История французского королевства от восшествия на престол Франциска II и до смерти Карла IX соответствует начальному этапу вооруженного конфликта французских католиков и протестантов, получившего название Религиозных войн. Масштабное противостояние, длившееся почти сорок лет, разобщило Францию религиозно и политически, поставив ее на грань национальной катастрофы. На этом этапе пребывающие в меньшинстве гугеноты были убеждены, что смогут всю Францию обратить в свою веру и установить справедливый миропорядок. Для этого необходимо обладать властью над королем и двором, чтобы избавить юных монархов, поочередно Франциска II и Карла IX, от негативного влияния окружения, правящего за них. Но как только эта гугенотская идея начала воплощаться в жизнь, противоположная партия во главе с герцогами Гиз-Лотарингскими организовала покушение на лидера протестантов — адмирала Колиньи, что привело к жестокой и кровавой кульминации противостояния — Варфоломеевской ночи.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
1 файл pdf. Электронное издание на основе печатного издания
Соответствует бумажной книге
© Некрасов М. Ю., перевод, 2024
© Лосев П. П., дизайн обложки, 2024
© Оформление,
ООО «Издательство «Евразия», 2024
Франциск II был совершеннолетним, но пятнадцатилетний возраст, неопытность и слабость здоровья не позволяли ему отправлять власть самостоятельно. Выбор обоих людей, которым предстояло править от его имени, продиктовали симпатии его молодой жены Марии Стюарт. Племянница Гизов, она полагала, что интересы ее мужа и королевства лучше всего смогут отстаивать братья матери. Франциск Лотарингский был лучшим воином своего времени. Карл, кардинал Лотарингский, уже принимал участие в важнейших делах. Участник переговоров в Като-Камбрези, очень влиятельный член Королевского совета, он больше всех подходил для продолжения политики религиозных гонений и католических союзов, какую вдохновлял или проводил ранее.
Существовал обычай, что при каждом воцарении парламент выделял нескольких «виднейших членов», чтобы поздравить нового короля и услышать из его уст, к кому обращаться «впоследствии по делам». Франциск II «сообщил им, что нести полную ответственность за все будут оба его дяди, кардинал Лотарингский и герцог де Гиз, и повелел… повиноваться им как ему самому». Было сказано, что кардинал станет управлять финансами и государством, а герцог — командовать войсками.
Подобное делегирование не было новшеством. При Генрихе II «такая же честь была доверена» коннетаблю Монморанси. Власть, какую давали должности высших коронных сановников, коннетабля, обер-гофмейстера, адмирала, канцлера, не могла сравняться с властью, какую обеспечивала королевская милость. Король обладал всемогуществом и передавал его тому, кому хотел. Монморанси в свое время управлял королевством и руководил внешней политикой как фаворит, а не как коннетабль и обер-гофмейстер.
Выбор короля обеспечивал фавориту преобладающее влияние в Королевском совете, который был первым совещательным органом монархии и средством осуществления королевской воли. Совет мог вершить государственные и финансовые дела
Герцог де Гиз и кардинал Лотарингский были главами могущественного дома, который во Франции в начале XVI в. основал Клод, пятый сын Рене II, герцога Лотарингского. Этот младший сын в семье, наследник отцовских доменов в королевстве, граф де Гиз, д’Омаль, барон де Жуанвиль, де Сабле, де Майенн и сеньор других земель, «расположенных… во Франции, Нормандии, Пикардии, Фландрии, Эно и в других местах», повысил свой статус феодального сеньора и иностранного принца благодаря военным подвигам. Франциск I поочередно назначил его на посты губернатора Шампани и губернатора Бургундии, сделал великим ловчим и первым камергером. Благодаря браку с Антуанеттой де Бурбон он породнился с королевской фамилией. Его возвели в пэры Франции — до него такую честь могли оказывать только принцам крови.
В 1550 г. он умер. Он оставил шесть сыновей, приобретавших всё новые должности, чины, пенсии. Старший, Франциск Лотарингский, возведенный при жизни отца в герцоги и пэры, занимал пост губернатора Дофине и стал великим камергером. Он женился на Анне д’Эсте, дочери герцога Феррарского и внучке Людовика XII. Отозванный из Италии после катастрофы при Сен-Кантене, он был назначен генерал-лейтенантом королевских войск на всей территории французской монархии с полномочиями вице-короля. Другой сын, Клод, маркиз де Майенн, был герцогом д’Омалем, великим ловчим, губернатором Бургундии. Еще одного, Франциска, великого приора Мальтийского ордена и генерала галер, на последней должности сменил его брат Рене, маркиз д’Эльбёф.
Защита церкви была для этой младшей ветви Лотарингского дома не менее выгодна, чем государственная служба. Еще в начале Реформации основатель дома Гизов снискал признательность католиков пылким рвением, когда примчался навстречу отрядам эльзасских крестьян, которых идеи религиозной и социальной реформы заставили отправиться в путь и которые попытались продолжить свою подрывную пропаганду за Вогезами, и 17 мая 1525 г. истребил их под Саверном. В результате к этому поборнику веры проявляли интерес папы. Его брат Жан, ставший в двадцать лет кардиналом, реально или номинально занимал дюжину архиепископских и епископских кафедр и посты аббатов многих монастырей.
После смерти этого кардинала в 1550 г. его богатое церковное наследство почти целиком попало в руки племянников, служивших церкви. Людовик де Гиз был епископом, архиепископом, кардиналом, аббатом обители Сен-Виктор-ле-Пари и имел другие завидные бенефиции. Но лучшую часть приобрел Карл, кардинал Лотарингский: архиепископ Реймсский в четырнадцать лет, аббат Сен-Дени, Клюни, Мармутье-ле-Тур, Фекана и т. д., он получал от своих бенефициев около трехсот тысяч ливров дохода. Лотарингцев, уже могущественных благодаря службе, должностям, происхождению, месту в церкви и в государстве, воцарение Франциска II выдвинуло в первый ряд. Если прежде они делили власть с другими фаворитами, на сей раз они твердо рассчитывали управлять сами и оттеснять любого соперника.
Как только Генрих II скончался, они поспешили отвести нового короля в Лувр. Коннетабль Монморанси был оставлен в Турнельском дворце, чтобы провести ночь с телом повелителя и погрузиться в траур о своем фаворе. Вдовствующая королева Екатерина Медичи, которую никто не подозревал в осторожном честолюбии, подавила свою скорбь, чтобы последовать за Франциском II и за партией счастливчиков.
Коннетабль, нрав которого был менее покорным, не смирился с мыслью об опале. Для Генриха II он был самым дорогим другом и самым авторитетным советником. Пост губернатора Лангедока давал ему значительную власть почти на всем Юге, от Овернских гор до Средиземного моря и от Прованса до Гиени. Его опыт и возраст внушали уважение; несмотря на свои ошибки и недостатки, он имел репутацию воина и государственного мужа. Его сыновья и Шатийоны, сыновья его сестры, разделяли и дополняли его власть: Франсуа де Монморанси, старший из детей, был губернатором Парижа и Иль-де-Франса. Один из его племянников, Колиньи, стал адмиралом Франции, другой, д’Андело, — генерал-полковником французской пехоты. Коннетабль был крупнейшим землевладельцем королевства, у него, говорят, было шестьсот фьефов. Его замок Шантийи у ворот Парижа напоминал столицу настоящего княжества, построенную из дерева и глины, населенную крестьянами и вассалами. Его герцогство Шатобриан близ Нанта тянулось от Луары до Вилены, занимая огромную территорию.
