240 орудий.

4) Брест: два эскадрона Витта и 490 казаков (750 сабель) под командованием полковника Анрепа. Им предстояло пересечь границу 5 февраля и наступать на Менджизец, поддерживая контакт между 3-м и 5-м резервными кавалерийскими корпусами.

5) Влодава: конно-егерская дивизия из 5-го кавалерийского резервного корпуса (24 эскадрона) и 850 казаков — всего 4600 сабель и 24 орудия под командованием барона Гейсмара. Ей предстояло пересечь границу 5 февраля и двигаться через Радзынь на Лукув.

6) Устилуг: драгунская дивизия 5-го кавалерийского резервного корпуса (24 эскадрона) и 450 казаков — всего 4100 сабель и 24 орудия под командованием барона Крейца. Этой группировке также предстояло пересечь границу 5 февраля, оставить небольшое подразделение для наблюдения за крепостью Замость, а основной массой сил двигаться через Хрубешув и Красныстав на Люблин.

В общей сложности русские силы, сосредоточенные для операции против Польши, насчитывали 99 батальонов, 154 эскадрона и 3890 казаков — 85 800 штыков, 26 600 сабель и 336 орудий. Значительную часть артиллерии (128 орудий) оставили перед границей, чтобы уменьшить размер обоза.

Расстояния, разделявшие отдельные колонны, были исключительно велики. От Ковно до Домбровы по прямой 150 километров, от Домбровы до района сосредоточения правого крыла главной армии 50 километров, само правое крыло развертывалось на фронте в 100 километров. От Дрогичина до Бреста 70 км, от Бреста до Влодавы 60 км, от Влодавы до Устилуга еще 80 км по прямой. Предприимчивый польский полководец мог бы извлечь выгоду из раздробленности сил противника. Уничтожение одной-единственной русской колонны с последующим рейдом сильного польского кавалерийского корпуса по тылам русской армии поставили бы под вопрос наступление русских в целом. При этом нужно учитывать, что все боеприпасы и продовольствие русские везли в огромном санном обозе, следовавшем за войсками; даже по свою сторону польской границы они находились среди враждебно настроенного населения, которое при первом большом успехе поляков немедленно взялось бы за оружие. Без продовольствия и боеприпасов русская армия была бы обречена, несмотря на свое численное превосходство.

Главнокомандующим русскими силами был назначен граф Дибич-Забалканский. В момент начала войны ему было всего 45 лет, однако он уже имел чин фельдмаршала. Своей исключительной, блестящей карьерой он обязан в первую очередь кампаниям 1812–1814 годов, затем победоносной войне против турок в 1829 году. Большую славу и почетное прозвище ему принес исключительно умелый переход через Балканы. В 1831 году Дибич не полностью оправдал возложенные на него ожидания; он уже снискал столько лавров, что смелость прежних операций сменилась избыточной осторожностью и опасными колебаниями при исполнении принятых решений.

Выдающийся военный талант продемонстрировал шеф генерального штаба русской армии граф Толь. Решительный, энергичный, пламенный, он соединял в себе правильные тактические взгляды с большими способностями стратега.

Разработанный графом Дибичем план кампании заключался в том, чтобы наступать силами главной армии между Бугом и Наревом, сосредоточить основную массу войск между Ломжей и Нуром, а затем действовать по обстоятельствам. Надеялись на то, что благодаря внезапной переправе главной армии через Буг у Вышкува удастся разбить польскую армию по частям.

У поляков в начале войны вообще не было верховного главнокомандующего. Радзивилл оказался неспособным, он не доверял самому себе, а Хлопицкий согласился выступать лишь в роли советника князя Радзивилла. В результате он не мог напрямую командовать дивизионными генералами. Однако Хлопицкий пользовался в армии любовью и доверием. Решительных действий в этих условиях ждать от поляков не приходилось, тем более что шеф генерального штаба Хржановский и генерал-квартирмейстер Пронжинский придерживались различных мнений.

В конце концов к началу февраля польская армия заняла следующие позиции:

— кавалерийская дивизия Сухоржевского у Седльце;

— пехотная дивизия Жимирского вдоль Ливеца и у Венгрува;

— пехотная дивизия Круковецкого и кавалерийская дивизия Янковского — вдоль шоссе на Ковно: авангард в Ружане, основные силы в Радзымине, Сероцке, Яблонне и Зегже;

— пехотная дивизия Зембека, кавалерийская дивизия Любенского, резервная кавалерия и резервная артиллерия — в тылу у Окунева и Праги.

Смысл этого развертывания заключался в том, чтобы взять под контроль ведущие в Ковно и Брест дороги, в случае русского наступления отойти на выбранную позицию у Грохова и здесь принять бой.

Ввод русских войск на территорию Царства Польского происходил согласно намеченному плану, серьезное сопротивление они нигде не встречали. Стояли 25-градусные морозы, однако уже 7 февраля столбик термометра стал подниматься, 8-го потепление продолжилось. Снег начал таять, показались ручьи, поля и дороги покрылись водой. Продолжая движение в избранном направлении, русские должны были оказаться в междуречье Буга и Нарева, а именно в Пулавской низине севернее Вышкува и северо-восточнее Пултуска. В этой малонаселенной, болотистой и лесистой местности оставалось мало надежд на нормальное снабжение армии — с учетом того, что все продовольствие русские везли на санях, которые во время оттепели оказались совершенно бесполезны. И фельдмаршал решил перейти на левый берег Буга, сосредоточить свои войска у Венгрува и Седльце, после чего продолжить наступление по шоссе Варшава — Брест.

Это решение делало необходимым сложный фланговый марш. 1-й пехотный корпус должен был 10 февраля двинуться от Замбрува через Чижев на Нур, литовский корпус — от Острова на Брок. Граф Витт уже 7 февраля переправился через Буг у Нура и прикрывал движение основных сил, заняв позицию у Косува. Впрочем, поляки его всерьез не беспокоили. Резервы великого князя были одновременно повернуты в новом направлении. Марши оказались для русских исключительно тяжелыми; пехота местами шла по колено в воде, пушки и обоз продвигались вперед с величайшими усилиями. Переправа через Буг происходила следующим образом: на лед клали доски, балки и солому и поливали их водой. 13 февраля и от этого средства пришлось отказаться, лед сломали и организовали паромную переправу. 14 февраля начали наводить понтонный мост.

Все это время князь Радзивилл находился в большом замешательстве. Его главная квартира смотрела то на шоссе в Ковно, то на шоссе в Брест. Следствием этого замешательства были приказы, контрприказы и бессмысленные марши.

13 февраля состоялся незначительный бой у Лива. Поляки заняли мост через Ливец силами одного батальона и одного эскадрона с двумя орудиями. Однако авангард 1-го пехотного корпуса под командованием Сакена смог отогнать их огнем артиллерии, не позволив разрушить мост.

Сосредоточение главных сил русской армии у Венгрува удалось без серьезных помех со стороны противника, и только форсированные марши (некоторым подразделениям пришлось за два дня преодолеть около 80 километров) сильно сказались на солдатах. Они шли вброд по раскисшей грязи, почва колебалась под ногами людей и копытами лошадей, все превратилось в болото, снабжение еще предстояло организовать, и армии было предоставлено несколько дней отдыха.

В это время подразделение полковника Анрепа начало движение из Бреста. Польский генерал Сухоржевский покинул 8 февраля без боя Седльце, так что все размещенные в городке склады оказались в руках противника. Несколько эскадронов польских улан тут же снова ворвались в Седльце и прогнали горстку русских, но потерянные запасы спасти уже не смогли.

В тот же день польская пехотная бригада Роланда вытеснила авангард кавалерии графа Витта из Венгрува. В остальном поляки не предпринимали ничего серьезного.

Благодаря переправе главной армии через Буг правофланговая колонна русских под командованием Шаховского оказалась отделена от нее, и ей пришлось предоставить полную свободу действий. Для поддержания связи в районе между Ломжей и Нуром остались казаки.

На польской стороне разведку между Бугом и Наревом должна была провести кавалерийская дивизия Янковского. 11 февраля она наткнулась у Длугоседло на казаков из корпуса Розена, отогнала их, однако не смогла обнаружить фланговый марш русских. Это явно характеризует военные таланты Янковского не лучшим образом.

На левом крыле русских Крейц наступал по назначенному ему маршруту, без боя занял Люблин и уже 12 февраля вышел к Пулавам и начал подготовку к наведению переправ.

Гейсмар вышел через Радзынь к Лукуву, где остановился, поскольку кавалерийская дивизия Сухоржевского выбила подразделение полковника Анрепа из Седльце. Только 13 февраля он двинулся в Серочин, где получил известие о приближении вражеского корпуса. Польскому генералу Дверницкому 10 февраля был отдан приказ переправиться через Вислу у Мнишева. 12 февраля он сосредоточил у Желехува три батальона, 17 эскадронов и шесть орудий. Пехоту составляли три четвертых батальона, кавалерию — 16 пятых и шестых эскадронов и эскадрон кракузов (конница воеводств). Дверницкий решил застигнуть генерала Гейсмара врасплох. Боковыми дорогами он выдвинул свои силы к Сточеку и утром 14 февраля начал развертывать их перед городом.

Гейсмар оставил одну бригаду своей кавалерийской дивизии у Серочина и двинулся на Сточек только со второй бригадой и десятью орудиями. Вероятно, при нем было еще несколько казачьих сотен, так что в его распоряжении находилось около 2300 кавалеристов. Дверницкий мог противопоставить им 2550 штыков и столько же сабель; поляки имели ощутимое превосходство. Вдобавок Гейсмар неудачно разделил свои и без того слабые силы на две колонны, двигавшиеся по двум дорогам разной протяженности, в связи с чем на их одновременное прибытие рассчитывать не приходилось. Дверницкий умело использовал эту ошибку русских, отбросил одно за другим оба вражеских подразделения и нанес им настолько ощутимое поражение, что русская кавалерия бежала в дикой панике. По сведениям самих русских, их потери составили 6 офицеров, 286 нижних чинов и 8 орудий, в то время как поляки предположительно лишились лишь ста человек. Неудача вынудила Гейсмара отойти на Седльце, в то время как Дверницкий был отозван на другой берег Вислы для противодействия генералу Крейцу, переправившемуся через реку у Пулавы 13 февраля.

Бой у Сточека стал первым серьезным столкновением в этой войне. Блистательная, необузданная, яростная атака польской кавалерии произвела большое впечатление на врага и подняла доверие поляков к себе. Этот первый бой также наглядно демонстрирует особенности театра боевых действий, события на котором регулярно разворачивались в теснинах. Та сторона, которая смогла выстроить свои боевые порядки перед подобным дефиле, естественным образом имеет преимущество, поскольку способна обрушиться на противника всеми силами, в то время как другая сторона вынуждена с трудом выбираться из теснины, чтобы осуществить развертывание.

Здесь мы должны обратиться к главной армии русских. Для дальнейшего наступления на Варшаву в ее распоряжении имелись следующие дороги: 1) шоссе Седльце — Калушин — Миньск — Варшава, 2) дорога Лив — Добре — Станиславув — Окунев — Варшава. Их связывали между собой дороги Седльце — Суха — Зимнавода — Станиславув и Калушин — Якубув — Станиславув.

Все эти дороги проходили в основном через леса и болота. Имелись, конечно, и открытые участки, которые могли использоваться для контрударов по наступающему противнику. Леса не особенно велики, но образуют сложные препятствия без поперечных дорог, по которым могли бы двигаться кавалерия и артиллерия. Русские колонны в результате были способны оказывать друг другу лишь весьма ограниченную поддержку. Кроме того, в описываемом районе берет свое начало множество левых притоков Буга, которые текут по практически ровной местности и поэтому сильно заболачивают ее. Русские в результате оказались в неприятной ситуации, когда они были не в состоянии использовать свое значительное превосходство в кавалерии и артиллерии.

Приказы Дибича устанавливали корпусу Розена маршрут через Лив и Добре, корпусу Палена — по шоссе Седльце — Варшава. Однако второй из названных корпусов, чтобы выйти к шоссе, должен был сначала добраться от Лива до Калушина. Связь между обоими корпусами должна была обеспечивать литовская гренадерская бригада (6 батальонов) на дороге Седльце — Станиславув, куда ей предстояло выйти по дороге Лив — Калушин. Все резервы были направлены на шоссе.

Известие о блистательной победе при Сто-чеке вдохновило польских генералов. Как известно, поляки очень похожи на французов: их легко воодушевляет успех и ввергает в уныние неудача. Дверницкий мгновенно стал героем польского народа; буря национального воодушевления поднялась, и даже весьма осторожное польское командование стало проявлять больше энергии.

Ночью на 15 февраля Скшинецкий предпринял разведку боем в направлении Лива, опрокинул форпосты корпуса Розена и обнаружил присутствие крупных сил русских на Ливеце. Более точной информации о противнике добыть не удалось. Поляки решили оказать наступающим серьезное сопротивление.

Силами 12 батальонов, 6 эскадронов и 20 орудий Скшинецкий занял позицию перед Добре. Он рассредоточил свою группировку, обеспечив прикрытие тыла и флангов, и непосредственно у Добре находились лишь 8 батальонов, 4 эскадрона и 8 орудий. На эту позицию наступал корпус Розена, сильно ослабленный откомандированием многочисленных подразделений; в нем теперь насчитывалось лишь 18 батальонов, 6 эскадронов, некоторое количество казаков и около 50 орудий. Солдаты могли наступать только по единственной лесной дороге, развертывание им приходилось осуществлять под сосредоточенным огнем противника. Полякам представилась великолепная возможность нанести контрудар, который мог закончиться поражением корпуса Розена. Однако Скшинецкий не увидел этого шанса и вместо того, чтобы нанести удар всеми силами, рассредоточил их. Тем не менее, он энергично вел арьергардный бой, на протяжении пяти часов мешал развертыванию русских и отошел в полном порядке только тогда, когда превосходство сил противника стало подавляющим. Русским не удалось всерьез помешать его отходу.

В этом бою русские потеряли 16 офицеров и 739 нижних чинов убитыми и ранеными. Число пропавших без вести не сообщается, общие потери, вероятно, составили около тысячи человек. Польские потери оказались примерно вдвое меньше.

Бой у Добре еще больше усилил уверенность поляков в себе. Они с честью выдержали схватку со своими прежними учителями и, вероятно, сумели бы даже одержать новую победу, если бы Скшинецкий не оказался слишком осторожен и смело атаковал вместо того, чтобы ограничиться обороной.

Во время этого боя пехотная дивизия Жимирского, усиленная кавалерийской дивизией Сухоржевского, мешала продвижению корпуса Палена по шоссе Седльце — Варшава. Жимирский отправил батальон с тремя эскадронами в Зимнаводу, чтобы прикрыть дорогу Седльце — Станиславув, и в полном порядке отошел к Миньску. Поскольку Скшинецкий отступил к Окуневу, Жимирскому также пришлось продолжить отход. После боя у Добре Скшинецкий решил, что главные силы русских наступают не по шоссе (как это было в действительности), а по дороге Лим — Станиславув.

Пронжинский, прекрасно умевший видеть счастливые возможности, смог добиться принятия своего плана: заманить правую колонну русских (т. е. Розена) в засаду у Окунева.

Скшинецкого сменили шесть батальонов дивизии Цембека вместе с недавно прибывшим батальоном вольных стрелков (курпы) и парой эскадронов. После этого генерал занял позицию за Окуневым. Цембеку было поручено 18 февраля в случае атаки Розена отойти без боя к позициям Скшинецкого, вместе с которым оказать противнику серьезное сопротивление. Пока они сковывают Розена с фронта, полк гвардейских гренадер и дивизия Круко-вецкого должны были нанести удар по правому флангу русских, а вся имеющаяся в наличии польская конница — отрезать русским путь отступления у Станиславува. Если бы все пошло по плану, Розен наверняка потерпел бы полное поражение. Однако русские 18 февраля остановились у Станиславува, и весь прекрасно продуманный план Пронжинского не осуществился.

Пока главная польская армия 18 февраля безуспешно ждала Розена, Жимирскому пришлось продолжить отход под давлением превосходящих сил Палена. Польский генерал пытался использовать местность, чтобы организовать оборону, однако безуспешно: численное превосходство русских оказалось настолько велико, что после потери одного орудия полякам пришлось отступить за Милосну.

18 февраля состоялся еще один бой. Как уже говорилось выше, днем раньше отряд из батальона и трех эскадронов был направлен Жимирским для обеспечения связи с дивизией Скшинецкого. Командир этого отряда подполковник Вольский выполнил свою задачу и вместе со Скшинецким отступил к Окуневу. 18 февраля его направили по дороге Окунев — Калушин для разведки позиций противника. При этом отряд наткнулся на Сакена, который двигался по той же дороге с пятью батальонами, 12 эскадронами и казачьим полком. Ввиду подавляющего превосходства противника маленький польский отряд оказался в сложном положении, однако смог пробиться, потеряв 189 человек убитыми и ранеными и сотню пленными.

Таким образом, день 18 февраля закончился общим отходом поляков к заранее избранной позиции в районе Грохова. Он продолжался всю ночь; только к семи часам утра удалось сосредоточить у Грохова главные силы польской армии.

Ни поляки, ни русские не планировали вступать в бой 19 февраля. С русской стороны корпус Розена должен был добраться в этот день до района Выгоды и занять глубоко эшелонированную позицию до Гжибувской Волы, корпус Палена — столь же глубоко эшелонированную позицию от района Выгоды до Милосны. 2-й гренадерской дивизии было приказано оставаться у Милосны, гвардейскому отряду — у Дембе Вилкие, 3-й кирасирской дивизии (из корпуса Витта) — двинуться к Миньску, а Гейсмару с одной бригадой из состава дивизии конных егерей предписывалось отправиться в Карчев и разведать возможность переправы через Вислу.

Поляки занимали следующие позиции. На крайнем левом фланге, между шоссе на Ми-лосну и ручьем Качидол, находилась часть кавалерийской дивизии Любенского (12 эскадронов и 8 орудий). Ее позиция была не слишком благоприятной; в тылу у нее находились болота и мост у Гоцлавской мельницы. Слева от Любенского до шоссе занимала позиции дивизия Цембека (11 батальонов, 20 орудий). Позднее к ней должен был присоединиться Жимирский с 9 батальонами, 4 эскадронами и 19 орудиями. Дивизия Жимирского отходила к указанной позиции и вышла из леса перед Вавером только между 8 и 9 часами утра; она развернулась по обе стороны шоссе. Слева от Жимирского располагалась дивизия Круковецкого (12 батальонов, 4 эскадрона, 20 орудий); она занимала позиции перед постоялым двором в Выгоде, по обе стороны дороги на Станиславув. Позади Круковецкого находилась дивизия Скшинецкого (9 батальонов, 20 орудий) на участке от ольховой рощицы до Кавенчина. У Грохова расположился полк ветеранов и оставшиеся десять эскадронов Любенского. Кавалерийская дивизия Сухоржевского (12 эскадронов и 8 орудий) находилась у железного столба, еще 4 эскадрона были в дивизии Жимирского. Кавалерийская дивизия Янковского отдала один полк в дивизию Круковецкого; оставшиеся 12 эскадронов и 8 орудий расположились у Гродзиска, в 10 километрах от поля боя, и прикрывали левый фланг. Резервная кавалерия оказалась рассредоточена: часть прикрывала артиллерию, часть находилась у Вислы напротив Карцева.

Согласно Мирославскому, у поляков при Вавере было 42 батальона, 60 эскадронов и 110 орудий. Однако, поскольку нам ничего не известно об откомандировании пехотных подразделений, с учетом прибывшего батальона вольных стрелков пехота должна была составить 44 батальона. В этом случае с учетом уже понесенных потерь можно оценить польскую армию в 35 тысяч штыков, 9 тысяч сабель и 110 орудий.

Что касается русских, то нам точно известна лишь численность пехоты; относительно кавалерии и артиллерии у нас нет исчерпывающих данных. В бою принимали участие корпуса Розена и Палена, бригада из кавалерийской дивизии Гейсмара и как минимум 12 эскадронов 3-й уланской дивизии из корпуса Витта.

По всей видимости, состав русских сил был следующим:

— корпус Палена — 27 батальонов и 16 эскадронов — 22 500 штыков, 2000 сабель, 84 орудия;

— корпус Розена — 25 батальонов и 18 эскадронов — 20 700 штыков, 2600 сабель, 72 орудия;

— корпус Витта — 12 эскадронов — 1650 сабель и неизвестное число орудий;

— корпус Крейца — 10 эскадронов — 1600 сабель и неизвестное число орудий.

К этому добавлялось еще около полутора тысяч казаков, так что общая численность русских при Вавере составляла примерно 43 200 штыков, 9300 сабель и не менее 160 орудий.

С южной стороны шоссе на расстоянии 4 километров от Милосны лес был частично вырублен. Здесь открывалась довольно широкая и пригодная для всех родов войск равнина. С другой стороны шоссе лес продолжался и заканчивался только в километре от постоялого двора Вавера. Дорога на Станиславув выходит из леса примерно в двух с половиной километрах от шоссе и идет дальше на Малый Грохов, где соединяется с ним. С этой стороны у опушки высился ряд песчаных дюн, затруднявших выход из леса. От Окунева до развилки дорог Брест — Варшава и Станиславув — Варшава расстояние составляет около 12 километров, от Милосны до той же развилки — около 8 километров. Шоссе находилось в прекрасном состоянии, дорога на Станиславув — в отвратительном. Если Дибич хотел, чтобы обе его колонны вышли из леса одновременно, ему следовало приказать Розену выступить на два-три часа раньше, чем Палену. Этого не было сделано; обе колонны начали движение в семь часов утра. Полякам предоставлялась та самая возможность разбить русских поодиночке, за которой они тщетно охотились днем раньше у Окунева. За левое крыло им совершенно не нужно было беспокоиться; они могли расколотить авангард Палена и отбросить его колонну вглубь леса еще до того, как Розен сможет дать первый выстрел. Имевшихся у поляков сил было совершенно достаточно для таких наступательных действий; однако требовалось еще и единое энергичное командование. Мы уже знаем, что как раз его-то у поляков и не было.

Авангард корпуса Палена под командованием Лопухина двигался в следующем порядке: впереди казачий полк, затем четыре батальона и два орудия, за ними 22 эскадрона и 16 орудий конной артиллерии. Остальные подразделения корпуса Палена и конно-егерская бригада Гейсмара следовали за авангардом. В конце колонны шла 2-я гренадерская дивизия, которую мы даже не стали включать в расчет участвовавших в бою сил. Такое построение маршевой колонны было настолько бессмысленным, насколько это вообще было возможно. Только представьте себе колонну из 22 эскадронов и 16 орудий конной артиллерии в лесу; перед ней — всего четыре батальона и два орудия, от которых ближайшее пехотное подкрепление отделено бесконечной вереницей конницы!

Лопухин вышел из леса в девять часов утра, преследуя Жимирского и потому ускорив свой марш. Жимирский увидел все преимущества позиции перед опушкой леса, остановился здесь и вскоре получил поддержку от Цембека. Все находившиеся на этом участке польские батареи немедленно открыли по русским убийственный огонь.

Услышав канонаду 47 пушек Жимирского, Цембека и Любенского, фельдмаршал Дибич и генерал Хлопицкий поспешили к месту событий. Дибич сразу же направил вперед Толя и вскоре сам последовал за ним. Еще до прибытия Хлопицкого польские дивизионные генералы приняли необходимые меры для того, чтобы остановить смело преследовавших Жимирского русских и разгромить их передовые подразделения. Цембек направил свою дивизию в атаку и отбросил четыре егерских батальона Лопухина, Любенский опрокинул казачий полк. События приняли неблагоприятный для русских оборот. Толь и Пален, лично появившиеся на поле боя, поняли весь масштаб угрозы и проявили себя как умелые и бесстрашные военачальники. Вся кавалерия Лопухина развернулась к югу от шоссе, а перешедшие на бег пехотные батальоны, следовавшие за ней, отклонились к северу, чтобы остановить энергичные атаки дивизии Цембека. Развернулся ожесточенный бой с переменным успехом, в котором весомую роль сыграло умение поляков использовать местность. Русские бросали навстречу противнику батальон за батальоном, как только они подходили к полю боя, но поляки, усиленные вторым эшелоном, каждый раз оставались победителям. Фельдмаршал в какой-то момент сам оказался в опасности, когда польские стрелки атаковали вершину, с которой он наблюдал за сражением. Дибич оказался вынужден бросить навстречу неприятелю свою охрану — саперный батальон и полуэскадрон гусар, которым удалось остановить вражескую пехоту.

Бой в лесу продолжался час за часом без решающего результата. Русские постарались развернуть на поле сражения как можно больше орудий, но из-за неудачного построения колонны это заняло много времени. Поляки тоже допустили ошибку, бросив в бой всего две дивизии, то есть двадцать батальонов. Против Розена было бы достаточно дивизии Круковецкого, его авангард появился у Гжибувской Волы только после одиннадцати часов утра, а главные силы — в час пополудни. Полякам следовало без колебаний ввести в бой дивизию Скшинецкого, тогда Палена удалось бы отбросить до того момента, как Розен появится на поле боя. Но эта дивизия спокойно стояла в резерве.

Тем временем южнее шоссе развернулся масштабный кавалерийский бой между польской конницей Любенского и русской Лопухина и Гейсмара под командованием Сакена. Раз за разом кавалерийские массы атаковали друг друга, отбрасывали, преследовали, оказывались отброшены и отступали. Кипел яростный бой с переменным успехом; к сожалению, подробности его известны плохо. У русских было 32 эскадрона, не считая казаков. Любенский, если он подтянул оставшиеся силы своей дивизии, располагал 22 эскадронами. Известно, что на стороне русских было значительное численное превосходство, и что только благодаря храбрости и умелому руководству польской кавалерии удалось в итоге выпутаться из весьма опасной ситуации, в которую она попала, имея болото за спиной и массу противника перед собой. Чтобы помочь коннице Любенского, Цембеку пришлось удерживать позицию перед Вавером до тех пор, пока все кавалеристы не отошли за ряды пехоты. Положение стало еще более сложным из-за того, что Любенский, разгоряченный борьбой, отказался следовать приказам генерала Хло-пицкого. Министру иностранных дел Густаву Малаховскому пришлось лично отправиться в гущу схватки, чтобы заставить Любенского отойти, что в конечном счете и было успешно сделано. Нечасто бывает, что глава внешнеполитического ведомства окунается в кавалерийское сражение, дабы добиться выполнения приказа!

И теперь русская конница — в особенности один из егерских полков, потрепанных у Сто-чека — с удвоенной яростью обрушилась на пехоту Цембека. Один из батальонов гвардейских гренадер оказался прижат к болоту и понес тяжелые потери.

От Розена все еще ничего не было слышно, в то время как на шоссе бушевал ожесточенный бой. Наконец после одиннадцати часов утра в битву вступил авангард Розена — 4 батальона и 6 эскадронов под командованием Влодека. Возле Гжибувской Волы он схватился с передовыми подразделениями дивизии Круковецкого. Влодек немедленно отправил три батальона, чтобы установить связь с Паленом. Только в час дня первый эшелон главных сил Розена появился на поле сражения; после этого и на данном участке завязалась жестокая схватка. Круковецкий направил три батальона на правый фланг Розена, и только после тяжелого боя русским удалось вытеснить их из леса. Положение русских тем временем понемногу улучшалось; чем больше войск они могли развернуть на передовой, тем сложнее приходилось полякам, все еще державшим дивизию Скшинецкого в резерве.

В конечном счете, русским удалось сбросить с высот все три польские пехотные дивизии и оттеснить их на линию от Грохова до ольховой рощицы. Розен захватил деревню Кавенчин, которую занимала лишь горстка польских стрелков. Туда были направлены 12 эскадронов русских улан, которые нанесли тяжелое поражение недавно сформированному Калишскому кавалерийскому полку. Этот полк занимал позицию перед рвом, шедшим через болото; в роли единственного пути отхода выступал ветхий мост. Неудивительно, что под натиском превосходящих русских сил полк оказался в сложном положении и смог спастись только ценой больших потерь.

Отход поляков осуществлялся под огнем всех русских пушек, развернувшихся на высотах от Качидула до Выгоды. Польская артиллерия, и без того численно уступавшая русской, стояла в низине; очевидно, что превосходство русских батарей оказалось весьма чувствительным.

Сражение на Вавере окончилось победой русских, они с боем вышли из леса и заняли край долины Вислы. С занятых ими высот просматривалась вся местность вплоть до Праги и Варшавы.

Русские купили победу ценой около четырех тысяч человек (Смитт[3] дает цифру 3723, однако без учета пропавших без вести из корпуса Розена) — около 10 % участвовавших в сражении. Польские потери оцениваются в 3500 человек (включая 600 пленных).

Сражение при Вавере произошло благодаря правильной и разумной инициативе генерала Жимирского. Если бы верховное командование польской армии действовало так же умело, как Жимирский и Цембек, 19 февраля не могло не завершиться польской победой. Но Радзивилл ни в чем не разбирался, а Хлопицкого не считали командиром. Любенского смог принудить к повиновению только министр, Жимирский едва не был застрелен адъютантом Хлопицкого, поскольку также не хотел повиноваться приказам.

Вместо того, чтобы вести огонь из 47 орудий по авангарду Лопухина, поляки могли бы развернуть против него 90. Если бы дивизию Круковецкого сосредоточили у Гжибувской Волы, она в одиночку смогла бы сдерживать развертывание Розена до тех пор, пока Пален не был бы разгромлен. Палена следовало атаковать двумя дивизиями с фронта и одной с правого фланга; на конницу Сакена следовало обрушить не одного Любенского, а все силы польской кавалерии, которые загнали бы ее в лес и болото.

Все это было возможно, но лишь при условии наличия энергичного верховного командования и точного исполнения отданных приказов. В реальности каждый командир дивизии действовал по собственному усмотрению.

Графу Дибичу следует поставить в упрек недостаточную предусмотрительность, в результате которой авангард Палена вышел из леса в девять, а Розена — только в одиннадцать часов. Однако позднее все русские генералы действовали искусно и энергично. Именно благодаря вмешательству высшего руководства сражение, начавшееся весьма неудачно для русских, затем приняло благоприятный оборот. В польских лесах за кавалерийским авангардом должны следовать крупные силы пехоты, также нужно подумать о том, чтобы в начале боя имелась возможность своевременно развернуть многочисленную артиллерию. Ни о том, ни о другом русские 19 февраля не позаботились.

Поляки не чувствовали себя разгромленными. В начале боя они добились впечатляющих успехов, и лишь только после упорной восьмичасовой борьбы отступили на свою главную позицию, ненамного и поэтапно.

Утром 20 февраля польские и русские форпосты оказались так близко друг к другу, что в районе ольховой рощицы вскоре вспыхнула перестрелка, за которой последовала мощная артиллерийская канонада. Роща имела протяженность по фронту две тысячи шагов и тысячу шагов в глубину. Вдоль опушки, обращенной к русским, шел широкий и глубокий ров, к которому примыкали все рвы, вырытые для осушения весьма обширных болот, находившихся между Брестским шоссе и Вислой. Ров располагался так близко к опушке леса, что польские батальоны могли здесь в развернутом строю изготовиться к бою, в то время как их стрелки находились на самой опушке. Ширина рва составляла около двух метров. В глубине рощи проходил другой, совершенно аналогичный ров, представлявший собой прекрасное укрытие для резерва. Для поляков ольховая роща представляла собой, таким образом, весьма удачный передовой бастион; слева и справа от него располагалось по двадцать орудий, губительный огонь которых можно было сосредоточить на пространстве перед рощей. 20 февраля рощу занимал 4-й полк из дивизии Скшинец-кого.

Розен отправил свою пехоту в атаку на рощу, чтобы отбросить находившихся в опасной близости поляков. Однако он отрядил недостаточно сил; его пехота атаковала бригадами. Роща прекрасно скрывала обороняющихся, в то время как наступающим приходилось двигаться по совершенно открытому пространству под убийственным огнем сорока польских пушек.

Как и следовало ожидать, разрозненные атаки русских на рощу провалились с тяжелыми потерями. Около полудня 4-й полк был сменен бригадой Гильгуда из дивизии Круковецкого. Русские пять раз с большим напором атаковали рощу и пять раз оказались отброшены, покрыв землю своими телами. Огонь сорока орудий значительно способствовал успеху обороны.

Русские потеряли 1620 солдат и офицеров; поляки, находившиеся в природном укрытии, понесли гораздо меньшие потери — не более 400 человек. Было откровенной глупостью пять раз подряд атаковать рощу, имея каждый раз впереди по два батальона, в особенности когда русская артиллерия находилась слишком далеко для того, чтобы поддержать эти атаки. Поляки вели бой весьма искусно, следует в первую очередь отметить исключительно разумное размещение артиллерии.

Пока шли эти бои, Шаховской двигался через Августовское воеводство, не встречая серьезного сопротивления. Авангардом командовал Мандерштерн. Добравшись до Остро-ленки, он обнаружил, что мост через Нарев сожжен. Переправу через реку удалось организовать, укладывая на лед солому и поливая ее водой.

В Пултуске Шаховской получил приказ присоединиться к главной армии. 23 февраля он выбил польский батальон из Зегже. Направленный туда из Модлина, чтобы оборонять плацдарм на Нареве, этот батальон оказался явно слишком слаб для выполнения своей задачи в условиях численного превосходства противника. У Зегже Шаховской вновь переправился через Нарев — причем вновь по льду, поскольку мост был разрушен в двух местах, и его еще предстояло восстановить. В Непоренте он соединился с Сакеном, которого фельдмаршал выслал ему навстречу с батальоном, 12 эскадронами, саперной ротой и четырьмя орудиями. Оставив гарнизон на плацдарме Зегже, Шаховской теперь имел под своим командованием 11,5 батальонов, 16 эскадронов и 600 казаков — в общей сложности 9800 штыков, 2800 сабель и 34 орудия.

Согласно Смитту, в распоряжении у Шаховского были и 24 орудия 2-й гренадерской дивизии, входившей в состав главной армии. Нам это представляется весьма сомнительным, в связи с чем мы не стали добавлять их при расчете.

Когда поляки узнали о движении Сакена на Зегже, они, в свою очередь, отправили 23 февраля Янковского с кавалерийской дивизией, двумя батальонами и двумя орудиями на Радзымин, чтобы выяснить точные сведения о неприятеле. Янковский оставил 4 эскадрона в Бялоленке, с остальными силами двинулся в указанном направлении и утром 24 февраля атаковал русских в Непоренте, считая, что имеет перед собой только отряд Сакена. Столкнувшись вместо этого с основными силами Шаховского, он встретил весьма горячий прием и быстро отступил в Бялоленку.

Дибич планировал дать 26 февраля генеральное сражение. Решающий удар он собирался нанести как раз из Бялоленки, силами Шаховского и массы кавалерии Витта. Розен должен был развернуть свой корпус по обе стороны Кавенчина и атаковать ольховую рощу; резервы армии сосредотачивались за Кавенчином. Пален должен был оставить одну дивизию своего корпуса на шоссе, остальные силы передвинуть вправо и принять участие в атаке на ольховую рощу и Грохов.

В соответствии с этим планом Шаховской получил приказ остаться в Непоренте. Однако русское командование допустило ошибку, доверив передачу этого приказа одиночному казаку, который смог с большим трудом ускользнуть от противника и встретился с Шаховским только тогда, когда последний уже вплотную подошел к Бялоленке. Кроме того, Дибич не счел необходимым ставить князя Шаховского в известность о своих планах, и генерал понятия не имел о том, что собирается делать фельдмаршал.

В этой ситуации Шаховской решил сперва взять Бялоленку, до которой его авангарду оставалось всего полтора километра. Поляки тем временем отправили в Бялоленку бригаду Малаховского дивизии Круковецкого, которая заняла эту деревню силами пяти батальонов и шести орудий. Позднее сюда прибыл и Янковский, который смог сорвать все попытки Шаховского перерезать ему путь отступления. В результате в Бялоленке оказалось сосредоточено семь батальонов, 16 эскадронов и 16 орудий.

Малаховский принял весьма разумные меры. Он занял своими войсками саму деревню Бялоленка, пространство между нею и Тархоминским лесом, укрыл в этом лесу батальон, искусно разместил орудия. Двенадцать эскадронов он расположил к востоку, четыре к западу от Бялоленки. Кроме того, он создал сильный резерв.

В два часа пополудни Шаховской атаковал вдоль дороги на Непорент. Сакен, преследовавший Янковского, подошел по дороге на Гродзиск. Четыре батальона Мандерштерна после упорного боя заняли Бялоленку, но затем наткнулись на резерв бригады Малаховского и были отброшены в деревню, которую поляки сумели частично вернуть себе. В этот момент Янковский получил письменный приказ князя Радзивилла, в соответствии с которым ему надлежало немедленно присоединиться к главной армии. Он повиновался, хотя ситуация на поле боя требовала прямо противоположного; у Бялоленки остались лишь четыре эскадрона. Русские тем временем усилили Мандерштерна еще тремя батальонами, действовали весьма решительно и окончательно взяли деревню под контроль. Атака двух русских гусарских эскадронов была отбита огнем стоявшего в лесу в засаде польского батальона. Шаховской не стал продолжать атаку после взятия Бялоленки, так что поляки смогли отойти в полном порядке. У Брудно Круковецкий с оставшейся частью своей дивизии встретил бригаду Малаховского. Потери русских составили 652 человека, у поляков они были примерно такими же.

Дибичу следовало отправить к Шаховскому одного из лучших своих штабных офицеров, который сообщил бы князю план фельдмаршала; в этом случае русские смогли бы избежать ненужных потерь у Бялоленки. У поляков была прекрасная возможность нанести 24 февраля колонне Шаховского чувствительное поражение, а возможно, и вовсе разгромить ее. Вместо того чтобы вводить в бой одну пехотную бригаду, они могли бы действовать тремя пехотными бригадами и двумя кавалерийскими дивизиями. В таком случае они располагали бы значительным численным превосходством над русскими, не говоря уж о том, что условия местности благоприятствовали полякам. Дибич вряд ли успел бы атаковать с фронта, поскольку только в два часа услышал со стороны Бялоленки гром пушек; до заката оставалось всего три часа. Фельдмаршал отказался от атаки 24 февраля, хотя не имел ни малейшего представления о том, какие польские силы противостоят Шаховскому. Можно быть уверенным в том, что энергичное командование со стороны поляков смогло бы нанести уничтожающий удар Шаховскому у Бялоленки и тем самым устранить всякую угрозу левому флангу. Ночью после боя можно было бы перебросить победоносные полки в резерв за главной линией у Грохова.

Поле сражения при Грохове представляет собой широкую равнину, частично заболоченную и прорезанную рвами. Только незначительные по своей высоте песчаные холмы поднимаются над болотами. Район южнее Брестского шоссе заполнен вплоть до Вислы непроходимыми трясинами, на которые могло опереться правое крыло поляков. Это крыло составляла дивизия Цембека, развернувшая шесть батальонов на линии Грохов — Гоцлавек, а также в рощице, где были устроены засеки. Батальон курпов находился на крайнем правом фланге — в рощице у болота перед Гоцлавеком. Оставшаяся часть дивизии Цембека, четыре батальона гвардейских гренадер и три батальона недавно сформированного 20-го полка (они были еще на две трети вооружены косами), находилась в резерве у Грохова.

Слева от дивизии Цембека занимала позиции дивизия Скшинецкого, в которой к этому дню осталось лишь шесть батальонов, поскольку 3-й полк был передан дивизии Жимирского. Дивизия Скшинецкого располагалась на открытом пространстве между Гроховом и ольховой рощицей, причем последнюю занимала дивизия Жимирского (шесть батальонов бригады Роланда в первом, шесть батальонов бригады Чижевского во втором эшелоне). Первый эшелон дивизии Жимирского развернулся в линию за первым главным рвом; плотные стрелковые порядки выдвинулись на опушку леса. Второй эшелон занимал позиции позади первого. Артиллерию отвели с позиций, с которых она так эффективно действовала 20 февраля, чтобы обезопасить ее от огня превосходящих сил русских батарей с высот у Вавера. Тем самым польские артиллеристы лишились возможности вести перекрестный огонь по пространству перед рощей, что очень сильно ослабило оборону последней. Зато 76 польских орудий, стоявших позади рощи, могли весьма эффективно вести по ней огонь в том случае, если бы она попала в руки русских. Находившаяся левее рощи артиллерия могла простреливать и пространство перед ней, пусть и не столь эффективно, как 20 февраля. Почва в ольховой роще 25 февраля в достаточной степени подмерзла для того, чтобы пехота могла свободно передвигаться.

Слева от ольховой рощи — от Кавенчина до Бялоленки — раскинулось большое болото, которое можно было пересечь только по дорогам Зомбки — Эльцнер и Гродзиск — Брудно. На краю болота, обращенном к Праге, находились деревни Брудно и Таргувек, а также поселения Эльцнер и Мациас. Пространство между ведущим в Брест шоссе и линией Эльцнер — Таргувек пересечено рвами, которые по большей части идут под острым углом к шоссе. Между Бялоленкой, Брудно и Прагой почва была достаточно свободна от подобных препятствий, так что здесь могли атаковать даже крупные массы кавалерии.

Кавалерия Любенского численностью примерно 32 эскадрона занимала позицию между Таргувеком и железным столбом. У Бялолен-ки расположилась дивизия Круковецкого — 13 батальонов, 8 эскадронов и 24 орудия. Уминский с оставшейся кавалерией (около 40 эскадронов и 16 орудий) поддерживал связь между ольховой рощицей и Бялоленкой. В результате многочисленная и превосходная польская конница оказалась с самого начала разделена. В Зомбки отправили один батальон дивизии Круковецкого. За Таргувеком раскинулись высоты Шмулевизны, за ними — укрепления Праги, занятые двумя батальонами только что сформированного 5-го егерского (варшавского) полка.

Польские позиции имели то преимущество, что любое развертывание противника перед их фронтом попадало под фланкирующий огонь из ольховой рощи. Следовательно, прежде чем думать о наступлении на Прагу, русским следовало сперва взять эту рощу. Большую опасность для поляков, однако, представляло то обстоятельство, что их левый фланг у Бялоленки был совершенно открытым, причем местность здесь была наиболее благоприятной для атак. Однако мы увидим, что благодаря событиям у Бялоленки эта опасность окажется устранена уже ранним утром.