Он не черпал, как Гизы, из богатой сокровищницы церковных имуществ. Две из его дочерей стали аббатисами; один из его племянников, Оде де Шатийон, сделавшись епископом Бовезийским, оказался церковным пэром, сан которого давала эта кафедра. Но первый барон христианского мира, как называл себя Монморанси вслед за всеми предками, забыл или не пожелал ввести своих сыновей в ряды духовенства. Для достижения успеха он рассчитывал прежде всего на короля и государство.
Он считал, что ему достаточно вновь появиться при дворе, чтобы опять занять там первое место. Так что 18 июля он направился в Лувр в сопровождении сыновей и племянников, Шатийонов; он представился юному суверену и попросил милости к себе и к ним. Франциск II принял его хорошо и утвердил во всех должностях, но, добавил он, чтобы облегчить его бремя в старости, «из-за которой тот в будущем не мог бы выносить тяготы и труды» пребывания в королевской свите, он вверил управление государством кардиналу Лотарингскому и герцогу де Гизу, «дабы они принимали решение обо всем и распоряжались всем, как сочтут за благо».
Это означало бессрочную отставку. Королева-мать, у которой уволенный Монморанси думал найти какую-то поддержку или какое-то утешение, повела себя еще суровей. Она резко упрекнула его за то, что он когда-то посмел сказать: мол, из всех детей Генриха II больше всего на него похожа его внебрачная дочь Диана, вышедшая за Франсуа де Монморанси. Эти обвинения, искренние или нет, дали ей возможность осадить этого великого мастера осаживать и установить сердечное согласие с Гизами. Последние, довольные ее предупредительностью, постарались ее отблагодарить: они принесли ей в жертву Диану де Пуатье, хоть она и приходилась тещей герцогу д’Омалю, их брату. Подруга Генриха II, которая прежде царила при дворе и оставляла Екатерине только честь продолжать династию, была вынуждена вернуть драгоценности короны и принять замок Шомон взамен Шенонсо, приглянувшегося Екатерине. Канцлер Оливье, которого она в 1551 г. велела изгнать, был возвращен и получил обратно печати. Его хорошо известная честность должна была служить рекомендацией новому правительству.
Гизам, уверенным в поддержке королевы-матери и отделавшимся от Монморанси, казалось, было нечего бояться. Принцев крови, Бурбонов-Вандомов и Бурбонов-Монпансье, которым как «ближайшим к особе короля» происхождение предназначало стать советниками короны, хватало. Но посмеют ли они протестовать против выбора Франциска II и снова выдвинуть права на управление государством, на какие в периоды несовершеннолетия монархов претендовала родня французских королей? С тех пор как королевская власть тяготела к абсолютизму, она проявляла всё больше враждебности к удельным феодалам; их репутацию пятнала измена коннетабля Бурбона. Франциск I и Генрих II остерегались известности, ничем не обязанной королевской милости. Они предпочитали оказывать доверие простым дворянам, таким как Монморанси, или отпрыскам младших ветвей иностранных княжеских семейств, лотарингским Гизам, савойским Немурам, мантуанским Гонзага-Неверам, которых считали своими креатурами. Именно этим фаворитам (большинство из которых было примечательными людьми) они поручали командование армией и высшие коронные должности. Они даже возводили этих людей в достоинство герцогов и пэров, ставя на уровень принцев своей крови. Власти следовало быть не более чем выражением королевского могущества.
Таковы были если не принципы абсолютной власти, то по меньшей мере тенденции, какие она обнаруживала. Но нация еще не сложилась. Она по-прежнему чтила принцев крови как потомков Людовика Святого, возможных наследников престола, потенциальных государей. Юристы определяли их как прирожденных советников короны, знать признавала вождями. Партии, образующиеся в государстве, искали возможности ссылаться на них как на своих сторонников. Даже не имея власти, даже в опале, они могли завтра стать владыками, и, естественно, любая оппозиция прочила их себе в лидеры.
Главой Бурбонского дома и первым принцем крови был Антуан, герцог Вандомский, которого брак с Жанной д’Альбре сделал властителем королевства Наварры, графства Фуа и других земель дома Альбре. Но этот королевский титул, потешивший его тщеславие, не внушил Генриху II никакого доверия к нему. С досады или ради новых ощущений он обратился к протестантам, пропаганда которых, несмотря на гонения, уже начала воздействовать на аристократию, парламент и буржуазию. Он даже осмелился в отсутствие короля встать в ряды верующих, которые в мае 1558 г. прошли по Пре-о-Клер, распевая псалмы, и предприняли публичную манифестацию своей веры. Это была не более чем бравада, которую этот переменчивый принц долго выдерживать был неспособен; но религиозная оппозиция решила, что нашла себе вождя.
Франциск II был совершеннолетним, о регентстве речи быть не могло. Даже в случае малолетства монарха притязания принцев крови на управление государством оказались бы спорными. Но враги Гизов были заинтересованы в том, чтобы повести против дядьев королевы такую же кампанию, какую против Анны де Божё когда-то вел Людовик Орлеанский. Они подталкивали Бурбонов выразить протест против выбора юного короля и настаивать на своих правах. Антуан колебался, сознавая опасности и ответственность, связанные с такой борьбой. Его младший брат Людовик де Бурбон, принц Конде, молодой, бедный, честолюбивый, сильнее горел жаждой действовать. На одном из первых заседаний Совета он воспользовался неосторожностью новых правителей, чтобы расстроить их планы. Кардинал Лотарингский предложил принять печать, где Франциск II и Мария Стюарт титуловались бы так: «король Франции, Шотландии и Англии». Это значило бы поставить под вопрос легитимность Елизаветы, королевы Англии. Принц дал понять, насколько опасна подобная провокация[1].
Гизы приняли это к сведению и стали относиться к обоим Бурбонам как к врагам. Обязанные давать этим особам королевской крови роль в проявлениях публичной власти, они старались оставлять Бурбонам представительские задачи. Конде послали в Гент приветствовать Филиппа II, собиравшегося проехать через этот город в Испанию, и поклясться от имени нового короля сохранять в силе договор в Като-Камбрези. Кардинал выделил ему на эту почетную миссию всего тысячу экю. Это значило поставить его перед выбором — разориться или опозорить себя свитой, недостойной его рода. Конде без колебаний заложил свои владения и предстал перед королем Испании со свитой и в облачении, достойными принца крови.
Антуан де Бурбон, покинув Наварру, направился ко двору. Он ехал короткими переходами, колеблясь, не приняв никаких решений и не составив плана. Протестанты и другие враги фаворитов нажимали на него, требуя открыто объявить о своей оппозиционности, но вялость делала его малопригодным для роли вождя партии. Даже поддержка, какую ему обещал коннетабль, его уговоры не внушали ему доверия: он с горечью вспоминал (и его основные советники, о которых говорили, что они продались Гизам, непрестанно напоминали ему об этом), что во время переговоров о мире в Като-Камбрези Монморанси решил не требовать от испанцев возврата части Наварры, какую те отняли в 1513 г. у дома Альбре. Чтобы растормошить его, в августе к нему в Вандом поспешили друзья; протестантская церковь Парижа, только что оформившаяся, отрядила к нему пастора Мореля. Конде, вовремя вернувшийся из Нидерландов, советовал занять твердую позицию, выдвинуть энергичные требования, при надобности взяться за оружие. Антуан де Бурбон придерживался мнения, что заботу о принятии решений следует оставить времени и обстоятельствам.