Самым же большим недостатком польской позиции являлось то, что в случае неблагоприятного исхода сражения всей польской армии предстояло отступать по единственному мосту через Вислу, связывавшему Прагу и Варшаву. Справедливо будет задать вопрос о том, почему не построили большего числа мостов? Необходимых материалов, по крайней мере, хватало вдоволь.

Невозможно в точности подсчитать численность двух армий, противостоявших друг другу 25 февраля. Даже в приводимых Смиттом данных имеются ошибки — и все же они лучшие из всех, какими мы обладаем, по крайней мере в отношении русских. После сражения при Вавере польская армия пополнилась несколькими вновь прибывшими формированиями: 20-м полком, 5-м егерским полком, батальоном курпов, двумя конными полками из воеводств. У Вавера численность польской армии мы оценивали в 35 тысяч штыков и 9 тысяч сабель, к которым нужно добавить еще 1800 сабель Янковского. Из этого числа нужно вычесть потери, понесенные 19, 20 и 24 февраля и составлявшие около 4500 человек, и еще некоторое число больных. Присоединились же к армии семь новых батальонов и восемь эскадронов. Таким образом, общую численность поляков можно приблизительно оценить в 36 тысяч штыков, 11 тысяч сабель и 136 орудий.

По расчетам Смитта, у поляков было 44 тысячи штыков и 12 тысяч сабель. Мирославский оценивает общую численность в 45 тысяч солдат и офицеров. Данные из первого источника представляются завышенными, из второго заниженными.

Русские имели в распоряжении корпуса Розена, Палена, Витта, Шаховского, 2-ю гренадерскую дивизию, гвардейский отряд и кавалерию Гейсмара. Из этой массы следует вычесть откомандированные подразделения и понесенные потери (включая значительное число больных). В итоге мы получаем следующую картину:

— Пален — 25 батальонов, 32 эскадрона — 18 тысяч штыков, 4 тысячи сабель, 84 орудия;

— Розен — 24 батальона, 16 эскадронов — 17,5 тысяч штыков, 2 тысячи сабель, 72 орудия;

— резервы — 16 батальонов, 38 эскадронов — 13 тысяч штыков, 5 тысяч сабель, 72 орудия;

— Шаховской — 11,5 батальонов, 16 эскадронов — 9 тысяч штыков, 2 тысячи сабель, 34 орудия.

Всего — 76,5 батальонов и 102 эскадрона — 57,5 тысяч штыков, 13 тысяч сабель, 262 орудия. К этому нужно добавить еще примерно три тысячи казаков, которых Смитт вообще не включает в свои расчеты. Если оценивать численность артиллеристов в 20 человек прислуги на орудие, то 25 февраля примерно 50 тысяч поляков противостояли 80 тысячам русских, включая саперов.

Грохот пушек со стороны Бялоленки во второй половине дня 24 февраля сильно обеспокоил фельдмаршала. Он опасался, что поляки превосходящими силами атакуют Шаховского и уничтожат его отряд. Поэтому он приказал князю оставаться в Бялоленке, но не вступать в бой с поляками. В случае атаки крупных сил противника фельдмаршал немедленно направит главную армию в бой. И вновь Дибич не стал раскрывать Шаховскому своих планов, так что князь не знал, что же ему надлежит делать.

В 8 часов утра 25 февраля Круковецкий атаковал русских у Бялоленки. В его распоряжении имелось 12 батальонов, 20 эскадронов и 24 орудия у Брудно, еще один батальон и шесть эскадронов с десятью орудиями находились на дороге Зомбки — Эльцнер. Как только Шаховской увидел подготовку противника к атаке, он решил начать отход через Гродзиск и Марки к главным силам армии. В результате Круковецкий обнаружил перед собой только русский арьергард, и благодаря весьма умелому использованию части артиллерии, которая вела огонь по полякам с другого края болот, и храбрости пехоты Шаховскому удалось счастливо уйти, хотя поляки преследовали его весьма энергично. Одна русская пушка застряла в болоте и была взята поляками. Потери русских составили по некоторым данным 332 убитых и раненых и 100 пленных, сведений о пропавших без вести нет. Поляки потеряли 320 человек.

Атака Круковецкого на Бялоленку была сугубо правильным решением. Однако при виде отходящих русских польский генерал должен был понять, что противник даже не думает о том, чтобы угрожать польскому флангу, а рад столь дешево избежать грозившей ему опасности и стремится лишь установить контакт с главными силами. Поэтому Круковецкому следовало бы отправить вслед за противником лишь легкие силы, а основной массой своих войск занять позиции за левым крылом польской линии. Для большей уверенности он мог бы оставить у Брудно пару батальонов и несколько орудий, приказав им присоединиться к главным силам, как только отход Шаховского станет несомненным. Этого не произошло, и именно поэтому поляки проиграли сражение при Грохове.

Ранним утром 25 февраля в русской армии отслужили молебен, на котором фельдмаршал присутствовал лично. Внезапно со стороны Бялоленки раздался гром орудий. Дибич счел, что пора немедленно спасать Шаховского, и без колебаний отдал все необходимые приказы. Корпус Палена должен был силами 1-й дивизии удерживать шоссе на Брест, а две другие сдвинуть вправо, чтобы поддержать атаку корпуса Розена на ольховую рощу. Литовская гренадерская бригада должна была вместе с 12 эскадронами выдвинуться в сторону Зомбки, установить контакт с Шаховским и до прибытия этого генерала в одиночку наступать на левое крыло поляков по дороге в Зомбки. Позднее этот отряд был усилен еще шестью эскадронами. Сам Дибич отправился на холм Домброва гора, за которым выстроилась 2-я гренадерская дивизия. Там же, но чуть левее, заняли позиции кавалерия Витта и гвардейский отряд великого князя.

После девяти часов утра русские батареи открыли огонь с высот на краю долины Вислы. Этот огонь становился все более интенсивным.

Не участвовавшие в канонаде русские батареи были готовы в любой момент сменить своих товарищей.

Первая атака на ольховую рощу последовала примерно в десять часов утра. В ней приняли участие пять батальонов 24-й дивизии Розена. Этого было слишком мало для того, чтобы атака имела хоть какие-то шансы на успех. Русские прорвались в рощу, но смогли добраться только до первого рва. Здесь они столкнулись с основными силами бригады Роланда. Поляки опрокинули противника и выгнали его из леса.

Розен бросил в бой пять батальонов 25-й дивизии. Повторилась та же сцена. Русские в количестве десяти батальонов смогли зайти дальше, однако бригада Роланда получила подкрепление в виде бригады Чижевского, и противник был вторично выбит. Эти бои отличались большим ожесточением сторон, которые понесли чудовищные потери, в особенности это касалось атакующих. Отступающих русских приняли четыре батальона 25-й и четыре батальона 3-й дивизии.

Теперь уже 18 русских батальонов атаковали рощу, в которой разгорелся ожесточенный бой. В этот раз им удалось выбить поляков из рощи. Всей дивизии Жимирского пришлось отступить; самые большие потери понесла бригада Роланда, в то время как бригада Чижевского, вступившая в бой позднее, практически в полной мере сохранила свою боеспособность. В этот момент все польские батареи, которые могли стрелять по роще, открыли убийственный огонь картечью, от которого русские понесли большие потери. Тем не менее, к 11 часам утра они утвердились в ольховой роще. Жимирский погиб, получив смертельное ранение.

После того как польская артиллерия существенно проредила ряды противника, Скшинецкий отправил в атаку на рощу девять свежих батальонов, вероятно, поддержанных бригадой Чижевского. Им удалось выбить русских из рощи. Очевидно, боеспособность тех русских батальонов, которые участвовали в первой атаке, к этому моменту уже оказалась минимальной.

Однако и с русской стороны в бой вступили свежие силы — оставшиеся пять батальонов 3-й дивизии и два батальона Розена. Число атакующих батальонов возросло до 25. Часть из них — вероятно, шесть батальонов — обошли рощу с юга, со стороны Грохова, в то время как оставшиеся попытались выполнить тот же маневр с северной стороны. Большая масса артиллерии поддерживала атаку русских как с севера, так и с юга. Однако обходившие рощу с юга батальоны попали под губительный огонь польских батарей, занимавших позиции между рощей и шоссе. Наступая по открытой местности, эти батальоны несли чудовищные потери. Русским удалось ворваться в рощу, однако они добрались только до первого большого рва. Дальше они продвинуться не смогли.

Хлопицкий воспользовался этим моментом и лично встал во главе четырех батальонов гвардейского гренадерского полка, пошедших в атаку одновременно со Скшинецким и батальонами Жимирского. В наступлении приняло участие 25 польских батальонов. Эта отчаянная атака увенчалась блестящим успехом. Русских в четвертый раз выбили из ольховой рощи, масса солдат в беспорядке бежала к краю высот, на которых рано утром стояла русская артиллерия. Поляки начали преследование и атаковали ближайшие неприятельские батареи. Им удалось взять два орудия, и ситуация стала для русских критической. Однако Дибич ввел в бой свои резервы — восемь батальонов 2-й гренадерской дивизии.

33 русских батальона вели в этот момент бой с 25 польскими; однако у русских в резерве еще имелись восемь свежих батальонов 2-й гренадерской дивизии и гвардейского отряда, десять свежих батальонов 2-й дивизии Палена и два батальона Розена — в целом двадцать батальонов. У поляков не осталось в резерве ни одного солдата.

Если бы в этот момент на поле боя появилась дивизия Круковецкого, у поляков имелись бы шансы на успех. Однако она бездействовала в стороне от разворачивавшихся событий. Учитывая соотношение сил, борьба с переменным успехом не могла продолжаться долго. Вступление в бой восьми гренадерских батальонов — лучших солдат русской армии — сыграло решающую роль. Все сохранившие боеспособность русские батальоны из числа участвовавших в бою за рощу — в первую очередь 3-я дивизия Палена — атаковали вместе с гренадерами, отбросили поляков в рощу и ворвались туда сами. Напрасно поляки пытались зацепиться за второй большой ров. Русская артиллерия присоединилась к наступлению пехоты и эффективно обстреливала польские батареи. Вскоре русские окончательно заняли рощу.

Об ожесточенности боя за ольховую рощу свидетельствуют более восьми тысяч убитых и раненых, скопившиеся на небольшом пространстве. Сам Хлопицкий был тяжело ранен, после чего с польской стороны прекратилось всякое единое руководство сражением. Дивизия Скшинецкого перегруппировалась с другой стороны от ольховой рощи и пропустила через свои ряды отходящие батальоны Жимирского и гвардейских гренадер. Таким образом, в третьем часу пополудни пятая атака русских позволила им, наконец, окончательно захватить ольховую рощу.

Тем временем литовская гренадерская бригада в сопровождении 18 эскадронов и 8 орудий отправилась в Кавенчин, выбила один батальон Круковецкого из Зомбков, а ее авангард прошел через колонию Эльцнер. Таким образом, она оказалась в тылу поляков, выбитых из ольховой рощи.

Казалось, для русских настал момент очистить поле боя от противника массированной атакой кавалерии. Однако сперва они усилили убийственный огонь своих батарей, которые простреливали все поле сражения. Потом в атаку пошла кавалерия: справа от ольховой рощи 24 эскадрона кирасир и 4 эскадрона улан, слева 12 эскадронов гусар, 6 эскадронов улан и 10 эскадронов конных егерей. Перед фронтом первой из названных группировок находились 32 орудия. Все зависело от того, удастся ли двум массам нанести удар одновременно. Однако рвы стали для конницы столь серьезным препятствием, что ее развертывание потребовало большого времени, и это пошло на пользу полякам. Граф Толь лично разъяснил кавалерийским командирам важность единства действий. Тем временем кавалерийские полки колонной по три всадника в ряд пересекали главный ров по мосту, который быстро возвели саперы.

Здесь мы снова можем видеть, как теория и практика расходятся друг с другом. Едва Толь окончил свою речь, как из ольховой рощи появился отступавший польский пехотный батальон. Увидев это, Толь мгновенно решил атаковать его — и ни о каком едином руководстве с этого момента речи уже идти не могло. И это спустя всего несколько минут после того, как он сам красноречиво предостерег полковых командиров от разделения сил!

В тот же момент один из русских кирасирских полков (принца Альбрехта) попал под сильный огонь польской батареи и перешел в атаку. Последняя стала знаменитой: четыре кирасирских эскадрона ринулись на польскую батарею, а когда она уклонилась от атаки, на польскую пехоту, прорвали и рассеяли ее, а потом поскакали дальше, хотя за ними никто не последовал. Кирасиры сеяли ужас и панику, но их товарищи остались позади — частично из-за огня Скшинецкого, частично из-за сложной местности, частично из-за отсутствия приказов. Сам Толь с четырьмя эскадронами гвардейских улан наткнулся на широкий заполненный водой ров, который не смог преодолеть; под огнем поляков его эскадроны понесли существенные потери. Граф Витт лично возглавил атаку шести уланских эскадронов с другой стороны рощи, а командир кирасирской дивизии лично участвовал в атаке четырех эскадронов полка принца Альбрехта. Наконец, Дибич поскакал навстречу князю Шаховскому, и на месте не оказалось никого, кто мог бы отдать приказ основной массе кавалерии. Прекрасно спланированная большая атака так и не состоялась.

Тем временем кирасирские эскадроны опрокидывали всех, кто попадался им навстречу. Чем дальше в тыл польской армии, тем легче им давался успех — позади дивизии Скшинец-кого царил беспорядок. Радзивилл со всем своим штабом и свитой из министров и депутатов бежал в Варшаву. Русские кирасиры добрались почти до самой Праги; по слухам, отдельные всадники прорвались даже к мосту через Вислу. Однако силы героических эскадронов были уже на исходе. По ним стреляли со всех сторон, на них обрушилась польская конница, и им пришлось отступить. Только теперь их потери начали быстро расти, и лишь малая толика всадников вернулась назад невредимыми.

Если не принимать во внимание блистательный подвиг четырех кирасирских эскадронов, русская кавалерия не совершила ничего стоящего внимания. По другую сторону леса большая конная атака тоже не удалась. Двенадцати эскадронам гусар удалось внести замешательство в ряды батальонов Цембека, но шесть уланских эскадронов попали в болото, из которого выбрались с большим трудом. В конце концов огонь пехоты Цембека оказался настолько эффективным, что всей конной массе пришлось отойти. Результат атаки был нулевым: Цембек отступил, но ему пришлось бы сделать это в любом случае.

К несчастью для поляков, их кавалерия в ходе всего боя осталась совершенно рассредоточенной. Из 32 эскадронов Любенского к полудню лишь 12 остались под его командованием, остальные 20 без всякой пользы занимались прикрытием артиллерии по всему полю сражения. Из кавалерийской дивизии Уминского Круковецкий изъял не менее 24 эскадронов, отправив их на рекогносцировку вглубь Тархоминского леса — за двадцать километров от поля сражения, туда, где не было ни одного русского.

В одном отношении попытка русских организовать большую конную атаку пошла даже на пользу полякам. Русским батареям пришлось почти полностью замолчать, чтобы не попасть по своим же кавалеристам.

В условиях общего замешательства, охватившего лишившуюся руководства польскую армию, Скшинецкий проявил себя лучшим образом. Он привел в порядок свою дивизию и присоединил к ней все подразделения, какие только смог. Затем он занял позицию на холмах у Шмулевизны. К четырем часам пополудни сюда же прибыли бригада Гильгуда, часть конницы Уминского и 16 орудий.

Примечательно, что Шаховской не оказал никакой поддержки фельдмаршалу, а Круковецкий — главным силам польской армии. После удачного утреннего боя Круковецкий спокойно выжидал. Он оставался в районе Бялоленки, отправив кавалерию Уминского в погоню за призраком Шаховского на север, в то время как русский генерал двинулся сначала на восток, а потом на юг, на Зомбки. Только когда сражение было проиграно, Круковецкий покинул район Бялоленки и направил хотя бы бригаду Гильгуда, часть конницы Уминского и 16 орудий к Скшинецкому. У Таргувека эти силы заняли своего рода фланговую позицию, угрожая правому флангу русских и тем самым облегчая отход главной армии.

Шаховской, впрочем, появился со своими войсками на поле сражения еще позднее. Только около четырех часов пополудни его войска прошли Зомбки. После боя у Бялоленки им пришлось преодолеть дистанцию в 18 километров — по плохим дорогам, через рвы и болота. Перегруппировка у Гродека подразделений, пришедших в беспорядок в ходе арьергардного боя, заняла еще два часа. В итоге только к пяти часам вечера Шаховской добрался до вражеской позиции.

Несмотря на поздний час, граф Толь потребовал от Дибича передать ему свежих гренадер Шаховского, а также первые две дивизии Палена, практически не участвовавшие в бою, и всю наличную артиллерию для штурма укреплений Праги тем же вечером. Мы полагаем, что это намерение было совершенно правильным. Невзирая на ту достойную восхищения решимость, с которой Скшинецкий прикрывал отход, и прибытие дивизии Круковецко-го, общее положение польской армии было плачевным. Русские обстреливали отходящих концентрическим огнем своей артиллерии, не бросая в бой пехоту, и поляки несли большие потери.

За линиями Скшинецкого глазам представала печальная картина. Разрозненные солдаты из разных подразделений образовывали вместе со всевозможными повозками дикую мешанину. Все эти охваченные ужасом люди хотели только одного — добраться невредимыми до Праги. Перед сражением поляки были полностью уверены в победе, и тем сильнее оказался шок от поражения. Радзивилл настолько потерял голову, что приказал покинуть Прагу, эвакуировать плацдарм и разрушить мост через Вислу. Только позднее он немного пришел в себя и изменил приказы.

Русским оставалось только разгромить остатки группы Скшинецкого и дивизию Круковецкого, в которой оставалось 12 свежих батальонов. При этом сами русские имели 37,5 свежих батальонов (6 из 1-й дивизии, 10 из 2-й, 2 из корпуса Розена, 4 из 2-й гренадерской дивизии, 4 из гвардейского отряда, 11,5 у Шаховского). Две с половиной сотни орудий могли концентрическим огнем подготовить атаку этой пехоты, которой благоприятствовали также ужас и сумятица у противника.

Если бы русские в пять часов вечера пошли а атаку, можно с уверенностью полагать, что они разгромили бы польский арьергард и отбросили его внутрь укреплений Праги; сами укрепления поляки тоже вряд ли смогли бы удержать. Судьба польской армии была бы решена, революция подавлена одним ударом. В самом худшем случае укрепления взять бы не удалось. Но и тогда скучившиеся на улицах Праги и на мосту через Вислу массы польских солдат понесли бы страшные потери от огня русской артиллерии. Возможно, удалось бы канонадой поджечь Прагу и уничтожить мост. Но Дибич не решился на такой смелый шаг и отказал графу Толю в его просьбе.

Сражение при Грохове окончилось. Русские разбили лагерь практически под стенами Праги. Полякам удалось без помех пересечь Вислу. Бригада Малаховского заняла укрепления Праги. Плацдарм, мост и в конечном счете Варшава были спасены.

Русские сообщили о потере 9400 солдат и офицеров, однако в точности этой цифры есть основания усомниться. Смитт получает ее следующим образом: он заявляет, что согласно документам российского генерального штаба, до 25 февраля включительно общие потери составили 16 404 человека; на время до 24-го включительно они оцениваются примерно в семь тысяч, следовательно, у Грохова русские потеряли 9400. При этом потери в арьергардных боях 17–18 февраля он приводит совершенно произвольно, без каких-либо документальных подтверждений; таким же образом он обходится с боем у Лива в ночь на 15-е. Кроме того, бой у Бялоленки 25 февраля он считает отдельно. На наш взгляд, русские потери в этот день, включая утренний бой у Бялоленки, составили как минимум 10,5 тысяч человек. Только те 33 батальона, которые сражались за ольховую рощу, потеряли около 9 тысяч солдат и офицеров из общей численности в 25 тысяч (36 % своего состава).

Потери поляков Смитт оценивает в 12 тысяч человек, Мирославский — в 6 тысяч. Реальная цифра, на наш взгляд, составляет около 9 тысяч солдат и офицеров. Русские взяли 600 пленных и три орудия. Вне всякого сомнения, в бою за ольховую рощу русские потери значительно превосходили польские, однако во время отхода к Праге русская артиллерия нанесла страшный урон сгрудившимся массам неприятельских солдат. И все же мы полагаем, что общие потери поляков оказались меньше русских.

В заключение позволим себе еще некоторые замечания по поводу сражения при Грохове:

1. Для русских отделение корпуса Шаховского от основных сил армии стало настоящим несчастьем. Дибич не исправил допущенную ошибку своевременной переброской данного корпуса, хотя это не составляло бы никакого труда. Из-за разделения сил решающее сражение было начато слишком поспешно и вылилось в простой фронтальный удар. Несмотря на бой у Бялоленки, Шаховской еще смог бы своевременно атаковать левый фланг поляков у Зомбков, если бы не потерял столько времени у Гродзиска. В этом случае ольховая роща оказалась бы захвачена гораздо раньше, исход битвы решен до наступления темноты, и Дибич наверняка разрешил бы штурм Праги. Захват последней завершил бы войну.

2. Атаки русских на ольховую рощу были весьма неумелыми — невзирая на кровавый опыт, которые они приобрели в аналогичной ситуации 20 февраля. Гарнизон этого «передового укрепления» польской армии следовало ослабить эффективным огнем артиллерии, что можно было бы без проблем сделать ввиду большого расстояния до польских батарей.

Затем требовалось атаковать достаточными силами. Вместо этого русские бросили в бой сначала 5, потом 10, потом 18, потом 25, наконец 33 батальона, и только так им удалось окончательно захватить рощу. Это сильно затянуло бой.

3. Обе больших кавалерийских атаки русских оказались исполнены очень плохо. На наш взгляд, местность в районе ольховой рощи вообще не позволяла использовать крупные массы конницы. Но если и атаковать кавалерией, невзирая на болота и рвы, следовало обеспечить синхронность удара. Как известно, этого сделано не было.

4. У поляков большой проблемой вновь оказалось неопределенное положение, в котором находился Хлопицкий. Если бы Круковецкий подчинялся его приказам, возможно, ольховую рощу удалось бы удерживать до темноты. А на следующее утро Дибич вряд ли возобновил бы сражение. Разброд в польском командовании достиг ужасающих размеров, как только Хлопицкий был тяжело ранен и покинул поле боя. Каждый командир дивизии действовал по своему усмотрению, не обращая внимания на Радзивилла. Только благодаря энергии Скшинецкого поляки избежали полного разгрома. Шесть батальонов Цембека тоже можно было бы использовать лучше — часть из них могла бы поучаствовать в бою за ольховую рощу.

5. Полякам в час дня не хватило свежего резерва. Если бы они бросили в бой хотя бы дюжину свежих батальонов, русские потеряли бы рощу в пятый раз, причем без надежды ее снова захватить, поскольку у поляков оставалась еще дивизия Круковецкого. То, что этих двенадцати батальонов не оказалось на месте — вина исключительно Хлопицкого. Было бы легко довести численность каждого пехотного полка до четырех батальонов, зачислив в их ряды лучших рекрутов и искусно перераспределив опытных солдат. Тогда вместо 43 батальонов хорошей пехоты поляки имели бы под Гроховым 56.

Последствия польской победы при Грохове оценить трудно. Однако несомненно, что вся война приобрела бы в результате совершенно иное развитие.

6. Самодеятельность и непослушание со стороны Круковецкого невозможно извинить ничем. Здесь вновь становятся видны старые польские проблемы. Многие хотят приказывать, немногие умеют повиноваться.

На следующий день после Гроховского сражения в Варшаве царила глубокая подавленность. Поляки опасались штурма Праги и повторения всех ужасов 1794 года.

Однако Дибич даже не предпринял попытки захватить плацдарм, занятый всего-навсего двумя батальонами. Постепенно мужество вернулось к полякам. 26 февраля они подожгли пражские предместья. Радзивилл сложил с себя верховное командование, вместо него был выбран Скшинецкий.

Скшинецкий являлся умелым дивизионным командиром, но не полководцем. У него отсутствовал широкий кругозор, способность быстро принимать стратегические решения и энергично претворять их в жизнь. Он раз за разом менял уже принятое решение и в результате упускал благоприятную возможность достичь больших успехов.

Фельдмаршал Дибич считал, что не может атаковать Прагу без осадной артиллерии. Последней в его армии не было, так что требовалось сперва дождаться мобилизации осадного парка. Такой парк мог появиться под Варшавой не ранее чем через четыре месяца.

После сражения при Грохове русская армия страдала от нехватки боеприпасов и продовольствия. Кроме того, следовало отправить в тыл более 12 тысяч больных и раненых. В связи с этим фельдмаршал принял решение рассредоточить свою армию и дождаться прибытия подкреплений.

В результате на длительное время установилось спокойствие. Были начаты переговоры, которые, однако, не привели ни к какому результату. Русская армия заняла пространство в 40 километров по фронту и столько же в глубину, то есть полностью рассредоточилась.

27 февраля Сакен с 4 батальонами, 12 эскадронами, 700 казаков и 8 орудиями был отправлен в Зегже, чтобы взять под контроль находившийся там мост через Нарев. Получив ложные сведения о крупных силах поляков в Плоцком воеводстве, он отправил поспешный доклад фельдмаршалу, который послал ему на помощь корпус Розена. Вскоре выяснилось, что слух являлся ложным. Сакену приказали двигаться в Остроленку, в то время как Розен вернулся к главным силам. По дороге в Остроленку один из отрядов Саке-на под командованием полковника Лахмана (4 эскадрона улан и 75 казаков) 9 марта разбил отряд польских повстанцев в Малушине. Поляки были частью порублены, частью взяты в плен (вместе со своим вожаком), частью погибли в огне горящей деревни или утонули в речке Вкра. Их потери составили 300 убитых и 200 пленных, лишь осколки отряда смогли спастись.

Вскоре после этого появился Уминский с 5 батальонами, 20 эскадронами и 8 орудиями. Сакен отошел к Остроленке, где закрепился, образовав в известном смысле авангард русского Гвардейского корпуса, медленно приближавшегося со стороны Ковно.

Крейц переправился через Вислу 13 февраля у Пулавы. Один из его отрядов занял Радом, где в руки русским попали значительные запасы. Этот смелый маневр русского генерала произвел соответствующее впечатление на поляков. Крейц продолжил наступление на Варшаву, вышел в район Козенице и выдвинул авангард в составе шести эскадронов, шести орудий и некоторого числа казаков на Новавесь. Четыре эскадрона и четыре орудия заняли позицию перед небольшой речкой, остальные позади нее. Местность являлась исключительно неблагоприятной для действий кавалерии — вырубленный лес с массой пней.

Навстречу генералу Крейцу выдвинулся Дверницкий, который 19 февраля появился у Новавеси с 7 батальонами, 22 эскадронами и 16 орудиями. Несмотря на неблагоприятные условия местности, он немедленно перешел в атаку. Шесть польских эскадронов атаковали четыре русских, отбросили за речку и взяли два орудия. Еще четыре польских эскадрона преследовали противника по мосту и дамбе, связывавшей оба берега. Возможно, при этом они пришли в беспорядок или не смогли своевременно развернуться на другом берегу — короче говоря, два оставшихся русских эскадрона отбросили их обратно за речку. Русские потеряли 105 человек убитыми и ранеными, 40 пленных и два орудия. Поляки тоже довольно сильно пострадали от русской картечи.

Вся дивизия Крейца неизбежно погибла бы, если бы Дверницкий не был срочно вызван в Варшаву, что не позволило ему преследовать неприятеля. Крейц использовал это благоприятное обстоятельство и утром 24 февраля переправился через Вислу у Тыжина (северовосточнее Козенице), положив на лед солому и доски.

Дверницкий тем временем получил контрприказ и пустился вдогонку за Крейцем, но опоздал. На этом примере мы можем хорошо видеть низкое качество решений польского руководства. Следовало либо предоставить генералу Дверницкому полную свободу действий против Крейца, либо перебросить его в Варшаву. У Крейца на левом берегу Вислы имелось в общем 16 эскадронов драгун, 800 казаков и 18 орудий — после отправки одного эскадрона в Люблин и Пулавы и за вычетом оставленного перед Замостем отряда.

Эти небольшие силы наверняка были бы уничтожены смелым и искусным Дверницким. Если же польское командование хотело использовать Дверницкого в Гроховском сражении, ему следовало отдать приказ идти к Варшаве как можно скорее. Его 7 батальонов, 22 эскадрона и 16 орудий могли бы 25 февраля оказаться у ольховой рощи и сыграть здесь решающую роль. Вместо этого его отряд бессмысленно бросали взад и вперед. 26 февраля русский эскадрон в Пулавы был атакован и уничтожен польскими вольными стрелками.

После избрания Скшинецкого верховным главнокомандующим под растущим давлением революционных радикалов в Варшаве было решено отправить вспомогательный корпус в «отторгнутые провинции» Волынь и Подо-лию с целью поднять их на восстание. Однако вместо одного корпуса, которого хватило бы для выполнения задачи, было образовано целых три:

— 1-й корпус под командованием Дверницкого: три четвертых батальона, батальон курпов, 22 эскадрона, 12 орудий (три тысячи штыков и три тысячи сабель);

— 2-й корпус под командованием Сиравского: один четвертый батальон, четыре новых батальона (полки № 10 и 11), два батальона курпов, 12 эскадронов и 6 орудий (5400 штыков, 1800 сабель);

— 3-й корпус под командованием Пака: 12 новых батальонов (полки № 12, 13, 14, 15, 16, 19), 12 эскадронов, 14 орудий (9000 штыков и 1800 сабель).

Из этих трех корпусов только Дверницкий должен был действовать в Волыни. В ночь на 2 марта он переправился через Вислу у Пулавы при помощи саней. Уже 3 марта он разбил русских у Маркушува.

Перед Курувом стояли 6 драгунских эскадронов, 300 казаков и 2 орудия. Дверницкий оттеснил их к Маркушуву. Тем временем прибыл русский генерал Кавер, который до этого с отрядом из шести эскадронов, двух казачьих сотен и четырех орудий наблюдал за крепостью Замость. Получив известие о переправе Дверницкого через Вислу, Кавер поспешил в этот район и оказался между поляками и отходившим от Курува отрядом.

Русский генерал неосторожно разместил свои войска таким образом, что за их спиной оказалась дамба. Дверницкий со своей великолепной конницей опрокинул драгун Кавера, взял четыре орудия и пустился в погоню. В этот момент отступивший из Курува русский отряд бросился на поляков, оттеснил их и отбил пушки. Но подошли основные силы Дверницкого, опрокинули и эти шесть русских эскадронов и одновременно с ними ворвались в Маркушув. Русские потеряли около 120 человек убитыми и ранеными, 80 пленных и три орудия. Польские потери составили около 60 человек. На следующий день Дверниц-кий без боя вошел в Люблин.

5 марта гарнизон Замостья атаковал и почти уничтожил русский батальон в Устилуге. Поляки только пленными взяли 365 человек. Лишь 13 офицеров и 345 солдат смогли спастись.

Крейц тем временем переправился на правый берег Вепша и занял фланговую позицию у Ленчны. Успехи Дверницкого всерьез обеспокоили фельдмаршала, который решил выделить против него крупный отряд из состава главной армии. Командиром был назначен Толь, в состав отряда вошли 13 батальонов, 59 эскадронов, 1800 казаков — в общей сложности 8960 штыков и 8900 сабель при 75 орудиях.

Дверницкий, в свою очередь, с уверенностью рассчитывал на прибытие подкреплений с левого берега Вислы, которые позволили бы ему с размахом продолжить войну на юге. Здесь он ошибался; польское командование не понимало важности данной операции.

Разумеется, Дверницкий не мог вступать в бой со значительно превосходящими силами Толя. Он двинулся на Замость, чтобы дождаться более благоприятного момента для вторжения на Волынь. Здесь, однако, его застигла распутица, продолжавшаяся до начала апреля. Тем временем Крейц вновь пересек Вепш и 11 марта занял Люблин после небольшого боя с несколькими сотнями рекрутов, оставшихся в городе солдат из корпуса Дверницкого и кракузов. Русским этот бой обошелся в 150 убитых и раненых. В свою очередь, Толь повернул назад и расположил свои войска на квартирах между Люблином и устьем Вепша. Крейц двинулся в Ужендув. Для наблюдения за Замостьем в Красныставе были оставлены шесть эскадронов драгун, три казачьих полка и четыре орудия.

Дверницкому было бы несложно прорваться на Волынь. 4 марта он был уже в Люблине, отсюда до Устилуга оставалось 110 километров по хорошему шоссе. Толь прибыл в Люблин только 13 марта, и Дверницкому не пришлось бы его опасаться, направившись на Волынь. Однако польский генерал ждал Сиравского.

Сиравский со своим корпусом переправился через Вислу у Пулавы 4 марта, однако стремительно вернулся на левый берег, узнав о приближении большого отряда под командованием Толя. Серьезных оснований для этого не было. Витт, который командовал до прибытия Толя уже сосредоточившейся частью отряда, действовал весьма неумело; только 8 марта он пересек Вепш у Бобровников. Сиравский мог спокойно преодолеть за два дня сорок километров, разделявшие Пулавы и Люблин, и соединиться с Дверницким, покинувшим Люблин лишь 7 марта. Неизвестно, кто в данном случае виноват — Сиравский или польское командование. Вероятно, Сиравский не получил четкого приказа.

По словам Мирославского, Сиравский не хотел оказаться под командованием Дверниц-кого, который был младше его по выслуге лет, и потому намеренно отстал. Если это действительно так, в наших руках вновь оказывается доказательство неискоренимого национального недостатка поляков, которые всегда ставят свои личные амбиции на первый план.

Корпус Дверницкого в Замостье сильно страдал от холеры, но благодаря прибытию добровольцев смог восполнить свои потери. 4 апреля Дверницкий покинул Замость. Чтобы обмануть русских, он сначала двинулся к Висле, но уже 6 апреля форсированными маршами пошел к Бугу. Вечером 9 апреля он вышел к реке у Крылува. Наведение моста заняло сутки, переправиться удалось только на следующий вечер.

У русских имелось достаточно времени для прикрытия Волыни, и они сосредоточили значительные силы под командованием генерала Рюдигера. Его войска занимали линию Устилуг — Локачи, а также размещались в Луцке и Дубно. В распоряжении Рюдигера имелись 21 батальон, 30 эскадронов, 600 казаков и 36 орудий. Поскольку практически все эти подразделения участвовали в войне с турками, их общая численность была невелика — 6950 штыков и 400 сабель. В батальоне было в среднем 330 солдат, в эскадроне — 113 кавалеристов. Однако к Рюдигеру уже двигались подкрепления.

11 апреля у Порыка четыре эскадрона Рюдигера оказались в окружении войск Дверницкого и смогли пробиться лишь с большими потерями. Только пленными они потеряли 150 человек.

Рюдигер сильно переоценивал корпус Дверницкого и потому действовал поначалу очень осторожно. Он отступил за Стырь, где сосредоточил свои силы. Дверницкий вскоре обнаружил, что его надежды на массовое восстание на Волыни были обманчивыми. Отдельные дворяне со своей конной челядью, отдельные добровольцы из городов присоединялись к его корпусу — однако ни малейшего признака обещанного потока воодушевленной польской молодежи. Селяне по понятным причинам относились к польскому делу равнодушно, ибо что хорошего могло ожидать малороссийское крестьянство от польской республики? Высшее дворянство тоже вело себя более пассивно, чем ожидалось. Лишь многочисленное мелкое дворянство (шляхтичи) действительно приветствовало революцию. Кроме того, не было никакой подготовительной работы и грамотной организации. Дверницкий решил пробиваться в Подолию, откуда был родом он сам. Его корпус двинулся вдоль австрийской границы, при этом Рюдигер осуществлял параллельное преследование, идя чуть впереди. Тем временем в тылу Дверницкого появился генерал Давыдов с 6 эскадронами драгун и 15 казачьими сотнями, подошедший от Замостья. Он отрезал польскому корпусу пути сообщения с Польшей. Попытка восстания во Влодзимирже была энергично подавлена Давыдовым.

16 апреля Дверницкий вышел к Стыри у Боремеля и обнаружил, что Рюдигер перекрыл ему все пути. В руки поляков к этому моменту попали два русских адъютанта. У одного имелся при себе доклад Рюдигера Дибичу, в котором были четко обозначены диспозиции и планы российской стороны. Русский офицер успел порвать документ, однако поляки собрали обрывки и узнали все необходимое, включая данные о плачевном состоянии русской пехоты, в которой лишь треть солдат составляли ветераны. Дверницкий все еще надеялся пробиться в Подолию, приказал 17 апреля навести мост у Боремеля и переправить за Стырь три батальона, образовав своего рода плацдарм. Рюдигер немедленно поспешил сюда, энергично атаковал плацдарм и отбросил поляков за Стырь, нанеся им чувствительные потери. От пленных генерал узнал о небольшой численности поляков и решил немедленно и энергично действовать. У Хренников в семи километрах к северу от Боремеля он навел мост через Стырь и переправил основную массу своих войск, оставив у Боремеля шесть батальонов и немного кавалерии с 12 орудиями.

Точно неизвестно, какие силы Рюдигер собрал на левом берегу Стыри. Вероятно, они насчитывали 14 батальонов, 24 эскадрона, 600 казаков и 24 орудия (4600 штыков, 3300 сабель). Кроме того, напротив Боремеля занимали позиции более 2000 пехотинцев, 670 кавалеристов и 12 орудий. Дверницкий мог противопоставить этим силам в лучшем случае 3200 штыков, 3300 сабель и 12 орудий. При этом он отправил в Берестечко отряд из батальона, шести эскадронов и двух орудий, чтобы на всякий случай обеспечить себе переправу через Стырь. На левом берегу реки против русских у него оставались 16 эскадронов, батальон и 8 орудий.

Рюдигер построил пехоту с двенадцатью орудиями в три эшелона на левом крыле, кавалерию с остальными двенадцатью — на правом. Вскоре русская пехота заняла деревню Новосильки, подошла к Стыри и смогла эффективно вмешаться огнем в бой кавалерии. Превосходство русской артиллерии скоро стало весьма ощутимым, особенно когда двенадцать пушек с правого берега Стыри открыли огонь по правому крылу поляков.

Конница вступила в ожесточенную схватку. Сначала первая шеренга поляков отошла под огнем русской артиллерии, но затем восемь польских орудий стремительно развернулись практически рядом с правофланговой русской батареей и открыли в высшей степени эффективный огонь, за которым последовала кавалерийская атака. После жестокой рукопашной поляки отошли, но уже приближался отряд из Берестечко. Последовала новая стремительная атака польской конницы, которой удалось даже отбить у русских восемь орудий. В этот момент шесть эскадронов русских гусар обрушились на фланг польской кавалерии и смогли отбить три орудия, пять остальных поляки сумели увезти. Последовали новые атаки польской конницы, но каждая из них оказывалась отбита, в том числе благодаря убийственному продольному огню из Новосилек. Дверницкий сражался с мужеством отчаяния, однако Рюдигер уже готовился нанести решающий удар. На Боремельском мосту польская пехота с трудом сдерживала атаки противника.

В этот момент на стороне поляков в бой вступила стихия. Жуткая гроза и град обрушились на противников и положили конец бою, продолжавшемуся с часу пополудни до шесть часов вечера. Русские, по их данным, потеряли только 300 человек; по другим сведениям, они лишились 800 солдат и офицеров убитыми и ранеными и 100 пленными. Потери поляков составили около 500 человек, однако они захватили пять неприятельских пушек. Вероятно, потери обоих противников были примерно одинаковыми. Хотя огонь русской артиллерии наносил полякам большой урон, однако русские атаки на мост в Боремеле тоже захлебывались в крови; в конном же бою обе стороны понесли примерно равные потери. После боя противники расположились на отдых в непосредственной близости друг от друга.

Около полуночи корпус Дверницкого покинул лагерь и без помех пересек Стырь у Берестечко. Он был уже обречен, несмотря на то, что имел в лице Рюдигера не столь искусного противника.

Вскоре Рюдигер получил упоминавшиеся выше подкрепления. Отрядив часть своих сил для подавления возможных мятежей, русский генерал все еще имел в распоряжении 14 батальонов и 60 эскадронов (5200 штыков и 6600 сабель), и это без учета казаков.

В ночь на 20 апреля Дверницкий ушел от Боремеля, 23 апреля он был уже в Колодно, преодолев за четыре дня почти сто километров. Это хорошее, но не выдающееся достижение. Впрочем, даже если бы поляки оставляли позади по тридцать пять километров в день, это не спасло бы их. Рюдигер вышел на внутренние линии и, наконец, преградил полякам путь у Люлинцов, сделав невозможным их дальнейшее движение вдоль галицийской границы. В Каменец-Подольский уже прибыли первые подразделения 5-й уланской дивизии, так что порядок в Подолии выглядел вполне обеспеченным. В самом лучшем случае лишь остатки корпуса Дверницкого смогли бы прорваться в Подолию, но остатками невозможно покорять провинции. Дверницкий прекрасно понимал безнадежность своего положения и занял весьма выгодную позицию спиной к австрийской границе под прикрытием глубоких лощин и оврагов. Оставалась лишь надежда на то, что в русском тылу вспыхнут давно обещанные серьезные восстания, что заставит Рюдигера отправить на их подавление значительную часть своих войск. В этом случае Дверницкому, возможно, еще удалось бы пробиться в Подолию. Однако в тылу русских не происходило ничего стоящего упоминания.

Попытки Рюдигера выманить поляков с их неприступной позиции оказались напрасны. Ему ничего не оставалось кроме как атаковать противника. Это случилось 27 апреля. Дверницкий ждал до последнего мгновения, однако когда всякая надежда была потеряна, его корпус перешел австрийскую границу. 1 мая поляки сложили оружие. Численность корпуса составляла на тот момент 4000 солдат и 17 орудий, включая пять трофейных.

Ответственность за провал смелой операции несет варшавское командование. Если бы генералу Дверницкому с самого начала подчинили солдат Сиравского, в его распоряжении имелись бы 11 батальонов и 34 эскадрона — 8400 штыков, 4800 сабель, 18 орудий. Это позволило бы умелому и храброму польскому генералу наголову разбить Рюдигера и триумфально вступить на территорию Волыни. Эгоизм и раздоры не допустили этого.

Несмотря на гибель корпуса Дверницкого, на Украине и в Подолии восстание все же вспыхнуло. В наши намерения не входит описание боев с повстанцами — ни на Украине, ни позднее в Литве. Однако об одном бое имеет смысл коротко рассказать, чтобы продемонстрировать безмозглость польского дворянства.

Некоторое количество польских дворян вооружили свою челядь и лесников. Однако сколько господ, столько и мнений. Вожаком выбрали 80-летнего старца. В итоге собрали 17 эскадронов, две роты егерей, около 500 плохо вооруженных крестьян и семь орудий — в общей сложности около 1700 конных и 800 пеших. Конница была хорошо подготовлена и вооружена, но пушки были частью салютными, частью шведскими, эпохи Карла XII, извлеченными из земли. Каждый дворянин тащил за собой большой обоз с посудой, кухонной утварью и другим движимым имуществом.

Это воинство собралось у Гайсина. Однако из Бессарабии форсированными маршами уже подходил генерал Рот. Имея 16 эскадронов и 4 орудия, он настиг повстанцев у Дашева в четыре часа пополудни 14 мая. Инсургенты собирались остановиться в Дашеве на ночь; их колонна растянулась на семь километров. Не было речи ни о продуманном маршевом порядке, ни об охранении. В итоге развернулся весьма примечательный бой. Русским приходилось иметь дело одновременно максимум с двумя эскадронами, которые они опрокидывали прежде, чем следующие эскадроны успевали прийти на помощь. Поляки бились с исключительной храбростью, но не могли сопротивляться превосходящим силам. В итоге их разгромили по частям, и только у самого Дашева отчаянная польская атака смогла остановить русских. Бой продлился пять часов; повстанцы были совершенно рассеяны. Собрать удалось только около 600 всадников.

Потери русских составили около сотни человек, повстанцев — 1200 убитыми и ранеными и 400 пленными. Все семь орудий стали русскими трофеями. О храбрости поляков свидетельствует судьба остатков разбитого при Дашеве воинства. 17 мая у Михалевки они сбросили в Буг два русских эскадрона, 19 мая у Ободного наголову разгромили еще три, взяв предположительно 300 пленных и два орудия.

Однако и этот отряд, несмотря на отдельные успехи, не избежал разгрома. Итогом стало окончательное подавление восстания и переход 700 человек с 1200 лошадьми в Галицию.

Достоин упоминания и рейд Розицкого. Этот польский дворянин сосредоточил 130 всадников в двух милях от Житомира и сначала попытался прийти на помощь украинским повстанцам. Однако к 16 мая, когда начался его рейд, инсургенты уже потерпели поражение при Дашеве. Тогда он прошел через Волынь в сторону Замостья. Туда он добрался к 10 июня через Полесье, счастливо преодолев все болота и реки. Маленький отряд Розицкого стал единственным подкреплением, полученным из южных провинций. Он избегал крупных боев, громил маленькие отряды русских и прибыл после 400-километрового марша в Замость более многочисленным, чем в начале пути.

Пока Дверницкий терпел поражение от превосходящих сил Рюдигера, корпуса Сиравского и Пака начали, наконец, действовать на верхней Висле. Еще в начале апреля варшавский генеральный штаб мог спасти Дверницкого из его отчаянного положения. Бой у Дембе Вилкие 31 марта полностью изменил положение, Дибич уже не был наступающей стороной и должен был радоваться, если удастся отбить атаку главных сил польской армии. Следовало в начале апреля объединить корпуса Сиравского и Пака и сначала разбить Крейца, а затем последовать за Дверницким. Увы, Варшаве были чужды столь энергичные действия.

Пак получил приказ переправиться через Вислу у Потыча, где поляки построили мост и хороший плацдарм, и прикрыть правый фланг главной польской армии. Сиравский должен был переправиться со своим корпусом через верхнюю Вислу и преследовать Крейца, который, как ошибочно полагали в Варшаве, отступает на Седльце. Сам Сиравский совершенно верно считал, что должен взаимодействовать с Паком. 14 апреля он переправил свои 7 батальонов, 12 эскадронов и 6 орудий через Вислу у Павловице и Солеца. Суда, на которых осуществлялась переправа, он отправил в Голомб в распоряжение генерала Пака, на подход которого Сиравский рассчитывал. 15 апреля он сосредоточил свои войска у Ополе и двумя колоннами двинулся на Люблин. Сам генерал с шестью батальонами, тремя эскадронами и батареей пошел через Вронув, Лаговский с батальоном и девятью эскадронами — правее на Белжец.

Тем временем Крейц сосредоточил свои силы и двинулся навстречу Сиравскому. В его распоряжении были литовская гренадерская бригада, 17 драгунских эскадронов, 4 эскадрона конных егерей и 850 казаков — 3140 штыков, 3480 сабель, 27 орудий. У Сиравского имелось 5400 штыков, 1800 сабель, 6 орудий. 16 апреля Лаговский наткнулся между Белжецем и Люблином на авангард Крейца. После упорного боя при деревне Бабин русские превосходящими силами отбросили поляков. Сиравский слишком поздно получил известие о происходящем и не смог своевременно выступить. В результате Сиравский занял позицию у Вронува, в то время как Лаговский с четырьмя эскадронами был вынужден остановиться у Ходеля.

Из 5400 пехотинцев Сиравского только 1300 были вооружены ружьями. У остальных были лишь косы, что ставило их в весьма невыгодное положение. Кроме того, пехота Сиравского состояла почти сплошь из рекрутов, лишь два батальона курпов представляли собой достаточно серьезную силу. Польскую кавалерию составляли эскадроны из воеводств. Исход боя с русскими, таким образом, был вполне очевидным, но Сиравский принял его, все еще рассчитывая на подход генерала Пака. Поле боя напоминало о боях при Добре и Вавере. Русским пришлось наступать по ведущей через лес дороге и развертываться на опушке, поляки стояли в чистом поле у края леса. За спиной поляков тоже был лес, и отходу благоприятствовало множество лесных речек, мосты через которые можно было разрушить при отступлении.

Деревня Вронув была занята батальоном курпов. Бой начался в семь часов утра. Неопытные солдаты Сиравского вели его с достойным уважения упорством. Превосходство русской артиллерии вскоре стало весьма чувствительным. Калишский кавалерийский полк неудачно схватился с русской конницей, литовские гренадеры после жаркого боя овладели Вронувым, и в четыре часа пополудни полякам пришлось начать общее отступление.

Уже в два часа Сиравский получил из Варшавы депешу с критикой за слишком вялое преследование Крейца. Из этого текста стало ясно, что ожидать помощи от Пака не приходится. Парадокс — находясь в опасности быть разгромленным Крейцем, Сиравский получает упрек в том, что недостаточно энергично преследует его! Отход на Казимеж Сиравский провел очень искусно, разрушая за собой все мосты. После неудачного боя польским рекрутам пришлось идти две ночи подряд; легко представить себе, сколь тяжким испытанием это стало для них.

Надежда на то, что в Казимеже найдется достаточно плавательных средств для переправы через Вислу, оказалась обманутой. Казимеж находится в низине, окруженной крутыми высотами в форме подковы; они разрезаны глубокими оврагами. Овраги были заняты егерями Сиравского, а Сандомирский конный полк расположился на высотах, имея за спиной крутой склон. Русские появились около полудня 18 апреля, когда Сиравскому удалось успешно переправить часть конницы и четыре орудия через Вислу; у поляков было лишь три или четыре плавсредства. Разгорелся упорный бой, оба батальона курпов дрались с исключительной храбростью. Наконец Сиравскому удалось спастись с большей частью своих войск, двинувшись вдоль Вислы и переправившись у Пулав и Голомба. Однако Сандомирский полк был сброшен с высот, понес большие потери и попытался пересечь Вислу вплавь, в результате чего многие утонули. Наконец, после долгого и храброго сопротивления егерям пришлось прекратить бой, часть из них оказалась взята в плен.

Потери поляков только пленными составили 54 офицера и 1500 нижних чинов. Их общие потери за три дня были не менее 2500 человек, или 35 % корпуса. Русские потеряли лишь около 600 человек убитыми и ранеными.

Так Сиравский был разбит за день до отчаянного боя, в который вступил Дверницкий у Боремеля 19 апреля. Не будем утверждать, что Сиравский действовал весьма успешно, однако его необстрелянные солдаты дрались храбро.

Пока Сиравский бессмысленно жертвовал собой в боях с превосходящими силами русских, корпус Пака бродил между Потычем и Сточеком без всякой пользы.

Эти операции стали печальным свидетельством некомпетентности Скшинецкого. Насколько иной оборот могли бы принять дела, если бы во главе польской армии стоял настоящий полководец, который с самого начала сделал бы корпус Дверницкого достаточным для того, чтобы разбить сперва Крейца, а затем Рюдигера и разжечь в южных провинциях весьма опасный для России пожар!

Польское дворянство Волыни, Подолии и Украины могло без проблем выставить в поле 30 тысяч прекрасных кавалеристов и 8 тысяч столь же превосходных егерей. Для этого им было достаточно вооружить своих слуг, даже не принимая во внимание массу малороссийских крестьян, которые с воодушевлением сражались бы за тех, кто пообещал бы уменьшить их тяготы. Столь талантливый генерал, как Дверницкий, во главе победоносного 13-тысячного корпуса смог бы наверняка поднять все польское дворянство на борьбу против России.

Однако из-за бездарности Скженицкого и Дверницкий, и Сиравский растратили по отдельности свои силы в борьбе с численно превосходящим противником, вместо того чтобы объединить их и создать в южных провинциях настоящую армию, сражающуюся за польское дело.

В течение марта поляки занимались реорганизацией своей армии. Потери старых полков были компенсированы за счет лучших солдат новых полков. Разумеется, ценность последних в результате снизилась еще больше, но, по крайней мере, удалось восстановить ядро армии. Она выглядела теперь следующим образом:

— 1-я пехотная дивизия — Рыбинский — 12 батальонов — 9540 штыков при 18 орудиях;

— 2-я пехотная дивизия — Гильгуд — 12 батальонов — 8280 штыков при 18 орудиях;

— 3-я пехотная дивизия — Малаховский — 14 батальонов — 11 090 штыков при 20 орудиях;

— 4-я пехотная дивизия — Милберг — 7 батальонов — 5600 штыков при 16 орудиях;

— 5 добровольческих стрелковых батальонов — 3000 штыков;

— кавалерийская дивизия Любенского — 23 эскадрона — 3870 сабель при 8 орудиях;

— кавалерийская дивизия Скаржинского — 28 эскадронов — 4200 сабель при 8 орудиях;

— корпус Уминского — 5 батальонов и 20 эскадронов — 3500 штыков, 3000 сабель, 8 орудий;

— артиллерийский резерв — 30 орудий.

В общей сложности 55 батальонов и 71 эскадрон (41 тысяча штыков, 11 тысяч сабель, 126 орудий).

Кроме того, у поляков имелись корпуса Дверницкого, Сиравского и Пака, численность которых нам уже известна.

После прибытия гренадеров фельдмаршал Дибич решил, не дожидаясь гвардии, переправиться через Вислу и атаковать Варшаву с запада. В качестве места переправы он избрал Тарчин, однако для введения противника в заблуждение была начата подготовка к наведению мостов у Тарнувека и Карчева.

10 марта поляки под командованием Янковского предприняли крупными силами вылазку из Праги. Командование было из рук вон плохим, операция полностью провалилась. Разумеется, от внимания поляков не укрылась подготовка русских к наведению моста; они прекрасно видели грозящую опасность. Скшинецкий не знал иного способа противостоять ей, кроме как раздробить свою армию — совершенно так же, как это сделал Дибич со своей стороны.

Тем временем главная армия русских медленно двигалась к Вепшу и в конце марта подошла к этой реке. Движение по раскисшим в результате весенней распутицы дорогам было сопряжено с чудовищными сложностями. В 12-фунтовые пушки приходилось впрягать до пятнадцати лошадей, чтобы вытащить их из грязи. Вполне объяснимо, что обоз отставал и задерживал движение, люди и лошади страдали от недоедания.

Прежде чем начать переправу, Дибич попытался разрушить брандерами Пражский мост. В ночь на 30 марта русские спустили на воду три брандера, которые направились от Карчева к Варшаве. Однако все три судна попали на песчаную отмель, где сгорели без всякой пользы.

31 марта корпус Палена, 1-я и 2-я гренадерские дивизии и гвардейский отряд стояли на Вепше между Рыками и Коцком. Кавалерийский корпус Витта и 3-я гренадерская дивизия находились на левом берегу реки, готовясь двигаться на Пулавы. На шоссе Брест-Варшава остался лишь корпус Розена: 23 батальона, 27 эскадронов и три казачьих полка — в общей сложности 14 270 штыков, 5100 сабель и 49 орудий. У Вавера дислоцировался авангард Розена под командованием Гейсмара — семь батальонов, шесть эскадронов и 700 казаков (5070 штыков, 1610 сабель, 10 орудий).

Оставшаяся часть 24-й дивизии (пять батальонов и четыре эскадрона, то есть 3590 штыков, 710 сабель и 15 орудий) расположилась тремя группами в Милосне, Дембе Вилкие и Стоядле. 25-я дивизия (11 батальонов, 17 эскадронов и 200 казаков — 5610 штыков, 2780 сабель, 24 орудия) была также размещена несколькими эшелонами в Окуневе, Пустельнике, Станиславуве и Цыганке.

Задача Розена была трудной, а силы — совершенно недостаточными для ее выполнения. Российский генерал допустил ошибку, оставив авангард в опасности рядом с Прагой и не сосредоточив свои силы.

Сразу же после ухода основных сил русской армии на Вепш поляки получили от местных жителей точные сведения о численности и дислокации корпуса Розена и прекрасно знали о его рассредоточении. Скшинецкий в конце концов был вынужден уступить общественному мнению, требовавшему активных действий, и решил предпринять операцию против гвардии. Началась подготовка, Любенский и Рыбинский уже находились в Модлине, когда Пронжинскому удалось убедить польского главнокомандующего нанести Розену мощный удар. Операция готовилась в строжайшем секрете, и даже подготовка к безнадежному наступлению на гвардейцев маскировала истинные намерения поляков. Венцом маскировки стал праздник, который Скшинецкий устроил в Варшаве вечером Ъ0 марта. Только в восемь часов вечера этого дня командиры польских дивизий были поставлены в известность относительно намерений командования. Пражский мост застелили толстым слоем соломы, чтобы перейти по нему бесшумно.

Любенский и Рыбинский были уже отозваны. В ночь на 31 марта поляки переправились через Вислу. Поскольку в Прагу вел только один мост, переправа заняла много времени, но в остальном все прошло удачно. Гильгуд и Скажинский должны были наступать по шоссе, дивизия Малаховского оставалась в резерве. Рыбинский, усиленный восемью эскадронами Любенского, должен был двинуться через Зомбки на Кавенчин и свернуть правое крыло русского авангарда, оставшаяся часть кавалерийской дивизии Любенского — последовать за Малаховским.

Сумерки и густой туман сильно благоприятствовали полякам. В четыре часа утра Рыбинский наткнулся в Кавенчине на казачьи дозоры, рассеял их и продолжил наступление к ведущей в Окунев дороге. Поляки наступали тремя колоннами: справа пехотная бригада Раморино, левее кавалерийская бригада Каминского, на левом крыле пехотная бригада Завадского. Гейсмар безуспешно пытался сдержать этот натиск, направив четыре батальона против Рыбинского и оставив только два на шоссе (последний батальон находился в Гжибувской Воле). Польские стрелки вошли в промежутки между русскими подразделениями и уничтожили четыре батальона (Литовский полк, по одному батальону 47-го егерского и Виленского полков). Кто не был застрелен или зарублен, оказался вынужден сдаться.

Пока Рыбинский успешно крушил правое крыло Гейсмара, на шоссе польская конница атаковала русских с фронта. Вперед двинулась кавалерийская бригада Кицкого во главе с 3-м уланским полком. Последний, однако, был встречен столь сильным артиллерийским и ружейным огнем, что повернул назад. Тогда в атаку пошел следующий уланский полк; когда он прорвался к постоялому двору Вавера, в тылу русских уже раздавалась стрельба бригады Раморино. Для Гейсмара положение стало безнадежным. Русская кавалерия и артиллерия смогли отступить почти в полном составе, от пехоты спаслись лишь осколки. Поляки взяли два орудия, понеся незначительные потери. Русские лишились более чем 3000 солдат и офицеров. К пяти часам утра поляки одержали блистательную победу.

Бригада Завадского двинулась на Окунев, кавалерийская бригада Дзиконского на Венцовну. На шоссе кавалерийская дивизия Скаржинского и дивизия Гильгуда преследовали русских. Поляки двигались медленно и потому не добились того успеха, который был неизбежным в случае энергичного преследования силами кавалерии. Скшинецкий без всяких на то оснований опасался за свой правый фланг и для большей его безопасности отправил пять батальонов дивизии Малаховского на Венцов-ну. Оставшаяся часть дивизии Малаховского должна была сменить Гильгуда за Милосной, причем было потеряно много времени, что, естественно, пошло на пользу русским. К полудню поляки преодолели всего полтора десятка километров. Гейсмар тоже старался задержать преследователей, где только можно.

У Дембе Вилкие русские смогли занять благоприятную позицию. Сама деревня расположена к северу от шоссе, только господский дом находится к югу от него. Через деревню течет ручей, берега которого в это время года представляли собой болото. За Дембе Вилкие местность поднимается вверх — в результате русские заняли позицию выше поляков и могли видеть все перемещения противника. Район Дембе Вилкие являлся первым открытым пространством у шоссе после Вавера.

Розен ждал здесь поляков с оставшимися батальонами 24-й дивизии и полком 25-й дивизии. У него имелось в общей сложности 8 батальонов (5200 штыков) и 15 эскадронов.

К ним добавлялись остатки группы Гейсмара — максимум 1500 штыков и казаки. В целом у Розена имелось около 6700 штыков, 2800 сабель, 26 орудий.

Остальные подразделения корпуса Розена находились севернее шоссе. Два пехотных полка и четыре эскадрона (1660 штыков и 700 сабель) сосредоточились у Мистува, на дороге Окунев — Калушин примерно в 12 км северо-восточнее Дембе Вилкие. Три пехотных полка и шесть эскадронов (2980 штыков и 900 лошадей) находились у Рысе в 3 км северо-восточнее Дембе Вилкие. Два эскадрона отошли за Венцовну.

Поляки преследовали очень вяло. От Вавера до Дембе Вилкие около 16 км. Бой у Вавера завершился уже в пять часов утра, однако только в половине четвертого пополудни поляки вышли к Дембе. Перед ними были лишь остатки солдат Гейсмара, и они вполне могли добраться до цели в десять, самое позднее в одиннадцать часов утра. Тогда у русских не осталось бы времени сосредоточить силы. Но Скшинецкий опасался за свой правый фланг, хотя от ближайшего русского корпуса его отделяли 70 километров раскисших дорог. Только вечером 31 марта Дибич смог получить первые неясные сведения о польской вылазке.

К началу сражения у Дембе Вилкие Розен в целом смог сосредоточить свои войска, ему оставалось лишь дождаться прибытия четырех тысяч солдат от Рысе. Четыре батальона с четырьмя орудиями он поставил на правом крыле, три батальона с восемью орудиями чуть севернее деревни и батальон с двумя орудиями — на шоссе южнее деревни. За центром его позиции расположились девять эскадронов, за левым крылом перегруппировался авангард Гейсмара. Однако Розен не стал разрушать мост на шоссе через маленький ручей, пересекающий русский фронт.

В половине четвертого поляки появились на поле сражения. Все попытки развернуть артиллерию провалились из-за болотистой почвы, орудия по оси погружались в трясину. В атаку пошли восемь польских батальонов — 4-й полк к югу, 8-й к северу от шоссе (оба из дивизии Малаховского). Два батальона 2-го егерского полка из дивизии Гильгуда в рассыпном строю проникли в лес с целью обойти правое крыло русских. Здесь они столкнулись с частями 25-й дивизии, которые шли на соединение с Розеном; развернулась ожесточенная схватка с переменным успехом.

По приказу Скшинецкого вся остальная польская армия спокойно наблюдала за действиями нескольких батальонов. Под сильным огнем русских 8-й полк переправился через ручей и двинулся на Дембе Вилкие, но был атакован шестью русскими эскадронами.

Поляки быстро образовали каре и отразили атаку. Однако, приблизившись к деревне, они были встречены столь плотным огнем, что им пришлось отступить. Это повторялось раз за разом без решающего результата: наступление 8-го полка, затем атака русской конницы, каре, кавалерия отбита, ружейный огонь по каре, отход поляков. Тем не менее, упорство поляков показалось Розену столь опасным, что он снял с центрального участка три батальона и выдвинул их на правый фланг. Их место заняли остатки отряда Гейсмара; в результате правое крыло оказалось усилено, но вся остальная позиция ослаблена самым драматичным образом.

4-му польскому полку тоже не удалось добиться решающих успехов. Бой затянулся. Уже смеркалось (солнце зашло в половине седьмого), когда 4-й полк смог, наконец, пересечь ручей и занять господский дом. Вскоре впервые раздался гром польских орудий: одной батарее удалось найти на мокром лугу перед мостом островок твердой почвы, на котором можно было развернуться.

Несмотря на достигнутый успех, Скшинецкий хотел прервать бой. Но Богуславский, разъяренный перспективой встать лагерем на болоте, снова двинул вперед свой 4-й полк, захватил шоссе и ворвался на окраину деревни.

Когда польские штабные офицеры увидели успешную атаку своего правого фланга, они потребовали от Скшинецкого ударить кавалерией вдоль шоссе — несмотря на темноту, сырость и вражеский огонь. Скаржинский встал во главе 2-го конно-егерского полка, за ним последовал 5-й уланский, карабинеры и по-зенские эскадроны. Рядами по шесть всадников масса кавалерии прошла по мосту. В это время русские позади Дембе стали выходить на шоссе, поскольку Розен собирался удерживать позицию лишь до ночи. В наступившей темноте начавшийся отход русских производился без должного порядка, возникла всеобщая сумятица.

В эту суматоху на полном скаку и врезались польские кавалеристы. Русская пехота, пытавшаяся оказать сопротивление, была рассеяна, поляки взяли четыре орудия. Шесть русских эскадронов бросились на противника и в первый момент добились успеха, даже отбили две пушки, но вскоре, невзирая на все свое мужество, были отброшены массой польской конницы. Сумятица в рядах русских достигла таких масштабов, что начался полный распад.

Итогом кавалерийской атаки стала полная победа поляков; к восьми часам вечера сражение завершилось. Части 25-й дивизии, двигавшиеся от Рысе на соединение с Розеном, прибыли вовремя для того, чтобы прикрыть отход вместе с осколками бывшего арьергарда.

Вторично в этот день поляки одержали блестящую победу, взяли 8 орудий и 1900 пленных. Польские потери, по их собственным данным, составили всего 450 убитых и раненых. Русские потери — включая понесенные 1 апреля — приближались к восьми тысячам человек, в том числе более семи тысяч пленных. Пехота потеряла 6850 солдат и офицеров, 18 уланских эскадронов — 679 кавалеристов, к этому добавляются потери у конных егерей, казаков и артиллерии, лишившейся в общей сложности 10 орудий. Литовский полк оказался уничтожен полностью, Брестский, Белостокский и Виленский потеряли больше половины своего состава, 47-й егерский — почти две трети. Чудовищные цифры!

31 марта стало днем польской славы. Этот успех был достигнут не благодаря энергичным действиям главнокомандующего; Пронжинскому и другим офицерам пришлось буквально навязывать его вечно колебавшемуся генералу.

При Вавере атака была произведена весьма искусно, однако преследование оказалось вялым. Мирославский пишет: «Дивизии Гильгуда и Малаховского не маршировали, а плелись за Скаржинским, с помпой разворачиваясь перед каждым кустом, из которого мог вылезти русский мародер». При Дембе Вилкие с самого начала следовало направить крупные силы польской пехоты в обход русского правого крыла через лес, чтобы затем отрезать противнику путь к отступлению. Силы для этого имелись, следовало только правильно ими распорядиться.

Кавалерийская атака Скаржинского была блестяще организована. 12 эскадронов, построившись глубокой колонной, пересекли заболоченный ручей в темноте, под огнем неприятеля. Их союзниками являлись лишь собственная храбрость и суматоха в рядах противника — однако этого хватило для того, чтобы опрокинуть всех, кто стоял у них на пути.

И все же поляки могли добиться большего успеха. 28 900 штыков, 8000 сабель и 102 орудия совершили внезапную вылазку из Варшавы, имея перед собой вдвое меньшие силы, к тому же рассеянные на большом пространстве. После первого успеха следовало энергично и безостановочно преследовать застигнутого врасплох противника и уничтожить весь корпус Розена.

Совершенно непостижимым образом Скшинецкий отошел ночью на два километра от поля боя и встал там лагерем. Розен продолжил на следующий день отход на Седльце. Преследование русских Скшинецкий поручил не находившейся впереди кавалерийской дивизии Скаржинского, а кавалерийской дивизии Любенского, утомленной ненужным маршем в Модлин и обратно и располагавшейся примерно в 8 километрах от поля сражения, позади артиллерии и обозов. Соответствующий приказ Любенский получил лишь в шесть часов утра 1 апреля и только в девять часов смог начать движение. Эта бессмысленная задержка оказалась весьма выгодна русским. Только около полудня Любенский догнал вражеский арьергард у Янува. Начальник штаба дивизии, Замойский, с двумя эскадронами обрушился на казаков, отбросил их и одним эскадроном ворвался в самую гущу русской пехоты, отправив другой эскадрон атаковать русских с фланга. Однако тот застрял на мокром лугу. Замойский тем временем продолжил движение вперед, захватил у русской пехоты три знамени и прорвался в лес.

Любенский разделил свою дивизию на три колонны: южнее шоссе двигались восемь эскадронов, по шоссе двенадцать, севернее шоссе три. Все русские, которых центральная колонна сгоняла с шоссе, становились добычей боковых колонн. Любенский продолжал преследование противника вплоть до Костшиня и остановился перед этой рекой неподалеку от Бойме. Мост через Костшинь попал в его руки невредимым.

Моральное воздействие двух победоносных дней оказалось огромным: поляки атаковали, прогнали русских, уничтожили половину корпуса Розена. Будь во главе польской армии Наполеон, он достиг бы больших успехов, но энергии Скшинецкого хватило лишь на эти два дня. Он все сильнее опасался флангового удара русской главной армии, поэтому позволил Розену уйти, не стал атаковать Седльце и уж тем более не рискнул вступить в бой с Дибичем.

Расклад сил в случае решающего сражения выглядел следующим образом. Подтянув пехотную дивизию Милберга, поляки могли рассчитывать на 34 тысячи штыков, 7800 сабель и 118 орудий — в общей сложности около 44 тысяч солдат и офицеров. Однако поскольку Розен уже получил существенные подкрепления, для наблюдения за ним на шоссе Брест-Варшава пришлось бы оставить достаточно сильный корпус, так что для наступления на Дибича поляки могли выделить не более 35 тысяч человек.

Фельдмаршал располагал 42 тысячами штыков, 10,4 тысячами сабель и 217 орудиями — почти 57 тысяч солдат и офицеров. Для прикрытия подготовки к переправе через Вислу ему пришлось оставить небольшой отряд, но даже после этого он располагал 53 тысячами русских против 35 тысяч поляков. Плохие дороги одинаково сказывались на обеих сторонах.

Наполеон мог бы атаковать Дибича, разбил бы русских поодиночке и добился большого успеха. Однако Скшинецкий, на наш взгляд, поступил мудро, отказавшись от атаки. Другое дело, что он не предпринял вообще ничего, в том числе против Розена. Он ограничился тем, что выдвинул крупные отряды в сторону Желехува, чтобы разведать позиции и планы противника. Между Гарволином и Желехувым поляки 3 апреля встретили два эскадрона русских гусар, разгромили их при Гужно и взяли около 130 пленных.

Главная польская армия сосредоточилась между Сенницей, Лятовичем и Ерузалем. Уминский, оседлавший шоссе на Ломжу, был вызван на левый берег Буга с заданием занять Венгрув.

Пока Скшинецкий бездействовал, Дибич получил донесения Розена о поражении. Генерал сперва пытался скрыть правду, так что фельдмаршал лишь позднее узнал истинный масштаб потерь. В качестве авангарда под командованием Лопухина на Желехув отправили 1-ю пехотную дивизию и три полка 1-й гусарской дивизии из корпуса Палена. Остальная часть главной армии должна была выстроиться несколькими эшелонами фронтом на север. Лопухин у Желехува столкнулся с разведывательными отрядами поляков под командованием Скаржинского и Хржановского, отступил перед ними и, когда поляки в свою очередь отошли, потерял их из виду.

Чтобы положить конец неопределенности, Дибич созвал военный совет, постановивший отказаться от переправы через Вислу и двинуться на коммуникации, связывавшие главную польскую армию с Варшавой.

В это время Розен получил в качестве подкреплений 4 батальона 7-й дивизии, 14 эскадронов 2-й гусарской дивизии и 4 батальона 3-й гренадерской дивизии из Вильны, 1,5 батальона 3-й пехотной дивизии из Минска — в общей сложности 8050 штыков и 1860 сабель. От его прежнего корпуса осталось 7420 штыков (3640 в 24-й и 3780 в 25-й дивизии) и 2880 сабель (1960 в трех уланских полках, 600 конных егерей и 320 казаков). Таким образом, теперь Розен располагал в общей сложности более чем 15 тысячами штыков и почти 5 тысячами сабель. Пять эскадронов конных егерей он отправил на Лукув, чтобы установить контакт с главной армией.

С прибытием столь внушительных сил опасность для Седльце значительно уменьшилась. 6 апреля Розен возглавил отряд из 21 эскадрона при восьми орудиях и двинулся к армии фельдмаршала. Он добрался до главных сил через Серочин и сообщил Дибичу точные сведения о местонахождении поляков. Фельдмаршал остался при своем решении атаковать противника, действуя на его коммуникациях. Однако перед самым выдвижением в сторону Гарволина генерал-интендант армии доложил о том, что снабжение войск не обеспечено, поскольку ожидавшиеся обозы отстали на плохих дорогах и находятся по большей части еще за Бугом. В этой ситуации Дибич оказался вынужден отказаться от атаки и решил предпринять фланговый марш на Лукув и Седльце пятью колоннами по пяти разным дорогам. Лишь одна из этих дорог (через Желехув и Лукув) была относительно неплохой, остальные оказались в ужасном состоянии, и зачастую их приходилось сперва чинить с помощью фашин. Большой помехой стали и обозы, которые двигались по этим дорогам навстречу армии и теперь оказались на ее пути. Временами в пушки и повозки с боеприпасами приходилось впрягать до 20 лошадей, чтобы сдвинуть их с места.

Фланговый удар польской армии по этим пяти растянувшимся колоннам, тонувшим в грязи, выглядит на первый взгляд привлекательной идеей. Однако непременным условием флангового удара является быстрый маневр, а об этом не может быть и речи, если сам утопаешь в грязи.

Тем не менее, ситуация была исключительно напряженной. Передовые отряды русских заняли высоты у Сточека всего в 10 километрах от поляков, стоявших у Лятовича.

Пронжинский убедил главнокомандующего использовать благоприятное положение и нанести Розену еще один удар в направлении на Седльце. 9 апреля поляки выдвинулись из лагеря у Лятовича. Наступление планировалось осуществлять тремя колоннами. Любенскому с кавалерийской дивизией предписывалось ранним утром 10 апреля оказаться в Сухе, перейти вброд Мухавец и выйти в тыл русским. Скшинецкий с дивизией Милберга и бригадой Роланда из дивизии Гильгуда должен был пересечь Костржин у Бойми, как только со стороны Игане послышится гром орудий, и сковать русских с фронта. Наконец, Пронжинскому с бригадами Раморино (из дивизии Рыбинского) и Богуславского (из дивизии Малаховского), в общей сложности с 12 батальонами, 6 эскадронами и 16 орудиями, предписывалось двигаться через Водыне по дороге Лятович — Седльце, атаковать левый фланг русских и по возможности отрезать им путь отхода через Мухавец. Одновременно кавалерийская дивизия Скаржинского с тремя батальонами и несколькими орудиями под командованием Хржановского выдвинулась к Серочину, чтобы наблюдать за фланговым маршем главной армии русских.

Русские видели с высот у Сточека маневры поляков, но считали, что те готовятся ударить по главной армии, пришедшей в движение 9 апреля. Польская группировка разделилась только с наступлением темноты, поэтому противник так и не понял истинную цель операции.

Розен сосредоточил свои силы для прикрытия Седльце следующим образом. На Костшине у Ягодне в 19 километрах от Седльце стоял авангард: 25-я и три батальона 24-й дивизии, четыре эскадрона и 320 казаков — в общей сложности 5620 штыков и 810 сабель с несколькими орудиями. В Седльце дислоцировался один батальон 3-й дивизии (еще полбатальона из ее состава находились у Лива и Венгрува) — 800 штыков. У Игане сосредоточились все остальные силы — 7750 штыков и 3930 сабель с артиллерией. Один гренадерский батальон был незадолго до боя отправлен от Игане в Лив.

Около 11 часов утра 10 апреля польский 2-й уланский полк, двигавшийся во главе колонны Пронжинского, столкнулся с гусарской бригадой Сиверса. Эта бригада должна была прикрывать отход Розена на Седльце, приказ о котором был отдан вечером 9 апреля при виде польских бивачных огней в районе Во-дыне. Пока Розен со своей кавалерией двигался на Игане, генерал Кицкий, командовавший конницей Пронжинского, атаковал гусар Сиверса, опрокинул их и взял, согласно Мирославскому, 250 пленных. Кроме того, русские потеряли предположительно 200 человек убитыми и ранеными. Эта блестящая кавалерийская атака стала удачным началом дня. Поляки не позволили русской колонне развернуться, а атаковали ее во время перестроения.

Розен занял при Игане следующие позиции: три батальона 24-й дивизии оседлали три переправы через Мухавец выше Игане. За шоссейным мостом через Мухавец на правом берегу ручья расположились четыре батальона 7-й дивизии с 28 орудиями, которые полностью простреливали местность вокруг Игане. Три гренадерских батальона и кавалерия, не вошедшая в состав бригады Сиверса, служили резервом. Парки, резервные орудия и полевые лазареты из Седльце были отправлены в тыл.

Пронжинский появился перед Игане в час дня. Он сразу же понял, что имеет перед собой главные силы русских вместо небольшого арьергарда, прикрывающего отход авангарда из Ягодне. Положение было критическим. Любая попытка атаковать Игане оказалась бы под мощным фланговым огнем русской артиллерии из-за Мухавца. Имело ли смысл наносить удар? Пронжинский сделал несколько пушечных выстрелов в качестве условного сигнала для Скшинецкого и Любенского, дал своим солдатам отдохнуть и лично провел рекогносцировку русских позиций. Для прикрытия правого фланга он оставил один батальон. Еще два батальона, два эскадрона и два орудия были в тылу в лесу, так что в распоряжении Пронжинского оставались 9 батальонов, 4 эскадрона и 14 орудий.

Русские, в свою очередь, получили от бригады Сиверса весть о польской атаке; чтобы прикрыть отход гусар, они немедленно отправили по мосту через Мухавец батальон, шесть эскадронов и четыре орудия. Пехота заняла деревню, кавалерия развернулась к западу от нее. Шоссе пересекает Мухавец по длинной насыпи на расстоянии двух тысяч шагов к северу от Игане. Оба берега Мухавца заболочены, однако на правом край долины находился всего в тысяче шагов от воды; именно здесь стояла русская артиллерия.

Прождав два часа, Пронжинский вступил в бой, уверенный в своевременном подходе двух других колонн. В три часа пополудни майор Бем открыл огонь из десяти орудий конной артиллерии по Игане и русским войскам. 8-й полк остался восточнее, а бригада Раморино, четыре эскадрона и четыре орудия — западнее оси дороги, вдоль которой наступали поляки и которая шла под практически прямым углом к шоссе до Игане, а затем поворачивала к мосту.

Один батальон 8-го полка храбро атаковал деревню, выбил отсюда часть русского батальона и захватил три пушки, не дав противнику возможности даже перезарядить свои ружья. Тем временем огонь большой батареи на правом берегу Мухавца становился все более ощутимым, продолжалась и стрельба из деревни, так что польский батальон оказался под перекрестным огнем. Теперь русские направили через Мухавец оставшиеся три егерских батальона 7-й дивизии. Они прошли колонной по длинной насыпи и оттеснили поляков, отбив три потерянных орудия.

Западнее дороги атаки русской кавалерии мешали полякам продвинуться вперед.

Положение последних становилось все более опасным. На шоссе показались первые отряды авангарда из Ягодне, которые в спешке и вперемешку с повозками пытались выйти к мосту. Поскольку с противоположного берега переправлялись егеря, возникла толкучка.

Пронжинский заметил, что русские егерские батальоны по-прежнему построены глубокой колонной. Он немедленно воспользовался этой ошибкой противника, лично встал во главе бригады Раморино и атаковал Игане, пока правое польское крыло сдерживало егерей по фронту и приняло отброшенный батальон 8-го полка. Восемь польских батальонов (два из 8-го полка и шесть из бригады Раморино) ударили одновременно. Два батальона авангарда из Ягодны появились на высотах западнее Игане и заняли их, а русская кавалерия отходила через мост, еще больше увеличивая царившую там сумятицу. Польский 1-й полк бросился на прибывшие русские батальоны, в которых насчитывалось лишь 1020 штыков, Пронжинский с 5-м полком бегом прошел через Игане в тыл егерей и добрался до дамбы раньше русских. Последние увидели, что путь к отступлению отрезан. Русская артиллерия с правого берега Мухавца не могла вести огонь, поскольку русские и поляки перемешались друг с другом. Вспыхнула ожесточенная рукопашная схватка, противники бились штыками и прикладами. Храбрым русским егерям удалось пробиться, но с чудовищными потерями.

Эти потери составили 1430 солдат и офицеров из 3190 — почти половину! Согласно Мирославскому, в это же время огонь каре 1-го полка заставил русскую кавалерию отступить к лесу. Часть русского авангарда к тому моменту уже успела пройти по мосту, однако другая половина была отрезана удачной атакой Пронжинского и вынуждена была пересекать Мухавец ниже по течению — одни солдаты по мосту, другие вброд, при этом некоторые утонули.

К семи часам вечера бой закончился без участия Скшинецкого и Любенского. Где же они застряли? Скшинецкий прибыл в Бойме очень усталым, позавтракал и лег спать. Разбуженный в час дня пушками Пронжинского, он хотел переправиться через Костшинь. Однако шоссейный мост у Бойме был несколько дней назад разрушен по приказу польского генерального штаба, и никто не подумал о том, чтобы его восстановить. Это вызвало большую задержку. Кавалерия Любенского (в этот день под командованием Стриженского) не появилась у Сухе рано утром. Только в час дня ее вместе с одним батальоном направили от Бойме в обход правого крыла русских; однако этот отряд заблудился и не смог вовремя подойти к полю боя. Два гренадерских батальона пересекли Костшинь у Бойме вброд, однако Скшинецкий не хотел наступать без поддержки артиллерии. Только в четыре часа пополудни мост был готов. Гренадеры поспешили вперед, но появились слишком поздно.

Изящно спланированная операция, таким образом, не удалась. И все же, согласно Мирославскому, поляки взяли 2800 пленных и три орудия; потери русских убитыми и ранеными составили 1700 солдат и офицеров. Пузыревский оценивает русские потери как «более трех тысяч человек» и одно орудие. Согласно Смитту, четыре егерских батальона потеряли 1430 человек, бригада Сиверса и уланы — 819 человек, авангард — около 1250 человек. В этом списке отсутствуют потери подразделений на правом берегу Мухавца и артиллеристов. Поэтому будет правильно оценить русские потери в четыре тысячи солдат и офицеров, в том числе 1500 убитыми и ранеными. Польские потери также оцениваются примерно в 1500 человек.

В бою у Игане реально участвовала лишь малая часть войск с обеих сторон: у русских 6 батальонов и 18 эскадронов (4200 штыков, 2430 сабель и 32 орудия). Поляки ввели в бой 9 батальонов и 4 эскадрона (6500 штыков, 560 сабель, 14 орудий). У русских участие в бою принимала большая батарея и пехотные подразделения с правого берега Мухавца, в происходящее была вовлечена и часть авангарда — не только полностью уничтоженные Волынский и Минский полки, но и другие подразделения, о которых мы не знаем никаких подробностей.

Бой у Игане в высшей степени интересен. Разделившись на три колонны, 25 батальонов, 29 эскадронов и артиллерия поляков должны были атаковать русских между Костшинем и Мухавцом с трех разных сторон. 18,2 тысячи польских штыков и 4,7 тысячи сабель должны были действовать против 14,5 тысяч штыков и 4,7 тысяч сабель у русских. Маскировка оказывается полностью успешной, поляки начинают день победой в конном бою. И тут важнейшая колонна — Пронжинский — неожиданно сталкивается у Игане с главными силами русских, которые к тому же заняли столь выгодную позицию, что не позволяют полякам двигаться к решающей точке — шоссейному мосту. Пронжинский справедливо начал колебаться. В час дня он подает условный сигнал и предоставляет своим солдатам два часа отдыха. Скшинецкому требовалось преодолеть 17 километров, чтобы подойти к Игане; если бы он немедленно начал движение, его авангард мог появиться на поле боя в пять часов вечера, а в шесть в бой вступили бы основные силы. Кавалерия Любенского должна была прибыть еще раньше. Но происходит невероятное: поляки всю первую половину дня стоят перед разрушенным мостом, по которому должны двинуться вперед при звуке выстрелов! Никому не приходит в голову его восстановить. Главнокомандующий также не беспокоится о том, чтобы отправить предназначенную для обходного маневра кавалерию в Сухе, оставив ее в районе Бойме. Это неслыханные вещи, и если поляки вспоминают сегодня Скшинецкого плохими словами, то мы можем подтвердить, что они имеют на это полное право.

В четыре часа пополудни мост был готов, и авангард Скшинецкого мог появиться у Игане лишь вечером. Польские кавалеристы плутают в собственной стране, их приходится разыскивать штабному офицеру, который в конечном счете находит их и приводит к Игане. Эти ошибки не нуждаются в комментариях, они говорят сами за себя. Можно видеть, сколь нецелесообразно направлять с трех сторон к одной цели три большие группы войск, находящиеся вдалеке друг от друга. Самые красивые планы практически всегда оканчиваются неудачей.