Гизы приготовились его достойно встретить. Когда он приехал в Сен-Жермен, где находился двор, они обошлись с ним как с незначительным лицом. Они не предоставили ему никакого жилища, и ему пришлось принять гостеприимство, которое из сострадания оказал ему маршал де Сент-Андре. Они не приглашали его на заседания Совета. Они забавлялись, уязвляя его, а он не смел жаловаться. Его терпимость заходила настолько далеко, что военные из его свиты, например, Ги Шабо де Жарнак, больше не веря в его фортуну, решались предлагать свою службу его врагам.
В Реймсе, где 18 сентября 1559 г. короля помазали на царство, присутствие Антуана де Бурбона только подчеркнуло триумф Лотарингцев. Первую роль в качестве архиепископа Реймсского играл кардинал; лишь его одного по особой милости Франциск II задержал у себя после пира. По случаю коронации оба Гиза получили от Франциска II значительные дары. Королю Наварры позволили лишь взимать кое-какие жалкие пошлины в своем графстве Фуа. Один из его кузенов, герцог Бур-бон-Монпансье, был вынужден пропустить вперед в церемониях Франциска Клевского, герцога Неверского, который месяцем раньше него был произведен в герцоги и пэры, словно титул, дарованный королевской милостью, следовало ценить выше привилегии по рождению. Одного из его дворян — Ансельма де Субселя, заподозренного в клевете на Гизов, в его присутствии арестовали.
Антуан вернулся в Париж, между тем как двор направился в Лотарингию. Он посетил нескольких членов парламента и, как в свое время Людовик Орлеанский, заявил им, что необходимо созвать Генеральные штаты. Но королевские чиновники не спешили принимать сторону того, кто отказался от самого себя. Чтобы довершить его поражение, Гизы при всем Совете зачитали письмо, в котором Филипп II, узнавший о притязаниях принцев крови, предлагал Екатерине свою жизнь и сорок тысяч бойцов для ее защиты от бунтовщиков и мятежников. Король Наварры увидел, как в его королевство вторгаются и как остатки земель дома Альбре занимает испанская армия. Эти земли в Пиренеях и связанный с ними королевский титул он ценил даже больше, чем Жанна д’Альбре. Не было во Франции ранга, каким бы он не был готов пожертвовать ради мирного обладания этим независимым государством. Всю жизнь он отталкивал от себя тревоги и тешился фантазиями. Он испугался вожделений Филиппа II и в то же время загорелся надеждой, что, пойдя на уступки, сумеет вернуть себе испанскую Наварру. Его наваррская политика оказала сильнейшее воздействие на внутренние дела Франции и на будущее французского протестантизма. Екатерина Медичи, знавшая, как на него повлиять, предложила ему сопроводить Елизавету Валуа в Испанию к супругу, Филиппу II. Он поспешно согласился взять на себя миссию, позволявшую ему выглядеть значительным в глазах испанцев и снискать их милость (декабрь 1559 г. — январь 1560 г.).
При всей своей несостоятельности он оставался главой партии. А ведь Гизы правили так, как будто им не было нужды ни с кем считаться. Герцог любил и привык командовать. В Совете он изъяснялся короткими фразами, словно отдавая приказы: «Таково мое мнение, и надо делать так-то и так-то». Порой он подписывал акты только именем, «Франциск», на королевский манер. Но его обходительность и воинская слава смягчали резкость этого повелительного тона. Кардинал, престиж и обаяние которого были меньше, говорил еще более высокомерно. Оба в равной мере кичились своим родом и если не подумывали объявить себя наследниками Карла Великого, в чем их обвиняли памфлетисты, то с гордостью называли себя потомками великого императора.
Одна из их первых мер как будто метила прежде всего в фаворитов Генриха II. В октябре король отменил, кассировал, аннулировал отчуждения земель из королевского домена, сделанные предшественниками. Один из людей, которым больше всех досталось от щедрот предыдущего царствования, маршал Сент-Андре, обезопасил себя от реституций, обручив дочь и единственную наследницу с сыном Франциска де Гиза. У коннетабля этого ресурса не было. Говорили даже, что у него отберут пост губернатора Лангедока. Ему пришлось уступить должность обер-гофмейстера в обмен на чин маршала Франции для старшего сына. Гизы атаковали его даже как крупного землевладельца — стали оспаривать у него графство Даммартен. На сей раз коннетабль потерял терпение: он ворвался в Даммартен, куда герцог де Гиз уже назначил своих людей, и не побоялся подтянуть несколько артиллерийских орудий для обороны. Клиентела Монморанси пока оставалась более многочисленной, чем клиентела Бурбонов. К ней принадлежало большинство знатнейших семейств чисто французского происхождения, Ла Тур д’Оверни, Ла Тремуи, Ларошфуко, Леви, Роганы. Ее набирали среди капитанов, прежде служивших под началом коннетабля или его племянников, д’Андело и Колиньи. К поддержке, какую Монморанси получал от этих союзов, он присоединял такой ресурс, как собственный опыт. Он умел доходить до предела своего права, не заходя за него; он обдумывал свои требования и действия, изображал полное уважение к воле государя и хранил вид крупного чиновника в опале, а не претендента, пребывающего начеку. Он восстановил отношения с королевой-матерью и ушел в резерв как сила, готовая по первому знаку послужить королевской власти. Эта лоялистская оппозиция, в которой было столько же расчета, сколько и привычки повиноваться, была опасной для Гизов, причем у короля и его матери она не могла вызывать подозрений. Достаточно было смены системы, чтобы вернуть Монморанси к делам, тогда как чтобы вернуть принцам крови привилегированное положение, какого требовали их сторонники, нужна была чуть ли не революция.
При таком количестве врагов Гизы должны были бы по меньшей мере заручиться поддержкой со стороны военных. Защитник Меца, завоеватель Кале внушал солдатам симпатии, какие сохранять было нетрудно. Его приход к власти они приняли с энтузиазмом. Все кричали «Да здравствует Гиз!». Увы, новое правительство столкнулось с финансовыми трудностями и было вынуждено экономить. Надо было гасить долги предыдущего царствования и расформировывать войска, которые высвободил мир, подписанный в Като-Камбрези. 14 июля 1559 г. королевский ордонанс предписал сократить численность армии. Огромное количество солдат и капитанов оказалось без дела, а некоторые и без средств. Привыкшие жить войной, они поспешили в Фонтенбло, где находился двор, чтобы добиться своего сохранения в кадровом составе, пенсий, даров. Эта масса просителей заполонила замок. Они настырно требовали, клялись и божились. «Словно бы за легкую рану, полученную от аркебузной пули, за мелкую оказанную услугу король должен был осыпать их золотом». Герцог, знакомый с нравами и обычаями этих людей и ценивший их ремесло, вникал в их жалобы, извинялся за бедность короля, призывал их к терпению и обещал позже дать им дело. Но кардинала наплыв этих озлобленных и скорых на руку просителей беспокоил. Он дважды велел объявить во всеуслышанье, чтобы они очистили помещения. И в качестве знаменательной угрозы близ замка возвели виселицу. Большинство ушло в ярости, готовые воспользоваться любой возможностью для мести.
Долго ждать им не пришлось. Протестанты восприняли смерть Генриха II как предвестие освобождения. Но у кардинала Лотарингского не было ни выгоды, ни склонности умерять суровость эдиктов. Он сохранил в силе приговор Анну дю Буру и его коллегам-магистратам, которые во время знаменитого заседания парламента, в присутствии Генриха II, осудили гонения на протестантов. Дю Бур, советник парламента в духовном сане, как клирик был сочтен наиболее виновным. Епископ Парижский, которому поручили провести над ним суд, объявил его еретиком и велел передать «светской руке». Дю Бур подал апелляцию на приговор епископа Парижского митрополиту Санса, а на приговор архиепископа Сансского, оставивший первый без изменения, — архиепископу Лионскому, примасу Галлии, и на каждое новое осуждение апеллировал как на несправедливое в Парижский парламент, который трижды заявлял, что никаких несправедливостей нет. Епископ Трегье, уполномоченный епископом Парижским, отрешил его от должностей иподьякона и дьякона, «что он воспринял с великой радостью, сказав, что тем самым его лишили знака зверя, о котором говорится в Апокалипсисе».