Благодаря искусству Пронжинского и храбрости поляков бой у Игане завершился блистательной победой, которой в немалой степени способствовали и неудачные действия русских. Рукопашная схватка на насыпи не представляет никакого тактического интереса, это была грубая бойня двух смертельно ненавидящих друг друга наций.

Несравненно больших успехов удалось бы добиться, если бы Пронжинскому дали не 12 батальонов с 6 эскадронами, а 24 батальона с 24 эскадронами. После этого следовало наступать по обоим берегам Мухавца. Это позволило бы ударить во фланг большой русской батарее на правом берегу и отбросить ее. Спастись удалось бы лишь остаткам русской группировки, которая наверняка потеряла бы Седльце. Сил для достижения подобного успеха имелось достаточно, однако поляки не рискнули бросить их в бой против Розена, опасаясь фельдмаршала.

10 апреля эти опасения были, однако, совершенно безосновательными. Авангарды главных сил русских смогли появиться поблизости от поля боя только 11 апреля. Корпус Палена и Гренадерский корпус прибыли к Седльце тоже 11 апреля после 30-километрового марша. Ни один солдат главной армии русских не смог бы вмешаться в бой при Игане. Разгромив Розена, вся главная польская армия смогла бы изготовиться к бою с фельдмаршалом у Седльце — бою, которого тот предположительно постарался бы избежать.

Бой у Игане не имел продолжения. Русские продолжали удерживать Седльце, поляки отошли за Костшинь.

Русские небольшими силами контролировали переправы через Ливец у Лива и Венгрува. 6 апреля поляки отправили генерала Андрюшевича с двумя батальонами, двумя эскадронами и двумя орудиями, чтобы занять Лив и удерживать его до прибытия Уминского. 8 апреля этот отряд добрался до Лива и на следующий день вступил в бой. Русские при приближении генерала Андрюшевича разрушили мост у Лива, однако получили подкрепление и 9 апреля силами полутора батальонов, трех эскадронов, 300 фуражиров из корпуса Розена с 4 орудиями двинулись на Лив. Поляки тем временем наспех отремонтировали мост и переправили две роты. Последние при виде русских отошли за реку и вновь уничтожили мост. Началась артиллерийская дуэль, в которой польские батальоны понесли совершенно бессмысленные потери. 10 апреля перестрелка возобновилась; Гейсмар отправил на подмогу батальон, три эскадрона и два орудия.

11 апреля в Лив прибыл Уминский. Еще 4 апреля он выдвинулся со своих исходных позиций между Пултуском и Ружаном, однако сделал большой крюк через Сероцк и поэтому появился на Ливеце с задержкой. Он немедленно отогнал русских, захватил переправу и погнал противника за Соколув. Тем самым он совершенно отрезал гвардию от главной армии русских. Чтобы восстановить контакт с гвардией, русские выделили большой отряд под командованием Угримова.

В распоряжении Угримова имелось 9,5 батальонов, 11 эскадронов и 16 орудий — в общей сложности 7780 штыков и 1300 сабель. У Уминского было 8 батальонов, 20 эскадронов и 10 орудий — 5800 штыков и 3000 сабель. Угримов двинулся на Лив весьма осторожно. Уминский тем временем приступил к сооружению плацдарма, однако возведение предмостного укрепления еще не было завершено. В районе переправы на Ливеце есть остров, на котором поляки разместили два орудия; батальон с еще двумя орудиями находился в укреплении. Остальные силы расположились на противоположном берегу. Отрядив не менее пяти эскадронов для прикрытия флангов и тыла, Угрюмов почти боязливо приближался к плацдарму.

Не в характере Уминского было терпеливо дожидаться русской атаки. Но он решил сначала позволить русским атаковать укрепление, а потом переправить всю свою пехоту на вражеский берег, а кавалерийской бригаде приказать пересечь Ливец вброд и ударить противнику во фланг.

Русские сперва открыли сильный пушечный огонь по еще не готовому укреплению. После этого его атаковали четыре батальона, выстроенные в два эшелона. Они взяли укрепление штурмом и захватили в плен 230 поляков. Однако оба орудия удалось отвести на другой берег. Попытка русских взять остров была отбита с большими потерями. Однако Уминский разозлился и приказал своей пехоте отбить укрепление. Пять раз поляки с удивительной храбростью атаковали врага, пять раз они были отброшены, неся серьезные потери. Это кровопролитие являлось совершенно бессмысленным.

Тем временем польская кавалерия переправлялась через Ливец. Четыре польских эскадрона атаковали два русских, отряженных Угрюмовым для прикрытия фланга, и разгромили их. Та же судьба постигла еще три русских эскадрона, отправленных навстречу полякам. Однако остальные 16 эскадронов Уминского пассивно наблюдали за боем с другого берега. Наконец русские подтянули три своих последних эскадрона, достигнув двукратного превосходства над поляками. Последним пришлось вернуться на левый берег Ливеца. Особенно блестяще проявил себя в этом бою польский 1-й уланский полк.

Бой закончился в 10 часов вечера. Наутро Уминский возобновил попытки отбить плацдарм, но опять безуспешно. Бой у Лива не имел никакого смысла, поскольку через Ли-вец есть масса переправ, и обладание одним конкретным мостом не представляло никакой ценности. Поляки смогли бы добиться блистательного успеха, переправив через реку не четыре, а все двадцать эскадронов. Будучи нанесен одновременно с кавалерийской атакой, фронтальный удар польской пехоты мог бы тоже оказаться успешным.

Русские потеряли 982 человека убитыми и ранеными. Кроме того, по словам Мирославского, 1-й уланский полк взял 200 пленных. Польские потери, по его данным, составили около 470 человек убитыми и ранеными и 300–400 пленных. Вероятно, они все же оказались больше, поскольку пять атак польской пехоты наверняка обошлись ей весьма дорого. Разрушив укрепление на плацдарме, русские в тот же день отошли.

Последовал период пассивности. Российская главная армия дислоцировалась у Седльце и Лукова, организуя снабжение, что удавалось только очень медленно и с трудом.

Польские силы были дислоцированы у Лива, Сухе, Бойме, Калушина, Цеглува и Куфлева.

К этому моменту в русской армии начала свирепствовать эпидемия холеры; польская страдала от нее меньше. Находясь поблизости от Варшавы и сражаясь в своей стране, поляки были в несравненно лучшем положении. На неприятельской земле, к тому же в болотистой местности, русские страдали не только от холеры, но и от лихорадки. Кроме того, восстание в Литве сковывало крупные силы русских.

К 16 апреля российская армия достигла следующей численности:

1) Главная армия: 74,5 батальона и 105 эскадронов — вместе с казаками 51 тысяча штыков, 14 760 сабель, 297 орудий.

2) Гвардейский корпус и Сакен: 22 батальона и 50 эскадронов — 20,3 тысячи штыков, 9410 сабель, 80 орудий.

3) Крейц: 6 батальонов, 31 эскадрон — 3140 штыков, 5810 сабель, 27 орудий.

4) В тылу армии и в Литве: 34,5 батальона, 44 эскадрона — 25 370 штыков, 9620 сабель, 230 орудий.

В общей сложности это были 99 810 штыков и 39 600 сабель при 634 орудиях.

Кроме того, к этому числу нужно добавить корпуса Рюдигера и Рота в Волыни и Подолии.

Поляки сосредоточили всю свою главную армию неподалеку от группировки Дибича.

Учитывая понесенные после 31 марта потери и предполагая, что пять батальонов вольных стрелков находились в составе главной армии, можно оценить численность поляков в 38 тысяч штыков, 10,5 тысяч сабель и 126 пушек. Если добавить сюда корпус Пака (который было легко подтянуть к главным силам), польская армия достигала 47 тысяч штыков и 12,3 тысячи сабель при 140 орудиях.

Поляки могли быстрее сосредоточить свои силы. Русские оказались рассеяны на гораздо большем пространстве. Однако это были надежные, хорошо вооруженные солдаты, кроме того, они располагали более чем двукратным превосходством в артиллерии.

Две главные армии разделяло лишь около 30 километров; их форпосты вообще находились друг от друга на расстоянии ружейного выстрела. Тем не менее, никто ничего не предпринимал. Только Уминский несколько раз удачно атаковал расположившихся поблизости от него русских, нанеся им чувствительные потери. К примеру, в ночь на 21 апреля в Соколуве оказались застигнуты врасплох два эскадрона русских конных егерей, 180 из них попали в плен.

21 апреля Дибич приказал Мандерштерну с шестью эскадронами гусар и четырьмя сотнями казаков разведать правое польское крыло у Куфлева. Мандерштерн наткнулся при этом на польский 5-й уланский полк и отбросил его. Поляки, вынужденные отходить по узкой тропе через болото, понесли существенные потери. Русские взяли 60 пленных, от которых Дибич получил информацию о расположении поляков.

Фельдмаршал решил обойти правое крыло неприятеля и 24 апреля двинулся на Куфлев. Уже во второй половине дня 23 апреля пошел проливной дождь, продолжавшийся всю ночь и — после короткого затишья — следующий день. Русские шли как по болоту, дороги залило водой, ручьи вышли из берегов и смыли мосты. Естественно, это сильно замедляло движение. 25 апреля русский авангард под командованием Мандерштерна (4 батальона, 6 эскадронов, 5 казачьих сотен — 2310 штыков, 1270 сабель и 6 орудий) наткнулся на отряд Дембинского в составе двух батальонов и 12 эскадронов (1500 штыков, 1800 сабель и 4 орудия). Поляки медленно отошли, умело используя местность; Дембинский проявил себя как искусный военачальник.

Скшинецкий не смог решиться принять бой и спешно начал отход к Миньску, продолжавшийся всю ночь. Русские последовали за ним 26 апреля тремя колоннами: на Якубув, на Калушин и на Цеглув. Поляки прикрыли свой отход силами пехотной дивизии Гильгуда и кавалерийской бригады Кики; некоторое время на левом крыле Гильгуда находилась и кавалерийская дивизия Любенского.

Левая колонна русских (корпус Палена, гвардейское соединение, 1-я гренадерская дивизия и резервная артиллерия) смогла догнать поляков у Миньска, где Гильгуд занял очень выгодную позицию. Мандерштерн отправил в атаку шесть гусарских эскадронов, однако бригада Кики отбросила их в болото. После этого Кики обрушился на русскую пехоту, но два батальона 4-го морского полка смогли дать ему отпор.

Тем временем корпус Палена развернулся для атаки Миньска. Вся дивизия Любенского в этот момент находилась на правом фланге Палена, невидимая для русских. Представлялся блестящий шанс внезапно ударить во фланг противнику, но Любенский не использовал его, опасаясь неудачи. После ожесточенного боя Гильгуд отступил на Дембе Вилкие, приняв по пути еще один бой на промежуточной позиции у Стоядлы. У Миньска поляки дрались весьма упорно, потери с обеих сторон составили примерно по 365 человек.

Русская главная армия не смогла достичь своей цели. Ей не удалось ни отрезать даже самое маленькое польское соединение, ни вынудить поляков принять бой. Дибич отступил на свои прежние позиции за Костшинь. Поляки последовали за русскими и также заняли в целом свои прежние позиции. Однако Скшинецкий сконцентрировал всю армию между Калушиным и Якубувом; Костжин и Ливец прикрывал Уминский. Последний наткнулся 27 апреля у Станиславува на два эскадрона русских гусар и пять казачьих сотен, опрокинул их и, согласно польским данным, захватил в плен 160 вражеских кавалеристов.

Император Николай считал, что война слишком затянулась. В связи с этим он решил поручить прикрытие тыла главной армии другим войскам, а именно 1-й и вновь созданной Резервной армии. Части 2-го пехотного корпуса и 1-й уланской дивизии, занятые прежде подавлением восстания в Литве, должны были быть переданы главной армии. Последней предписывалось переправиться через Вислу ниже Варшавы, поблизости от прусской границы, чтобы обеспечить снабжение за счет закупок в Пруссии и подвоза по Висле через Данциг.

При отходе от Калушина к Дембе Вилкие имел место серьезный конфликт между Скшинецким и Хржановским. Последний, как говорят, заявил Скшинецкому: «Мы воюем как трусы». Конфликт главнокомандующего с собственным начальником штаба не сулил полякам ничего хорошего. Теперь у Скшинецкого появилась прекрасная возможность избавиться от Хржановского.

В польской штаб-квартире не имели никаких вестей от Дверницкого и решили отправить ему на помощь новый корпус. Эту важную миссию Скшинецкий решил поручить Хржа-новскому. Последний 3 мая прибыл в Желехув, где сосредоточил свой небольшой отряд, состоявший из бригады Раморино (1-й и 5-й полки), батальона курпов, 9 эскадронов и 10 орудий — в общей сложности 5 тысяч штыков и 1350 сабель.

Хржановский мог бы двигаться вдоль правого берега Вепша, чтобы добраться до Замостья; река в этом случае прикрывала бы его правый фланг. Однако он предпочел переправиться и двинуться прямо через позиции русского генерала Крейца. Только 7 мая Хржановский вышел к Коцку, потратив полных четыре дня на преодоление дистанции в сорок километров. На следующий день он занял Коцк, захватил 150 лошадей и некоторое число пленных, от которых узнал о судьбе Дверницкого, и отправил Скшинецкому запрос о том, следует ли при таких обстоятельствах продолжать путь в Замость. Спустя некоторое время пришел положительный ответ. Пленных Хржановский отослал под конвоем целого эскадрона в главную армию.

С русской стороны генералу Крейцу как раз в это время было направлено подкрепление под командованием генерала Фези — три батальона 24-й дивизии и семь эскадронов конных егерей (1500 штыков и 640 сабель). 7 мая эти силы выдвинулись из Коцка в Каменку — если бы Хржановский действовал быстрее, он успел бы их перехватить и уничтожить. Разведка, проведенная казаками в направлении Рыки, обеспечила российское командование сведениями о действиях поляков. Отрезанные от Коцка, казаки пересекли Вепш вплавь у Лысобыков и сообщили генералу Крейцу о действиях Хржановского. Крейц немедленно сосредоточил свои войска у Грабува и приказал Фези наблюдать за поляками.

9 мая Хржановский выдвинулся из Коцка в направлении Любартува. Для прикрытия своего правого фланга он отправил Раморино с четырьмя батальонами, двумя эскадронами и двумя пушками в большой лес у Фирлея. С другой стороны в лес вошел Фези со своими войсками; развернулся ожесточенный бой. Поляки опрокинули русский отряд и могли бы полностью его уничтожить, поскольку Хржановский со своей конницей обогнул лес и намеревался отрезать русским путь к отступлению. Однако от Крейца своевременно прибыло подкрепление — два эскадрона с двумя орудиями, которые немедленно бросились в бой с польской конницей. Ободренный громом пушек, Фези смог успешно пробиться из грозившего ему окружения, хотя и с большими потерями. У опушки леса развернулся яростный кавалерийский бой, в результате которого поляки вынуждены были отойти в сторону Любартува, поскольку русские постоянно получали подкрепления. Фези понес большие потери — 800 пехотинцев и 140 кавалеристов. Только в плен поляки взяли 500 человек. Общие потери русских составили более тысячи солдат и офицеров.

Поляки беззаботно встали лагерем у Любартува. Тем временем Крейц собрал свои войска и остатки отряда Фези у Каменки. В его распоряжении находилось 3200 штыков, 4500 сабель и 27 пушек (помимо драгунской дивизии, бригада конных егерей и литовская гренадерская бригада). Энергичный как всегда, Крейц приказал еще ночью разведать польские позиции и отправил графа Толстого с двенадцатью эскадронами к Немце на шоссе Люблин — Любартув, чтобы отрезать полякам путь на Люблин и атаковать их с двух сторон.

Ранним утром 10 мая Крейц с оставшейся частью своей группировки двинулся на Любартув и подошел туда вскоре после рассвета, застигнув противника врасплох. Поляки только что отвели свои форпосты и не послали никаких патрулей. Дело принимало для них плохой оборот. Любартув расположен в долине Вепша и отделен от Каменки высоким плато, по которому и двигались русские. Если бы Крейцу удалось занять край плато, для поляков исчезла бы всякая надежда.

Хржановский быстро сориентировался и принял все меры, необходимые для отражения вражеской атаки. Русские вместо того, чтобы безоглядно атаковать, открыли огонь и тем самым дали полякам время развернуться в боевой порядок. Напрасно Крейц ждал подхода Толстого; последний считал, что должен ждать противника у Немце, где и оставался до тех пор, пока поляки не пересекли Вепш. Скоординированные действия больших масс войск удаются редко!

Благодаря своим патрулям Хржановский узнал о присутствии Толстого у Немце и в результате повернул налево к Вепшу. Он весьма искусно организовал поэшелонный отход своих войск, сумев даже забрать с собой пятьсот пленных. Он пересек Вепш у Сирников, примерно в пяти километрах выше Любартува по течению. Лишь одна рота 1-го полка, закрепившаяся в Любартувском монастыре, вынуждена была сдаться в плен, расстреляв все патроны, после героической обороны, продолжавшейся до пяти часов вечера.

Хржановский двинулся форсированными маршами в Замость, куда прибыл уже 12 мая, преодолев за 54 часа более 120 километров. На подходах к Замостью Толстой догнал поляков, у Избицы развернулся ожесточенный кавалерийский бой, однако русские уже не смогли помешать полякам войти в крепость.

Польские потери за все время составили лишь около тысячи человек. Русские, согласно Пузыревскому, потеряли 650 солдат и офицеров — однако здесь не учтены потери Фези, составившие 940 человек.

Поход Хржановского был весьма смелым. Сначала польский генерал по непонятной причине двигался очень медленно, затем избрал самый опасный путь — прямо через русские позиции. У Фирлея вновь проявило себя превосходство старых польских солдат над русскими в лесном бою. Их противниками, впрочем, были осколки уже не раз битого корпуса Розена.

Кажется необъяснимой та беззаботность, которую поляки проявили в вопросе выставления дозоров в районе Любартува; в этом отношении у них есть нечто общее с французами. Однако Хржановский смог искусно исправить ситуацию. Он провел блестящий арьергардный бой и поспешно отошел в Замость, где оказался неуязвим для противника.

Все это время обе главные армии бездеятельно стояли друг против друга; лишь небольшие стычки форпостов вносили разнообразие. В конце концов, однако, на Скшинецкого начали оказывать сильное давление, требуя от него энергичных действий. В связи с этим он решил начать наступление на российскую гвардию, бездействовавшую между Наревом и Бугом. Подготовку операции удалось сохранить в секрете; поляки распространили слухи, что собираются 13 мая атаковать Седльце.

Дибич позволил ввести себя в заблуждение, но решил опередить поляков в их предполагаемом наступлении. Приказы о выдвижении были отданы в шесть часов вечера 12 мая, но полки двинулись только с наступлением темноты, оставив дозоры. 13 мая Дибич атаковал тремя колоннами от Сухи и Бойме; развернулся ожесточенный бой.

Поляки оставили против главных русских сил лишь пехотную дивизию Милберга и кавалерийскую дивизию Уминского — в общей сложности 11 батальонов и 24 эскадрона (7460 штыков, 3320 сабель, 26 орудий). Умин-ский направил кавалерийскую бригаду с четырьмя орудиями против правой колонны русских, а сам поспешил на шоссе, где главная русская колонна выбила польский 3-й егерский полк из Калушина и энергично преследовала его. У Енджеюва в пяти километрах к западу от Калушина Уминский развернул против русских гренадерский полк, 15-й полк, восемь эскадронов и тяжелую батарею. Именно здесь собрались основные силы поляков. Два батальона гренадерского полка двинулись в штыковую атаку на выходивших из лесу русских, польская артиллерия открыла весьма эффективный огонь, и русские поначалу понесли весьма чувствительные потери. В конечном счете, однако, полякам пришлось отступить перед численным превосходством противника, однако последний преследовал их только до Янува в 6 км восточнее Миньска. Действия Уминского в этот день настолько впечатлили фельдмаршала, что он решил, что имеет перед собой главные силы поляков.

В конечном счете бой у Енджеюва 13 мая оказался ударом по воздуху и ничего не принес русским. 14 мая Дибич отошел за Костжин, не подозревая о движении Скшинецкого и уверенный в том, что польская армия избегает сражения.

Четыре недели бездействия у Седльце сильно повредили русским. Поляки получили передышку, необходимую для подготовки новых полков. Их уверенность в себе возросла перед лицом российской беспомощности. Эта пауза способствовала и распространению эпидемических болезней в русской армии; в особенности холера быстро набирала обороты. В марте (по российскому календарю) у русских было 233 больных холерой, в апреле это число выросло до пяти тысяч. Только с началом энергичных операций ситуация улучшилась, в мае число больных снизилось до 480. Польская армия меньше страдала от холеры, но и в ней число больных достигло четырех тысяч.

Когда Скшинецкий в ночь на 13 мая покинул район Калушина, Уминский с уже перечисленными выше силами остался прикрывать шоссе Брест — Варшава. Ему предписывалось вести себя крайне осторожно, но если Дибич двинется на помощь гвардии, немедленно атаковать его. Для выполнения этой задачи Уминский должен был согласовать свои действия с Хржановским в Замостье и Дзеконским на Висле. Последний из перечисленных командовал корпусом Сиравского, отстраненного от командования после поражений при Вроново и Казимеже. Корпус Дзеконского включал в себя семь батальонов и девять эскадронов — 6270 штыков и 1275 сабель при 15 орудиях.

Скшинецкий допустил серьезную ошибку, не подчинив Хржановского и Дзеконского напрямую Уминскому. Ведь для достижения договоренностей между равными требовалось определенное время, которое поляки вынуждены были потерять. С высокой степенью вероятности это время должно было затянуться, а единство действий трех генералов не обеспечивалось.

Армия, с которой Скшинецкий двинулся на гвардию, имела следующий состав:

— дивизия Рыбинского — 12 батальонов — 9120 штыков и 16 орудий;

— дивизия Гильгуда — 14 батальонов — 9560 штыков и 22 орудия;

— дивизия Малаховского — 13 батальонов — 8780 штыков и 18 орудий;

— дивизия Каминского — 11 батальонов — 8770 штыков и 18 орудий;

— кавалерийская дивизия Любенского — 23 эскадрона — 3390 сабель и 8 орудий;

— кавалерийская дивизия Скажинского — 28 эскадронов — 3750 сабель и 8 орудий;

— 1-й уланский полк — 4 эскадрона — 620 сабель;

— резервная артиллерия — 30 орудий.

В общей сложности это составило 50 батальонов и 55 эскадронов — 36 230 штыков и 7760 сабель при 120 орудиях. Сюда необходимо добавить маленький корпус Янковского, который наблюдал за действиями русской гвардии; в него входили, к примеру, два эскадрона плоцких конников, 4-й батальон 3-го егерского полка, корпус вольных стрелков Заливского численностью в 1500 солдат и т. д.

С учетом этих сил польская армия составляла 38,5 тыс. штыков и 8 тыс. сабель.

В российской гвардии к этому моменту насчитывалось 18 батальонов и 38 эскадронов — 17 240 штыков и 6920 сабель при 72 орудиях. К ним добавлялся корпус Сакена (пять с четвертью батальонов) — 3600 штыков, 620 казаков и 8 орудий. Всего в распоряжении великого князя Михаила находились 20 840 штыков, 7540 сабель и 80 орудий.

Силы Сакена были сосредоточены в Остро-ленке, Гвардейского корпуса — у Замбрува: авангард в Вонсево, силы поддержки в Червине, передовой отряд авангарда в Пшиче. В Вонсево находилось 5 батальонов, 18 эскадронов и 16 орудий, из состава которых в Пшичу было выдвинуто полтора батальона, три эскадрона и два орудия. Четыре батальона с восемью орудиями располагались в Червине, четыре эскадрона наблюдали за Бугом в Оструве и Анджеево.

В целом ситуация складывалась таким образом, что 49 тысяч поляков наступали на 30 тысяч русских, силы которых оказались к тому же разбросаны на много миль между двумя большими реками. Необычайное везение сопутствовало полякам в кампании 1831 года, и если польское командование не смогло воспользоваться дарами Фортуны, то в этом виновны в первую очередь бездарность и нерешительность Скшинецкого. Любой хоть сколько-нибудь способный полководец должен был просто уничтожить русский Гвардейский корпус.

С самого начала Скшинецкий разбил свою армию на три колонны. Слева Дембинский наступал по шоссе через Пултуск на Остро-енку, справа Любенский и Каминский вдоль Буга на Нур, в центре по дороге Сероцк — Пожонже — Вонсево — Ломжа двигались главные силы. У Дембинского имелись лишь три батальона, пять эскадронов и четыре орудия, у Любенского — 11 батальонов, 23 эскадрона и 26 орудий (8750 штыков и 3400 сабель). Отделение колонны Любенского являлось большой ошибкой; если бы Дибич действительно поспешил на помощь гвардейцам, этих сил бы не хватило, чтобы сдержать его. В то же время Скшинецкий ослабил себя на 12 тысяч солдат и офицеров, тем самым уменьшив численное превосходство над противником. На пути вдоль Буга хватило бы пары эскадронов для поддержания контакта с Уминским; остальной армии следовало быстро и сосредоточенными силами ударить по русской гвардии, где бы она ни находилась.

13 мая большая часть польской армии добралась до Сероцка, однако переправа через Буг затянулась. Кроме того, гром пушек со стороны Енджеюва сковывал и без того небольшую энергию Скшинецкого. Казалось, Дибич узнал планы поляков, раз так энергично атаковал 13 мая; однако отход фельдмаршала 14 мая должен был рассеять эти опасения.

Колебания Скшинецкого в самом начале операции были плохим предзнаменованием. Наступление поляков возобновилось только 15 мая, они вышли на линию Пултуск — Вышкув, проделав путь примерно в 20 километров. 16 мая они продвинулись почти на 30 километров до линии Ружан — Брок. В этот день состоялись ожесточенные схватки передовых отрядов, в ходе которых поляки выбили русский авангард сначала из Пжтычи, затем из Длугосёдла. Гвардейцы защищались храбро, причем местность им благоприятствовала.

Между Длугосёдлом и Вонсево русские получили подкрепления и оказывали сопротивление до наступления ночи. Уже в этот момент стало ясно, что решение направить главную колонну на Ломжу было неверным. Наступая здесь, Скшинецкий просто оттеснял русский авангард к главным силам; ему стоило бы вместо этого нанести удар на Замбрув. Туда вела хорошая дорога, и поляки в итоге оказывались между Дибичем и гвардейцами, обходя авангард последних. Вместо этого Скшинецкий двинулся по плохим дорогам на Ломжу, попадал в одно дефиле за другим, тем самым облегчая русским гвардейцам оборону и в то же время позволяя им без помех отойти на восток.

17 мая, однако, русские исправили ошибку Скшинецкого, сосредоточившись у Снядо-во и приказав авангарду отходить на Якаць. Таким образом они оказались зажаты между высотами Червоного Бора и Наревом и могли отойти только в направлении на Белосток по узкой дороге среди болот. Для армейского корпуса с многочисленными обозами трудно было бы отыскать худший путь отступления. Кроме того, гвардия могла отойти на север в Ломжу.

17 мая Дембинский подошел к Остроленке на расстояние в несколько километров, а Любенский занял Нур, отбросив маленький русский отряд. Последний разрушил при отходе мост через Буг и отступил в Цехановец. Полякам это тоже было выгодно: мост мог бы пригодиться фельдмаршалу, если бы он двинулся на помощь гвардии по кратчайшему пути. Однако Любенский совершенно невероятным образом не воспользовался шансом вступить в контакт с Уминским, который, впрочем, тоже не предпринял для этого никаких шагов. 17 мая части Любенского прошли почти 30 километров, Скшинецкого чуть больше 20, Дембинского около 15.

18 мая силы обеих сторон были дислоцированы следующим образом. Сакен после усиления тремя гвардейскими эскадронами имел 3600 штыков, 1000 сабель и 8 орудий против Дембинского с 3900 штыков, 650 сабель и 4 орудиями. Великий князь Михаил с 17 тысячами штыков, 6500 сабель и 72 орудиями находился у Снядово, ему противостоял Скшинецкий с 26 тысячами штыков, 4 тысячами сабель и 90 орудиями. Любенский с 8750 штыков, 3400 сабель и 26 орудиями был у Нура в полусотне километров от Скшинецкого.

Но счастье все еще улыбалось полякам. 18 мая они могли силами 31,6 тыс. солдат атаковать 25-тысячную гвардейскую группировку. Однако Скшинецкий и не думал так рисковать. Страх перед общественным мнением заставил его начать операцию, страх ответственности удерживал теперь от сражения. Если бы при нем были 12 тысяч солдат Любенского, что стало бы с русской гвардией?

Великий князь Михаил с большим опозданием увидел ситуацию в ее истинном свете. Уже 16 мая в плен к русским попал польский офицер, от которого они узнали о масштабе операции, но великий князь продолжал думать, что перед ним лишь колонна инструкторов, которую, как ему было известно, поляки хотели послать в Литву на помощь восставшим. Он решил, что эта колонна больше ожидаемого, все еще не понимая масштаб происходящего. Только вечером 17 мая он осознал свое заблуждение, увидев огни польских бивачных костров, и принял отважное решение принять бой.

В польском лагере весь вечер 17 мая слушали шум орудий — речь шла о совершенно бессмысленной перестрелке Дембинского и Сакена. Утром 18 мая канонада возобновилась. Дивизия Гильгуда со всем штабом армии выдвинулась в Остроленку, в то время как остальные польские дивизии, не получив никаких приказов, стояли напротив русских. Сакен успешно ускользнул в Ломжу, не став дожидаться подхода Гильгуда к Остроленке. Однако в руках Скшинецкого оказалось то, к чему он давно стремился — надежная переправа через Нарев, позволявшая ему при необходимости отступить к Варшаве.

Редко когда полководцам доводилось допускать более серьезные ошибки, чем это сделал Скшинецкий 18 мая. Отправив прочь Гильгуда, он ослабил свои главные силы до 23 200 солдат. В итоге русские приобрели численное превосходство; кроме того, их войска отличались отменным качеством, к чему добавлялись преимущества единого командования. На польской же стороне остались три независимых друг от друга генерала, в то время как главнокомандующий со своим штабом оставался в 15 километрах от места возможного сражения, не говоря уж о том, что боеспособность новых полков была довольно посредственной. К счастью для поляков, русские совершили столь же большую ошибку. Сакен перешел Нарев у Ломжи и тем самым удалился от главных сил, которые оставались пассивными. Вечером Гильгуд, соединившись с Дембинским в Остроленке, вышел в тыл русской гвардии между Остроленкой и Ломжей.

Хотя бы в этот момент полякам следовало атаковать. Благодаря спешному отходу Сакена в их распоряжении оказался отряд Дембинского. 19 мая можно было бы ударить по русской гвардии с двух сторон. Но Скшинецкий предоставил войскам отдых, а Гильгуду поручил захватить Ломжу.

Русская гвардия тем временем терпеливо ждала вражеской атаки. Однако в конце концов великий князь решил 19 мая начать отход. Поскольку русским предстояло пройти дефиле у Пухалы, чтобы пересечь высоты Червоного Бора, полякам вновь представилась блестящая возможность всеми силами атаковать и разгромить их арьергард. Но Скшинецкий даже не помышлял о том, чтобы затруднить великому князю отход; он вдрызг рассорился с Пронжинским, которого поведение командующего буквально приводило в отчаяние. Конфликт был столь серьезным, что Скшинецкому пришлось лично писать свои приказы. В итоге русский арьергард смог без помех отойти; русская гвардия спокойно и в полном порядке прошла дефиле Пухалы.

Единственной мерой, с которой согласился Скшинецкий, была отправка Хлаповского в Литву. С 1-м уланским полком, ротой стрелков, сотней офицеров и унтер-офицеров (для формирования литовских войск) и двумя орудиями он двинулся в промежуток между гвардией и главной армией русских на Мень и Браньск. О его дальнейших действиях мы расскажем ниже.

20 мая Гильгуд и Дембинский заняли Ломжу; Сакен отошел на Ставиский. Именно в этот день Скшинецкий внезапно развил бурную деятельность. Только что он и не помышлял атаковать русскую гвардию, которая находилась прямо перед ним; теперь он со всей энергией погнал польскую армию вперед. У Рудки удалось нагнать русский арьергард под командованием Палешко; последний ввел в бой сначала два, потом четыре батальона и успешно отошел. Благодаря неумелым действиям поляков русские имели достаточно времени для того, чтобы огромный обоз Гвардейского корпуса смог отойти; под прикрытием батареи из 14 орудий они отправили в атаку сперва один, потом три, наконец шесть батальонов. В итоге поляки трижды захватывали лес у Рудки, но лишь на третий раз смогли в нем закрепиться.

Бой продолжался больше шести часов. Палешко полностью выполнил свою задачу, обеспечив обозу возможность пересечь Нарев. Только поздним вечером русский арьергард в полном порядке отошел.

В районе Ломжи русские тоже успели уничтожить сосредоточенные здесь большие склады и мост через Нарев. В руки полякам попали лишь 800 раненых и больных солдат.

21 мая польская кавалерия, прибыв к мосту через Нарев у Хороща, обнаружила его уже в огне. Здесь дело ограничилось артиллерийской канонадой. Русскому арьергарду пришлось уйти на Тыкоцин; он попытался защищать этот город на левом берегу Нарева силами одного-единственного батальона. Естественно, поляки очень быстро прогнали этот батальон, который даже не успел разрушить мост. В этом месте имелось четыре моста: первый через Нарев, остальные три — через маленькие речки, извивавшиеся по болотистой местности. Поляки попытались немедленно приступить к переправе, однако удача сопутствовала им только на первых трех мостах; четвертый русские смогли удержать, а затем уничтожить. Полякам бой за мосты обошелся в две сотни убитых и раненых.

В итоге гвардия успешно отошла за На-рев, потеряв за все это время 38 офицеров и 689 нижних чинов. Прекрасно спланированная польская операция полностью провалилась благодаря бездарности Скшинецкого.

Однако полякам уже грозило серьезное поражение. Дибич лишь во второй половине дня 19 мая получил надежные известия о наступлении Скшинецкого. Еще накануне русские провели разведку в сторону Нура и обнаружили, что этот населенный пункт занят крупными силами поляков. Только 20 мая фельдмаршал решился выдвинуть авангард к Гранне, чтобы пересечь здесь Буг. Дороги оказались ужасающе плохими. Основная масса армии последовала за авангардом 21 мая.

На помощь гвардии Дибич двинул следующие соединения:

— корпус Палена: 15 батальонов, 20 эскадронов, 46 орудий;

— Гренадерский корпус: 30,5 батальонов, 50 орудий;

— гвардейское соединение: 4 батальона, 4 эскадрона, 12 орудий;

— корпус Витта: 34 эскадрона, 16 орудий;

— резервная артиллерия — 24 орудия.

Итого 49,5 батальонов и 58 эскадронов — 29 500 штыков, 7370 сабель, 148 орудий.

Здесь необходимо кое-что добавить для ясности. Корпус Палена изначально насчитывал 36 батальонов и 24 эскадрона. Из-за больших потерь все полки 3-й дивизии и три полка 1-й дивизии были сведены каждый в один батальон; в двух кавалерийских полках шесть эскадронов свели в четыре. В итоге отсутствовали девять батальонов и четыре эскадрона; не было и 2-й дивизии, восемь батальонов которой находились возле Седльце, а четыре — у Сакена. Из состава Гренадерского корпуса два батальона остались при резервной артиллерии, один в Белостоке, два у Сакена, еще полбатальона в Литве — в общей сложности пять с половиной батальонов. Из состава гвардейского отряда восемь эскадронов остались у Седльце. Из корпуса Витта 12 эскадронов находились у Сакена, который отправил их в Белосток на отдых. В кирасирском полку принца Альбрехта осталось лишь четыре эскадрона.

Пузыревский приводит иные расчеты численности армии фельдмаршала — в особенности в плане количества орудий, которое он оценивает в 197 стволов. Возможно, за вышеперечисленными силами последовал второй эшелон резервной артиллерии в составе 49 орудий под прикрытием двух батальонов. Если добавить их, получается, что Дибич переправился через Буг, имея 30 700 штыков, 7370 сабель и 197 орудий. У Седльце остались восемь батальонов 2-й дивизии (4720 штыков), восемь батальонов 7-й дивизии (4050 штыков), 18 эскадронов 2-й гусарской дивизии (1840 сабель), уланский полк из корпуса Розена (660 сабель), 8 эскадронов гвардейского отряда (1000 сабель) и 950 казаков.

Любопытно также посмотреть, что осталось от корпуса Розена. Изначально в нем насчитывалось 30 батальонов (26 070 штыков) и 24 эскадрона (3780 сабель). Теперь литовская гренадерская бригада находилась у Крейца (на конец апреля в ней насчитывалось шесть батальонов — 2510 штыков, однако на момент описываемых событий она была ослаблена боем у Любартува). Из 21 тысячи штыков 24-й и 25-й дивизий на 13 апреля осталось всего 9140 человек, бои у Фирлея и Любар-тува стоили им еще 800 солдат и офицеров. Таким образом, потери дивизий превысили 60 %. Из кавалерии корпуса только один полк (Татарский уланский) практически не пострадал в боях и находился у Седльце. В остальных трех на 13 апреля осталось лишь 1600 сабель из 2790.

Кавалерийский корпус Крейца тоже ужасно пострадал. В конно-егерской дивизии, насчитывавшей изначально 3730 сабель, к моменту боя у Любартува осталось всего 1660.

От Гранне Дибич двинулся к Цехановцу, куда прибыл 22 мая, а оттуда — на Нур. В Цехановце для охраны коммуникаций остались три батальона 1-й дивизии (1570 штыков). Авангард фельдмаршала состоял из 9,5 батальонов 1-й гренадерской дивизии, 28 эскадронов и некоторого числа казаков — в общей сложности 5500 штыков, 3200 сабель и 32 орудия. Командовал авангардом граф Витт.

Любенский уже 20 мая узнал о переправе русских у Гранне, однако совершенно необъяснимым образом весь день 21 мая оставался в Нуре. Он не мешал русским переправляться через Нуржец у Цехановца, не принял никаких мер к отходу и ограничился тем, что отправил донесение генералу Скшинецкому. Только когда в полдень 22 мая пришел приказ Скшинецкого об отступлении через Чижев и Замбрув в Остроленку, Любенский начал отход. Положение его к тому моменту стало весьма опасным.

Русский авангард в два часа пополудни начал движение из Цехановца и на полпути к Нуру наткнулся на два польских эскадрона. Отбросив их, русские узнали от пленных, что Любенский с крупными силами все еще в Нуре. Шесть батальонов и восемь эскадронов поляков при 16 орудиях уже отходили на Чижев, но оставшиеся пять батальонов и 15 эскадронов с десятью орудиями еще оставались в Нуре. Русские без особых усилий оттеснили два польских батальона, занявшие лес, примыкавший к Нуру со стороны Цехановца. Одновременно Дибич отправил 18 кирасирских и 6 уланских эскадронов с 6 орудиями в обход леса, чтобы отрезать противнику отход на Чи-жев. Этот маневр удался; до того, как дорога оказалась перекрыта русской кавалерией, по ней успели пройти лишь девять польских эскадронов. Обнаружив противника на своем пути, Любенский попытался прорваться с боем. Пехота построилась в каре, артиллерия заняла позиции в промежутках, кавалерия сгруппировалась за пехотой, и поляки пошли навстречу картечному огню. Однако на открытой равнине им не удалось прорвать живую стену вражеской конницы — впрочем, и она не смогла рассеять противника. Бой начался поздно вечером и кипел при свете луны; все закончилось тем, что поляки ушли другой дорогой вдоль Буга. Их потери составили 100 человек убитыми и ранеными, 150 пленными и одно орудие. Потери русских также составили около сотни убитых и раненых.

Любенский без промедления двинулся тем временем на Чижев и Замбрув, где установил контакт с главными силами, образовав их арьергард. Бой у Нура не представляет особого интереса. Любенский своевременно знал обо всех передвижениях фельдмаршала, от Цехановца его отделял лишь десяток километров, и он мог серьезно затруднить русским переправу. Но он не сделал ровным счетом ничего, хотя прекрасно понимал все последствия русского наступления — недаром он отправил к Скшинецкому с донесением своего личного адъютанта. Он спокойно ждал дальнейших указаний, попал в итоге в исключительно неприятную ситуацию и оказался отрезанным с частью своих войск. Завязался бой, не лишенный романтического флера: луна освещала поле сражения, так что противник мог наблюдать все передвижения поляков. По крайней мере, своими решительными и смелыми действиями в ту ночь Любенский отчасти исправил ошибку, в результате которой едва не оказался перед необходимостью капитулировать.

Скшинецкий, в свою очередь, спокойно провел день 22 мая у Тыкоцина и Хороща. Сильно уставшие польские солдаты смогли наконец отдохнуть. В час пополудни пришла ужасная новость о том, что Дибич с главными силами пересек Буг и движется в сторону поляков. Польская главная армия немедленно начала спешный отход на Остроленку, куда прибыла 25 мая. Гильгуда оставили в Ломже. Соединение Дембинского, которым в тот момент командовал полковник Сираковский, находилось в Граево и образовывало авангард Гильгуда против Сакена. Насколько можно судить, в дивизии Гильгуда находилось 11 батальонов и 2 эскадрона при 22 орудиях, в соединении Сираковского — 3 батальона и 4 эскадрона при 4 орудиях. Предположительно в дивизию Гильгуда входил и батальон курпов из Сандомира, а в соединение Сираковского — вольные стрелки Заливского. В этом случае под командованием Гильгуда 25 мая находилось 11 800 штыков и 800 сабель при 26 орудиях. В главной армии за вычетом группы Хлаповского и понесенных потерь оставалось около 25 тысяч штыков и 6400 сабель при 91 орудии.

У поляков имелось достаточно времени для того, чтобы переправить все силы через Нарев у Остроленки и разрушить мост. Однако без всяких видимых причин дивизия Каминского и кавалерийская дивизия Любенского были оставлены на левом берегу Нарева, оказавшись в результате в весьма сложном положении. Не стоит забывать и о том, что отношения Скшинецкого с Пронжинским испортились настолько, что они лишь по крайней необходимости общались друг с другом. Не было и речи о каких-либо определенных планах и намерениях. Резервный артиллерийский парк и все боеприпасы, не находившиеся непосредственно в частях, были уже отправлены на Ружан. Для армии накануне решающего сражения это создавало не лучшую атмосферу.