Курфюрст Пфальцский Фридрих III заинтересовался его участью и послал депутацию, чтобы просить о его помиловании. За него просили церкви Франции. Несколько сектантов решили за него отомстить и убили председателя Минара, наиболее страстно выступавшего против гонимых магистратов. У дю Бура случилась своя минута слабости. По просьбам друзей он, чтобы спасти себе жизнь, согласился немного отступить от своих верований, но опомнился и отправил парламенту самый недвусмысленный символ веры. Его приговорили к сожжению заживо на Гревской площади. Направляясь на казнь, он непрестанно призывал толпу к обращению в истинную веру. Его стойкость, по словам одного из очевидцев, привела к протестантизму больше молодых людей из коллегий, чем все книги Кальвина. Последние слова, произнесенные им, были еще одним свидетельством его веры в благодать, действенную в высшей степени: «Боже мой, не оставь меня, чтобы и я тебя не оставил» (23 декабря 1559 г.).
Судьи приняли тайное решение, что он будет удавлен, прежде чем ощутит огонь. Они не хотели применять жестоких мер к другим обвиняемым магистратам, которые были оправданы или приговорены к нескольким месяцам отрешения от должности. Но в отношении протестантской массы они не проявили такой же снисходительности. Приходские священники требовали от верующих под страхом отлучения выдавать знакомых им еретиков. Во многих кварталах Парижа и в Сен-Жерменском предместье, известном как «маленькая Женева», были устроены полицейские облавы, подозрительные жилища обыскали, находившихся там людей отправили в тюрьму. Такие обыски не повсюду обходились без сопротивления и без боя. Чтобы судить этих «дурно чувствующих» верующих, парламент разделился на четыре уголовных «башенки» и, оставив разбираться с гражданскими делами вторую, Следственную палату, всецело посвятил себя задаче религиозного очищения. Эдикты делались всё более суровыми. Декларация, принятая в Вил-ле-Котре и датированная 4 сентября 1559 г., провозглашала, что дома, где происходят тайные сходки, будут снесены. Эдикт от 9 ноября приговаривал организаторов запрещенных собраний к смертной казни. Один эдикт за 1560 г. предписывал сеньорам, обладавшим высшей судебной властью, применять закон под угрозой лишения судебных прав. Комиссарам кварталов Парижа дали приказ ревностно принимать доносы и хватать тех, на кого донесли. Так образовалась настоящая гражданская инквизиция, которая опустошала тюрьмы по мере того, как они наполнялись, за счет приговоров — к изгнанию, к отправке на галеры, к смерти. Строгостями отличились также парламенты Экса и Тулузы.
Народ Парижа, далекий от того, чтобы жалеть гонимых, подключился к насилиям. Во время проповеди в рождественский пост двух присутствующих, попытавшихся прервать проповедника, зарезали на месте. Религиозную войну предвещали страшные сцены. Когда рождественской ночью протестанты ворвались в церковь в предместье Сен-Марсо и убили священника за алтарем в момент освящения облаток, католики заперли двери и при помощи дозорных солдат «быстренько» спровадили убийц на тот свет.
Пока что реформаты терпеливо сносили тюрьмы и костры[2]; они принимали наказания, какие им назначало католическое государство, и шли на смерть, не вступая в спор с властью, угнетавшей их. Это была по-настоящему евангельская стадия французской Реформации. Но при преемнике Генриха II позиция раскольников изменилась: они взялись за оружие и начали отвечать ударом на удар. К первым апостолам присоединились менее безропотные единомышленники — солдаты, дворяне, вельможи, которые, отказавшись от католической религии, не отринули классовой и родовой гордыни, воинственности профессиональных военных. Они сменили веру, не сменив душу, не стряхнув с себя ветхого человека, и «христианское и евангельское терпение было для них неприемлемым».
Реформацию, чистоту которой нарушали уже страсти этих полуобращенных, компрометировали и альянсы, какие навязывала ей ситуация. Управление Гизов, память об их иностранном происхождении, их финансовые меры, немилость, в какую они ввергли принцев крови и высших коронных сановников, толкали на сторону протестантов огромное множество новых сторонников. Тем самым приверженцами Реформации оказывались люди, все убеждения которых сводились к обиде на оскорбления или к жажде перемен. Желая того или нет, Реформация становилась прибежищем всех недовольных. Она переставала быть исключительно церковью, она становилась партией, обреченной на все сделки, какие диктовал политический интерес. Существовали государственные гугеноты, как существовали гугеноты религиозные. Столько протестантов во Франции не видели никогда. Дворянство Юго-Запада, неимущее и буйное, массами записывалось в эту политическую и религиозную оппозицию. «Не было сына доброй матери, — пишет Монлюк, — известного капитана, который не пожелал бы этого испробовать». Но эти верующие на день, которых сильней задевала тирания Лотарингцев, чем «злоупотребления папы», увлекут истинных реформатов на путь насилия и мятежа.
Последние некоторое время колебались. Это стоило им разрыва с принципами прошлого, с заповедями смирения. С другой стороны, их ожесточало преследование и соблазняли шансы, какие им сулили честолюбие принцев крови, недовольство дворянства и бедность провинций. Мнения богословов, к которым они обращались за советами, разделились. Кальвинистская церковь Страсбурга ратовала за применение силы, и один парижанин-изгнанник, юрист Отман, которому не давала покоя память о библейских побоищах, тешил себя надеждой, что всех Гизов предадут смерти и что в живых не останется ни одного потомка мужского пола этого проклятого рода; но Кальвин отвергал обращение к насилию: «Если прольется одна-единственная капля крови, кровью переполнятся реки. Лучше всем нам сто раз погибнуть, чем стать причиной того, что имена христианства и Евангелия будут так опозорены». В крайнем случае он допускал, что восстание будет легитимным, если все принцы крови и парламенты, в отсутствие Генеральных штатов, единодушно возвысят голос против правления дядьев королевы. Эта уступка открыла двери казуистам восстания, которых устраивало одобрение со стороны двух принцев крови, а позже — даже одного. Но адмирал Колиньи, который, еще открыто не заявив об этом, всем сердцем поддерживал Реформацию, вероятно, думал так же, как Кальвин. На собрании в Вандоме он не появился: сдержанность, какую он хранил во время этих первых волнений, объясняется не столько соображениями осторожности, сколько совестливостью и щепетильностью в отношении законов.
Антуан де Бурбон и принц Конде ограничивались тем, что исподтишка поощряли всех врагов Гизов. Предстояло вести борьбу за права Бурбонов, без того чтобы они сами выдвинули формальную, открытую и внятную претензию; такая двусмысленная позиция не оставляла противникам правительства иной роли, кроме роли заговорщиков. Оппозиция сложилась из таких разнородных элементов, что с самого начала имела вид, странный до крайности. Прежде чем бросить ее на соперников, Людовик де Бурбон организовал тайное следствие по их делу. Он дал «нескольким особам, известным честностью, поручение тайно и все-таки хорошо и точно расследовать» обвинения, выдвинутые против Гизов. «Сведения, собранные на основе свидетельств видных лиц, позволили обвинить оных [Гизов] в ряде преступлений, оскорбляющих величество, совокупно с бесчисленными случаями грабежа, воровства и взяточничества, затронувших не только деньги короля, но и деньги частных лиц, его подданных». «После того как эти сведения были изложены и рассмотрены в Совете принца, ввиду того что король по молодости не может осознать ущерб, нанесенный ему и всей Франции, и того менее принять в связи с ним меры, будучи окружен врагами (Гизами), остался только вопрос, как схватить Франциска, герцога де Гиза, и Карла, кардинала Лотарингского, его брата, чтобы впоследствии отдать их на суд Штатов»[3]. Перигорский дворянин Ла Реноди, в свое время осужденный Дижонским парламентом за подлог, бежавший в Женеву и обратившийся в протестантизм, с его озлобленностью изгнанника, рвением неофита и энергией, был сочтен подходящим человеком, чтобы исполнить приговор и, как говорили, «привязать колокольчик».
Ла Реноди объехал провинции и назначил людям доброй воли, ненавидящим правительство Гизов, встречу в Нанте. В феврале 1560 г. туда из всех частей королевства съехались дворяне, солдаты, простолюдины. Свадебные торжества, привлекшие в город многочисленную знать, позволили заговорщикам видеться, не вызывая подозрений. Последние претендовали на то, чтобы представлять все три сословия и быть не просто сборищем людей, объединенных общей ненавистью, а Генеральными штатами в миниатюре. Выступив перед этими мнимыми представителями народа, Ла Реноди обрушился на фаворитов, которые тиранят умы, узурпируют всю власть, даром что иностранцы, и мечтают погубить короля, королевскую семью, принцев крови и дворянство. Их надо захватить и лишить возможности наносить вред. Собрание одобрило слова Ла Реноди и утвердило полномочия, полученные им от принца Конде. Ему выделили пятьсот дворян, чтобы помочь осуществить захват, «в каковом ему не будет дозволено выходить за пределы». Все поклялись ничего не предпринимать против короля и законного устройства королевства. И, вероятно, они были искренними.
Конде по-прежнему оставался в тени. Ла Реноди набирал солдат отовсюду; он требовал от них присягать «немому капитану». Это была форма приема на военную службу, обычная у ландскнехтов Германии, которые нанимались к неизвестному командиру. Во всех провинциях королевства его помощники Кастельно, Мазер, Майе-Брезе, Коквиль без лишней огласки вербовали бойцов. Все эти вооруженные силы должны были поодиночке пробираться к Луаре. Осуществление плана было назначено на 6 марта 1560 г. Короля и его министров надеялись застать врасплох в открытом городе Блуа.
В начале февраля 1560 г. двор без опаски покинул Блуа и медленно направился в Амбуаз. Он повернул на север к Маршенуару, где юного короля, большего любителя охоты, чем было бы нужно для его здоровья, привлекал лес. Во время этого перехода Гизы и получили из Германии первое сообщение о заговоре. Оно их не насторожило. Через несколько дней это известие было подтверждено. Парижский адвокат-гугенот Дез Авенель, который поселил у себя Ла Реноди и с которым тот был откровенен, выдал заговорщиков и их планы. Гизы остались недоверчивыми: «Оценив незначительность сил тех, кого им назвали, они не могли воспринять это всерьез». Но доносчик настаивал, утверждая, что через десять-двенадцать дней всё «свершится либо провалится». Один дворянин герцога Неверского, у которого в заговоре был замешан брат, привел более конкретные подробности. Тогда кардинал испугался и предложил запереться в Амбуазе. Герцог, более невозмутимый, хотел продолжить путь до Монтуара и разведать местность. В окрестностях все было спокойно. Но из предосторожности король сократил маршрут и 22 февраля остановился в Амбуазе, замок которого был достаточно крепким, чтобы выдержать осаду.
Новое предупреждение было передано через кардинала Гранвеля, одного из главных министров Филиппа II в правительстве Нидерландов. Все эти сообщения давали понять, что движение, о котором идет речь, направлено против Гизов. Канцлер Оливье, хоть и был их креатурой, воспользовался случаем, чтобы осудить их религиозную политику. В свою очередь Колиньи, за которым послала Екатерина Медичи, чтобы он послужил советником или заложником, заявил, что за смятение в умах несут ответственность министры, и предложил приостановить гонения на протестантов, пока решение не примет церковный собор. 2 марта Совет решил простить тех из них, кто согласится в дальнейшем жить добрыми католиками, но по-прежнему применять законы по всей строгости к проповедникам, зачинщикам смут и заговорщикам. Это значило амнистию без свободы совести.
Ла Реноди и его сообщники не имели никакого основания складывать оружие. Переезд двора в Амбуаз вынуждал их только модифицировать план. Его осуществление перенесли на 16 марта, и на собрании в замке Ла-Карретьер, в шести льё от Нанта, приняли последние решения. Молодой Малиньи (Эдм де Ферьер) с полусотней человек должны были проникнуть в город и спрятаться там; тридцать заговорщиков собирались поселиться в самом замке благодаря тому, что у них там были свои люди. В назначенный день Ла Реноди, Кастельно, Мазер и пятьсот дворян, собравшись в укрепленном доме Нуазе, ворвутся в Амбуаз и займут подступы к замку. Тогда по сигналу, который с верха королевской резиденции подаст дружественная рука, бойцы, скопившиеся в лесах, поспешат на помощь осаждающим. Все вместе вышибут ворота замка, если те не распахнутся сами, и почтительно, но с позиции силы попросят короля выдать им министров и выслушать их смиренные укоризны.
Но ход событий разрушил эти планы.
Еще один предатель, Линьер, выдал Гизам последние секретные решения. После этого герцог принял свои меры. Он сменил всю стражу и составил ее из верных людей; он замуровал ворота, через которые повстанцы собирались войти в город. Верные сеньоры и капитаны были направлены в Орлеан, Блуа, Бурж, Тур, Анжер и поставлены охранять все подступы к Амбуазу. Узнав места встреч, он послал по указанным направлениям кавалерийские отряды, чтобы захватить разрозненные группы в укрытии.
Гиз, столь предусмотрительный, мог оказаться жертвой непредвиденных обстоятельств. Многие заговорщики уже проникли в окрестности Амбуаза; другие, двигаясь порознь и переодетыми по малоизвестным путям, не были замечены. Двор был встревожен и роптал; он сердился на министров за беспокойство, в каком жил с 6 марта, и за изоляцию, на какую его обрекала неопределенность. Прояснили опасность вести из Тура. Граф де Сансерр, посланный в этот город для выполнения задания, вечером 14 марта столкнулся с группой вооруженных людей во главе с капитаном Кастельно, которые вынудили его крайне спешно отступить, но воспользовались своим успехом лишь затем, чтобы скрыться и той же ночью исчезнуть.
Получив предупреждение, герцог провел многочисленные облавы в окрестностях Амбуаза. 15 марта во время одной из разведывательных вылазок герцог Немурский заметил близ Нуазе капитанов Мазера и Роне, которые поспешили укрыться в этом укрепленном доме. Он послал за подмогой и вернулся, чтобы окружить это убежище. Капитаны, ждавшие там Ла Реноди, были не в состоянии обороняться; они сдались под обещание сохранить им жизнь и свободу. Но едва они оказались в Амбуазе, их посадили в заключение.