Дибич 23 мая немного продвинулся в сторону Высоке-Мазовецкое, чтобы сократить расстояние до гвардейцев. Последние, в свою очередь, сразу же после начала отхода Скшинецкого начали преследование поляков. Великий князь Михаил отправил вперед легкую гвардейскую кавалерийскую дивизию, лишь ее гусарский полк двинулся на Белосток, чтобы ликвидировать угрозу со стороны Хлаповского. Гвардейская кавалерия захватила более 300 отставших поляков.

25 мая главные силы Дибича двинулись форсированным маршем на Тышки, где пересекаются дороги Замбрув — Остроленка и Вышкув — Ломжа. За день русская армия преодолела в среднем 40–50 километров. Гвардейцам тоже пришлось преодолеть большое расстояние, легкая гвардейская кавалерия вышла к Тышкам, где расположилась штаб-квартира фельдмаршала. День был очень жарким, марши утомительны, но русские держались превосходно, сделав только две остановки — в первый раз на час, во второй на четыре часа. 1-я гвардейская дивизия вышла к Гаци, 2-я к Снядово.

26 мая русская армия уже в три часа утра двинулась к Остроленке. Если раньше Дибич порой колебался и медлил, то теперь он демонстрировал прежнюю энергию. Он хотел наконец добиться решающего результата и разгромить поляков, догнав их прежде, чем они пересекут Нарев.

Остроленка — точка пересечения шоссе Ломжа — Варшава, дороги Мышинец — Острув и целого ряда более мелких дорог, проходящих по обоим берегам Нарева. Сам город состоял по большей части из деревянных домов, церковь была окружена каменной стеной, как и массивные здания монастыря бернардинцев. Дома на рыночной площади тоже были каменными. У Остроленки Нарев расширяется до 200 метров, на нем появляется масса мелких островов. Шоссе Ломжа — Варшава пересекает реку по долговременному мосту, рядом с ним есть еще второй, наплавной. На правом берегу Нарева в 200 метрах от реки шоссе резко поворачивает на юг по насыпи, которая представляет собой прекрасную оборонительную позицию. Относительно высоты этой насыпи данные расходятся: Мирославский пишет о 18 футах, Пузыревский — о том, что она была чуть ниже человеческого роста. Долина Нарева с обеих сторон окружена высотами, полукругом окаймляющими низину между реками Лахе и Омулев. Высоты на левом берегу непосредственно нависают над низиной, на правом находятся от нее на несколько большем расстоянии. Высота у колонии находится так близко к реке, что ее можно эффективно обстреливать с левого берега. Низина труднопроходима для кавалерии.

Поляки могли выгодно разместить свою артиллерию в трех местах:

— на высотах у дороги на Мышинец, с которых прекрасно просматривались мосты и низина;

— на прибрежных высотах у Омулева, с которых также можно обстреливать мосты и низину совместно с батареями с первой точки;

— на мысу между Омулевым и Наревом, на правом берегу Омулева; здесь можно было не опасаться огня неприятеля, поскольку противоположный берег заболочен, и при этом вести фланкирующий огонь по мостам и низине.

Если бы польскую артиллерию умело сосредоточили на подготовленных позициях в этих трех пунктах, а насыпь заняли бы в большом количестве стрелки, у русских не было бы шансов переправиться на правый берег Нарева.

В семь часов утра 26 мая Скшинецкий перенес свою главную квартиру из Остроленки в Круки на берегу Омулева. Он думал, что главные силы русских еще далеко, и не ждал серьезных атак. На левом берегу Нарева дивизия Каминского (11 батальонов при 18 орудиях) заняла оборонительную позицию примерно в шести километрах от Остроленки. Кавалерийская дивизия Любенского в двух километрах от Остроленки должна была пересечь Нарев, как только дивизия Каминского втянется в серьезный бой. Восточную окраину города Остроленка занимали 4-й, 8-й и Ветеранский полки. В итоге на арьергардной позиции на левом берегу Нарева сосредоточились три группы польских войск. Скшинецкий был уверен, что они смогут отойти без помех, и поэтому приказал саперам снять настил большого моста. Саперный офицер, которому было дано соответствующее поручение, вероятно, полностью разрушил бы оба моста, если бы не своевременное вмешательство генерала Пака.

Мы писали о том, что при пересечении Буга армия фельдмаршала насчитывала 30 700 штыков, 7370 сабель и 197 орудий. В Цехановце оставили 1570 штыков, небольшие потери были понесены при Нуре. Вероятно, какие-то отряды были оставлены для прикрытия коммуникаций. Точных данных у нас нет, и приходится опираться на оценки. Можно предположить, что 26 мая армия Дибича включала в себя 29 тысяч штыков, 6,5 тысяч сабель и 197 орудий. К этому добавлялась дивизия гвардейской кавалерии (15 эскадронов) — 2,6 тысячи сабель при 16 орудиях. Польскую армию мы оценивали в 25 тысяч штыков, 6,4 тысячи сабель и 92 орудия, из которых 12 уже двигались с обозом в Ружан. Таким образом, на стороне русских имелось подавляющее превосходство в артиллерии, однако в целом ситуация была такова, что при грамотном руководстве поражение польской армии оказывалось исключено. И все же оно состоялось.

Наступление русских 26 мая было скрыто от противника густыми лесами, тем более что поляки оставили кавалерийскую дивизию Любенского во втором эшелоне, в четырех километрах позади пехоты Каминского. Этим они лишили себя простейшего способа узнавать о противнике.

Около девяти часов утра русский авангард вышел из лесов. Его сразу же встретил огонь дивизии Каминского. Когда послышался гром орудий, полки Любенского согласно приказу отошли за Нарев. Генерал Пак, которому была поручена оборона Остроленки, как раз в это время осматривал город. На правом берегу все было совершенно спокойно; польская пехота готовила еду, купалась в Нареве или на водопадах реки Лахе. Кавалерия Скажинского стояла на правом берегу Омулева, поскольку использовать ее на болотистой почве другого берега не было смысла; большинство всадников спешились и отдыхали. Дембинский еще с самой Ломжи постоянно спорил со столь же упрямым, сколь бездарным Гильгудом; теперь он, прибыв в штаб-квартиру Скшинецкого, добился разрешения отправиться в Литву во главе отдельного добровольческого отряда. Скшинецкий как раз в нескольких километрах от Остроленки инспектировал добровольцев из Позена, входивших в этот отряд, когда в девять часов утра раздался грохот орудий. Пронжинский же работал над текстом жалобы на своего командующего — еще одна черта, прекрасно характеризующая обстановку в польском лагере!

Однако грохот орудий не нарушил покоя поляков. Сочли, что речь идет в худшем случае о русском авангарде, и Любенский сможет спокойно отойти через Остроленку. Тем временем дивизия Каминского была вынуждена покинуть свою позицию; она занимала рубеж вдоль заболоченной долины ручья, которая несколько сковывала движения противника.

К девяти часам русские уже прошли больше двадцати километров, однако были свежи и рвались в бой; это давало надежду на большой успех. Хотя пехотинцам приходилось идти по колено в воде, они с обеих сторон стали обходить польскую позицию и быстро продвигались вперед. На крайнем левом фланге поляков действовала русская гвардейская кавалерия; здесь завязалась ожесточенная канонада.

Каминский совершенно справедливо не стал дожидаться полного развертывания русских, а начал отходить на Остроленку, преследуемый противником по пятам. К счастью для него, Дибича серьезно беспокоило присутствие Гильгуда в Ломже; фельдмаршал опасался флангового удара и поэтому отрядил значительные силы в ту сторону. Это было излишне: если бы такой фланговый удар состоялся, следовавшие за главной армией гвардейцы встретили бы его своим фланговым ударом.

Пять батальонов бригады Красицкого вынуждены были пересекать открытое пространство перед Остроленкой, выстроившись в каре под ударами русской кавалерии. Однако в конце концов дивизии Каминского удалось без больших потерь отойти к мостам через промежутки между батальонами Богуславского. Поскольку на постоянном мосту настил был уже снят, батальонам Каминского пришлось идти к наплавному мосту, который с трудом выдерживал подобную нагрузку. На правом берегу Нарева дивизия Каминского расположилась в резерве позади дивизий Рыбинского и Малаховского, на поросших лесом высотах вдоль дороги на Мышинец. В 11 часов утра все солдаты Любенского относительно невредимыми собрались на правом берегу Нарева.

Богуславский сосредоточил свои силы следующим образом. Между Наревом и шоссе на Ломжу находился батальон 4-го полка, между шоссе и дорогой в Нур два батальона того же полка, между дорогами на Нур и на Говорово 8-й полк, между дорогой на Говорово и Наревом два батальона ветеранов. Один батальон 4-го полка, похоже, оставался в резерве. Эти девять батальонов были лучшими в польской армии, однако их фронт составлял почти четыре километра.

Примерно в десять часов утра русские подошли к Остроленке, преследуя дивизию Каминского. Их натиск на батальоны Богуславского оказался исключительно силен. Сначала они развернули 26 орудий и разгромили 4-й полк, который не мог ничего противопоставить вражеской артиллерии. Тем временем ветераны и 8-й полк после успешной переправы дивизии Каминского начали отходить под огнем неприятеля. 8-й полк пересек реку без помех, но прежде чем к мосту успели выйти ветераны, между ними и 4-м полком прорвались русские гренадеры, отрезая им путь к отступлению.

Тем временем Богуславский приказал своему 4-му полку сформировать каре против русской кавалерии; он медленно двигался к Остроленке, которая уже горела. В городе развернулся ожесточенный бой. Особенно сложным оказалось положение батальона, занимавшего позицию между Наревом и шоссе под ударами русской кавалерии. Два эскадрона гвардейских улан оттеснили этот батальон к Нареву и рассеяли его; многие солдаты оказались сброшены в воду и утонули. В самой Остро-ленке остальные польские батальоны (четыре, если верить Мирославскому) вели бой с семью русскими гренадерскими батальонами. Бились с небывалым ожесточением, дрались штыками и прикладами, в русских стреляли из всех окон, солдаты сбрасывали друг друга в реку, полнившуюся трупами. Русские были вынуждены брать штурмом один дом за другим. Монастырь они смогли взять только после того, как привезли в горящий город две пушки, открывшие огонь в упор. У поляков один батальон за другим с трудом пробивался к шоссейному мосту, чтобы убедиться, что настил снят и нужно добраться до наплавного моста. Многие солдаты 4-го полка под плотным огнем русских все же переправились на другой берег по балкам шоссейного моста. Бригада Богуславского потерпела в Остроленке тяжкое поражение, в руки русским попало более 1200 пленных. Потери убитыми и ранеными оказались велики с обеих сторон в ожесточенной рукопашной, много солдат утонуло.

В половине двенадцатого Остроленка оказалась в руках русских, которые незамедлительно развернули артиллерию на берегу Нарева: три орудия у шоссейного моста, четыре у мельниц, два у шанца южнее Остроленки. Постепенно размер батареи у мельниц достиг 32 орудий, у шанца — 34. Обе батареи эффективно действовали против поляков, атаковавших позднее.

Польская артиллерия вела огонь по Остро-ленке; два орудия на шоссе обстреливали мост и окраину города. Под прикрытием их огня поляки пытались окончательно разрушить мост, однако русская артиллерия смогла сорвать эти попытки. В наступательном порыве передовые русские части атаковали по мосту. Солдаты Астраханского полка по балкам под градом картечи переправились через Нарев и захватили оба польских орудия. Генерал Пак бросил навстречу русским все, что осталось от его девяти батальонов, однако на помощь Астраханскому полку уже пришел Суворовский. Польские атаки были отбиты, четыре русских батальона закрепились на изгибе шоссе, где насыпь прикрывала их как хороший шанец.

Приближавшийся шум боя наконец заставил Скшинецкого пробудиться. Он прибыл к полю сражения в тот момент, когда русские захватили оба польских орудия. Скшинецкий потерял голову и постарался любой ценой отбросить русских за Нарев. Напрасно Пронжинский говорил ему, что нужно спокойно дать русским переправиться — чем больше, тем лучше — после чего открыть по сгрудившейся массе убийственный артиллерийский огонь, проредить ее и нанести решающий удар всей массой польской пехоты, утопив в Наре-ве всех, кого пощадили снаряды. Русские батареи не смогли бы в этом случае стрелять, не рискуя попасть по своим. Однако Скшинецкий не желал ничего слышать, он жаждал действовать. Если бы он прислушался к совету Пронжинского, то поляки смогли бы блестяще и весьма кроваво расплатиться за поражение бригады Богуславского.

Польская батарея, обстреливавшая Остроленку и мосты, смогла отойти с большим трудом под огнем противника, в руках которого остались два орудия. Остатки бригады Богуславского также отошли. Однако польская артиллерия продолжала вести яростный огонь по врагу: одна батарея с высот у дороги на Мышинец, вторая с высот у колонии, третья с мыса между Омулевом и Наревом. Последняя из перечисленных весьма эффективно подавляла русские орудия у шанца. Увы, у всех польских батарей имелся лишь обычный запас снарядов — артиллерийский парк с остальными боеприпасами уже двигался к Ружану. Пронжинский только теперь узнал об этом обстоятельстве, которое значительно уменьшало шансы на благополучный исход боя.

К несчастью, польские артиллеристы весьма расточительно обходились с боезапасом; уже довольно скоро батарея на мысу замолчала, истратив все снаряды. С этого момента русские орудия у шанца смогли обрушить на противника всю мощь своего огня. Они энергично обстреляли польскую батарею у колонии, которая оказалась вынуждена покинуть свои позиции и отступить за Омулев. После этого на правом крыле поляков вообще не осталось артиллерии.

И тут Скшинецкий поскакал к единственной польской батарее, продолжавшей эффективный огонь с высот у дороги на Мышинец, и приказал ей прекратить убийственную для противника стрельбу и подойти к неприятелю на кратчайшую дистанцию. Результатом этого необдуманного поступка стали большие потери от ружейного огня русской пехоты; батарея лишь с большим трудом смогла выйти из боя и отступить на высоту. Скшинецкий из-за своего безмозглого упрямства сам лишил себя артиллерийской поддержки, без которой невозможно было обойтись.

Русские продолжали наступать и захватили еще несколько пушек, когда на них внезапно обрушилась польская кавалерия. Отчеты об этой атаке расходятся, но поскольку Пузыревский подробно описывает данный эпизод, мы будем следовать его рассказу, хотя нам представляется, что польская кавалерия вступила в бой значительно позднее.

Согласно Пузыревскому, несмотря на неблагоприятную местность польские уланы вплотную подошли к русским, которые быстро построились в каре. Поляки врубились в их строй, развернулась жестокая сеча, и тут русский батальонный командир приказал бить во все барабаны и кричать «ура». Польские лошади испугались, русские вновь обрели мужество, каре оказалось спасено, солдаты стреляли вслед бегущим полякам. Если бы Пузыревский не рассказывал все это совершенно серьезно, можно было бы счесть описанный эпизод байкой какого-нибудь военного корреспондента.

Русская кавалерия тоже переправилась через Нарев. Два с половиной эскадрона гвардейских улан попытались атаковать на другом берегу, но местность и обстоятельства оказались настолько неблагоприятными, что им пришлось отступать по наплавному мосту. Последний не выдержал массы лошадей, и единственная переправа через Нарев оказалась выведена из строя.

В этот критический момент Скшинецкий приказал атаковать бригаде Венгерского. В нее входили все подразделения, оставшиеся от дивизии Малаховского — то есть семь батальонов, включая еще вполне боеспособный 8-й полк. Во время движения с высот к Нареву бригада оказалась под убийственным огнем русской артиллерии и понесла большие потери. Тем не менее, поляки продолжали храбро двигаться вперед. Взаимная ненависть двух народов нашла себе выход, как во времена Гомера, во взаимных оскорблениях; потом развернулась ожесточенная рукопашная, в которой поучаствовали своей картечью русские батареи.

Оба батальона левого фланга бригады Венгерского повернули из болотины на дорогу в Мышинец, где огонь русских орудий от шанца досаждал им меньше. Им удалось отбросить русских, но поскольку все остальные польские батальоны отступили, то и этим двум пришлось отойти. Тем временем русские получили в качестве подкрепления четыре свежих батальона, удвоив тем самым свои силы. Бригада Венгерского, наскоро перегруппировавшись, атаковала во второй раз. Однако свежие русские батальоны ударили по ее левому флангу и одержали полную победу. Повсюду отброшенные, поляки под огнем артиллерии отходили на высоты. Русские захватили третье орудие.

К этому моменту огонь польской артиллерии полностью смолк. К счастью для поляков, русские занимались главным образом восстановлением мостов, так что возникла своего рода пауза. Дивизия Малаховского была уже практически полностью выведена из строя.

Скшинецкий метался как бешеный и подвергал себя большой опасности. При этом он уже не раздумывал над собственными приказами. Когда около часа дня обескровленные батальоны Венгерского отошли, Скшинецкий приказал бригаде Лангермана атаковать. Еще один удар частью сил! Лангерман действовал искуснее Венгерского, он развернул все батальоны 1-го егерского полка в густую стрелковую цепь, оставив за ними в колонне только два батальона 16-го полка. При таком построении бригада несла куда меньше потерь, чем если бы атаковала шестью батальонными колоннами. Русские, охваченные и обстреливаемые со всех сторон, начали колебаться, Лангерман бросился во главе 16-го полка к шоссейному мосту, однако здесь поляки вновь попали под убийственный огонь русской артиллерии и оказались вынуждены отступить. В два часа дня за Лангерманом последовала другая бригада дивизии Рыбинского — 2-й и 12-й полки под командованием Муховского. Все эти свежие силы лишь увеличивали число мишеней для русской артиллерии; их усилия были напрасными.

Русские получали все новые подкрепления, и к четырем часам дня через Нарев переправились уже 17 батальонов и 4 орудия. Это были элитные подразделения: гренадеры, егеря и морские полки. Было чистым безумием атаковать отдельными бригадами через болото фактически укрепленную позицию, которую занимали, укрытые от огня, 17 батальонов при поддержке двух больших батарей. 66 русских пушек открывали фланкирующий огонь по атакующим полякам, в то время как с польской стороны ни одно орудие не поддерживало свою пехоту!

Семнадцати батальонам было тесно на узком пространстве за насыпью, пехота пошла вперед, закрыв сектор обстрела русским батареям на другом берегу, особенно в районе шанца. К несчастью для поляков, лишь десять польских пушек, с трудом собранных Пронжинским, могли вести огонь по этой плотной массе. Эти орудия развернулись на высотах у дороги на Мышинец и открыли убийственную стрельбу картечью. Сколь многого можно было бы достичь, если бы вместо десяти орудий здесь стояли девяносто, что оставалось вполне реальным при сколько-нибудь разумном руководстве сражением!

Но даже десять пушек оказывали убийственное воздействие. Дважды русская пехота откатывалась назад, дважды прибывающие подкрепления вновь толкали ее вперед. Плотный ружейный огонь вела и вся дивизия Рыбинского, храбро удерживавшая свою позицию, хотя было очевидно, что она не сможет отбросить противника. Только около четырех часов дня силы храброй дивизии были сломлены, и польские батальоны стали беспорядочно отходить на лесистые высоты.

В это время вперед двинули кавалерийскую бригаду Кики (2-й, 3-й и 5-й уланские полки). Впереди шел 2-й уланский. Он вынужден был огибать болото под яростным огнем неприятеля, однако обрушился на русскую пехоту, хотя лошади местами проваливались в трясину по грудь. Но даже самая блистательная храбрость не помогала достичь успеха на такой местности. И все же некоторым русским батальонам пришлось выдержать до шести кавалерийских атак.

В эту жаркую сечу Скшинецкий бросил свой последний резерв — дивизию Каминского. В первом эшелоне атаковала бригада Красицкого (3-й и 14-й полки), во втором — бригада Завадского (6-й и 20-й полки). Их удар был направлен на левое крыло русских до дороги на Мышинец. Скшинецкий пытался исправить свои неслыханные ошибки за счет столь же неслыханной храбрости и выдержки, лично возглавив атаку бригады Завадского. Этот неистовый удар отбросил русских к шоссе. Однако в результате большая батарея у шанца около пяти часов вечера вновь смогла открыть огонь и разгромила польскую пехоту.

Левое крыло русских, отброшенное к колонии, вновь перешло в атаку и поставило бригаду Красицкого в критическое положение, едва не уничтожив ее. Сам Красицкий с 250 солдатами попал в плен. Бригада Завадского смогла счастливо избежать охвата, но бригада Красицкого была бы уничтожена полностью, если бы не титанические усилия Пронжинского, который спас ее остатки.

На правом крыле русские ввели в бой восемь свежих батальонов, пять из которых глубокой колонной атаковали польское левое крыло на высотах у дороги на Мышинец. Здесь Пронжинскому удалось собрать некоторое количество артиллерии, 1-й егерский полк из дивизии Рыбинского, 5-й егерский и 8-й полки дивизии Малаховского, 3-й уланский полк и некоторые другие осколки дивизий Рыбинского и Малоховского. Польская картечь проредила плотную колонну русских, после чего Пронжинский нанес удар всеми своими силами и опрокинул противника. Русская пехота бежала до мостов. К несчастью для поляков, в этот момент 3-й уланский полк опередил польскую пехоту, но завяз в болоте и вынужден был повернуть назад, смешивая ряды собственных батальонов. Полякам пришлось отступить, но этот контрудар Пронжинского хотя бы спас остатки бригады Красицкого.

Под напором 25 русских батальонов поляки отходили по всей линии. Демонстрируя свое презрение к смерти, Скшинецкий без устали метался по полю брани, бросая в огонь все, что мог собрать. Благодаря его блистательному упорству фельдмаршал Дибич так и не смог понять плачевное состояние польской армии.

К семи вечера сражение, казалось, было завершено. Однако примерно в половине восьмого Скшинецкий отправил 12 орудий еще свежей конной батареи Бема под прикрытием двух эскадронов карабинеров на высоты между Омулевым и Наревом. Эта батарея открыла огонь по русской пехоте, после каждого залпа придвигаясь на сто шагов ближе к Ому-леву. Отсюда она обрушила на противника целый град картечи, не обращая внимания на убийственный огонь большой русской батареи у шанца. Канонада продолжалась полчаса, затем батарее Бема пришлось отступить.

К восьми часам вечера все завершилось. Были слышны только крики и стоны тысяч раненых, боровшихся со смертью на болоте. Сражение продолжалось одиннадцать часов. Потери были чудовищно велики. У поляков они составили девять тысяч человек, в том числе 255 офицеров. Только пленными они потеряли 22 офицера и 2100 нижних чинов, в том числе около 700 раненых. Русскими трофеями стали три пушки. Но и русские серьезно пострадали. 25 батальонов, сражавшихся на правом берегу Нарева, потеряли почти треть своего состава — 4639 из 14 734 солдат и офицеров. 4-й морской полк потерял шестьсот человек из тысячи. С учетом потерь кавалерии, артиллерии и пехоты на левом берегу общие потери русских можно оценить примерно в 5500 человек.

Скшинецкий созвал поздно вечером военный совет, который постановил как можно скорее отвести остатки армии к Варшаве. Дембинский с эскадроном был отправлен к Гильгуду с приказом двигаться в Литву и разжигать там пламя восстания.

Фактически боеспособность польской пехоты была уничтожена. Из 25 тысяч солдат и офицеров она потеряла 8500 — больше трети. После сражения потери казались еще больше, поскольку батальоны перемешались, а несколько тысяч отбившихся от своих частей солдат бродили по лесам.

Сражение у Остроленки заслуживает целого ряда комментариев:

1) Тяжелой ошибкой Скшинецкого было без всякой цели оставить значительную часть своей армии на левом берегу Нарева в арьергардной позиции. Учитывая прежнюю нерешительность Дибича, Скшинецкий имел все основания не ждать столь быстрых и энергичных движений главной армии русских. Тем не менее, оставлять 20 батальонов и 23 эскадрона на левом берегу не было ни малейшего смысла. Давать здесь сражение Скшинецкий не собирался, для наблюдения за противником хватило бы полудюжины офицерских патрулей. Всей польской армии следовало сосредоточиться на правом берегу Нарева; в этом случае у русских не было надежды переправиться через реку на глазах у врага. Совершенно неясно, зачем оставили 23 эскадрона южнее Остроленки, которым дали приказ немедленно после начала сражения переправиться через Нарев.

2) Мы видим, к сколь плачевным последствиям приводит конфликт командующего с начальником штаба. Если бы Скшинецкий и Пронжинский работали сообща, сражения у Остроленки удалось бы либо избежать, либо превратить его в польскую победу.

3) Наступательный порыв русского авангарда заслуживает высокой оценки. Поляки были вынуждены вести невыгодный им бой в Остроленке. Семь русских батальонов не имели значительного превосходства в силах над шестью польскими, однако последние думали об отходе, а не об обороне города.

4) Действия русской артиллерии были столь же великолепны, сколь неудачным оказалось использование польской. Без поддержки двух больших батарей русская пехота на правом берегу Нарева пала бы жертвой польской храбрости.

5) Было совершенно безответственным шагом с польской стороны отправить артиллерийский резерв и боеприпасы прочь от поля боя.

6) В то время как русские постоянно наращивали свои силы на правом берегу Нарева, поляки раз за разом предпринимали атаки ограниченными силами. Лишь один-единственный раз Скшинецкий бросил в атаку сразу целую дивизию. До двух часов пополудни поляки имели дело лишь с восемью русскими батальонами, однако каждый раз атаковали их силами всего лишь одной бригады. Когда в бой, наконец, была брошена дивизия Каминского, поляки больше не могли надеяться своими 11 батальонами сбросить в Нарев 25 русских батальонов. Польская пехота гибла по частям вместо того, чтобы разгромить врага сосредоточенными силами. Больно видеть, как храбрые поляки были словно нарочно погублены таким способом.

7) Храбрость обоих противников достойна восхищения. Невозможно требовать от солдат большего, чем сделали в тот день русские гренадеры.

8) Пытаться использовать кавалерию на болоте было глупо. Если половина лошадей проваливается в трясину, атака невозможна.

Никакой необходимости жертвовать конницей, кроме того, не существовало. Кавалерийские атаки мешали только самим полякам, затрудняя ведение огня и приводя в беспорядок собственную пехоту.

9) Если бы Дибич вечером понимал состояние польской армии, он мог бы разгромить ее полностью. Одна мощная атака, предпринятая в семь часов вечера, просто уничтожила бы остатки польской пехоты.

10) Русские действовали энергично и добились победы, однако это произошло лишь в результате невероятно плохого качества принятых поляками мер. Искусное командование смогло бы использовать энергию русских, заставив их расплатиться за свою смелость жестоким поражением.

С рассветом 27 мая Дибич отправил вслед за поляками несколько казачьих сотен. Его вновь сильно беспокоили вопросы снабжения, поскольку обозы далеко отстали. Тревожила его и дивизия Гильгуда в Ломже. Поэтому серьезное преследование организовано не было, а оно могло бы принести блестящие плоды. Только после полудня за казаками последовал отряд из 9,5 гренадерских батальонов, 15 эскадронов и 16 орудий.

Эта осторожность русских позволила полякам перегруппироваться; к вечеру 29 мая они уже находились у Праги в 80 километрах от Остроленки. Русский авангард под командованием Витта лишь 31 мая достиг Пултуска менее чем в 60 километрах от Остроленки. Главная армия Дибича начала движение от Остроленки только 1 июня и сосредоточилась у Пултуска, Макува и Голымина.

Фельдмаршала сильно беспокоила ситуация в Литве. Когда стало известно о вторжении Хлаповского в эту провинцию, генерал Кнорринг с восемью эскадронами гвардейского отряда был отправлен от Седльце к Бельску. Теперь этот генерал получил приказ как можно скорее двинуться к Гродно, где были сосредоточены большие запасы. Кроме того, в Гродно отправили генерала Куруту с четырьмя батальонами, четырьмя эскадронами и 12 орудиями гвардейского соединения. В течение всего этого времени корпус Уминского практически бездействовал на Брестском шоссе, хотя ему противостояли лишь небольшие силы русских.

После сражения при Остроленке в действиях двух главных армий вновь наступила пауза. Благодаря полному отсутствию преследования поляки смогли привести в порядок свою армию в Варшаве. Они активно занимались восполнением потерь, однако боеспособность их войска уже никогда не достигла прежнего уровня. Лучшие офицеры были убиты или ранены, старые солдаты, на плечах которых лежала основная тяжесть боев, понесли ужасные потери. Активно набирали рекрутов, но поражение при Остроленке влияло на боевой дух даже этих молодых бойцов. Тень произошедшей катастрофы уже не удалось полностью стереть.

Дибич готовился к тому, чтобы пересечь Вислу поблизости от прусской границы. Вся система снабжения была переориентирована на новое направление, Остроленка и Ломжа укреплены. Шоссе Брест — Варшава в результате потеряло свое значение. Брест был прикрыт корпусом Розена, Крейц получил под командование 2-й пехотный корпус вместо графа Палена, ранее подчиненные Крейцу соединения были присоединены к главной армии. В Люблинском воеводстве задачи, ранее выполнявшиеся Крейцем, взял на себя Рюдигер, группировка которого освободилась в Волыни. Он получил в качестве подкреплений 2-ю конно-егерскую дивизию и два казачьих полка.

Разумеется, переброска всей системы снабжения на новое направление заняла довольно длительное время. А 10 июня Дибич внезапно скончался от холеры. До прибытия нового командующего его обязанности взял на себя граф Толь.

Уже в апреле по всей Литве разгорелось сильное восстание. Однако действия повстанцев были в целом неверными: им следовало ограничиться партизанской войной, в которой они постепенно приобретали бы боевой опыт. Угрожая всем дорогам, перехватывая гонцов и обозы, они вынудили бы русских сопровождать всякое движение сильными конвоями. Вместо этого литовские дворяне повсеместно пытались собрать крупные отряды, которые, естественно, русские без особого труда громили в открытом бою. Разумеется, последствием каждого такого поражения было падение боевого духа повстанцев.

В свою очередь, русским приходилось трудно в борьбе с повстанцами, которые знали каждый уголок в местных лесах, в то время как их противники были плохо знакомы с местностью. Поэтому русским приходилось прилагать большие усилия.

К середине апреля в Литве, в Августовском воеводстве находились 33,5 русских батальона (24 670 штыков), 40 эскадронов (5820 сабель), 3030 казаков и 230 орудий (включая 168 резервных).

Мы уже говорили о том, что Хлаповский с небольшим отрядом отборных войск (включая 1-й уланский полк) поспешил в Браньск, чтобы разжигать восстание в Литве. Из Браньска он отправился в Беловежскую пущу, чтобы соединиться с тамошними повстанцами. 23 мая он разбил небольшой русский отряд у Хайнув-ки, взяв 125 пленных и одно орудие. Затем он двинулся на Лиду, где 31 мая в его руки попали две русские роты и два орудия. Это был первый эшелон большого обоза, в котором находились лошади для 64 оставшихся в Вильне резервных орудий. Уничтожить второй эшелон Хлаповский не смог из-за нехватки пехоты.

В самом начале этого смелого рейда подкрепления со стороны повстанцев оказались скудными. Однако затем положение улучшилось, так что вскоре под началом Хлаповско-го оказалось около пяти тысяч человек. Он смог сформировать два новых пехотных полка (25-й и 26-й), четыре кавалерийских (10-й, 11-й и 13-й уланские и 6-й конно-егерский), а также батарею из пяти орудий.

27 мая Гильгуд двигался к Остроленке, когда Дембинский передал ему приказ отправиться со своей дивизией в Литву. В дивизии Гильгуда насчитывалось 12 батальонов и два эскадрона — 7900 штыков и 300 сабель при 22 орудиях. В отряде Дембинского — три батальона и пять эскадронов — 2400 штыков и 600 сабель при 4 орудиях. К ним добавлялись полторы тысячи вольных стрелков Заливского. В целом у Гильгуда насчитывалось около 11 800 штыков и 900 сабель при 26 орудиях.

Мы снова можем видеть, что военное счастье улыбалось полякам. 13 тысяч солдат и офицеров оказались отрезаны в Ломже — не столько благодаря энергии противника, сколько из-за неумелых действий собственного руководства. Однако это не закончилось для них катастрофой. Напротив, появляется возможности двинуться в провинцию, которая с нетерпением ждет их прибытия. Большей удачи не бывает! Если финал и оказался печальным, то виновны в этом лишь сами поляки.

Гильгуд начал движение в быстром темпе. Уже 28 мая он достиг Граево, расположенного более чем в полусотне километров от Ломжи. Здесь он встретил отряд Дембинского, которым командовал полковник Сираковский. Тем временем Сакен двинулся к Райгруду, где занял позицию между двумя озерами. Под его началом были 7,5 батальонов (4500 штыков), четыре эскадрона (550 сабель), 300 казаков и 14 орудий. В ночь на 29 мая Сакен получил приказ выдвинуться к Ломже и занять город. В это же время он узнал о поражении поляков при Остроленке. Поэтому Сакен был уверен в общем отступлении врага; оставив часть сил у Райгруда, он с остальными войсками двинулся к Ломже.

Уже в трех километрах от своих позиций Сакен наткнулся на авангард Гильгуда и вскоре оказался втянут в бой в весьма неблагоприятных условиях. К счастью для русских, великая бездарность Гильгуда немедленно обнаружила себя. Вместо того, чтобы атаковать левое крыло русских, отбросить их к озеру и отрезать от резервов, Гильгуд направил основной удар на их правое крыло. В результате Сакену удалось вырваться из капкана ценой 1200 пленных. На позиции у Райгруда Сакен продержался еще четыре часа и отошел только в шесть часов вечера, когда поляки обошли его левое крыло. Данные о русских потерях разнятся в диапазоне от 1500 до 2000 солдат. Поляки потеряли лишь несколько сот человек, но захватили столько ружей, что смогли вооружить ими всех «косарей».

Вместо того чтобы немедленно двинуться на Вильно — город можно было бы взять без больших усилий — Гильгуд устроил своего рода триумфальное шествие по Августовскому воеводству. Из-за удаленного положения этого воеводства местные рекруты практически не привлекались в польскую армию. Поэтому удалось собрать массу егерей, всадников и пехотинцев. Однако Гильгуд предоставил организацию этих сил местному дворянству, которое плохо справилось с задачей. Сам он решил двинуться в Самогитию[4]. Сюда нужно добавить раздоры между Гильгудом, Дем-бинским и Хлаповским. 6 июня Гильгуд переправился через Неман возле своего поместья Гильгудышки неподалеку от прусской границы.

Тем временем русские стягивали все имеющиеся силы к Вильне, прекрасно понимая, что этот город так же важен в Литве, как Варшава в Польше. Для этого русские очистили Ковно, оставив там 900 тяжело больных солдат и склад с 20 тысячами центнеров сухарей. Сосредоточение русских у Вильны шло не слишком быстро. К пример, гвардейский отряд Куруты задержался на четыре дня в Гродно, постоянно отправлял запросы в штаб-квартиру и только 16 июня добрался до Вильны. Теперь здесь оказались сосредоточены значительные силы: 16 450 штыков, 6150 сабель, тысяча гусар без лошадей и 76 орудий — в общей сложности около 25 тысяч солдат и офицеров.

Русские укрепляли позицию на высотах Понары[5] в восьми километрах юго-западнее Вильны, а Гильгуд тем временем продолжал триумфальное шествие по Литве. Его повсюду приветствовали как освободителя, и пока литовцы льстили его тщеславию, он предоставил событиям развиваться своим путем. Он постоянно колебался: Дембинский пытался направить его в Самогитию, Хлаповский в Вильну. Наконец он отправил полковника Щимановского с 19-м полком, самогитской кавалерией и двумя орудиями в Самогитию на помощь повстанцам. Дембинский с тремя тысячами солдат и четырьмя орудиями был направлен на правый берег Вилии, чтобы создать угрозу Вильне с севера. И лишь угроза военного мятежа заставила Гильгуда атаковать Вильну.

Высоты Понары обращены к Вильне и долине Вилии крутым лесистым склоном. Здесь соединяются дороги, ведущие к Вильне из Ковно, Троки[6] и Гродно. В шести километрах перед фронтом позиции протекает река Вака. Недостатками этой позиции являлось то, что в качестве пути отхода оставалась одна плохая дорога, а также возможность легко обойти ее с юго-востока, что заставило бы русских перегруппировываться в скверных условиях. У Сакена на высотах имелось 18 батальонов и 35 эскадронов — около 11 тысяч штыков и пяти тысяч сабель с 58 орудиями. Остальные подразделения были частью в самой Вильне, частью севернее Вильны для наблюдения за Дембинским. Последнего 17 мая отогнали от Вильны три русские колонны — в каждой по два батальона, два эскадрона и шесть орудий (еще шесть эскадронов и четыре орудия оставались в резерве). В результате Дембинский потерял контакт с Гильгудом.

Силы Гильгуда и Хлаповского составляли на 19 июня 19 тысяч солдат и офицеров с 25 орудиями, включая своевременно прибывших вольных стрелков Заливского. У поляков имелось лишь незначительное численное превосходство, однако они серьезно уступали русским в артиллерии. Только девять батальонов и четыре эскадрона Гильгуда составляли старые испытанные солдаты; все остальные подразделения — недавно сформированные части или литовские повстанцы.

Русские прислонили свое правое крыло к Вилии. Оно стояло не на высотах, а внизу, в долине, укрытое от взоров и огня противника, однако бессильное что-либо предпринять. В центре батарея из двадцати орудий, занявших позиции в два ряда один над другим, контролировала дорогу на Ковно. Левое крыло простиралось до дороги в Троки. На правом крыле находились три батальона и четыре орудия (в резерве — 8 эскадронов и 12 орудий), в центре — 9 батальонов, 5 эскадронов и 26 орудий. Из двух батальонов, восьми эскадронов и четырех орудий были образованы три авангарда, седлавшие дороги на Ковно, Троки и Гродно. В резерве оставались 4 батальона, 14 эскадронов и 12 орудий.

Поляки начали атаку в девять часов утра и без труда оттеснили русские авангарды. Огонь большой русской батареи с самого начала оказался весьма чувствительным. Поляки разделили свою и без того незначительную артиллерию на пары орудий, которые действовали в разных местах и в результате нигде не имели эффекта.

На левом крыле поляков Роланд со 2-м егерским полком спустился в долину Вилии. В кустах на крутом склоне боевые порядки полка распались, затем полк попал под сильный огонь стоявшей здесь русской пехоты и вынужден был отступить. Егерям пришлось карабкаться вверх по крутому склону, неся большие потери. Затем в бой на этом участке вступили 7-й полк и два батальона 4-го егерского полка, которые также понесли большие потери.

В центре наступающим вообще не удалось продвинуться вперед из-за плотного огня большой русской батареи. На правом крыле вольные стрелки Заливского, литовский егерский батальон и батальон 4-го егерского полка смогли выйти в тыл врага, однако не получили подкреплений, и в итоге локальный успех не оказал никакого влияния на ход боя. Нужно отметить, что левое польское крыло отделяли от правого не менее семи километров. Можно представить себе степень распыления сил!

Изначально планировалось, что поляки будут атаковать косым боевым порядком, имея впереди правый фланг и перенося туда основные усилия. Из-за бессмысленного боя в долине Вилии лучшие силы оказались истрачены. Об энергичном и едином руководстве на большом фронте не могло быть и речи, и вскоре на польской стороне наступил полный беспорядок. Около часа дня русские сами перешли в атаку. Гильгуд немедленно отдал приказ об отходе, хотя имевшиеся у него силы еще не были израсходованы.

Десять русских эскадронов начали преследование, однако ситуацию спасла храбрость 1-го уланского полка, который вместе с двумя калишскими эскадронами обрушился на противника. Поляки даже взяли две русских пушки, но русские уланы смогли их отбить. Сакен хотел атаковать всеми силами, однако Курута, будучи старшим по рангу, категорически запретил подобное, хотя до этого сам предоставил Сакену право командовать. Только двум русским кавалерийским полкам было разрешено преследовать врага, причем не далее Ваки. Потери русских составили 364 человека, поляков — 600 убитыми и ранеными и столько же пленными. Кроме того, 800 повстанцев разбежались.

Большой ошибкой Гильгуда было попытаться ухватить быка за рога. Ему следовало использовать свои главные силы на правом крыле, направить лучшую линейную пехоту в обход русских и тем самым вынудить их покинуть сильную позицию. На фронте русских могли бы сковывать литовские повстанцы. Гильгуду не было никакой нужды беспокоиться о путях отхода; у него отсутствовала база, от которой его могли бы отрезать, вся Литва была открыта ему вне зависимости от того, куда бы он направился. В Вильне жители немедленно подняли бы восстание при приближении первых польских солдат. Все это могло бы закончиться для русских весьма скверно.

Захватив Вильну и не дав Сакену отступить в город, можно было бы одержать большую победу. Однако Гильгуд в принципе подошел к Вильне слишком поздно. Даже победа не принесла бы 19 июня таких плодов, какие были достижимы двумя неделями раньше. Увы, под командованием Гильгуда любые серьезные успехи оказались невозможны. Хржановский или Дверницкий смогли бы достичь на его месте гораздо большего. Ошибки Гильгуда неслыханны: он позволил уйти Сакену у Райгруда, дал русским время сосредоточиться у Вильны, не стал заниматься организацией повстанцев. Он ждал английского оружия, которое должно было прибыть на корабле в Поланген — однако в Вильне он нашел бы все необходимое в куда больших количествах, чем у англичан. Упустив благоприятный момент для захвата Вильны, можно было бы хотя бы очистить от русских Самоги-тию и соединиться с тамошними повстанцами. Ничего из этого сделано не было. Наконец, медлительность Куруты давала полякам возможность уничтожить его шеститысячный отряд на пути из Гродно в Вильну. Этого тоже не произошло. Когда же грубые ошибки русских дали полякам еще один шанс на захват Вильны, к противнику уже двигались значительные подкрепления, и существовали сомнения в том, что город удалось бы удержать.

19 июня поляки избежали полного разгрома только благодаря отсутствию всякого преследования. Иначе с Гильгудом было бы покончено уже тогда.

Тем временем Щимановский двинулся в Самогитию, значительно увеличил там свой отряд за счет повстанцев и 16 июня атаковал Шавли[7]. Этот город занимал небольшой русский гарнизон: по одним данным — 600 солдат с двумя орудиями, по другим — 900 с шестью орудиями. В распоряжении Щимановского было пять тысяч солдат и офицеров, однако он действовал столь неискусно, что все атаки оказались отбиты вопреки храбрости поляков и литовцев. Его соединение потеряло около пятисот человек и вынуждено было отступить.

С 20 июня в Вильну стали прибывать части 4-го пехотного корпуса. В результате силы русских составили 31 100 штыков, 10 380 сабель и 144 орудия. Кроме того, в Гродно прибыл 2-й резервный кавалерийский корпус (5440 сабель). С этого момента уничтожение польских сил в Литве стало вопросом времени.

24 июня русские начали операцию против Гильгуда. Правая колонна под командованием Куруты, которого позднее сменил Крейц, состояла из 11,5 тысяч штыков и 3850 сабель при 52 орудиях; она двинулась на Янов. Левая колонна под командованием князя Хилкова в составе 11 870 штыков и 3460 сабель при 60 орудиях направилась на Ковно. Летучий отряд из двух батальонов и гусарского полка при четырех орудиях должен был переправиться у Вильны на правый берег Вилии и очистить его от противника.

Поляки планировали собрать свежие силы за Свентой и Вилией. Их войска растянулись завесой от Вилкомира до Ковно. В Вилкомире находился Дембинский с 3600 штыков, 1100 сабель и четырьмя орудиями. Позднее к ним добавился 26-й полк, доведя размер этой группировки до шести тысяч солдат и офицеров. В Ковно находился 25-й полк с эскадроном — 1300 солдат и офицеров. На 70-километровом участке между Вилкомиром и Ковно линию рек охраняли около 600 пехотинцев и 900 кавалеристов, в резерве в Кейданах[8] стояли еще 600 пехотинцев и 800 кавалеристов.

Естественно, этот тонкий кордон русские прорвали с ходу, взяв 28 июня Ковно. 25-й полк был рассеян, около 600 литовцев попали в плен. В тот же день Гильгуд решил двинуться в Поланген, лишив слабую завесу на Вилии и Свенте всякой опоры. Получив известие о происходящем на Вилии, он немедля повернул назад. Однако дисциплина у поляков к тому моменту упала настолько, что Дембинский попросту отказался повиноваться приказам. Он не двинулся к Кейданам, а решил перенести в войну в Курляндию и, пройдя через Дюнабург, повернуть на юг.

Русские дали полякам удивительно много времени для отдыха и сосредоточения сил. Однако самоуправство Дембинского не оставило иного выбора, кроме отступления. Боевой дух солдат и командиров упал очень сильно.

Повсюду поляков преследовали неудачи. 5 июля они потерпели поражение у Племборга на Дубиссе, потеряв 170 солдат только пленными. В тот же день Дембинский был вынужден отступить от Поневежа — отход осуществлялся весьма искусно, но поражение осталось поражением. Было решено поднять дух войск, одержав победу, для чего захватить Шавли.

Русский гарнизон города Шавли состоял, согласно Смитту, из 2500 солдат с пятью орудиями, согласно Мирославскому — из 4300 солдат с восемью орудиями; другие источники приводят цифру в четыре тысячи солдат с семью орудиями. Город расположен на небольшой возвышенности. С севера и запада местность благоприятна для атаки, с востока и юга город окружен озерами, соединенными заболоченным каналом. Ширина перешейка между озерами не превышала 400 метров.

Совершенно случайно Дембинский и Гильгуд синхронно приняли решение идти на Шавли — первый двигался от Поневежа, второй от Росенье. Однако их разделяло большое озеро, что исключало единое руководство боем. Позади Дембинского шел со своими войсками Щимановский (предположительно 3000 штыков, 800 сабель и пара орудий).

Дембинский отправил 18-й полк и конницу (1200 штыков и 800 сабель, возможно, пара пушек) под командованием Сираковского в обход озера на Митавскую дорогу, чтобы не дать русским отступить на север. На дороге из Поневежа у Дембинского и Щимановско-го осталось около шести тысяч солдат с восемью орудиями. С запада атаковал Роланд с семью тысячами солдат и 24 орудиями. Сам Гильгуд, а также Хлаповский не предпринимали ничего — это очень хорошо характеризует их настроение. Пентка, командир артиллерии Гильгуда, допустил ту же ошибку, что и у Вильны: он опять разделил свою артиллерию на пары орудий, тем самым лишив ее всякой эффективности. Сформировав одну батарею из 24 орудий, он смог бы просто разгромить городок; деревянные дома сразу же загорелись бы. Щимановский не хотел действовать совместно с Дембинским и добился разрешения атаковать с востока. Он повел свою пехоту в атаку рассыпным строем, однако под картечным огнем с окраины города вынужден был отступить. Русские даже начали контратаку, так что Дембинскому пришлось спешить на помощь Щимановскому.

Вторую атаку постигла та же судьба. Три эскадрона литовских повстанцев попытались ворваться в город с востока. Им это удалось, но на городских улицах они попали под плотный ружейный огонь, понесли огромные потери и в итоге ничего не добились. Лишь около тридцати всадников смогли спастись, остальные погибли или ранеными попали в плен.

Пока названные события разворачивались к востоку от города, с запада атаковал батальон 7-го полка. Ему удалось ворваться в город и взять множество пленных, однако он не получил подкреплений, хотя в распоряжении Роланда имелось еще семь батальонов хорошей пехоты. В конечном счете русские благодаря численному превосходству одолели польский батальон в уличных боях. Еще один батальон того же полка подошел на помощь слишком поздно и не смог ничего изменить. Шесть других батальонов и конница Хлаповского бездействовали, наблюдая за героической борьбой своих храбрых товарищей. Столь же пассивно вел себя Сираковский к северу от города.

Все дальнейшие атаки поляков и литовцев были довольно вялыми, в два часа пополудни начался общий отход. Бой начался рано утром и длился почти десять часов. Поляки понесли большие потери — по данным Смитта, около четырех тысяч убитыми и ранеными и четыреста пленных. Эти данные кажутся сильно преувеличенными, однако многие повстанцы могли просто разбежаться после боя, так что не исключено, что общая убыль действительно составила четыре тысячи человек. Русские потеряли более пятисот солдат и офицеров убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Бой у Шавли прекрасно характеризует начавшееся разложение польско-литовских сил. 15 тысяч человек с 32 орудиями окружили лишенный каких-либо укреплений город, обороняемый тремя тысячами русских с несколькими орудиями. Поляки имели пятикратное численное превосходство, а обстрел из всех орудий был бы достаточен для того, чтобы поджечь город. После этого польско-литовской пехоте оставалось просто окружить горящие руины с трех сторон и взять в плен горстку русских. Но ничего из этого в реальности не произошло. В бой храбро вступила пара тысяч поляков, на которых равнодушно взирали их товарищи. Гильгуд оставался в своем экипаже, Хлаповский в окопе, и оба даже не думали о руководстве боем. Складывается впечатление, что главной задачей этих командиров было продемонстрировать своим солдатам бессмысленность дальнейшего сопротивления. Как бы то ни было, их поведение граничит с изменой. Действия же пяти русских батальонов в Шавли являлись превосходными во всех отношениях.

В тот же день генерал Делингсгаузен, командовавший авангардом колонны Крейца, нагнал польский обоз между Цитовянами и Шавли, у деревни Карзунье. Около тысячи повозок были прикрыты тремя эскадронами и остатками 25-го полка. Три русских эскадрона раздробили польское пехотное каре, зарубили множество солдат и взяли 250 пленных. Почти весь обоз попал в руки противника, спастись удалось только артиллерийскому парку.

7 июля вольные стрелки Заливского (600 солдат и одно орудие) были полностью разгромлены у Соколды между Гродно и Белостоком. 130 поляков были убиты, 150 утонули, 170 попали в плен, сам Заливский примерно со 150 солдатами спасся в лесу.

Операция Гильгуда, таким образом, полностью провалилась. Теперь речь шла лишь о судьбе остатков его войск. После боя у Шавли все устремились в Куржаны[9]. Здесь 9 июля состоялся военный совет, на котором приняли решение разделить группировку на три отряда — считалось, что так будет проще отступать.

Во время действий против Шавли полковник Кос получил задание навести мост через Неман у Гильгудышки; ему был придан батальон 4-го егерского полка и литовская кавалерийская бригада (1200 солдат, два орудия). Однако выполнить этот приказ он не смог, встретившись с крупными силами из состава колонны князя Хилкова, которые преследовали его по обоим берегам Немана и вынудили 5 июля сжечь мостовой парк (по стечению обстоятельств, весь мостовой парк польской армии остался у Гильгуда). Кос отошел на север, позднее соединившись с Роландом.

Отряды Хлаповского и Роланда двинулись к прусской границе. 11 июля у Ворме Роланд был вынужден вступить в бой, который поляки вели весьма умело, однако все же потеряли 150 пленных. 13 июля Хлаповский перешел прусскую границу у Швекшны, 15-го Роланд сделал то же самое у Дягучая. В общей сложности на прусской территории оказались 611 польских офицеров, 6265 нижних чинов, 2764 лошади и 26 пушек. Две пушки русские смогли захватить 13 июля. Трагедия завершилась. Гильгуд был застрелен польским офицером, отплатив жизнью за свою бездарность.

Нам осталось лишь проследить за отходом Дембинского. К сожалению, узкие рамки настоящей работы не позволяют нам подробно рассказать об этом маневре, во всех отношениях достойном восхищения. Отход Дембинского от Куржаны к Варшаве является шедевром партизанской войны и в этом качестве заслуживает подробного изучения. Мы ограничимся лишь самыми общими фразами.

9 июля Дембинский ушел из Куржаны с 2530 пехотинцами, 1300 кавалеристами и шестью орудиями. В его кассе оставалось лишь сто польских гульденов. Он обошел Шавли с севера, добрался до Поневежа, затем обошел с севера Вилькомир и Вильну, пересек Неман восточнее Лиды, откуда двинулся в Беловежскую пущу и 3 августа через Нур достиг Варшавы. 10 июля он захватил в Межкучье сотню пленных и 470 дукатов, 13 июля он напал на русский гусарский эскадрон в Поневеже, 16 июля мастерски отходил с боем на участке от Ованты до Малаты[10], потеряв 400 человек ранеными и убитыми. Русский генерал Савойни преследовал его здесь, имея 4,5 батальона, 14 эскадронов и 14 орудий, прошел за два дня почти сотню километров, однако не смог нанести полякам большого ущерба. 17 июля в Подбродье на дороге Вильна — Свентяны[11] Дембинский захватил врасплох 130 русских, взял в качестве трофеев сорок тысяч ружейных патронов, мостовой парк и казну в 25 тысяч марок. Преследуя его, отряд Савойни преодолел 22 и 23 июля почти 80 километров за 30 часов, однако так и не сумел добиться успеха. Двигаясь от Немана к Беловежской пуще, Дембинский присоединял к своим силам партизанские отряды. Розен, охранявший Брест, полагал, что Дембинский собирается повернуть на Волынь, и бросил все силы на то, чтобы перекрыть пути, ведущие на юг из Беловежской пущи. Однако Дембинский даже не думал о Волыни, а повернул на запад, так что действия Розена оказались для него весьма кстати. В конце концов к отряду Дембинского примкнул Розицкий с батальоном егерей, тремя эскадронами, учебной ротой и двумя орудиями. Изначально он направлялся в Литву, чтобы поднять большое восстание в районе Припяти, однако затем отказался от своего намерения и присоединился к Дембинскому. Последний достиг Варшавы 3 августа и был встречен с бурным ликованием.

Как поляки, так и русские преодолевали в этом походе большие расстояния. Савойни прошел за 18 дней 700 километров, при этом ему постоянно приходилось тратить время на восстановление разрушенных мостов. Требовалось пересекать множество рек — Свенту, Вилию, Неман, Щару. Дембинский за 25 дней прошел более 850 километров.

Можно быть уверенным в том, что умелый и энергичный генерал, оказавшись на месте Гильгуда, достиг бы в Литве больших успехов. Такой командующий 29 мая полностью уничтожил бы отряд Сакена, который смог спастись только благодаря бездарности Гильгуда. Расстояние от Райгруда до Вильны через Мереж[12] составляет около 180 километров; поляки могли бы преодолеть их за шесть дней. К вечеру 4 июня перед Вильной могли бы оказаться 18 тысяч поляков и литовцев (было бы несложно подтянуть отряд Хлаповского к главным силам). 5 июня можно было приступить к штурму города, который защищали 8200 русских. Даже если бы в Вильну прибыло еще несколько мелких отрядов (которые в реальности добрались до нее лишь 12 июня), численность русских все равно составила бы не более десяти тысяч солдат и офицеров. Население было настроено крайне враждебно по отношению к русским и ждало только благоприятного момента, чтобы взяться за оружие. За пределами неукрепленного города русские в таких условиях могли противопоставить полякам не более шести тысяч солдат. Храбрости поляков и троекратного численного превосходства было вполне достаточно для захвата Вильны.

После этого следовало окружить Вильну сильными полевыми укреплениями и превратить ее в центр формирования новых литовских войск. Вследствие разгрома Сакена русские смогли бы попытаться отбить город только после прибытия 4-го пехотного корпуса, то есть 24 июня. Поляки нашли бы в Вильне все необходимое: 64 пушки, ружья, холодное оружие, боеприпасы. После двух значимых побед со всех сторон к ним устремились бы литовские добровольцы, которых можно было вооружить и организовать. К 24 июня в Вильне удалось бы сосредоточить 25-тысячный корпус. Ковно тоже следовало укрепить, там могли бы сосредоточиться повстанцы из Самогитии и Августовского воеводства. Нельзя забывать и о том, что тысячи повстанцев уже на протяжении многих месяцев боролись с оружием в руках, то есть успели приобрести необходимый опыт.

Русские и после 24 июня не сумели бы сосредоточить против Вильны более сорока тысяч солдат — слишком мало для взятия укрепленного города с 25-тысячным гарнизоном и сотней орудий, особенно имея в тылу неприятельскую группировку в Ковно. При успешном отражении штурма энтузиазм литовцев не знал бы границ, и было бы легко сформировать здесь 50-тысячную армию. Старые польские полки составили бы ее кадровую основу. Нет смысла рассматривать далее ход этой гипотетической кампании — в любом случае, события приняли бы совершенно иной оборот.

Приведя свою разбитую армию в Варшаву, Скшинецкий занялся ее реорганизацией и восполнением потерь. Однако пребывание в столице сильно вредило войску. Дисциплина слабела, молодые офицеры оказались втянуты в партийную борьбу, разгоревшуюся в это время в Варшаве.

После долгого бездействия от главнокомандующего вновь удалось добиться согласия на проведение значимой операции. Ее целью являлась группировка Рюдигера, оставшегося вместо Крейца в Люблинском воеводстве. Вновь планировалось одновременное движение нескольких польских корпусов, невзирая на уже имевшийся негативный опыт. Янковский с пехотной дивизией Милберга и кавалерийской дивизией Турно должен был наступать на Рюдигера с севера, Раморино с соединениями, ранее подчинявшимися Дзеконскому, с запада, а Хржановский от Замостья ударить русским в тыл. Янковский к своему и польскому несчастью был назначен на место Уминского, который после боя у Ендржеюва попал в немилость у Скшинецкого. В его распоряжении имелось 11 батальонов и 21 эскадрон — около 8500 штыков и 2800 сабель при 30 орудиях.

14 июня главная польская армия выступила из Варшавы по дороге на Седльце. Лишь два батальона и кавалерийский полк остались в Сероцке, чтобы наблюдать за движениями главной армии русских. 18 июня поляки без боя заняли Седльце, а Янковский двигался через Сточек на Коцк, куда ранее был направлен полковник Розицкий с добровольческим отрядом из тысячи человек. Раморино с шеститысячным отрядом вышел 18 июня к Рыкам, Янковский — к Адамуву.

Рюдигер уже 15 июня узнал о том, что поляки планируют атаковать его. Он решил опередить противника, отправил к Замостью семь эскадронов и два казачьих полка, поручил другим семи эскадронам поддерживать связь с Волынью и служить силам у Замостья в качестве резерва. После этого он собрал оставшиеся силы — 12 батальонов и 21 эскадрон, то есть 5500 штыков и 3200 сабель при 24 орудиях — и рано утром 17 июня выдвинулся из Люблина. Преодолев форсированным маршем полсотни километров, он прибыл к реке Вепш. На рассвете 18 июня он вброд пересек ее у Лысобыков и занял позицию у Пшиточно в двух километрах к северу от Вепша. Здесь пересекались дороги, ведущие от Коцка, Адамува, Окшеи и Рыков. Рюдигер приказал немедленно возвести два наплавных моста, для прикрытия которых оставил батальон и два эскадрона.

Умело используя кавалерию для ведения разведки во всех направлениях, Рюдигер владел информацией о происходящем. Он знал, что Раморино находится в Рыках, что поляки заняли Коцк и что с севера через Адамув также подходит отряд. Несмотря на весьма опасное положение, Рюдигер решился на смелую атаку. Он отправил две колонны на Будзискую (деревня в семи километрах северо-восточнее Пшиточно). Левая колонна под командованием Давидова включала в себя четыре батальона и пять эскадронов при четырех орудиях, правая под командованием самого Рюдигера — шесть батальонов, шесть эскадронов и 16 орудий. Отряд под командованием Плахова в составе батальона и восьми эскадронов при четырех орудиях должен был прикрывать правый фланг фронтом к Коцку и Серокомле.

Фактически Рюдигер поставил себя в очень опасное положение, и его решение можно объяснить только тем, что он считал подходящую со стороны Адамува колонну небольшим отрядом. Тем временем Янковский в Адамуве узнал о переправе Рюдигера через Вепш и отдал следующие распоряжения. Четыре батальона и семь эскадронов при 10 орудиях должны были двинуться через Будзискую и сковать русских боем до подхода главной колонны под командованием самого Янковского. Эта главная колонна в составе 7 батальонов и 14 эскадронов при 20 орудиях, включая силы Раморино, должна была двинуться через Серокомлю на Лысобыки (Серокомля находится примерно в девяти километрах на северо-северо-восток от Пшиточно).

Обе колонны начали движение 18 июня с наступлением темноты. Тем временем русская кавалерия Плахова выдвинулась к Коцку и со всех сторон прощупала позиции поляков. Розицкий в результате забеспокоился и запросил подкреплений, уверенный в том, что русские собираются атаковать его всеми силами. Польский эскадрон, направленный Янковским на разведку, к несчастью, подтвердил это совершенно ложную точку зрения. В польской штаб-квартире сочли, что Рюдигер обнаружил опасность и пытается уйти через Коцк.

В связи с этим Янковский еще в ночь на 19 июня отправил батальон, 11 эскадронов и 8 орудий под командованием Буковского в Коцк, а затем еще два батальона с боеприпасами — в Руду, деревню в трех с половиной километрах от Серокомли на пути в Коцк. В результате у Янковского в Серокомле осталось всего четыре батальона — два полка нового формирования, наполовину вооруженных косами — три эскадрона и 12 орудий.

В течение ночи кавалерия Плахова продолжала прощупывать польские позиции, так что Буковский тоже уверился в грозящей ему опасности и перебросил оба батальона из Руды в Коцк. В результате ранним утром 19 июня, помимо отряда Розицкого, в Коцке собрались три батальона гвардейских гренадеров, 11 эскадронов и 8 орудий. Они опасались противника, который даже не думал о том, чтобы их атаковать, а спешно отходил на Лысобыки. Ни Буковский, ни его конница не выполнили свой долг; пара грамотных офицерских патрулей немедленно обнаружили бы истинное положение дел. После того, как оба батальона ушли из Руды, обоз с боеприпасами оказался оставлен без всякого прикрытия. Плахов вскоре узнал об этом и захватил обоз. Однако несчастья поляков на этом не кончились.

Около полуночи Янковский получил столь точные и надежные сведения об истинном положении дел, что никаких сомнений остаться уже не могло. Был отдан приказ генералу Буковскому вернуться; передать его должны были два адъютанта. Однако время шло, а ни от Буковского, ни из Руды не было никаких известий. Тогда майор Бутрынь, начальник штаба дивизии Милберга, лично пустился в путь, чтобы прояснить ситуацию. Ни один из этих трех польских офицеров не вернулся; связи между Янковским и Буковским не было.

На деле все три польских офицера один за другим прискакали в Руду, уже захваченную русскими, и попали в плен. Пока происходили эти события, правая колонна под командованием Турно прошла через Будзискую и наткнулась на левую колонну русских под командованием Давыдова, пустившуюся в путь до восхода солнца. Не проведя достаточной разведки, поляки оказались застигнуты врасплох. Разгорелся жаркий бой.

Тем временем Рюдигер, двигавшийся в составе главной колонны, услышал слева грохот пушек и отправил два батальона и два эскадрона в тыл генералу Турно. Отряд последнего попал меж двух огней, причем один батальон и 4-й конно-егерский полк оказались отрезаны. Им пришлось пробиваться к основным силам, и конные егеря довольно долго ждали подхода батальона под ружейным огнем русских и понесли значительные потери. Еще хуже пришлось 3-му егерскому полку, его батальоны в общей сумятице потеряли более 500 солдат только пленными.

Янковский не смог решиться на то, чтобы поспешить на помощь генералу Турно со своими «шапочниками» (так насмешливо называли недавно сформированные полки). Поэтому навстречу русским отправился лишь один батальон с двумя орудиями. Он вышел в тыл главной колонне Рюдигера, который в свою очередь испугался и приказал немедленно начать отход.

Если бы теперь поляки атаковали со всех сторон, отряд Рюдигера был бы уничтожен. Однако они были далеки от мысли о столь энергичных действиях. Буковский позволил буквально у себя на глазах увести обоз с боеприпасами, который мог легко отбить. Неслыханное дело — одиннадцать польских эскадронов пассивно наблюдали за тем, как восемь русских эскадронов увозят захваченный обоз! Затем Буковский отошел к Гуловской Воле в 10 километрах от Серокомли, куда прибыл в одиннадцать часов утра. Туда направился и Янковский, направив Турно приказ отходить в этом же направлении. В итоге все три польские колонны соединились здесь ближе к полудню.

Раморино двигался от Рыки на Будзиско, однако потом получил приказ Янковского взять левее и ближе к вечеру соединился с главной польской группировкой между Окшеей и Гуловской Волой. Розицкий, оставшись в Коцке в одиночестве, ушел на соединение с Янковским второстепенными дорогами.

От пленных офицеров Рюдигер узнал о силе противника, стремительно отступил за Вепш и с большим трудом переправил орудия, повозки, пленных и трофейный обоз по дамбе в Лысобыках. Что бы с ним сталось, если бы у поляков были умелые командиры, которые нанесли бы энергичный удар?

Поляки потеряли в этом бою около 270 человек убитыми и ранеными и 600 пленными, русские — только 163 солдата и офицера. Рюдигер поспешил к Лейчне, куда вышел 22 июня. Поляки вернулись в Варшаву.

У Сероцка и Зегже граф Толь провел демонстрацию сил с целью обеспокоить Скшинецкого. Чтобы ввести противника в заблуждение, русские начали подготовку к переправе. Им удалось полностью достичь своей цели. Едва узнав о происходящем, Скшинецкий приказал всей польской армии отступать. Она пересекла Вислу по мосту у Потыча и, разочарованная неудачей, 23 июня вернулась в Варшаву.

Бой у Будзиско весьма поучителен. Девять тысяч русских без достаточной информации спешно выдвигаются к Люблину, чтобы разбить шеститысячный отряд Раморино. После переправы через Вепш единственным путем для отступления остается узкая дорога длиной полтора километра, которая проходит по дамбе и через деревню. Этот русский отряд со всех сторон окружен врагами. В десяти километрах к северу стоят около 12 тысяч поляков, в 14 километрах к востоку — еще тысяча, в 20 километрах к западу — еще шесть тысяч. Поляки сражаются на своей территории и могут в любой момент атаковать противника со всех сторон. Русские наступают — по всей вероятности, навстречу своей собственной гибели. Но поляки дробят свои силы и руководят ими настолько плохо, что русским удается одержать победу, захватить обоз и 600 пленных!

Если бы у поляков были хоть сколько-нибудь умелые командиры, ни один русский больше не увидел бы дамбу у Лысобыков. Но на польской стороне мы видим целый набор бездарных генералов — Янковский, Буковский, Раморино, один хуже другого. В такой ситуации не спасают ни храбрость, ни выучка солдат. В защиту Янковского можно только сказать, что он прекрасно знал свои способности и тщетно просил не поручать ему командование. Как пишет Мирославский: «Своим раскаянием Янковский опередил все проявления народного гнева. Он непрерывно извинялся перед всеми и каждым. Когда он подошел к мосту у Потыча, конные егеря сомкнули ряды и заявили, что не пропустят предателя. Он вымолил у них разрешение пройти, заявив, что сам предстанет перед военным судом». Грустное, но красноречивое свидетельство состояния польской армии.

Впоследствии Янковский дорого заплатил за свою бездарность. Во время народного восстания в Варшаве 15 августа его в нижнем белье выволокли на улицу, быстро вынесли приговор, проткнули саблями и штыками и повесили на фонаре. Под весом тела фонарь рухнул, и тогда полуживого добили ударами сабель. Янковский не был предателем, просто бездарностью. Ярость толпы оказалась направлена на невиновного. Он не просил высокого поста; истинная ответственность лежит на тех, кто его назначил. Буковский был столь же подло и безвинно зарублен и повешен 15 августа.

Вернемся к ходу кампании. 21 июня Хржановский выдвинулся из Замостья через Красныстав на Люблин. Его движение сильно замедляли 26 тяжелых крепостных орудий, которые он взял из Замостья. Они были предназначены для обороны Варшавы.

Тем временем Кайсаров, командовавший русскими войсками на Волыни, выдвинул за Буг большой отряд. Этот отряд медленно добрался до Томашува южнее Замостья, создавая угрозу Хржановскому. Последний 23 июня вошел в Люблин и немедленно отправил в Голомб офицеров, которые установили связь с Раморино и позаботились о наведении моста через Вислу. Все шло как по маслу, ночью и следующим утром Хржановский преодолел полсотни километров и счастливо ушел от преследовавшего его Рюдигера. Последний спешил от Ленчны, чтобы догнать Хржановского, однако не успел помешать полякам уйти за Вислу и только без нужды утомил своих солдат форсированными маршами по плохим дорогам. 25 июня Хржановский пересек Вислу у Голомба, преодолев семьдесят километров в один прием. Тяжелые орудия удалось благополучно переправить через Вислу у Завихоста без всяких помех со стороны русских.

Тем временем к русской главной армии прибыл фельдмаршал Паскевич, принявший верховное командование. Это был 49-летний военачальник с блестящей карьерой за плечами. За сражение при Лейпциге он в 31 год получил звание генерал-лейтенанта, однако главные свои лавры снискал в Малой Азии в кампании 1828–1829 годов против турок, захватив Карс и Эрзерум. Он высоко оценивал поляков и поэтому был склонен действовать исключительно осторожно. В этом отношении смерть фельдмаршала Дибича ничего не изменила.

4 июля главная русская армия начала марш из Пултуска пятью колоннами широкой дугой в общем направлении через Цеханов и Раченж к Плоцку, куда вышла 8 июля. Паскевич опасался, что на марше поляки атакуют его со стороны Модлина, и старался держать колонны поближе друг к другу, что в случае флангового удара должно было дать возможность быстро сосредоточить армию.

Фактически он достиг прямо противоположного эффекта. На маршруте армии не было хороших дорог. Пришлось двигаться тропками, которые связывали друг с другом отдельные деревни среди болот. Солдаты вязли в трясине и только при помощи фашин могли продвигаться вперед. Дороги, связывавшие маршруты отдельных колонн, также были в исключительно плохом состоянии, поэтому в случае решительного удара польской армии русские попали бы в весьма неприятное положение. Однако поляки и не помышляли о том, чтобы чинить помехи фланговому маршу русских.

В Плоцке Паскевич вынужден был дать своим солдатам три дня отдыха. Тем временем от форпостов стали поступать тревожные известия, и в ночь на 12 июля Паскевич отвел армию за речку Сребрна, чтобы обезопасить ее от польской атаки, а затем двинуться через Липно на Осек.

Тем временем общественное мнение вынудило генерала Скшинецкого предпринять что-нибудь, чтобы помешать русским переправиться через Вислу. Но и теперь, как и во всех остальных случаях, движение Скшинецкого к Модлину было предназначено лишь для успокоения разгоряченных умов. Никаких серьезных планов у польского командования не было. Ночной маневр русских оказался совершенно избыточным.

14 июля русские начали наводить мосты у Осека поблизости от прусской границы. Материал поступал из Пруссии, из Торна по Висле. Два острова существенно упрощали задачу. Общая длина моста составила более километра. Его строительство завершилось 17 июля, переправа русской армии — 21-го. На обоих берегах были сооружены предмостные укрепления.

Чтобы правильно оценить шансы польской атаки во время флангового марша русских 4–8 июля, нужно знать соотношение сил. В начале июля польская армия имела следующий состав:

— дивизия Малаховского — 12 батальонов — 8400 штыков при 16 орудиях;

— дивизия Рыбинского — 12 батальонов — 8400 штыков при 15 орудиях;

— дивизия Милберга — 11 батальонов — 7700 штыков при 18 орудиях;

— дивизия Сиравского — 12 батальонов — 8400 штыков при 18 орудиях;

— кавалерийская дивизия Скаржинского — 26 эскадронов — 3120 сабель при 16 орудиях;

— кавалерийская дивизия Ягмина — 22 эскадрона — 2640 сабель при 8 орудиях;

— кавалерийская дивизия Турно — 20 эскадронов — 2400 сабель при 8 орудиях;

— резервная артиллерия — 30 орудий.

Итого 47 батальонов и 68 эскадронов — 32 900 штыков и 8160 сабель при 129 орудиях.

У Потыча под командованием Раморино находились 11 батальонов и 11 эскадронов — 7700 штыков и 1320 сабель при 15 орудиях. У Гневашева под командованием Хржановского — 5 батальонов и 8 эскадронов — 3500 штыков и 960 сабель при 10 орудиях. У Радзымина под командованием Билинского — 4 батальона и 6 эскадронов — 2800 штыков и 720 сабель. В Модлине дислоцировались восемь батальонов (5600 штыков). Главная армия русских на момент переправы через Вислу насчитывала 74 батальона, 98 эскадронов, 46,5 казачьих сотен — 40 тысяч штыков и 15 тысяч сабель при 318 орудиях.

Итого складывается следующая картина: около 61,5 тысячи русских солдат (включая артиллеристов) двигались на протяжении четырех дней, разделенные на пять колонн без достаточной связи друг с другом, по ужасно плохим дорогам между Пултуском и Плоцком. Вечером 4 июля или утром 5 июля можно было бы сосредоточить 45 тысяч поляков у Модлина; им пришлось бы преодолеть 35 километров, чтобы нанести мощный удар по русским колоннам. Сначала на их пути встретилась бы первая колонна численностью 8 тысяч солдат; во второй была 21 тысяча, в третьей 11 тысяч, в четвертой 19 тысяч, остальные составляли пятую колонну, прикрывавшую обоз. Перед предприимчивым военачальником открывалась блестящая возможность — правда, только в промежутке до 8 июля, когда русские сосредоточились у Плоцка. Но Скшинецкий распылил свои силы: дивизии Милберга, Сиравского, Турно и бригада из кавалерийской дивизии Скаржинского вечером 4 июля находились в Модлине, дивизия Малаховского в Яблонне, дивизии Рыбинского и Ягмина в районе Калушина, остаток дивизии Скаржинского — в Варшаве.

Следующая благоприятная для поляков возможность вступить в бой с русскими появилась во время переправы через Вислу. Здесь поляки могли бы повторить сражение при Асперне; настоящий полководец во главе польской армии мог бы атаковать русских в процессе переправы, длившейся пять дней, уничтожить половину их армии и сам мост. Однако Скшинецкий не был способен ни на что подобное. Мы говорим об этих шансах лишь для того, чтобы показать, как военное счастье все время улыбалось полякам. Но единственным их успехом на протяжении всего этого времени стало нападение 5-го уланского полка на два эскадрона русских драгун в Млынаже, между Ружаном и Остроленкой 15 июля. Русские потеряли в этом бою 120 кавалеристов пленными.

На шоссе Брест — Варшава русский отряд Головина должен был по мере возможности привлекать к себе внимание поляков. В состав этого отряда входили 10 батальонов, 7 эскадронов и казачий полк — 5400 штыков и 1300 сабель при 14 орудиях.

Головин 4 июля занял Седльце и оставил полтора батальона пехоты в Менджызце и Бяле для прикрытия коммуникаций в направлении Бреста. Ему противостояли дивизии Рыбинского и Ягмина. Головин выполнил свою задачу превосходно. Он действовал весьма дерзко, заставив поляков поверить в то, что в его распоряжении есть весьма значительные силы. Благодаря этому он повсюду отбрасывал польские авангарды. Нужно признать, что весьма вялые действия поляков пришлись ему очень кстати. Главные силы Головина удерживали Ка-лушин, форпосты стояли в Миньске и Сеннице.

Чтобы добиться ясности относительно ситуации на шоссе Брест — Варшава, общее командование находящимися здесь соединениями было в итоге поручено Хржановскому. 12 июля он собрал у Дембе Вилкие 21 батальон и 34 эскадрона — 14 700 штыков и 4000 сабель при 44 орудиях.

Привыкший к тому, что поляки всегда отступают перед его колоннами, Головин и теперь не верил в наличие серьезной угрозы, однако решил провести разведку боем. Утром 14 июля он приказал начать наступление тремя колоннами. Справа от шоссе по дороге Калушин — Мистув — Цыганка двигались полтора батальона, полтора эскадрона и 70 казаков с двумя орудиями (в общей сложности около тысячи солдат). По самому шоссе наступали три батальона, два с половиной эскадрона, сотня казаков и четыре орудия (две тысячи солдат). Слева, по дороге Сенница — Дембе Вилкие двигались два батальона, полтора эскадрона, сорок казаков и два орудия (тысяча солдат). В качестве резерва на шоссе в различных местах были оставлены три отряда — в общей сложности два батальона с четырьмя орудиями (1250 солдат). Наконец, справа и слева от колонн местность прочесывали полтора эскадрона и 120 казаков. Для введения противника в заблуждение пехота выстроилась в два эшелона — каждые две роты образовывали батальон, два взвода — эскадрон.

Хржановский сосредоточил свои главные силы на шоссе, а его авангард в ночь на 14 июля занял Миньск. Раморино остался на дороге Сенница — Цеглув, основная масса кавалерийской дивизии Ягмина — на дороге Цыганка — Мистув — Калушин. Хржановский собирался дождаться Головина на шоссе, атаковать его и наконец установить, какие силы имелись здесь у русских.

14 июля русские начали движение в четыре часа утра. Сначала казалось, что им улыбается удача — все три колонны отбросили неприятельские форпосты, при это центральная и правая смогли захватить поляков врасплох и взять некоторое число пленных. Однако вскоре отряды Головина столкнулись с превосходящими силами противника; у Миньска развернулся ожесточенный бой. Головин понял, что попал в осиное гнездо, и стремительно начал отходить. Сперва поляки не преследовали его, и он остановился, чтобы дать раненым возможность отступить. Однако в этот момент русских атаковали 3-й полк конных егерей и 4-й уланский полк; арьергард отбил эту атаку, но русские оказались вынуждены продолжить отход. Тем временем Ягмин вынудил к отступлению противостоявший ему русский отряд и добрался до Калушина, выйдя Головину в тыл. Из-за недостаточно энергичных действий Ягмина большая часть главной колонны русских все-таки смогла пройти через Калушин, однако ее арьергард, 48-й егерский полк, был в открытом поле рассеян 1-м полком кракузов.

Несомненно, весь отряд Головина был бы уничтожен, если бы поляки проявили упорство. Ягмин, однако, действовал недостаточно энергично, а Ромарино сделал еще меньше, чем у Лысобыков. В этот день польские солдаты не показали былого задора. В результате русские смогли с умеренными потерями вырваться из капкана. Они потеряли 380 человек убитыми и ранеными, 700 пропавшими без вести и одно орудие. При этом им удалось увести с собой 150 пленных, захваченных ранним утром. Потери поляков убитыми и ранеными были несколько меньше русских.

Вся операция с самого начала была неудачной — четыре тысячи русских тремя колоннами атаковали почти двадцать тысяч поляков. Последние готовились к этой атаке и находились под командованием одного из самых талантливых польских генералов, твердо намеренного устроить русским катастрофу. И все же Головину удается отойти, потеряв немногим больше тысячи солдат и офицеров. Это произошло благодаря бездарности Раморино и колебаниям Ягмина. Русские командиры продемонстрировали в этот день храбрость и искусство. Отряд Головина сосредоточился после боя в Седльце.

16 июля Скшинецкий лично прибыл в корпус Хржановского. Планировалось повторить маневр у Игане. Чтобы прикрыть правый фланг от возможного удара Рюдигера, Раморино отправили в Коцк. Это было совершенно лишним, поскольку Рюдигер и не помышлял о наступательных действиях. Хржановский с шестью батальонами, четырьмя эскадронами и батареей отправился в Збучин, чтобы отрезать Головину путь отхода в Брест по шоссе. Рыбинский и Ягмин с маленьким отрядом Розицкого должны были под командованием Скшинецкого окружить ранним утром 20 июля Седльце и оттеснить Головина к Збучину.

В ночь на 20 июля Хржановский благополучно добрался до Збучина, не встретив ни единого казака. Но, как и у Игане, Скшинецкий проспал нужное время и вскочил на лошадь только в восемь часов утра, когда в Седльце не осталось уже ни одного русского. Головин вовремя узнал о появлении отряда Хржановского в Збучине и без помех отошел через Морды и Лозице на Константинув.

Польская операция провалилась. Скшинец-кий отошел к Варшаве, корпус Хржановского последовал за ним. Лишь маленький отряд Розицкого отправился через Дрогичин в Литву. Мы уже рассказывали выше о его судьбе.

После успешной переправы русской армии через Вислу первой заботой фельдмаршала Паскевича стало обеспечить снабжение. Было установлено 540 хлебных печей, к которым прикомандировали пять тысяч солдат. Работа кипела день и ночь. Кроме того, Паскевич постарался обезвредить созванное поляками незадолго до этого ополчение. Для этого он отправил во все стороны конные отряды, которым сплошь и рядом удавалось рассеять собиравшиеся крестьянские толпы.

Затем авангард под командованием графа Витта в составе шести батальонов, 24 эскадронов и пяти казачьих полков (2040 штыков и 4015 сабель) продвинулся до Влоцлавека и Бжесца. Мост у Осека охраняли три тысячи пехотинцев и 780 казаков.

К этому моменту Гильгуд ушел на прусскую территорию, Дембинский отступал, и серьезная опасность в Литве была устранена. В момент выдвижения русской главной армии из Пултуска в Ломже оставался генерал Герстенцвейг, целью которого было не позволить Гиль-гуду отойти через Августовское воеводство. Теперь этот отряд мог соединиться с главной армией. 23 июля он прибыл в Раченж, имея пять батальонов и 25 эскадронов (2640 штыков, 3590 сабель и 22 орудия).

Скржинский оставил в районе Плоцка дивизии Милберга и Турно — в общей сложности 11 батальонов и 20 эскадронов (7700 штыков и 2400 сабель при 26 орудиях). Узнав о приближении Герстенцвейга, этот корпус форсированным маршем двинулся к Раченжу.

23 июля кавалерийская дивизия Турно настигла русских, авангард которых уже прошел через Раченж. Закипел жестокий конный бой. Турно разделил свою дивизию на две части — 12 эскадронов под командованием Мицельского и восемь под командованием Миллера.

Первые шесть эскадронов Мицельского оказались на раскисшей глинистой почве и были вынуждены повернуть назад. Следующие шесть были отброшены пятью русскими эскадронами, причем особо отличился Гродненский гусарский полк (русская гвардейская кавалерия). Поляки потеряли 120 человек пленными. Вскоре на подмогу подошли еще 12 русских эскадронов, нанеся по коннице Мицельского новый удар. Когда появились последние восемь эскадронов, пехота и артиллерия Герстенцвейга, победа русских оказалась окончательно обеспечена.

Пехотная дивизия Милберга появилась на поле сражения только после окончания кавалерийской схватки. О дальнейших событиях нет надежных известий.

Ночью Герстенцвейг отошел за Вкру, оставив горящими бивачные огни, чтобы ввести противника в заблуждение. Его дальнейшее продвижение происходило без малейших помех со стороны поляков. Он прошел восточнее Вкры на Шреньск и 28 июля прибыл в Осек.

Маневр Герстенцвейга был рискованным и вряд ли оправданным со стратегической точки зрения. Сколько-нибудь искусный генерал во главе поляков атаковал бы русских в ходе долгого и трудного флангового марша и нанес бы им поражение превосходящими силами. Но ни Турно, ни Милберг не были на это способны.

Тем временем в русской штаб-квартире обдумывали различные планы. Граф Толь после сражения при Остроленке был невысокого мнения о поляках; он советовал искать боя с ними, разгромить, а затем штурмовать Варшаву. Паскевич, напротив, склонялся к осторожным действиям. Он хотел избежать боя на пути к Варшаве и по возможности взять столицу измором.

27 июля русская армия пришла в движение. Поляки без боя оставили Лович, где Паскевич сосредоточил свои силы 2 августа. Скшинецкий, вновь уступая давлению общественности, внешне решился на генеральное сражение и 2 августа собрал польскую армию у Сохачева. Две армии стояли друг напротив друга. Польская насчитывала 61 батальон (39 тысяч штыков) и 81 эскадрон (11 тысяч сабель) при 142 орудиях. Русская — также 61 батальон (36 тысяч штыков), 103 эскадрона (13 тысяч сабель), 2500 казаков и 318 орудий. Таким образом, у поляков было некоторое преимущество в пехоте, однако в кавалерии они значительно уступали противнику, а в количестве орудий у русских было более чем двукратное превосходство.

Оба военачальника не рисковали начать атаку. 4 августа поляки отправились в Болимув, 5 августа предприняли разведку в сторону Неборува — эта деревня расположена между Болимувым и Ловичем. В Болимуве поляки оказались в непосредственной близости от русских. Редкое зрелище: на протяжении нескольких дней две армии стоят рядом, но никто не решается начать сражение.