Ла Реноди не успел подойти на помощь. Захват Нуазе, откуда должна была 16 марта начаться главная атака, окончательно расстроил его план. При виде пленников их сообщники, поселившиеся в Амбуазе, бросились в бегство. Конде, приехавший в самый день этой катастрофы, уже помышлял лишь о том, чтобы создать благоприятное впечатление, притворившись защитником замка.
Тем не менее отряды заговорщиков, выполняя приказ, в назначенный день появились под стенами, за которыми у них больше не было ни одного друга. 16 марта пешая группа вышла через леса прямо к замку. Она состояла из ремесленников. Это были безобидные и простые люди, которых увлекла мысль увидеть короля и, явившись большим сообществом, наставить его, что церковь и государство надо реформировать. Говорят, Франциск II показался им в окне, призвал их удалиться и вел дать им немного денег. Они не ушли далеко и соединились с другими отрядами, с доверчивостью фанатиков ожидавшими события, благодаря которому их дело восторжествует. Если бы Ла Рош-Шандьё двигался побыстрей, это чудо могло бы и случиться. Этот капитан, вышедший из Блуа, чтобы 17 марта рано утром напасть на предместье Бонсом, задержался в пути и подошел, когда уже взошло солнце.
Звяканье доспехов выдало его отряд часовым. В замке подняли тревогу. Осаждающие, встреченные пушечными залпами, безуспешно попытались выбить ворота и ушли.
Тогда Гизы перешли в наступление. Беглецов, отставших, задержавшихся ловила кавалерия. Каждый отряд приводил по десять, пятнадцать или тридцать пленных. Среди них оказывались люди, которых накануне отпустили. Они позволяли себя хватать, как дети. Ведь они не боялись; они питали самую горделивую уверенность в конечном успехе; они охотно перечисляли силы, какими располагали, указывали количество солдат и капитанов. Они не сомневались ни в справедливости своего дела, ни в законности такой подачи прошения с оружием в руках. Все дружно говорили, что недовольны только министрами, и заявляли о верности королю. Гизов указание на них как на врагов народа крайне возмущало. Герцог добился, чтобы 17 марта 1560 г. ему вручили высшую военную власть, дав звание генерал-лейтенанта. В тот же день он согласился поставить печати на грамотах о помиловании заговорщиков, которые пообещают мирно разойтись по домам. Но признания пленных, их количество, ярость и страх снова ожесточили его. Грамоты от 22 марта исключили из амнистии всех главарей и потребовали от прево королевского дворца и всех остальных судей судить их.
19 марта в лесу, окружающем Шато-Рено, убили Ла Реноди. Из заговорщиков, которых брали в плен солдаты, одним перерезали горло на месте, других, связав им ноги и руки, бросали с моста в Луару. Герцог написал смотрителям вод и лесов, чтобы присылали всех, кто прячется в лесах. В этой охоте на людей приняло участие сельское население. Утопления, расправы без суда и следствия, убийства упрощали задачу палача. Судьям велели вершить скорый суд, и их решения исполнялись немедленно. Секретарь суда не тратил времени на то, чтобы зачитывать осужденным их приговор. Вскоре перестало хватать виселиц; грозди людей повисли на зубцах и воротах замка. Юный король, юная королева, дамы после обеда приходили развлечься этим зловещим зрелищем.
В то время как лилась кровь, протестанты в «Прошении Штатов» обнародовали оправдание своего поведения. Они запрещали себе применять силу, чтобы приблизить торжество Евангелия, но не могли проявить той же щепетильности, когда речь шла о «таком гражданском и политическом деле, как притеснение» Гизами короля, попрание «государства, законов и обычаев Франции». Это тонкое различение позволяло им как представителям политической оппозиции и защитникам традиций пойти на действие, какое они исключали для себя как христиане.
Вокруг жертв Гизов сложилась целая легенда, должно быть, не очень далекая от истины. Вот Вильмонжи, прежде чем подставить шею палачу, окунает руки в кровь собратьев и поднимает окровавленные руки к небу: «Господи, вот кровь твоих детей. Ты отомстишь за нее». Вот Кастельно торжествующе провозглашает в лицо кардиналу Лотарингскому кальвинистскую доктрину о причащении и стыдит герцога за угрозы «отрезать головы» как за недостойные принца. Вот два простых верующих: золотых дел мастер Ле Пикар и Пьер де Кампаньяк, «литератор», напоминают канцлеру Оливье о его прежних симпатиях к реформе церкви и дают ему понять, что он вошел в противоречие с собственным прошлым. Вот плачевная кончина канцлера, умирающего в исступлении и отчаянии: «О! О! Кардинал, ты нас обрек на общее проклятие». Замешательство судей, угрызения совести у их главы, победоносные жесты и реплики обвиняемых и их стойкость ассоциируются с судами над первыми христианами, и побежденные обретают ореол мучеников.
Вслед за капитанами и «простаками» Гизы хотели бы схватить и вдохновителя всех этих движений. Они не могли поверить, что люди из низов подняли оружие против королевской власти, чтобы отомстить за собственные обиды. Признания пленных, сделанные под пыткой, компрометировали принца Конде; по настоянию Гизов был отдан приказ, запрещающий ему покидать двор без дозволения короля. Других доказательств его причастности к заговору, кроме признаний малозначительных соучастников, не было. Этого было недостаточно, чтобы уличить принца крови, но по его адресу не жалели намеков и с ним обращались как с подозрительным; Ла Трусс, прево королевского дворца, обыскал его сундуки. Конде открыто посетовал на недоверие, проявляемое в его отношении. Он попросил о возможности очиститься от подозрений, тяготеющих над ним. По его просьбе король созвал вельмож, рыцарей Ордена, членов Тайного совета, чтобы выслушать его оправдание. Принц дерзко предложил вызвать на поединок любого, кто захочет его обвинить, великодушно добавив, что в этих обстоятельствах готов забыть о своем статусе принца крови. Может быть, это проявление отваги впечатлило герцога де Гиза? Он решительно предложил принцу стать его секундантом, если найдутся люди, достаточно смелые, чтобы поднять перчатку. Через несколько дней Конде покинул двор.
Репрессии оказалось настолько зверскими, что вызвали некоторую неловкость даже в победившей партии. Сложилось мнение, что Гизы просто мстили за личную обиду: все заговорщики, даже под пыткой, упорно настаивали, что недовольны только ими и что особа короля им дорога и священна. Коннетабль, которому поручили составить отчет об Амбуазской смуте для Парижского парламента, в рассказ о событиях искусно вплел коварнопростодушные рассуждения, сводившие посягательство на королевское величество к заговору, устроенному простолюдинами против его главных служителей и министров. В этом состояла тактика оппозиции — говорить или внушать, что единственной причиной возмущения была политика Лотарингцев.
Королева-мать была вполне склонна этому верить. Она решительно находила, что фавориты очень мало с ней считаются. И потом, их пристрастное и жестокое управление претило ее натуре, которую долгие годы попустительства сделали гибкой и готовой к компромиссам. Поскольку возникла потребность в разрядке, Екатерина увидела в ней повод обнаружить свою волю. 1 апреля 1560 г. она продвинула в канцлеры Мишеля де Лопиталя, с самыми чистыми намерениями грезившего о всеобщем примирении[4]. Гизы допустили эту попытку перехода к умеренной политике, не складывая оружия и не прекращая следить за врагами. Екатерина стремилась собрать побольше сведений. Она отправила Колиньи провести опрос в Нормандии; она заигрывала с членами семьи Монморанси; она послала за Ренье де ла Планшем, приближенным старшего сына коннетабля, и расспросила его о причинах смут. Она поддерживала негласные связи даже с реформатами. Она очень хотела побеседовать с каким-нибудь пастором, лучше всего с Ла Рош-Шандьё, дворянином по рождению. Турская церковь не хотела рисковать жизнью своего пастора Шарля Дальбиака, прозванного Дюплесси, но составила политико-религиозную справку, которую некий Ле Камю, сын скорняка королевы-матери, взялся передать последней. За чтением этого текста ее застала Мария Стюарт; Екатерина не была храброй, она отдала записку и назвала имя того, кто ее принес. Герцог де Гиз вызвал его и допросил об Амбуазском заговоре. Ле Камю смело заявил, что этот заговор произошел по вине министров. «Тогда герцог де Гиз, безмерно разгневавшись, сказал оному Камю, что тот солгал и подлый негодяй… и, подняв руки как одержимый, создал впечатление, что хочет его оскорбить». Перед такими приступами ярости Екатерина пасовала. И, чтобы верней выказать покорность, она предала Ренье де ла Планша, как раньше выдала Ле Камю.