Паскевич приказал сильно укрепить Лович и организовал здесь свой главный склад. Немецкие колонисты из окрестностей Лодзи поддержали русских и обязались поставлять им продовольствие. Они также создали свое вооруженное ополчение для защиты от поляков. В Лодзь вошел русский гарнизон. Тем временем Герстенцвейг из Осека добрался до главных русских сил. 3 августа находившийся под его командованием генерал Анреп с отрядом в восемь эскадронов, 80 казаков и два орудия атаковал город Коло на Варте. Гарнизон состоял из нескольких польских резервных эскадронов, определенного числа кадров старой пехоты и значительного числа ополченцев. Поляки вновь не приняли практически никаких мер предосторожности, поэтому Анреп взял около 180 пленных. Потери ранеными и убитыми составили у поляков около 200 человек, у русских — лишь 55.

В Варшаве нарастало возбуждение. 3 августа из Литвы вернулся Дембинский, и его появление пробудило новые надежды. 10 августа Скшинецкий был отстранен от командования, 12 августа Дембинский назначен его преемником, однако находился на этом посту всего несколько дней. Уже 15 августа он повел польскую армию обратно к Варшаве.

На шоссе у Сохачева поляки оставили корпус Уминского (которого вновь назначили на ответственный пост), у Шиманова — корпус Раморино и кавалерийскую дивизию Стар-жинского; все остальные соединения двигались к Блоне. С русской стороны по шоссе на Сохачев наступал граф Ностиц с четырьмя кавалерийскими полками и четырьмя орудиями. Авангард главной армии начал наступление от Ловича, как только отход поляков был замечен.

У Шиманова русские наткнулись на арьергард Раморино; граф Толь лично находился в авангарде, поторапливая своих подчиненных. Деревня Шиманов, которую оборонял польский 5-й пехотный полк, была захвачена русскими, взявшими при этом сотню пленных. Однако полякам удалось разрушить мосты через реку Писа. Батальон курпов занял оборону вдоль этой реки и дважды отбрасывал русских. Тем временем Раморино и Уминский продолжили отход и соединились перед Бло-не. Русские попытались помешать отходу Раморино огнем батареи из 16 орудий.

Тем временем граф Ностиц со своей кавалерией столкнулся с поляками, переправившись через Бзуру вброд у Сохачева. Разгорелся ожесточенный бой с польской кавалерийской бригадой Длуского. 1-й полк кракузов был отброшен, однако 1-й полк конных егерей успешно удержал позицию. Поляки направили 2-й пехотный полк против превосходящих сил русской кавалерии; он дал несколько залпов в сторону противника и с криками «ура» бросился на врага. В пять часов вечера русская конница была вынуждена отойти за Тополову, потеряв 12 офицеров и 90 нижних чинов убитыми и ранеными. Теперь поляки могли продолжить без помех свой отход на Блоне. Потери обеих сторон в бою при Шиманове точно неизвестны.

В этот же день в Варшаве гнев революционеров прорвался наружу. Последовали кровавые расправы: Янковский, Буковский и другие оказались растерзаны. К власти пришло новое правительство во главе с Круковецким.

Польская армия 15 августа отошла почти к самой Варшаве, русские 17 августа подошли к Блоне. Витт хотел предпринять разведку боем крупными силами, но лишь с трудом получил на это разрешение фельдмаршала. Появление русской кавалерии вызвало беспокойство в польском лагере. Любенский, временно командовавший в отсутствие Дембинского, приказал кавалерии Уминского и Раморино провести свою разведку боем; однако эти соединения, исключая два эскадрона, находились в охранении. Раморино получил приказ Любенского на польском языке, не смог его прочесть и отдал начальнику своего штаба Замойскому. Последний решил восполнить нехватку кавалерии пехотой и отправил вперед два батальона 3-го пехотного полка и два эскадрона с двумя орудиями.

У деревни Бронише этот польский отряд столкнулся с казаками Витта, которые уклонились от боя. Граф Витт немедленно поскакал вперед, собрал два уланских, два казачьих и один гусарский полк и отправил их в атаку. Казаки отрезали полякам путь к отступлению, уланы атаковали польскую пехоту с фланга, гусары опрокинули польские эскадроны. Под ударами русской конницы поляки отошли на шоссе и сформировали два пехотных каре, расположив орудия между ними. Они не открывали огонь до тех пор, пока уланы не достигли довольно глубокого придорожного рва. Тем не менее, русская атака увенчалась полным успехом — оба каре были рассеяны, обе пушки захвачены. Только польской кавалерии удалось спастись. 34 офицера и 1322 нижних чина польской пехоты попали в плен, около 200 поляков погибли. Русские лишились только 55 убитых и раненых.

Поляки вполне могли избежать этого боя. С башни лютеранской церкви в Варшаве просматривалась вся местность до Блоне, численность и состав русской армии были точно известны. Действия русской конницы против польских форпостов не могли никого застать врасплох. Разведка боем не имела совершенно никакого смысла. Тем более ошибочным было посылать два батальона по открытой местности против русской кавалерии. Последняя отлично проявила себя в тот день.

Мирославский сообщает следующее о составе польской армии, находившейся в Варшаве:

— пехотная дивизия Рыбинского — три бригады — 10 500 штыков;

— пехотная дивизия Милберга — две бригады — 7300 штыков;

— пехотная дивизия Богуславского — две бригады — 8700 штыков;

— пехотная бригада Сираковского — 2030 штыков;

— кавалерийская дивизия Ягмина — 1400 сабель;

— кавалерийская бригада Длуского — 1500 сабель;

— полк позенской кавалерии — 500 сабель.

Итого — 28,5 тысяч штыков, 3,4 тысячи сабель, 94 орудия.

Смитт оценивает численность польской армии в 30 тысяч штыков, 3300 сабель и 92 орудия. К этому добавлялись еще солдаты гарнизона и обозов.

Остальные подразделения польской армии ушли из Варшавы. Любенский со своим маленьким корпусом должен был очистить от врага Плоцкое воеводство и обеспечить Варшаву продовольствием; под его командованием было около 600 штыков, 3160 сабель и шесть пушек. Раморино приказали вновь нанести удар по Розену, который столь часто являлся мишенью польских вылазок из столицы. Ему доверили около 15 тысяч пехотинцев, четыре тысячи кавалеристов и 42 орудия. Кроме того, на левом берегу Вислы в южных воеводствах под командованием Розицкого находилось шесть тысяч штыков, 900 сабель и 11 орудий. Конечно, численность этих группировок все время менялась, так что мы можем привести только приблизительные данные. В Модлине имелось 6400 солдат, в Замостье почти 4300. Главнокомандующим был назначен Малаховский, который, однако, находился в подчинении у президента генерала Круковецкого.

Крейц после пересечения Гильгудом прусской границы вывел свои войска из Литвы и двинулся через Августов, Остроленку и Шреньск в Осек. 18–21 августа он переправился через Вислу, усилив главную армию на 27 батальонов и 40 эскадронов — 16 800 штыков, 4700 сабель, 90 орудий.

Главная русская армия сосредоточилась 18 августа в районе Надажина, окончательно перерезав все пути, которые вели из Варшавы на левом берегу Вислы. На этой позиции Паскевич ждал прибытия генерала Крейца с уже перечисленными подкреплениями. К счастью для русских, в этот момент практически вся польская армия оказалась сосредоточена в Варшаве, так что Крейцу совершенно никто не мешал. Чтобы лишить поляков возможности получать продовольствие из района между Вислой и Наревом, русские оставили здесь отряд из трех кавалерийских полков, казачьего полка и четырех орудий под командованием генерала Дохтурова.

Мы уже знаем, что Любенский с большим конным отрядом отправился в Плоцкое воеводство, чтобы очистить этот район от русских. Он прекрасно справился с задачей — у Дохтурова было слишком мало сил для серьезного сопротивления. Кроме того, поляки наступали между Вкрой и Вислой, а русские действовали из Макува между Вкрой и Наревом. Один из отрядов Любенского смог даже выйти к Осеку, заставив русских частично разобрать свой большой мост.

Рюдигер в районе Люблина тем временем получил приказ перейти на левый берег Вислы. В его распоряжении находились 10,5 тысяч штыков, шесть тысяч сабель и 56 орудий. Однако значительную часть этих сил требовалось оставить для обеспечения коммуникаций, связывавших его с Волынью, для контроля над Люблинским воеводством и прикрытия моста через Вислу у Юзефува. Поэтому его отряд состоял поначалу из 14 батальонов, 30 эскадронов и пяти казачьих сотен — 7200 штыков и 5200 сабель при 42 орудиях.

Рюдигер переправился через Вислу 6–7 августа по наплавному мосту. В ночь на 7 августа мост был разрушен большим кораблем, однако вскоре снова восстановлен. У поляков на верхней Висле имелись лишь очень небольшие силы, к тому же столь разрозненные, что Рюдигер мог переправиться без боя. Только смелый генерал Розицкий смог вдохнуть жизнь в находившиеся здесь польские войска. 9 августа авангард Рюдигера под командованием Гейсмара нагнал у Границы возле Гневошува маленький польский отряд (два батальона 22-го полка, две стрелковые роты и две маленьких пушки). В открытом поле русские полностью разгромили этот отряд, поляки потеряли 300 человек убитыми и ранеными, 520 пленными и обе пушки.

В тот же день другой русский отряд (батальон, четыре эскадрона и два орудия) наткнулся возле Илжи на отряд генерала Розицкого, в который входили батальон 22-го полка, два с половиной батальона вольных стрелков и три эскадрона волынской кавалерии — 1050 штыков и 400 сабель. Русские атаковали очень нагло, ворвались в городок, но были сразу же выбиты. Волынская конница опрокинула русскую кавалерию. В этот момент Розицкий узнал о приближении большой русской колонны и отошел к Шидловцу. Русские потери составили 150 человек убитыми и ранеными и около сотни пленных, польские — менее 30 человек.

12 августа русский генерал Тиман рассеял находившийся в процессе формирования и обучения 7-й егерский полк поляков. Рюдигер сосредоточил свои силы в Радоме, направив во все стороны передовые отряды. Розицкий остался у Шидловца.

22 августа добровольческий отряд Гидройца, доставлявший Рюдигеру много хлопот, был атакован русскими у Зволеня. Гидройц с 12 офицерами и 105 нижними чинами попал в плен.

Чтобы заменить отряд Рюдигера в Люблинском воеводстве, генералу Кайсарову отдали приказ двигаться от волынской границы к Замостью с 16 батальонами и четырьмя кавалерийскими полками.

Тем временем корпус Раморино 23 августа двинулся из Праги на Розена. Однако его действия оказались столь неудовлетворительными, что к нему направили Пронжинского, который нагнал корпус 26 августа у Гарволина. Однако Раморино не собирался повиноваться указаниям Пронжинского. Розен после отступления Хржановского к Варшаве вновь приблизился к польской столице и 20 августа предпринял новую попытку разрушить мост, связывавший Варшаву с Прагой. Мост удалось поджечь, но поляки быстро потушили пожар. Сам Розен в это время находился у Вавера и планировал начать штурм Праги, как только мост окажется разрушен. Когда это не удалось сделать, он отступил к Калушину, а узнав о движении Раморино, поспешил к Седльце; в Калушине остался только арьергард под командованием Головина.

Когда Раморино повернул на Желехув, чтобы добраться до Замостья, Розен решил отрезать его от Варшавы и двинул свои силы на Сточек. Авангард под командованием Головина вышел к Осинам на дороге Желехув — Лукув. Только здесь русские узнали о численности корпуса Раморино и спешно начали отход на Менджызец. После долгого ночного марша Розен к полудню 28 августа вышел к деревне Крынки между Лукувом и Збучином. Основные силы продолжили отход к шоссе Седльце — Брест, Головин для прикрытия остался в Крынках с семью батальонами и восемью эскадронами (3460 штыков и 1300 сабель при 10 орудиях).

Пронжинскому тем временем удалось убедить Раморино отказаться от плана идти в Замость и повернуть против Розена. Лично Пронжинский остался в авангарде, чтобы по возможности наверстать упущенное время.

Головин начал отход в пять часов вечера, причем не по дороге на Збучин, а по другой, проходящей перпендикулярно шоссе Збучин — Менджызец. Именно в это время его настиг Пронжинский. Польская кавалерия атаковала храбро, однако русские 13-й и 14-й егерские полки проявили себя наилучшим образом. Наконец подоспела польская пехота, но русским удалось успешно отойти по длинной и узкой гати, ведущей через болото.

29 августа весь корпус Розена собрался у Менджызца. Местность давала обороняющимся тактические преимущества в случае атаки с запада, и Розен решил принять бой, хотя поворот шоссе к Рогознице создавал весьма серьезные проблемы в случае отхода к Бресту. Это был счастливый шанс, на который Пронжинский даже не рассчитывал. Он немедленно составил план уничтожения корпуса Розена. Дивизия Билинского и большая часть конницы Турно должны были обойти Менджызец с севера и у Рогозницы перекрыть русским путь отхода по шоссе. Сам Пронжинский с бригадой дивизии Сиравского и авангардом собирался атаковать Менджызец и сковать русских боем, пока не будет взята Рогозница. Наконец, Завадский с второй бригадой Сиравского отправлялся через Коцк к Люблину, чтобы заставить Рюдигера по возможности вернуться на правый берег Вислы. Сам Раморино должен был возглавить колонну, идущую на Рогозницу.

Пронжинский полностью выполнил стоявшую перед ним задачу. Он фронтально атаковал сильную позицию Розена, с десяти часов утра до пяти часов вечера вел перестрелку, однако со своими небольшими силами находился в весьма невыгодном положении. До пяти вечера он ограничивался демонстрациями, однако когда со стороны Рогозницы раздался сильный ружейный и пушечный огонь, повел солдат в серьезную атаку, полагая, что имеет дело с арьергардом. В этом он заблуждался; Розен принял бой, совершенно не беспокоясь о происходящем в районе Рогозницы, обрушил на поляков огонь своей артиллерии, а затем сам перешел в атаку. Пронжинскому лишь с большим трудом удавалось до темноты отражать удары превосходящих сил русских. Напрасно надеялся он на подход Раморино со стороны Рогозницы; о нем ничего не было слышно.

У Рогозницы тем временем произошло следующее. Раморино спокойно улегся спать в деревне Флузец в ожидании прибытия Завадского, которому был направлен приказ прервать марш на Люблин и соединиться с остальными силами. Билинский самостоятельно двинулся на Рогозницу и встретил там три батальона и два эскадрона русских при четырех орудиях под командованием Верпаховского; Розен оставил их здесь для прикрытия своего отхода. Этот отряд не принял никаких мер предосторожности и оказался захвачен врасплох; после отчаянной полуторачасовой обороны он был уничтожен практически полностью. Русские потеряли около 600 человек убитыми и ранеными и более 700 пленными; лишь немногим удалось пробиться по шоссе в Брест.

Розен получил донесение о гибели отряда Верпаховского в тот момент, когда собирался нанести Пронжинскому решающий удар. В этих условиях русским оставалось только начать стремительное отступление; при свете луны они отошли на Ломазы и Пищац, куда Розен добрался в ночь на 31 августа.

Поляки еще могли бы опередить русских на Брестском шоссе, но князь Чарторыйский, находившийся в штабе Раморино, настоял на том, чтобы устроить праздник для всего штаба в своем имении Менджызец. Только в четыре часа дня Раморино начал движение — слишком поздно для того, чтобы догнать Розена. Последний за три дня успел трижды ускользнуть от поляков.

Раморино внезапно развил бурную деятельность — совсем как Скшинецкий, от которого в мае ускользнула русская гвардия. Он двинулся на Брест, хотя имел четкий приказ немедленно вернуться в Варшаву. 2 сентября он захватил Тересполь — предместье Бреста на левому берегу Буга — и только получив 3 сентября приказ Круковецкого, составленный в весьма сильных выражениях, пустился в обратный путь.

Бой у Рогозницы представляет нам еще одну картину комбинированной операции нескольких отрядов, вновь завершившуюся неудачей. Однако в этот раз потребовалась вся глубина бездарности Раморино, чтобы сорвать прекрасный план Пронжинского.

Мы видим одно и то же упрямство с обеих сторон. Несмотря на целый ряд неудач у Вавера, Дембе Вилкие, Игане и Миньска, Розен вновь выбрал позицию, с которой мог уйти только ввиду полной бездарности противника.

Поляки же вроде бы уже достаточно пострадали от своей любви к сложным наступлениям и могли бы использовать кратчайший путь к цели. У Игане, у Вильны, у Будзиско, у Шавли, у Миньска (против Головина) комбинированные атаки не увенчались успехом. И все же они снова разделились на несколько колонн, чтобы снова потерпеть неудачу.

В 1831 году Варшаву окружал земляной вал, единственной задачей которого было облегчить таможенникам их непростую работу. Вал был около десяти футов в высоту и такой же ширины, перед ним — ров шириной шесть футов. Однако никаких выступов, которые позволили бы вести фланкирующий огонь, не существовало. Чтобы исправить этот недостаток, польские инженеры возвели перед валом множество мелких люнетов и флешей, которые могли фланкировать друг друга. К несчастью для поляков, работы велись без какого-либо единого четкого плана; фантазии польских инженеров была предоставлена полная свобода, и они возвели множество разнообразных, порой весьма хитроумных сооружений, которые плохо соответствовали своей задаче, зато требовали больших гарнизонов. В начале сентября в Варшаве чувствовалась нехватка войск, поэтому требовалась экономия в вопросах обеспечения укреплений личным составом. Перед валом была организована вторая оборонительная позиция, тянувшаяся от Сельце через Мокотов, оттуда в Чисте и через Повонзки в Бураков и Марымонт. Укрепления этой второй линии были удалены от городского вала примерно на километр; все они были открытыми с тыльной стороны и разнообразными по своей форме. Только на одном из них (№ 22) имелся блокгауз.

Однако и этим польские инженеры не удовольствовались. Они соорудили и третью оборонительную линию от Кроликарни через Раковец, Волу и Парысув. Вола находилась в 2500 метрах, шанец № 57 даже в 3500 метрах от городского вала. Расстояние между отдельными шанцами было очень велико: к примеру, между № 47 и 48 оно составляло полтора километра. Укрепление Волы и шанец № 54 имели замкнутый контур, все остальные были открытыми с тыльной стороны. Тщательнее всего были оборудованы укрепления у Парысува, хотя атака с этой стороны представлялась в высшей степени невероятной. Укрепления у Раковца и частично на левом крыле не удалось завершить. Это стало большим несчастьем для поляков, потому что именно здесь польская штаб-квартира ожидала атаки противника.

У поляков имелось девять месяцев на то, чтобы окружить Варшаву укреплениями. То, что работы так и не были завершены, является еще одним доказательством их высокомерия и неорганизованности.

Укрепления в районе Волы были весьма серьезными. Они состояли из трех участков. На северном находился большой прямоугольный полубастион, охватывавший английский парк в Воле. На южном выстроили треугольное укрепление несколько меньшего размера с высокими стенами; внутри находилось несколько зданий и церковь. Западный участок был более всего удален от фронта обороны; здесь располагался единственный бастион с замкнутым контуром. Тыл этого бастиона был обращен к южному укреплению, сам он мог вести фланкирующий огонь по рву перед фронтом северного укрепления. Общая протяженность фронта укреплений у Волы составляла около 1200 шагов. Брустверы были песчаными, без дерна, траверсов не было, рвы из-за рыхлой почвы можно было легко засыпать.

Городской вал протянулся на 11,4 километра, протяженность передовой линии шанцев от Парысува до Кроликарни составила 13 километров. Общая протяженность фронта обороны на левом берегу Вислы составляла 17 километров; к этому нужно добавить Прагу и укрепления правого берега. Для обороны этого огромного периметра имелось лишь 28,5 тысяч штыков, 3,4 тысячи сабель и 94 полевых орудия. Включая тыловые части и крепостную артиллерию, польский гарнизон насчитывал около 37 тысяч солдат и офицеров.

В городе имелось около 130 тяжелых пушек. Часть из них составляли старые прусские пушки, которые попали в руки поляков в 1807 году, часть — старые польские пушки, некогда захваченные турками, но взятые русскими при штурме Варны и отправленные в Варшаву в честь боевого братства русских и поляков. Около сорока орудий были установлены на укреплениях первой линии, около 68 — на второй. В итоге для обороны городского вала не оставалось практически ничего. Только тридцать тяжелых орудий находились в хорошем состоянии и с обученными расчетами, а также достаточным числом боеприпасов. У других не было подходящих зарядов, лафеты многих были наспех сделаны из балок, не хватало обученных артиллеристов и необходимых приспособлений.

Подготовка палисадов, корзин, фашин и волчьих ям велась очень медленно и вяло. В общем и целом состояние укреплений оставляло желать много лучшего.

Численность гарнизона была совершенно недостаточной. Кроме того, войска оказались неудачно распределены — на фронте, позднее действительно атакованном русскими, находилось лишь около 8700 пехотинцев, 1500 кавалеристов и 58 полевых орудий.

Если строительство варшавских укреплений осуществлялось без единого плана, то с единством верховного командования дело обстояло еще хуже. Уминский командовал на отрезке от Мокотова до Иерусалимского барьера, Дембинский — далее до Повонзкого барьера, Рутье — на следующем участке до Вислы. Три независимых друг от друга командира повиновались своему командующему, старому Малаховскому, лишь по собственному желанию. Авторитет Малаховского был очень низок, сам он зависел от президента Круковецкого. Словно этого еще недостаточно, генералу артиллерии Бему было поручено командование всей полевой артиллерией и передовой линией укреплений. При этом в районе Волы командовал совершенно независимый от него генерал Совинский.

В итоге на атакованном русскими участке в районе Волы одновременно командовали Совинский, Бем и Дембинский, ни один из которых не был обязан подчиняться другому. Последствия этого плачевного положения дел легко было предвидеть.

Поскольку сил занять все укрепления не хватало, некоторые остались без гарнизона. В Воле находилось 12 орудий, в шанце № 54 — пять, в шанце № 57 — четыре. Деревни перед первой линией укреплений не были разрушены и могли служить русским для маскировки сосредоточения войск.

Пока корпус Раморино находился в Варшаве, столице не грозила реальная опасность. Но когда 20-тысячный корпус совершенно невообразимым образом отправили в погоню за тенью Розена, ситуация изменилась. 57 тысяч поляков могли без особого труда отбить натиск 78 тысяч русских. 37 тысячам поляков требовались очень искусное руководство, разумная перегруппировка и очень много удачи для достижения того же результата.

Отправка Раморино почти за двести километров от Варшавы было непостижимым легкомыслием. Ему требовалось отойти от Варшавы лишь на два дневных марша, чтобы обеспечить снабжение столицы продовольствием. В этом случае ему также потребовалось бы меньше войск, так что гарнизон Варшавы можно было бы усилить на пять-шесть тысяч солдат.

Поляки не могли не понимать, что потеря Варшавы равнозначна окончательному поражению. Если бы им удалось отразить штурм русских с большими потерями и нанести противнику крупное поражение, положение Паскевича стало бы сложным. Польскому правительству следовало уже давно сосредоточить в Варшаве продовольствие как минимум на полгода вперед — еще в июне или июле это не представляло никаких сложностей. В таком случае операция Раморино вообще стала бы не нужна.

Узнав, что Раморино приближается к Бресту, русские немедленно приняли решение штурмовать Варшаву. 4 сентября военный совет постановил атаковать Волу. Перед этим были начаты переговоры с поляками, которые, разумеется, не привели ни к какому результату; русские лишь убедились, что Раморино действительно отбросил Розена к Бресту. В результате Паскевич назначил штурм на 6 сентября.

Русские к тому моменту уже на протяжении двух недель вели активную подготовку к штурму. Они возвели шанцы и снабдили их всеми возможными препятствиями. Русские солдаты неустанно тренировались пересекать рвы, разрушать палисады и подниматься на валы. Это была прекрасная идея, которая полностью себя оправдала.

Паскевич отдал следующие приказания. Пален с 22 батальонами и четырьмя эскадронами (11 370 штыков, 420 сабель при 70 орудиях) должен был атаковать Волу, для чего с рассветом 6 сентября занять исходные позиции по обе стороны шоссе на Калиш в районе Хшанува. Крейц с 21 батальоном и 12 эскадронами (11 240 штыков и 1150 сабель при 72 орудиях) должен был атаковать от Влохов и взять штурмом шанцы № 54 и 55. Муравьев с семью батальонами (3170 штыков) и 16 орудиями должен был занять позицию у Ракова, откуда наступать на Раковец. Наконец, Штрандману с тремя батальонами и четырьмя эскадронами (1400 штыков и 480 сабель при шести орудиях) предписывалось сосредоточить силы у Служевца и отвлекать поляков демонстрациями. Связь между этой группой и Муравьевым должен был поддерживать граф Ностиц с 16 эскадронами (2110 сабель) и 16 орудиями. Слева от Палена занимал позиции князь Хилков с 26 эскадронами (2760 сабель) и 10 орудиями, задачей которых являлось прикрытие левого фланга. В резерве оставались Шаховской с 22 гренадерскими батальонами (11 060 штыков) позади Палена, великий князь Михаил с 22 гвардейскими батальонами (15 760 штыков) позади Крейца и дислоцировавшийся между обоими Витт с 72 эскадронами (8600 сабель). Наконец, 200 орудий резервной артиллерии находились у Солибцев. На обоих флангах находились 1720 казаков, задачей которых являлось тревожить поляков.

Итак, вся русская армия насчитывала 54 тысячи штыков и 17 тысяч сабель при 390 орудиях. Включая артиллеристов, ее общая численность составляла 78,5 тысяч солдат и офицеров. Каждый из пехотных гвардейских полков отрядил по четыре офицера и сто нижних чинов, вызвавшихся добровольцами. Из них сформировали пять полубатальонов, которые двинулись во главе штурмовых колонн. К восходу солнца все подразделения вышли на исходные позиции. 6 сентября солнце вставало в 5 часов 20 минут, и примерно в пять часов утра русские начали штурм.

52 орудия Палена и 40 орудий Крейца развернулись в 800 шагах от укреплений. Артиллерия Палена открыла огонь по шанцу № 57, Крейца — № 54 и 55. Постепенно эти орудия приблизились к укреплениям на 400 шагов, непрерывно осыпая их снарядами в течение более чем двух часов.

Поляки ожидали атаки противника не на Волу, а на Раковец и в итоге были застигнуты совершенно врасплох. Пронжинский еще до рассвета отправился в Волу, понял истинное положение дел, однако не перебросил необходимые подкрепления, хотя это легко можно было бы сделать во время артиллерийской подготовки. Лишь Дембинский с батальоном и четырьмя орудиями поспешил к шанцу № 58, в котором не было гарнизона, однако остальные его солдаты спокойно остались на прежних позициях.

Утром 6 сентября гарнизон Волы состоял из двух с половиной батальонов и 140 обозных солдат. Шанец № 57 был занят батальоном, № 54 полубатальоном. Еще по одному батальону находилось в шанце № 59 и в Парысуве; в № 55 гарнизон отсутствовал.

Включая гарнизон шанцев у Чисте, в распоряжении Дембинского оставалось 9,5 слабых батальонов, в которых насчитывалось в среднем всего 540 солдат. Под мощным огнем 92 русских пушек шанцы сильно пострадали, их песчаные брустверы обрушились и частично заполнили рвы. Четыре орудия на шанце № 57 оказались бесполезны. Две старые гаубицы вскоре вышли из строя, остались две пушки из Варны с плохими лафетами и изношенными стволами, огонь которых не наносил противнику никакого ущерба. Вола и шанец № 54 тоже сильно пострадали.

После двухчасового расстрела польских укреплений вперед в семь часов утра пошла пехота Палена и Крейца. Восемь с половиной батальонов Палена под командованием Людерса атаковали шанец № 57, который защищал польский батальон. Поляки отчаянно сопротивлялись, однако не могли ничего противопоставить восьмикратному численному превосходству. В конце концов русские взяли шанец, перебив весь гарнизон, кроме 80 солдат.

Примерно в то же время 17 батальонов Крейца двумя колоннами обрушились на шанцы № 54 и 55. Второй из них, как мы знаем, вообще не был занят поляками; русские без боя вошли в него и оставили один батальон в качестве гарнизона. Теперь шестнадцать русских батальонов обрушились на шанец № 54, который обороняли две польских роты. В условиях 32-кратного численного превосходства противника они, естественно, ничего не могли поделать, невзирая на весь свой героизм. Во время рукопашной взлетел на воздух пороховой погреб, похоронив поляков и русских под руинами шанца. При этом погибло больше сотни русских солдат. Крейц приказал доставить в шанец орудия, еще восемь пушек заняли позиции рядом с ним.

Весьма любопытно рассмотреть тактику русских при штурме укреплений. Несколько добровольцев спрыгивали в ров, устанавливали принесенные с собой лестницы, достигавшие вершины палисада, и укрепляли их крюками. Затем с палисадов такие же лестницы сбрасывались по другую сторону вала. Поверх укладывался настил, так что возникали своего рода маленькие мосты. Второй вариант — палисады сбрасывались в ров, так, чтобы создать брешь. Оба варианта стали возможны только потому, что рвы не находились под фланкирующим огнем.

В это время 52 орудия Палена приблизились к Воле на 300 шагов; 16 орудий Крейца обстреливали Волу с юго-западной стороны, позднее еще 14 пушек конной артиллерии открыли огонь с юга. В общей сложности 82 орудия вели по укреплениям Волы убийственный огонь.

Остальные русские колонны также продвигались вперед. Муравьев занял покинутые шанцы у Раковца и вместе со Штрандманом отвлекал весь корпус Уминского. Последний, несмотря на оглушительный гром орудий со стороны Волы, все еще полагал, что русские нанесут свой главный удар у Раковца. Бем ранним утром находился в Варшавской обсерватории и из подзорной трубы наблюдал за движениями русской армии. Он тоже счел начавшийся штурм отвлекающей атакой. Это совершенно невообразимо: в конце концов, он наблюдал массы русских войск у Волы и слышал ужасающий гром орудий! Если у противника имелось 54 тысячи штыков (а полякам это было точно известно), можно быть уверенным, что для отвлекающего удара не может быть использовано 22–23 тысячи солдат. Более того, за атакующими были видны плотные массы русских резервов!

Русские уже начали обстрел укреплений Чисте, которые открыли ответный огонь. Русские снаряды уже долетали до городского вала. Только тогда Бем наконец понял свою ошибку и в девять часов поспешил на передовую. Но и в этот раз он не стал бросать в бой всю свою артиллерию, а повел за собой только батальон и два эскадрона с 12 орудиями. Эту дюжину пушек он поставил против левого крыла артиллерии Палена, вынудив последнего загнуть свое левое крыло назад. 12 пушек дивизии Богуславского усилили батарею Бема и начали оказывать серьезное воздействие на противника. Приведенный Бемом батальон вошел в Волу для усиления гарнизона.

Однако вскоре русские открыли столь плотный огонь по артиллеристам Бема, что им пришлось отойти с большими потерями. Только теперь, после десяти часов, на поле боя появились оставшиеся тридцать орудий польской резервной артиллерии — слишком поздно для того, чтобы что-либо изменить.

Русские тем временем усилили свою артиллерию десятью орудиями Хилкова и, вероятно, частями из резерва. Согласно Мирославскому, с семи до половины девятого только по Воле вело огонь больше сотни русских пушек. Этот чудовищный обстрел имел соответствующий эффект. Пространство Волы покрылось телами, три орудия были сбиты с лафетов, одно взорвалось. В девять часов утра русские перешли к штурму тремя колоннами. Людерс во главе 8,5 батальонов (4130 штыков) атаковал северо-западный бастион, Мартынов с четырьмя батальонами (2930 штыков) — юго-западный бастион, Берг с четырьмя батальонами (1930 штыков) — юго-восточный бастион.

Мартынов захватил юго-западный бастион, однако не смог продвинуться дальше. Оставив один батальон в захваченном бастионе, он с тремя остальными последовал за колонной Людерса. Солдаты Берга и Людерса также ворвались на укрепления Волы, но оказались отделены друг от друга английским парком, столкнулись с ожесточенным сопротивлением и действовали разрозненно. Только когда подошли батальоны Мартынова, ситуация изменилась в пользу русских. Около четырехсот поляков бежали в Чисте, и к одиннадцати часам русские овладели всем северным рубежом Волы.

Кусты английского парка скрывали от русских бруствер второго рубежа, так что они сначала не могли понять, откуда на них обрушился град картечи. Слева от Волы в бой со второй линией укреплений вступило около 70 орудий, которые отвлекли на себя внимание польской артиллерии. Под прикрытием этого огня еще две русские колонны двинулись на Волу — пять с половиной батальонов Палена (2750 штыков) и четыре батальона Крейца (2350 штыков) обрушились на южную часть укреплений. Горстка поляков оказалась со всех сторон окружена четырнадцатью тысячами русских солдат. Кипела рукопашная, героический защитник Волы генерал Совинский погиб, пронзенный русскими штыками. В конце концов последнее сопротивление было сломлено, Вола была взята русскими, которые захватили в плен 30 офицеров и 1200 нижних чинов.

В результате падения Волы первая линия укреплений оказалась полностью прорвана, поляки оставили шанец № 58, в то время как шанец № 59 еще держался.

К сожалению, невозможно точно установить, насколько велик был гарнизон Волы. Мирославский говорит о 1300 солдат и офицеров, к которым надо добавить батальон Бема. Однако это явная недооценка, учитывая 1230 пленных и 400 бежавших. Согласно Смитту, гарнизон составляли пять батальонов, однако это тоже не слишком надежные сведения. На наш взгляд, на начало обстрела гарнизон действительно включал в себя два с половиной батальона и 140 солдат обоза; однако во время обстрела, помимо батальона Бема, в Волу были переброшены и другие подкрепления, так что к моменту штурма число поляков достигло 2500–3000 солдат и офицеров.

Когда отступившие из Волы добрались до района Чисте, Малаховский вновь отправил их в атаку, придав им батальон 4-го и некоторые части 10-го пехотного и 5-го егерского полков (согласно Мирославскому, в общей сложности полторы тысячи солдат) с задачей отбить Волу. Это было попросту невозможно; при всем желании и храбрости полторы тысячи поляков не могли выбить четырнадцать тысяч русских, даже понесших значительные потери.

И все же поляки отважно пошли вперед, но незамедлительно попали под огонь двух больших русских батарей у Волы, дважды отступали перед этим огненным штормом, снова атаковали и были наконец разгромлены русской пехотой в бешеной схватке. Русские преследовали их до второй линии укреплений, но не стали ее штурмовать, поскольку Паскевич не хотел продолжать атаку в этот день.

На решение фельдмаршала сильно повлияла деятельность батарей Бема. Когда массы русской пехоты начали наступать из захваченных укреплений первой линии, Бем собрал полевую артиллерию, какую смог, и нанес русским такой урон ливнем картечи, что они стремительно отошли к захваченным шанцам.

На часах было два пополудни. Две сотни русских пушек вели огонь по второй линии укреплений. Этот ураганный огонь длился до пяти часов вечера, затем постепенно стал стихать.

На левом польском крыле события тем временем развивались следующим образом. На шоссе в Пясечно Уминский занял шестью батальонами шанцы у Кроликарни. Поскольку эти шанцы находились в трех километрах от городского вала, а их правый фланг остался открытым, оставшейся части дивизии Милберга пришлось занять позицию между шоссе на Пясечно и на Рашин. Шанцы у Раковца остались пустыми из-за нехватки сил у поляков, бригада Чижевского без всякой пользы стояла в Сельце и Чернякуве. Этот крайний левый фланг поляков был прикрыт затоплением, поэтому здесь хватило бы вооруженных горожан и пары тяжелых орудий. Не было совершенно никакого смысла оставлять здесь четыре тысячи пехотинцев, столь нужных в других местах.

Бригада Муховского из дивизии Рыбинского была выдвинута вперед по шоссе на Рашин.

Единственным пехотным резервом генерала Уминского осталась бригада Невенгловского, в которой только 12-й полк находился в полном составе; части 1-го егерского полка оказались разбросаны по разным шанцам (к примеру, две роты стояли в № 54).

Мы уже упоминали о том, что Муравьев занял покинутый поляками шанец у Раковца. Штрандман занял деревню Шопы рядом с укреплениями Кроликарни и постоянно беспокоил их гарнизон. Наконец Уминский потерял терпение, собрал у Кроликарни всю дивизию Милберга и силами 13-го полка атаковал Шопы. Тем временем на помощь Штрандману подошла гвардейская кавалерия Ностица, развернувшая против поляков свои орудия. Однако польской артиллерии удалось подавить ее, 13-й полк атаковал Шопы и выбил оттуда русских. Этот успех, однако, сковал всю дивизию Милберга вдали от решающего пункта и больше повредил, чем помог полякам. В девять часов утра поляки сожгли Шопы.

Фельдмаршалу Паскевичу успех поляков на левом фланге показался столь угрожающим, что в 11 часов он сам во главе кирасирской дивизии Витта появился у Муравьева, чтобы отбросить бригаду Муховского. Последняя при приближении колонны кирасиров отошла к шанцу № 72. Кирасиры Витта проскакали мимо Ра-ковца, попали под огонь польской артиллерии и повернули назад; поляки, в свою очередь, подожгли Раковец.

Поскольку Паскевич тем временем окончательно отказался от продолжения штурма, в пять часов вечера повсюду начала воцаряться тишина.

Пока русские готовились к продолжению штурма 7 сентября, президент Круковецкий в Варшаве решил начать переговоры об условиях подчинения поляков российскому императору. В три часа утра 7 сентября Пронжинский появился у русских форпостов. Но договориться не удалось. Варшавский сейм ничего не понимал в военных вопросах и не утратил задора, а Круковецкий зависел от сейма. Было согласовано перемирие до часа дня, но когда оно завершилось безрезультатно, Паскевич решил продолжить штурм. В половине второго русские батареи вновь открыли огонь.

У поляков к тому моменту не оставалось сомнений в том, где русские наносят свой главный удар. И все же они совершенно необъяснимым образом распылили свои силы. Бригада Чижевского находилась в Сельце и Чернякуве, два гренадерских батальона в Кроликарне, батальон 4-го полка в Парысуве, ветеранский батальон и бригада Сираковского в Повонзках, Буракове и Марымонте, 2-й пехотный и 1-й конно-егерский полки поддерживали порядок в Варшаве. В общей сложности перечисленные подразделения насчитывали не менее 11 400 солдат и офицеров. С учетом понесенных 6 сентября потерь (3800 человек), для отражения главного удара русских осталось лишь 21 800 солдат и офицеров. Шанец № 23 заняли три батальона 4-го полка, шанцы № 21 и 22 — три батальона 5-го егерского полка. 16-й полк (единственный оставшийся из бригады Муховского) и батальон 5-го полка составляли резерв укреплений в районе Чисте, здесь же расположились остатки 8-го и 10-го полков. Почти вся полевая артиллерия стояла между Иерусалимским барьером и шанцем № 23, однако она могла обстреливать наступавших русских лишь фронтально, а не во фланг. Пехотная дивизия Милберга, бригада Невенгловского и кавалерийская дивизия Ягмина удерживали укрепления к югу от Чисте до Мокотовского барьера.

Удерживать Кроликарню не было никакого смысла, гарнизон Парысува тоже не мог принести пользы, поскольку шанцы № 59 и 60 и все остальные вплоть до Кроликарни были оставлены поляками в ночь на 7 сентября. Цель пребывания бригады Чижевского в Сельце и Чернякуве на второй день штурма вообще недоступна пониманию. Чтобы удержать пару сотен казаков на почтительном расстоянии от городского вала, хватило бы вооруженных горожан.

Русские следующим образом разместили свои силы для продолжения штурма. Между шанцами № 58, 59 и 60 располагался князь Хилков с 3100 кавалеристов и 18 пушками. Гарнизон Волы составил 2800 пехотинцев с 20 орудиями. У Палена осталось 8600 штыков и 50 пушек, у Крейца — 12 тысяч штыков и 68 пушек, у Муравьева — 6700 штыков и 32 орудия. Отряд Муравьева располагался у Раковца, два остальных — слева от него до шоссе на Блоне. В качестве резерва за шанцем № 57 стоял Шаховской с 10 тысячами штыков и 48 пушками, за Крейцем — гвардейцы (9800 штыков и 40 пушек). Кавалерийский резерв был разделен на две большие части: 6000 сабель и 24 орудия за гвардией, 3600 сабель и 16 орудий за Муравьевым. 46 орудий резервной артиллерии остались у Влохов. Кроме того, 800 кавалеристов стояли у Горце, граф Ностиц с 2100 сабель и 16 орудиями у Выглендов, Штрандман с 400 штыков, 1250 сабель и четырьмя пушками у Служевца.

Паскевич в самом начале боя получил ранение, вместо него командование взял на себя Толь. Он развернул против шанцев № 21, 22 и 23 не менее 120 орудий. Слева от этой огромной батареи другая линия орудий вела огонь от Волы, справа — третья от шоссе на Рашин. В общей сложности более двухсот русских пушек обрушили ураганный огонь на польские укрепления, разрушая брустверы, уничтожая гарнизоны и поджигая дома.

Поляки, в свою очередь, задействовали 112 орудий. От шанца № 73, рядом с которым развернулись 14 пушек дивизии Милберга, они могли вести огонь по правому флангу большой русской батареи. Русским пришлось спешно отвести этот фланг; они получили в качестве подкреплений две конные батареи, однако русская артиллерия сильно страдала от флангового огня поляков. Толь заполнил все промежутки свежими батареями, так что все пространство между шоссе на Блоне и на Рашин оказалось заполнено русскими пушками.

Однако поскольку огонь польских пушек от шанца № 73 продолжал наносить потери русской артиллерии, Муравьев получил приказ энергично атаковать их. После получасовой артиллерийской подготовки пехота пошла вперед; 7 сентября Муравьев получил существенные подкрепления — два батальона Штрандмана, пять гвардейских батальонов и 16 орудий.

Русские двинулись вперед двумя колоннами: первая к шанцу № 73, вторая к № 72. После долгого и ожесточенного боя полякам пришлось оставить шанец № 73 и Желазну и отойти за шанец № 13. Однако им удалось картечью прогнать русских из открытого шанца. Атака второй русской колонны на шанец № 72 провалилась, а когда русские повторили ее, Уминский бросил им навстречу кавалерийскую бригаду Щидловского (650 сабель). Эта бригада проскакала через промежутки между шанцами № 70, 71 и 72 и ударила по правому флангу русской пехоты. Атака удалась, у русских не было времени построиться в каре, и они отошли. Для спасения пехоты граф Ностиц отправил в атаку гвардейских драгун (560 сабель). Развернулся ожесточенный кавалерийский бой, отчеты сторон о котором, как обычно, сильно расходятся друг с другом.