Новый канцлер Мишель де Лопиталь еще не дал возможности себя узнать. Бывший советник Парижского парламента (1537–1553), больше занимавшийся развитием своего ума, чем судебной практикой, он был замечен сестрой Генриха II Маргаритой Французской, ученой и доброй принцессой, которая назначила его председателем своего Совета и канцлером своего герцогства Берри. Он также очень понравился кардиналу Лотарингскому и по рекомендации последнего был в 1553 г. сделан докладчиком прошений. С этой должности, приблизившей его ко двору, началась его карьера. Став первым председателем Счетной палаты, удостоенный в этом качестве похвал за строгий контроль над управлением финансами, по восшествии на трон Франциска II он был введен в Тайный совет по протекции канцлера Оливье и Гизов. Из признательности он воспел в латинских стихах славу герцога, а также красноречие и доброе сердце кардинала. Недовольные считали его человеком Гизов. Но, «едва он был введен в должность», он пообещал «идти как политический деятель прямым путем и не покровительствовать ни одним и ни другим, а служить королю и своему отечеству»[5]. Однако он воздерживался от того, чтобы возражать Лотарингцам и открыто им противиться. Этот честный человек был ловким человеком. Он вел себя настолько осторожно, что ввел министров в заблуждение относительно своих намерений. Иллюзия его состояла в том, что он верил (и кто бы не хотел, чтобы он был прав?), будто в этом разгуле террора есть место режиму терпимости, мудрости и здравого смысла. Содержание Роморантенского эдикта (май 1560 г.), который не был его творением, но был проникнут его духом, можно свести к нескольким словам: суд за преступление ереси он возложил на епископов, наказание за собрания и тайные сборища — на гражданских и уголовных судей. Это была первая попытка, столь смелая, сколь она могла быть таковой на следующий день после Амбуазского заговора: разделить духовное и светское, религию и поддержание порядка в королевстве. Преследования ослабли; протестанты, задержанные за религиозную принадлежность, были освобождены.
Более сговорчивыми Гизов сделали шотландские события. Их сестра Мария Лотарингская, которая, слушаясь их советов, порвала с лордами-протестантами и перешла к политике принуждения, справилась с восстанием только при помощи французских войск. В июле 1559 г. побежденные позвали на помощь англичан. Елизавета не простила Марии Стюарт притязаний на корону Англии; ей было выгодно поощрять смуты и поддерживать повстанцев в Шотландии. В январе-апреле 1560 г. английский флот и английская армия блокировали в Лите отряды, какие ранее прислал герцог де Гиз, и обеспечили победу протестантской партии. 11 июня Мария Лотарингская умерла. Победа Елизаветы придала смелости французской оппозиции. Ромо-рантенский эдикт не успокоил страсти; реформаты поносили в своих памфлетах Гизов, произносили проповеди и собирались в вооруженные отряды, несмотря на ордонансы. По Провансу, Дофине, Гиени рыскали банды. Последовав советам Колиньи, королева-мать организовала собрание видных особ в Фонтенбло, чтобы обсудить насущные нужды. Это было не столько собрание нотаблей, сколько нечто вроде расширенного Совета, куда король помимо своих обычных советников пригласил принцев, высших коронных сановников и рыцарей Ордена (святого Михаила).
Оно открылось 21 августа 1560 г. Король и королева-мать призвали присутствующих высказывать свои мнения с полной откровенностью. Поднялся адмирал и, поклонившись королю, представил ему прошение «бедных христиан» Нормандии, которые в почтительных выражениях просили прекращения гонений и права возвести храм. Екатерине он передал другое прошение, написанное благочестивым стилем и языком реформатов, с очень дерзкими требованиями, словно написанное союзнице, авторы которого умоляли эту новую Есфирь проявить жалость к народу Божию и «изгнать все заблуждения и злоупотребления», мешающие воцариться Иисусу Христу. Выступление адмирала выдвинуло на первый план религиозный вопрос, но по сути собрание в Фонтенбло и не было посвящено ничему другому. Военное или финансовое управление Гизов, казалось, никого не заботит — рассматривалась только их религиозная политика.
Особое значение имело мнение членов Тайного совета, принадлежащих к духовному сословию. Епископ Орлеанский Морвилье, епископ Баланса Монлюк и Марийяк, архиепископ Вьеннский, единодушно возложили вину за распространение ереси на разложение католиков. Монлюк, человек светский и гуманный, падкий на новшества, как прежде был падок на мирские соблазны, противопоставил «ленивым» епископам, пылко желающим лишь сохранять доходы и скандально их расточать, «скупым, невежественным» кюре, которые все симоньяки либо набраны из епископских дворецких, более того, из «их камердинеров, поваров, цирюльников и лакеев», всему этому развращенному низшему и высшему духовенству триста-четыреста пасторов новой секты, «усердных и начитанных, очень скромных, серьезных и святых с виду, проповедующих ненависть ко всем порокам и особенно к скупости, ничуть не страшащихся потерять жизнь ради утверждения своей веры». Этих проповедников, нашедших народ без пастыря, легко признали, и их охотно слушают и слушаются. «Настолько, что не приходится удивляться, если великое множество людей восприняло эту новую доктрину». Конечно, среди них [протестантов] есть те, кто в этой перемене увидел только возможность избавиться от религиозных обрядов, обходиться без постов, есть скоромное в запретные дни и кто всегда готов с оружием в руках защищать этот неумеренный образ жизни. Но есть среди них и другие, верящие, что нашли для себя путь к спасению, и без колебаний приносящие в жертву этому верованию свои жизни и имущество. «И должен признать, что всякий раз, когда мне вспоминаются эти люди, умирающие с такой стойкостью, у меня волосы встают дыбом». Эти мученики, эти безропотные, эти смиренные заслуживают иного отношения, чем скрытые распутники, прикрывающие нечестие показным рвением в защите Реформации. Самый тяжелый приговор, какой можно вынести мирным протестантам, — изгнание. Пусть король созовет из всех провинций «множество порядочных людей», чтобы посоветоваться с ними о бедах королевства; пусть он поспособствует созыву вселенского собора, а если встретит слишком много трудностей, — поместного собора, чтобы реформировать церковь. Может быть, небесполезно было бы пригласить глав секты и поискать вместе с ними пути к примирению. В речи Монлюка содержалась вся политика Екатерины Медичи. Это была программа партии, желающей сохранить общественный порядок и дать свободу совести[6].