Согласно Мирославскому, польский 4-й уланский полк отбросил драгун, однако затем гвардейские гусары отрезали его от Августовского кавалерийского полка. Тогда уланы отступили, преследуемые тучей русских кавалеристов, которых затем разогнал огонь пушек шанцев № 71 и 72. Согласно русским источникам, гвардейские драгуны отбросили польских улан, но потом вступили в бой со всей дивизией Ягмина, поддержанной картечью польской артиллерии. Потом подоспели гвардейские гусары, блистательной атакой разгромили всех, прорвались к городскому валу, а несколько всадников выскочили на улицы города.

Точно известно, что после ожесточенного конного боя гвардейские гусары под плотным огнем поляков отошли вдоль вала к Мокотову, где их встретили гвардейские конные егеря. На помощь гвардейской кавалерийской бригаде Толь направил два кирасирских полка и полк гвардейских улан. Однако полк, скакавший первым, попал на топкое место и понес значительные потери от польской картечи. В итоге этой кавалерии также пришлось повернуть назад. Русская пехота использовала общую сумятицу, вызванную действиями конницы, пошла на штурм шанца № 72, захватила его и закрепилась там.

Потери русской кавалерии оказались велики. Пять полков, участвовавших в атаке, потеряли 565 солдат и офицеров из 2760; потери легкой гвардейской кавалерийской бригады составили почти треть ее состава. Новгородский кирасирский полк, попавший на топкую почву, потерял 128 человек только от польского огня. Несмотря на неудачу этой мощной кавалерийской атаки, она отвлекла на себя огонь пушек Уминского, которые прекратили обстрел большой русской батареи.

Без четверти пять основные силы русских пошли на штурм. Первыми атаковали колонны Крейца: Сулима с 4600 штыков — шанец № 22, Липранди с 3700 штыков — шанец № 21. Крейц хотел атаковать первым, поскольку русские считали шанец № 23 очень сильным и планировали охватить его через шанцы № 21 и 22. К моменту штурма польская артиллерия частично отошла, истратив в контрбатарейной борьбе весь боезапас. От шанцев № 21 и 22 остались к тому моменту только вскопанные снарядами кучи песка, полные убитых и раненых и покрытые руинами; шанец № 23 был еще в довольно хорошем состоянии.

Конная артиллерия опередила русскую штурмовую колонну, приблизилась вплотную к шанцам и с расстояния в двести шагов осыпала № 21 таким градом картечи, что гарнизон не дождался штурма, а бежал на расположенный позади кирпичный завод. Гарнизон шанца № 22, где имелся блокгауз, храбро защищался, но и это укрепление было захвачено после жестокого боя.

Затем Пален атаковал шанец № 23 двумя колоннами: 3100 штыков под командованием Брюггена и 3900 под командованием Набокова; за ударными группами следовали резервы. Русская конная артиллерия вновь приблизилась к шанцу и осыпала его картечью, прокладывая дорогу пехоте.

Для поляков настало время нанести удар во фланг русским штурмовым колоннам своей пехотой и кавалерией из района Повонзки. В первую очередь кавалерия могла бы действовать весьма успешно; но 1-й конно-егерский полк находился в Варшаве, и из состава кавалерийской бригады Длуского остался только 1-й полк кракузов, причем сильно рассредоточенный. Полк позенской кавалерии совершенно без нужды оставили бригаде Си-раковского в Повонзках и Марымонте. В итоге в решающий момент под рукой не оказалось кавалерии, хотя грамотные меры позволили бы собрать две тысячи сабель в нужном месте. Пехота Муховского тоже пришла слишком поздно, и запланированный фланговый удар не состоялся. Зато поляки с отчаянным мужеством бросили все, что у них оставалось в районе Чисте, навстречу обеим колоннам Палена. Завязался кровопролитный бой, русским удалось довольно быстро захватить шанец № 23, но в предместье Чисте их атака замедлилась. На улицах и у лютеранского кладбища закипела упорная рукопашная.

Русская артиллерия тем временем картечью отогнала бригаду Миховского от шанца № 24, который русские также захватили. В садах и зданиях бой кипел до темноты; русским приходилось брать с боем каждый дом. Любимое построение русской пехоты — ударная колонна — была здесь бесполезна из-за условий местности. Русские с большой неохотой оказались вынуждены использовать рассыпной строй. Однако в таком бою поляки существенно превосходили русских и продемонстрировали достойное восхищения тактическое искусство, в то время как русские часто действовали беспомощно и неуклюже. Кроме того, поляки находились в укрытиях, а их противник наступал густыми толпами по открытому пространству. Однако, невзирая на всю храбрость и мастерство поляков, многократное количественное превосходство противника дало о себе знать, и они оказались отброшены за городской вал, который обороняли упорно и успешно.

Теперь русские выдвинули свою артиллерию к городскому валу: основную массу к Иерусалимскому барьеру, меньшую к Вольскому. Повсюду — в предместьях и в самом городе — разгорались пожары. Свежие русские части вступили в бой у Вольского барьера, но не достигли успеха. Наконец, с правого берега подошла польская бригада Сираковского, включившаяся в оборону. Ни Палену, ни Шаховскому не удалось взять городской вал; все попытки были отбиты с большими потерями. Солдаты Крейца у Чисте также ничего не добились.

В половине седьмого вечера более двадцати русских батальонов дальше к югу были брошены в атаку на шанцы № 16 и 18 у Иерусалимского барьера. Поляки вели убийственный огонь по плотной массе вражеской пехоты, однако храбрые батальоны Горчакова смогли захватить оба укрепления. В этот момент подошли два польских батальона из Кроликарни — тремя часами позже, чем следовало для того, чтобы повлиять на ход сражения. Еще через три часа на поле боя появилась бригада Чижевского.

Относительно заключительного акта этой драмы рассказы сторон вновь сильно расходятся. Мирославский утверждает, что гренадерские батальоны смогли перебить несколько сотен русских, уже прорвавшихся в городские сады, и отбросили противника; городской вал остался в польских руках. Русские утверждают, что взяли городской вал штурмом у Иерусалимского барьера и прогнали польских гренадер вглубь города. Судя по всему, русские захватили городской вал от Иерусалимского барьера до района Вольского барьера и удерживали его в течение ночи; то же самое касается участка вала до Мокотовского барьера. Поляки, в свою очередь, удерживали участок от Вольского барьера до Вислы. Перестрелка продолжалась до десяти часов вечера.

Муравьев вечером возобновил свои атаки, захватил отбитый поляками шанец № 73, после чего взял штурмом шанцы № 13, 11, 12 и 10 и занял городской вал. Шанцы у Мокотовского барьера и тамошний участок городского вала, похоже, были без боя оставлены поляками после наступления полной темноты, и их заняли солдаты Штрандмана. Самые яростные бои развернулись у Вольского барьера и на лютеранском кладбище. Последнее было захвачено русскими лишь поздно ночью после жестокого боя.

Причина, по которой мы не можем составить четкой картины завершающих эпизодов 7 сентября, вполне понятна. Ночью ситуация была неясна, польские отчеты, составленные в суматохе следующих дней, оказались нечеткими, но и русские донесения в темноте и сумятице оставляли в плане своей ясности желать много лучшего.

В Варшаве за упорными боями последовала траурная ночь. Полякам оставалось только немедленно очистить город. Состояние правительства и сейма было неописуемым, эти люди лелеяли глупую уверенность в победе, и пробуждение от сладкого сна оказалось ужасным. Переговоры между Паскевичем и Круковецким дают прекрасное представление о смятении в польском лагере. Итогом стал уход польской армии из Варшавы и Праги, куда русские вступили в семь часов утра 8 сентября.

Потери обоих противников в двухдневном сражении оказались велики. Поляки потеряли 151 офицера и 7800 солдат убитыми и ранеными, 60 офицеров и 3000 солдат пленными. Таким образом, общие потери непосредственно участвовавших в бою соединений составили почти 48 %. Русские потеряли 523 офицеров и 10 046 солдат. Потери русской пехоты (без гвардии) достигли 22,4 %, у Палена 24,8 %, у Крейца 24,3 %, у Муравьева 30,7 %. Русская артиллерия потеряла 40 офицеров, 400 нижних чинов и 800 лошадей, выпустив за оба дня не менее 29 тысяч снарядов.

Русские смогли захватить 132 орудия и освободить из польского плена 90 офицеров и около 4,5 тысяч нижних чинов. В госпиталях в руки русским попали 11 тысяч раненых и больных польских солдат.

И вновь имеет смысл добавить к рассказу несколько примечаний:

1) Русские превосходно использовали свою артиллерию. В составе больших батарей она развертывалась так близко к польским укреплениям, что это устраняло преимущество поляков в калибре крепостных орудий. Она осыпала шанцы столь мощным градом снарядов, что не только подавляла польские батареи, но и разрушала укрепления и наносила огромный ущерб их гарнизону. После мощной подготовки в момент самого штурма конная артиллерия подъезжала к шанцам еще ближе, чтобы ливнем картечи дополнить предшествовавший обстрел. 6 и 7 сентября русская артиллерия израсходовала 3326 картечных зарядов.

Польская артиллерия использовалась не слишком удачно. На шанцах было мало тяжелых орудий, к тому же для них не хватало самого необходимого. Отменная полевая артиллерия могла бы при правильном использовании сыграть решающую роль, но Бем 6 сентября слишком поздно обнаружил опасность и использовал затем свою артиллерию по частям, вместо того чтобы ввести ее в бой единой массой. Разумеется, русские многократно превосходили поляков числом орудий, но при правильном использовании польская артиллерия могла бы добиваться превосходства на конкретных участках — как это удалось сделать 7 сентября у шанца № 73.

В целом же 7 сентября польская артиллерия позволила вовлечь себя во фронтальную перестрелку с намного превосходящими силами русской артиллерии, бесполезно потратила боеприпасы и все-таки проиграла. Это стало результатом неверного решения. В оба дня польской артиллерии следовало открывать огонь только в момент начала русского штурма. Продолжительная артиллерийская подготовка атак давала полякам время собрать свою резервную артиллерию, место для ее развертывания тоже имелось, не было только грамотного руководства.

2) Русские поступили вполне правильно, атаковав со стороны Волы, а не Мокотова. Тем самым они обеспечили возможность развертывания своей многочисленной артиллерии, кроме того, им противостоял только сравнительно слабый корпус Дембинского, в то время как у Мокотова им пришлось бы иметь дело с намного более сильным корпусом Уминского. Правильным было также до последнего момента держать поляков в неведении о направлении главного удара.

3) Сам штурм велся в настоящем русском стиле — энергично и без оглядки на потери. Солдаты продемонстрировали блистательную храбрость, учения по штурму укреплений также принесли свои плоды. Штурм Варшавы ярко демонстрирует все национальные особенности русских солдат: храбрость, выдержку, презрение к смерти, но в то же время неповоротливость и неловкость в стрелковом бою, нехватку самостоятельности у каждого в отдельности. Примечательно высоки русские потери в офицерах — они больше польских в два с половиной раза. Это доказывает как храбрость русских офицеров, так и то, что им приходится лично идти вперед, чтобы повести солдат в бой. У Остроленки кипел жаркий бой, но на одного погибшего или раненого офицера там приходилось 27 нижних чинов; у Варшавы соотношение было 1:19, что заставляет задуматься.

4) Чрезмерная осторожность фельдмаршала Паскевича заставила его остановить штурм 6 сентября после взятия первой линии укреплений. Мы считаем это решение неправильным; в случае продолжения штурма русские не встретили бы столь упорного сопротивления, как на следующий день. 6 сентября поляки могли противопоставить русским меньше сил, чем 7-го. На шанцах № 21–23 и в предместье Чисте находились только остатки корпуса Дембинского, и русские легко сумели бы справиться с ними. От возможного флангового удара Уминского Паскевич мог защититься при помощи резервов. Нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

5) Польские инженеры несут свою долю ответственности за тяжелое поражение, которое потерпели поляки. С давних времен у военных инженеров всех армий существует два течения. Первое стремится придерживаться требований тактики, второе выдвигает на первый план технический элемент и наслаждается строительством хитроумных сооружений, часто столь же красивых, сколь и непрактичных. Под Варшавой первое течение вообще не было представлено — на горе всей Польше. Какой смысл в прекраснейших шанцах, если для них нет ни артиллерии, ни гарнизонов? Немногочисленные, но сильные укрепления помогли бы полякам куда больше, чем имевшаяся в наличии сотня мелких шанцев.

Русские могли атаковать только на участке от Парысува до Шопы; восточнее Шопы затопленный участок препятствовал наступлению. Точно такую же преграду образовывали от Парысува до Вислы рубежи Марымонта, Буракова и Повонзки. Кроме того, атака русских на крайних флангах являлась сама по себе невероятной. Для прикрытия фронта Парысув — Шопы хватило бы сооружения пяти крупных укреплений с траверсами, блокгаузами и замкнутым контуром, на каждом из которых можно было бы установить не менее двадцати орудий. Сделать это следовало самым тщательным образом и заранее доставить орудия из Замостья и Модлина. Главная задача — прикрывать орудия на валу против огня превосходящей артиллерии и обеспечить укрытия для гарнизонов. Если бы польские инженеры приняли эти простые меры, русский штурм оказался бы весьма затруднительным, поскольку между укреплениями могли бы свободно действовать польская полевая артиллерия и резервы.

6) Если бы поляки оставили в Варшаве корпус Раморино, штурм оказался бы невозможным, невзирая на все другие допущенные ими ошибки. Удар 15 тысяч штыков, 4 тысяч сабель и 42 орудий Раморино во фланг атакующим русским решил бы исход борьбы в пользу поляков.

Мы оставили Раморино, когда он 3 сентября начал отход от Тересполя. К 8 сентября он добрался до Седльце. Здесь он узнал о падении Варшавы и о том, что главная польская армия движется на Модлин. Вскоре последовал приказ главнокомандующего поспешить к Модлину через Каменьчик, где через Буг была организована переправа. Однако Раморино не стал повиноваться; с его корпусом следовали практически все сторонники конституционной партии — благородные дворяне, проводившие свою собственную политику. Во главе этой партии стоял князь Чарторыйский. Они опасались, что в Модлине встретятся с враждебностью людей, пришедших к власти 15 августа; другое их опасение заключалось в том, что они окажутся вынуждены в составе главной армии перейти прусскую границу, а Пруссия выдаст их России.

Именно поэтому корпус Раморино не двинулся на соединение с главной армией, чему русские не смогли бы помешать. Корпус направился на юг, к галицийской границе. Через Лукув, Серокомлю, Лысобыки он дошел до Казимежа и 14 сентября предпринял вялую попытку захватить мост в Подгужице. Этот мост был построен Рюдигером вместо временного моста у Юзефува, чтобы установить прямую связь между Радомом и Люблином. Однако теперь русские разрушили мост еще до того, как поляки смогли к нему подойти. Розен последовал за Раморино, имея 12,6 тысяч штыков, 3,4 тысячи сабель и 52 орудия. Энергичный генерал Красовский был направлен к Розену, чтобы побудить его безостановочно преследовать Раморино и ни при каких обстоятельствах не дать ему переправиться через Вислу.

Русские преследовали корпус Раморино по пятам, и это отличное, недавно победоносное соединение оказалось измотано, а его боевой дух упал без всякого поражения. Еще состоялось несколько арьергардных боев — 15-го у Ополе и Юзефува, 16-го у Рахува и Косина — но нигде поляки не пытались сражаться в полную силу.

От Замостья во фланг полякам двинулся генерал Рот с 10 батальонами и 16 эскадронами, отрезая им последний путь; надежда найти мост через Вислу у Завихоста не оправдалась. В ночь на 17 сентября корпус Раморино перешел у Хваловице на австрийскую территорию, где был разоружен. К тому моменту в нем насчитывалось еще 15 тысяч солдат и офицеров при 40 орудиях. Это постыдное бегство навсегда останется пятном на польской военной славе. Общие потери Розена во время преследования составили около 500 человек.

Раморино действовал совершенно безответственно. Сначала он удалился от Варшавы так далеко, что дал русским возможность штурмовать столицу. Затем он ради партии эгоистичных дворян отказался подчиняться своему командующему и систематически погубил свое войско позорным отступлением, хотя имел превосходство в силах над Розеном. Ни у Подгужице, ни у Завихоста он не предпринял энергичных усилий для переправы через Вислу; он не установил контакт с генералом Розицким, находившимся на левом берегу и способном подготовить такую переправу. Численное превосходство русских оказалось обеспечено только после прибытия Рота.

Судьба поступила с ним по справедливости. 22 мая 1849 года он был расстрелян за то, что допустил прорыв Радецкого из Павии. В тот момент он не был виновен, однако за свое позорное поведение в 1831 году точно заслуживал смерти. Военно-полевой суд в Турине отомстил за поляков 18 лет спустя!

Русские даже после захвата Варшавы были не в состоянии быстро завершить войну решающим ударом по польской армии в Мод-лине; для этого у них не хватало сил. Паскевич удачно выиграл время, ведя переговоры и одновременно окружая Модлин. На левом берегу Пален наблюдал за Модлином, имея 15,5 тысяч штыков и 5,5 тысяч сабель при 101 орудии. Между Наревом, Бугом и Вислой располагался корпус Шаховского — 14,2 тысячи штыков, 3,8 тысячи сабель и 79 орудий. Наконец, между Вкрой и Наревом находился Дохтуров с 2300 кавалеристами и четырьмя пушками. Резервом этому тонкому заслону служила гвардия в Варшаве — 15 тысяч штыков и 5 тысяч сабель.

У поляков имелось, включая гарнизон Мод-лина, 27 тысяч штыков, 6,3 тысячи сабель и 95 орудий полевой артиллерии. Их армия значительно превосходила любое из разрозненных соединений русской армии, разбросанных на большом пространстве. Энергичное командование без всякого риска могло бы двинуть польскую армию на юг. Сколь многого удалось бы достичь, если бы 20 тысяч солдат Раморино прибыли в Модлин, доведя численность армии (включая артиллеристов) до 57 тысяч! Тогда дело Польши не погибло бы, мог бы наступить настоящий перелом.

Однако для такого перелома требовались разумные люди во главе польской армии, энергичные герои, которые смогли бы повести людей за собой. В наличии же были лишь усталые и пассивные генералы, которым надоело воевать, и они всем сердцем желали окончания кампании.

Мы не будем подробно описывать агонию храброй польской армии. Ее главнокомандующим был избран Рыбинский. Последний позволил русским вовлечь себя в длительные переговоры. Несмотря на обширные познания в военном деле, он не отличался сильной волей и поэтому совершенно не подходил для командования армией в столь сложной ситуации. Русские водили его за нос, пока Рамори-но не ушел в Галицию, а затем сбросили маску и потребовали безоговорочной капитуляции.

После этого Рыбинский наконец покинул Модлин. Авангард под командованием Дембинского начал движение 21 сентября. 23 сентября вся польская армия сосредоточилась у Плоцка, во второй половине дня был готов мост через Вислу, строительство которого продолжалось 30 часов. Дембинский сразу же переправился вместе с авангардом, однако главная армия не последовала за ним. В войске начались волнения, грозившие похоронить все остатки дисциплины. В конце концов Дембинскому пришлось вернуться на правый берег. Поляки двинулись на Влоцлавек и 28 сентября подошли к этому городу. Мост удалось навести удивительно быстро, и авангард вновь перешел на левый берег. Однако Рыбинский не рисковал действовать активно. Войска были вторично отозваны на правый берег. У Влоцлавека им противостоял граф Пален — 10 800 штыков, 4550 сабель и 82 орудия. На стороне поляков все еще было численное превосходство.

29 сентября Паскевич наконец начал преследование поляков от Модлина по правому берегу. Под его командованием находились 31 тысяча штыков, 9800 сабель и 188 орудий. Крепость Модлин блокировал Головин (8800 штыков при 40 орудиях). В польской армии росло дезертирство, она двинулась через Липно и Рыпин к прусской границе и пересекла ее 5 октября у Страсбурга[13]. В армии на этот момент оставалось 20 891 человек, 95 пушек и 9284 лошади. В Модлине эта армия насчитывала еще 37 тысяч солдат и офицеров, из них шесть тысяч остались в крепости в качестве гарнизона. За время с 21 сентября по 5 октября армия потеряла 10 тысяч человек без единого боя, достойного упоминания. Она разваливалась, полностью деморализованная, без всякого участия противника, она погибла в результате бездарности и трусости своих командиров, от нехватки дисциплины и демагогической партийной борьбы.

Нам еще стоит проследить судьбу Розицкого — единственного польского генерала, который не терял надежды до последнего мгновения. 7 сентября эскадрон Розицкого атаковал русский гусарский отряд в Петркуве, перебил около полусотни гусар, взял два десятка пленных и рассеял остальных. Розицкий отправил весьма ловкого офицера в Калишское воеводство, чтобы вновь разжечь здесь огонь восстания. Этот офицер, подполковник Пиотровский, захватил город Калиш, имея 300 конников, сотню стрелков и 600 ополченцев с косами. Однако общее положение складывалось для поляков столь плачевно, что успех был более невозможен. Русские под командованием Кнорринга несколько дней спустя атаковали Калиш — согласно Мирославскому 10 сентября, согласно Смитту 13-го. Развернулся жаркий бой, который очень по-разному описан в отчетах сторон. Поляки заявляют, что отбили атаку русских, потерявших 280 убитых и раненых, и даже взяли у них два орудия. Русские утверждают, что выбили поляков из Калиша. Здесь вновь можно заметить, насколько сложно найти непредвзятую информацию о событиях 1831 года.

Как бы то ни было, русские в итоге заняли Калиш, а Пиотровский отошел к Ченстохову. Сам Розицкий 9 сентября с 5600 солдат (шесть батальонов, десять эскадронов и восемь орудий) двинулся к Казимежу. Вечером он добрался до Яновца, расположенного прямо напротив Казимежа на левом берегу Вислы. Однако атака на плацдарм у Казимежа не удалась, и следующим утром Розицкому пришлось продолжить отход, поскольку Рюдигер заходил ему в тыл со стороны Радома. Во время отхода к нему присоединилось шесть стрелковых рот.

Соединившись с войсками на плацдарме, Рюдигер атаковал поляков. После отправки 4-тысячного отряда к главной армии в Варшаву у него оставалось всего 9 тысяч солдат и офицеров. Полякам предстояло отступать по дамбе, пересекавшей болотистую долину мелкой речки. Бой начался у деревни Хотеза примерно в десяти километрах к северу от Сольца. Польский арьергард пожертвовал собой и был уничтожен русскими; потери составили 500 человек. Розицкий смог благополучно ускользнуть, но во второй половине дня русские вновь нагнали его. Состоялся второй арьергардный бой у переправы через ручей, но поляки снова смогли уйти, потеряв 150 человек. 12 сентября Рюдигер и Розицкий согласовали перемирие.

Однако эта пауза вскоре была прервана отходом Раморино по правому берегу Вислы. Рюдигер не мог позволить Раморино переправиться через Вислу и поэтому объявил о завершении перемирия. Когда Раморино ушел на австрийскую территорию, у Рюдигера появилась возможность полностью уничтожить отряд Розицкого. Для этого часть корпуса Розена была переброшена на левый берег Вислы у Завихоста — 2500 штыков, 725 сабель и 4 орудия под командованием Фези. Несмотря на это подкрепление, в распоряжении Рюдигера имелось лишь 6000 штыков, 2800 сабель и 24 пушки.

22 сентября русские начали прямо-таки образцовое преследование противника. Мы уже имели случай убедиться, что Рюдигер являлся необычайно искусным и талантливым генералом; кроме того, здесь ему помогал неутомимый Красовский. Три дня продолжалась погоня за несчастным отрядом Розицкого. Русский отряд составляли опытные ветераны, польский — молодые рекруты и осколки всевозможных соединений, а их пехота была вооружена по большей части косами.

22 сентября состоялся бой у Лагува, 24 сентября — у Скальмежа и Михалува. У Скальмежа был полностью рассеян польский отряд Каминского; совершившая это кавалерия Красовского (две тысячи сабель) преодолела за день не менее 70 километров, половину из которых следовала по пятам за поляками, уничтожая их. В тот же день был разгромлен арьергард Розицкого у Михалува.

И без того слабый отряд Розицкого был практически полностью уничтожен этим трехдневным отходом. Русское преследование оказалось образцовым; за три дня они преодолели с боями более 120 километров, взяли в плен 113 офицеров и более четырех тысяч нижних чинов. Только около 1700 человек с шестью орудиями ушли сначала на территорию Кракова, а затем в Галицию.

Война закончилась. 8 октября сдался Мод-лин с шеститысячным гарнизонов, 21 октября — Замость с четырехтысячным. Мощная попытка поляков вернуть себе свободу завершилась неудачей. Кладбищенская тишина воцарилась в Польше.

Еще никогда порабощенный народ, поднявшийся против своего угнетателя, не находился в столь выгодных условиях, как поляки в 1830 году. У них была прекрасная армия в 33 тысячи солдат и офицеров, упорядоченная администрация и полная казна. Польская армия была обучена своими же противниками и прекрасно знала все особенности вражеского войска, все его сильные и слабые стороны. В 1830 году русская ревизионная комиссия внесла в свои «конскрипционные списки» 246 тысяч молодых поляков, годных к военной службе. У восставших, таким образом, не было недостатка в людских резервах.

Если все эти ресурсы не были использованы должным образом, то повинны в том лишь вожаки восстания. Этих вожаков не следует искать среди горстки смельчаков, поднявших мятеж в Варшаве в ночь на 30 ноября. Если бы восстали только студенты, журналисты и младшие офицеры, то ни польская армия, ни чиновники не нарушили бы присягу, чтобы последовать за ними; на их сторону не встали бы дворянство и духовенство. Вероятно, тайных руководителей следует искать в высших классах польского общества. В действительности весь польский народ на протяжении многих лет тайно подготавливали к восстанию. Вне всякого сомнения, многие опытные и влиятельные поляки лишь с неохотой примкнули к мятежу. Но столь же несомненно, что весь народ жаждал стряхнуть с себя русское господство.

Однако те, кто в тайне готовил борьбу и смог застигнуть русских врасплох, должны были бы позаботиться о средствах продолжения этой борьбы не на жизнь, а на смерть. Этого сделано не было, и в результате польская революция с самого начала носила в себе зерно своей гибели. Между тем, запастись необходимыми ресурсами было легко, особенно в ситуации, когда миллионы австрийских и прусских поляков жаждали поддержать своих братьев. Вольный город Краков следовало превратить в настоящий оружейный склад, и массу оружия и боеприпасов можно было бы переправить через границу сразу же после начала восстания.

К сожалению, полякам не хватало общепризнанного лидера. Если бы у них имелась своя королевская династия, лишенная трона, ситуация выглядела бы иначе. Однако Польша была дворянской республикой с вечными распрями и противоборством партий.

Надежда на то, что российский император согласится на переговорах пожаловать полякам больше свобод, была наивной. Польским магнатам следовало понять, что есть только два пути: либо безоговорочное подчинение, либо смертельная борьба. Если эти благородные господа считали борьбу безнадежной, им следовало подавить революцию в зародыше, что было вполне в их силах. Если уж они позволили революции начаться, им следовало возглавить ее и со всей энергией взяться за усиление польской армии. На практике же польские магнаты желали восстановления «польской вольности», в которой они одни являлись господами надо всеми, но одновременно опасались мести русских и потери своих имений. В результате они постоянно колебались и закончили тем, что скомпрометировали себя в глазах русских и в то же время настроили против себя польский народ вялой поддержкой восстания.

При должной энергии и искусстве польскую полевую армию можно было бы довести зимой до 28 полков четырехбатальонного состава — 95 тысяч штыков вместо реально имевшихся 40 тысяч. Кавалерию тоже вполне реально было усилить до 132 эскадронов — 20 тысяч сабель вместо 16 тысяч. При этом осталось бы достаточно персонала для обучения новых рекрутов. Следовало немедленно организовать производство оружия, боеприпасов и пороха. С такой армией поляки смогли бы спокойно ожидать русского наступления. Русские направили в Польшу в феврале 1831 года 86 тысяч штыков и 27 тысяч сабель при 336 орудиях; эта армия шла отдельными, весьма удаленными друг от друга колоннами. Это развертывание представляло собой большую ошибку; русские начали кампанию, не сосредоточив достаточных сил и имея весьма смутное представление о противнике.

Недооценка противника всегда оборачивается тяжелыми последствиями. Это произошло и в данном случае, невзирая на исключительно неудачные действия польского командования. Русские пытались с самого начала занять своими колоннами всю Польшу, словно польской армии не существовало в природе. В результате им не удалось разгромить эту слабую армию. Если бы во главе последней стоял энергичный и умелый полководец, он смог бы уничтожить вторгшихся русских. Польские солдаты не уступали русским в храбрости и превосходили их в военной подготовке. Местность благоприятствовала полякам, и обрушившись с флангов превосходящими силами на русские колонны, они нанесли бы противнику чудовищное поражение. После победы им следовало безостановочно преследовать врага, обходить его конными отрядами и разрушать мосты на его пути. Тогда русская пехота и артиллерия оказались бы полностью уничтожены, спастись удалось бы в лучшем случае остаткам кавалерии.

После уничтожения главной армии русских вся Литва была бы открыта для польского вторжения. Слабым отрядам Шаховского и Крейца пришлось бы уйти за Неман и Буг, чтобы избежать уничтожения. На сосредоточение новой армии русским понадобилось бы не менее двух месяцев, в течение которых поляки могли бы делать все, что им заблагорассудится. По словам Мирославского, в одной только Литве можно было бы без усилий собрать 80 тысяч рекрутов. На Волыни и в Подолии против русских могли в любой момент подняться 8 тысяч егерей и 30 тысяч кавалеристов под руководством местного дворянства. В этих областях победоносных поляков встречали бы с восторгом. Таким образом польское войско удалось бы более чем удвоить. Спрогнозировать дальнейший ход войны невозможно, однако очевидно, что в таких условиях Россия в одиночку не смогла бы снова поработить восставшие провинции.

В реальности же руководство польской армии оказалось совершенно бездарным; ее организация и вооружение также являли собой печальную картину. В Литве восстание не вышло за рамки разрозненной партизанской войны, в других провинциях взбунтовались лишь отдельные дворяне. И все же России потребовались 10 месяцев и две трети своей наличной военной мощи для разгрома противника. Польская полевая армия на протяжении всей кампании насчитывала не более 80 тысяч человек. Какой оборот приняли бы события, если бы она достигла 250 тысяч?

Но достаточно об этом. У поляков отсутствовали все предпосылки для успеха. Был народ, готовый к бою, но не было оружия, а главное — желания польских магнатов вести свой народ на борьбу. Первый всплеск воодушевления пропал втуне из-за пассивности польского правительства. Оно хотело сражаться, чтобы с честью заключить мир. Ни один польский магнат не верил в возможность успеха. В таких условиях восстание не могло быть удачным.

Вернемся к реальным событиям. Уже через несколько дней после начала кампании оттепель заставила русских сменить направление удара и повернуть на шоссе Брест-Варшава. Русское командование должно было бы это предусмотреть; в результате ему пришлось совершать сложный фланговый марш. Полякам непрерывно улыбалось военное счастье; энергичное командование могло бы разбить колонну Палена у Вавера и уничтожить отряд Шаховского у Бялоленки. Однако ни того, ни другого не случилось. В свою очередь, у Грохова нерешительность Дибича спасла поляков, которые потерпели бы окончательное поражение, если бы русские с ходу пошли на штурм Праги.

Во всех сражениях этого этапа как на русской, так и на польской стороне обнаружилось полное отсутствие значимых военачальников. На наш взгляд, можно назвать только два исключения — Пронжинский и Толь, являвшиеся советниками главнокомандующих обеих сторон.

Последовала долгая пауза, выгодная полякам, которые, впрочем, не смогли ею воспользоваться, поскольку их узколобые генералы не хотели разбавлять старые опытные полки новыми рекрутами. Русские рассредоточились на большом пространстве — весьма беззаботно и легкомысленно, поскольку крупная вылазка поляков из Праги могла бы нанести им большие потери.

Тем временем Дверницкий отправился на Волынь. Он был одним из немногих польских генералов, обладавших военным талантом. Однако у него имелось слишком мало войск, и в итоге он проиграл русским под командованием необычайно искусного генерала Рюдигера. Восстание на Волыни и в Подолии в этой ситуации не смогло толком развернуться. На Украине подняла мятеж горстка польских дворян, которые были разгромлены и вынуждены спасаться бегством в Австрии вслед за Дверницким.

Дибич в конце марта готовился к тому, чтобы переправиться через Вислу выше Варшавы. Трудно поверить в серьезность этого намерения — с имеющимися силами он не смог бы штурмовать Варшаву, а коммуникации русских оказались бы опасно растянутыми. Поляки тем временем энергично атаковали корпус Розена и могли бы полностью уничтожить его, если бы Скшинецкий не опасался безо всяких на то оснований появления главных сил Дибича. В результате недостаточно энергичного преследования Розен сумел отойти, хоть и с тяжелыми потерями.

В итоге Дибич отказался от переправы и двинулся на Седльце по плохим дорогам. Тем временем поляки 10 апреля вновь атаковали Розена. Бой у Игане продемонстрировал всему миру бездарность Скшинецкого; Розен вновь смог уйти и даже удержать Седльце. За этими событиями последовала еще одна пауза; обе стороны колебались. Скшинецкому тем временем становился все более неудобен гениальный Пронжинский, командующий с неохотой выслушивал советы своего начальника штаба. Серия бессмысленных боев у Лива не принесла никаких плодов; обе армии стояли друг напротив друга, но не рисковали атаковать. Наконец Дибич решился на наступление, но поляки отошли, и русские вернулись на прежние позиции. Операции Хржановского, направленного на помощь Дверницкому, в конечном счете не принесли полякам никакой выгоды и лишь ослабили их главную армию.

Под давлением общественного мнения Скшинецкий был вынужден оставить свою пассивность и двинулся на русскую гвардию, стоявшую между Наревом и Бугом. 13 мая Дибич также перешел в наступление; ему противостояли только 11 тысяч солдат Уминского, и фельдмаршал должен был бы понять ситуацию и нанести полякам серьезное поражение. Однако этого не случилось — поляки сражались так храбро, что Дибич даже не заметил отхода их главной армии и вернулся на прежние позиции. Обе эти попытки русского наступления следует охарактеризовать как весьма вялые и непоследовательные.

Казалось, фельдмаршал бы счастлив найти предлог прервать их.

Наступление Скшинецкого на русскую гвардию удалось сохранить в тайне, и противник узнал о нем только тогда, когда над ним нависла непосредственная угроза. Казалось, поляки должны добиться большого успеха. Однако Скшинецкий вновь продемонстрировал полное отсутствие полководческих способностей, раздробив свою армию и тем самым отказавшись от численного превосходства, а затем атаковав гвардейцев фронтально. Русская гвардия даже не думала об отходе, и ее могла бы постигнуть катастрофа, если бы Скшинецкий обрушился на нее всей своей мощью. Однако польский командующий долго колебался, пока противник не начал отступать. В итоге гвардия понесла лишь небольшие потери, польская операция завершилась полной неудачей.

Дибич поздно узнал о действиях Скшинецкого и не без колебаний принял решение о наступлении. У Нура он почти смог разгромить отряд генерала Любенского; тот долго медлил с отходом, однако в конце концов смог спастись из опасной ловушки, в которую сам себя загнал. После этого Дибич установил контакт с гвардией и двинулся вперед с необычайной для себя энергией. Скшинецкий начал отступление и вновь необъяснимым образом раздробил свои силы вместо того, чтобы соединить их. В результате в сражении у Остроленки поляки потерпели ужасное поражение. Дибич не смог пожать все плоды своей победы; в качестве причины называли трудности со снабжением. Эти проблемы преследовали русских на протяжении всей кампании. Отчасти они носили объективный характер, но главной причиной было плохое состояние русской системы снабжения.

И вновь в боевых действиях наступила пауза. Военное счастье продолжало улыбаться полякам, и дивизия Гильгуда вместо того, чтобы быть разгромленной, смогла войти в Литву — хотя ее триумфальный марш был, по большому счету, всего лишь бегством. К сожалению, во главе дивизии оказался самый бездарный из польских дивизионных командиров. Поэтому операции в Литве начались весьма жалко и завершились еще более жалко. Несмотря на массу грубых ошибок, допущенных русскими, полякам в итоге пришлось уйти через прусскую границу. Помимо бездарности Гильгуда, повинны в этом еще и постоянные разногласия между польскими генералами. Литовская кампания остается одним из самых жалких эпизодов войны 1831 года.

10 июня умер Дибич, 25 июня прибыл Паскевич. За это время не произошло ровным счетом ничего. Общественное мнение вновь заставило Скшинецкого действовать, и польская армия начала наступление на Рюдигера, которое должно было завершиться уничтожением последнего. Однако благодаря неумелым действиям поляков Рюдигер не только избежал поражения, но еще и смог одержать победу.

4 июля русская армия начала свой фланговый марш. Вновь благодаря неискусству польского руководства для русских все прошло как по маслу. Здесь стоит упомянуть о добрых услугах, оказанных русским Пруссией. Пруссия поставляла не только материал для строительства моста, но и все продовольствие, в котором нуждалась русская армия. Переправа Паскевича через Вислу стала бы просто невозможной без этой поддержки.

Лишь 27 июля Паскевич начал наступление на Варшаву — не менее осторожный, чем Дибич. Поляки тем временем нанесли удар вдоль шоссе Варшава — Брест. Последовал очередной период колебаний. В начале августа у Сохачева 51,5 тысячи русских и 50 тысяч поляков стояли друг напротив друга, не рискуя атаковать.

Следующим достойным внимания эпизодом стала необъяснимая экспедиция корпуса Раморино. Возможно, на деле это была завуалированная форма отъезда из Варшавы всех аристократов, утративших власть в результате событий 15 августа. Благодаря уходу сильного корпуса русские получили шанс на успешный штурм; действия Раморино можно назвать последней причиной поражения поляков.

Русские успешно взяли Варшаву, и война на этом фактически завершилась. Бегство польских отрядов к прусским и австрийским границам не представляет большого интереса. Всего на территорию сопредельных государств перешло 50 тысяч польских солдат и офицеров с более чем 180 орудиями. Война принесла огромные потери — только в Царстве Польском население уменьшилось на 326 тысяч человек! В это число вошли, разумеется, и бежавшие за рубеж. Потери государственного имущества составили более 300 миллионов марок. Единственным результатом для поляков стало введение весьма строгого режима, безусловное подчинение власти императора.

В это тяжелое время у поляков не нашлось ни значимых государственных деятелей, ни выдающихся полководцев. Даже Пронжинский не был полководцем — гениальным начальником штаба, но лишенным силы характера, необходимой военачальнику. Во многих ситуациях он правильно понимал происходящее, но не мог добиться своего. Говорят, он сказал о себе: «Я способен командовать стотысячной армией, но неспособен привести в порядок тысячный отряд». Из числа остальных польских генералов выделяются в лучшую сторону лишь Хржановский и Дверницкий. Удачными были также действия Дембинского и Розицкого.

С русской стороны на первое место надо поставить графа Толя. Впрочем, не стоит забывать, что он почти все время выступал в роли советника главнокомандующего, и груз ответственности лежал не на его плечах. Выдающийся талант продемонстрировал Рюдигер, который в этом отношении сильно выделяется из рядов русских генералов. О гениальных стратегах в русском командовании и речи быть не может. Большинство их операций задуманы неудачно и при некотором мастерстве и некоторой энергии противника завершились бы катастрофами. В ряде случаев такие поражения действительно имели место. При этом следует подчеркнуть храбрость, выдержку, природную находчивость и неприхотливость русских солдат. Польская кавалерия по качеству превосходила русскую.

Интересно также посмотреть на процесс сосредоточения русской армии. Русские были крайне заинтересованы в том, чтобы как можно быстрее подавить восстание, но потратили на достижение этой цели почти год! Максимум сил им удалось сосредоточить к 1 сентября. На этот момент в главной армии насчитывалось (включая двигавшиеся к ней подкрепления и охрану коммуникаций) 86 тысяч человек пехоты и кавалерии. У Рюдигера в районе Радома было еще 9 тысяч, у Дохтурова в Плоцком воеводстве 1,5 тысячи, у Розена в Бресте 15 тысяч, у Пашкова под Люблином 2,5 тысячи, у Кайсарова под Замостьем 12 тысяч. В общей сложности с учетом артиллеристов это составляет 140 тысяч солдат и офицеров. Для полного счета нужно учесть войска в Литве, на Волыни, в Подолии и на Украине — максимум 60 тысяч солдат и офицеров. Итого мы получаем 200-тысячную армию — весьма скромная цифра для 60-миллионной империи.

У русских в целом насчитывалось 32 пехотных и 21 кавалерийская дивизия; из них в Польшу были направлены 22 пехотных и 15 кавалерийских — иначе говоря, все, что Россия могла собрать, не подвергая себя угрозе на других направлениях. На бумаге русская армия составляла 629 тысяч человек, но в реальности за 10 месяцев не смогла сосредоточить на театре военных действий более 200 тысяч, а в одном месте — более 78 тысяч солдат и офицеров. Это уже говорит само за себя.

Современные литовские города Укмерге, Паневежис и Расейняй.

А. К. Пузыревский (1845–1904) в 1886 г. опубликовал историю кампании 1831 года, на которую среди прочего опирается Кунц в своем исследовании.

Работа Ф. фон Смитта по истории польского восстания была переведена на русский язык и опубликована в 1863–1864 гг.

Современный регион Жемайтия в Литве.

Современный Панеряй.

Современные литовские города Каунас и Тракай.

Современный литовский город Шяуляй.

Современный литовский город Кедайняй.

Современный литовский город Куршенай.

Современные Аланта и Молетай в Литве.

Современный литовский город Швенчёнис.

Современный литовский город Меркине.

Современный польский город Червеньск.

В заключении автор подробно рассматривает гипотетические сценарии, а также во многом повторяет уже сказанное выше. Поэтому мы взяли на себя смелость значительно сократить эту часть работы при переводе, оставив лишь основные тезисы и наиболее важные соображения. — Прим. пер.