Архиепископ Вьеннский Марийяк в речи, превосходной по ясности, тоже указал как на средство от разложения церкви на созыв поместного собора, потому что папы до крайности неохотно созывают вселенские соборы; а как на средство от бед королевства — на созыв Генеральных штатов. В его словах как будто ничто не было направлено против Гизов, и тем не менее они чувствовали себя задетыми. Когда архиепископ привел среди прочих причин созыва Штатов аргумент, что нация получит возможность изложить свои чаяния, а государь — объяснить свое поведение и намерения, он нашел естественный повод поговорить о преимуществах, какие в этом найдут сами фавориты: «Если на первых министров короля клевещут, утверждая, что они виновники и причина всего зла, какое было и какое может произойти, что они оборачивают всё себе на пользу и извлекают частную выгоду из общего несчастья, то есть ли иное средство очистить себя от всех подозрений, чем рассказать на подобном собрании, в каком состоянии находится королевство, как им управляют». Под видом осуждения он привел мнение всех недовольных, которые возлагают всю вину на правителей и «под любым мало-мальски правдоподобным предлогом… присовокупляют к этому несметное множество измышлений, распространяя их посредством плакатов, известных пасквилей, анонимных писем и прочими окольными путями». Наконец, более чем непочтительным было обойти молчанием министров, когда архиепископ описывал короля, коего «сопровождают» ради его защиты и обороны «королева, его мать, столь великое множество принцев крови, церковное и дворянское сословия, которые все не пожалеют ничего, что у них есть, до последней капли крови ради сохранения власти короля.»[7] Это значило достаточно ясно показать Гизам, что в их службе нет необходимости.
После епископов взял слово Колиньи, решительно выбравший роль представителя протестантизма; он изложил жалобы своей партии и подверг открытой критике религиозную политику и управление Гизов. Они окружили короля новой охраной, как будто его недостаточно защищает любовь подданных. Они преследуют бедных христиан, не просящих ни о чем ином, кроме как о свободе следовать Евангелию. Адмирал молил короля удовлетворить прошение, которое представил он и которое, если надо, могло бы подписать пятьдесят тысяч человек.
Уязвленный герцог де Гиз возразил: «А насчет того, что сказали, мол, тех, кто представил вышеупомянутое прошение, найдется числом пятьдесят тысяч, или более, их секты, так король против них выставил бы миллион своей… Подданные взялись за оружие против короля; и не надо говорить, что не против оного государя, а против некоторых из его министров». Никакие соборы в мире не изменят его мнения, особенно той веры, какую он питает в таинство алтаря[8].
Кардинал Лотарингский, лучше владевший собой, поставил под сомнение мирные намерения авторов петиции и иронически спросил, не следует ли королю присоединиться к мнению таких молодцов. Он не считал, что им надо разрешать строить храмы, — хватит с них и свободы молитв и проповеди, но без оружия. Прежде чем думать о созыве собора, не стоило бы поручить епископам и кюре опрос о необходимости реформировать церковь? Он более отчетливо, чем брат, выступил за созыв Генеральных штатов. Все рыцари Ордена высказались в том же духе, что и кардинал, тем самым присоединившись к большинству.
Франциск II грамотами от последнего числа августа 1560 г. повелел, чтобы Генеральные штаты собрались в Мо 10 декабря. Каждый сенешаль и бальи должен был созвать в своем бальяже и се-нешальстве «особое собрание трех сословий подведомственной ему территории, чтобы совместно составить ремонстрации, жалобы и сетования, каковые будут предложены ему (королю) и доведены до его слуха, а также чтобы избрать нескольких лиц из своего числа и самое меньшее по одному от каждого сословия, на каковых будет возложена задача внести предложения, которые, по их представлению, будут способствовать общему благу, облегчению и отдохновению каждого».
Вопреки советам коннетабля Бурбоны в Фонтенбло не приехали. Они продолжали игру, которая им так плохо удалась в Амбуазе: они тайно поддерживали недовольство, готовые воспользоваться успехом или откреститься от неудачи. Их сторонники обрабатывали общественное мнение. По стране ходило множество книжечек, брошюр, памфлетов, авторы которых изобличали честолюбие Гизов и предавали публичному поношению их тиранию. «Письмо, отправленное Тигру Франции», — это яростный вопль, адресованный кардиналу Лотарингскому: «Бешеный тигр! Ядовитая гадюка! Гроб повапленный!.. Доколе ты будешь злоупотреблять юностью нашего короля? Неужели ты никогда не положишь конец своему безмерному честолюбию, своей лживости, своему воровству?.. Ненавистное чудище! Каждый тебя знает, каждый видит; и ты еще жив… Так убирайся! Избавь нас от своей тирании! Избегни руки палача».
Страсти, разжигаемые этими дикими призывами, бушевали. Главным образом в провинциях Юга звучали призывы к оружию, грабили церкви, совершались набеги, гугенотские отряды вступали в столкновение с королевскими войсками. В апреле Муван, которого избрали вождем шестьдесят протестантских церквей Прованса, разъезжал по сельской местности, сокрушал образа святых и отправлял предметы культа и церковные сокровища в переплавку[9]. После того как его победили и подчинили Прованс, в августе в Дофине возобновил борьбу Дюпюи-Монбрён. Антуан де Бурбон рассчитывал захватить Лион, где реформатов было много, и дать волнениям на Юго-Востоке опорный пункт и плацдарм. Молодой Малиньи, которому была поручена эта операция, тайно собрал в городе много солдат, поселив их у единоверцев. Он ждал лишь удобного момента, чтобы приступить к действию, когда получил приказы совершенно противоположного характера. Король Наварры, вновь испытав характерный для него приступ нерешительности, передал ему, чтобы выходил из игры и вел своих людей в Лимож. Малиньи решил подчиниться и столь же тайно распустить своих солдат, как собирал их. Но созданный им склад оружия был случайно обнаружен. Капитан города, получив предупреждение, с тремястами аркебузирами направился к указанному жилищу. У Малиньи там было тридцать-сорок солдат. Они сдерживали осаждающих, когда Малиньи с пятнадцатью дворянами атаковал с тыла и отбросил противника на правый берег Соны. Полуостров между Роной и Соной остался в руках реформатов, которые воспользовались своим успехом, чтобы исчезнуть (дело было 4–5 сентября 1560 г.).
Разозленные тем, что во всех заговорах обнаруживали руку одних и тех же врагов, Гизы вернулись к политике насилия. Их власть, какое-то время сдерживаемая, вновь начала усиливаться, когда Марии Стюарт показалось, что она беременна. На радостях Франциск II вернул дядьям королевы полное доверие; Екатерина Медичи, боясь восстания, сама отказалась от поползновений на оппозиционность. Филипп II, у которого она попросила поддержки, в октябре приказал герцогу Альбукерке, вице-королю испанской Наварры, мобилизовать всех боеспособных мужчин в возрасте от двадцати до шестидесяти лет.
Гизы хотели покончить со смутой. Капитуляция Лита, поражение католической партии в Шотландии, Лильбургский договор[10] от 6 июля 1560 г., по которому королевство Марии Стюарт подпадало под влияние Англии, как раз высвободили части экспедиционной армии. За счет этих старых банд и новобранцев на стороне Гизов оказались численность и сила. Они открыто обвинили Бурбонов. В сентябре Франциск II послал Крюссоля в Нерак сказать королю Наварры: ему известно, что уже шесть месяцев в разных местах производят вербовку военных и что «обвинить в этом прекрасном занятии можно только принца Конде». Он призывал Антуана де Бурбона привезти к нему брата, чтобы тот оправдался, «и могу вас заверить, что если он откажется повиноваться, я смогу очень хорошо дать понять, что я король».
Поставленный таким образом перед выбором между повиновением и бунтом, король Наварры решил подчиниться: он выехал ко двору вместе с принцем Конде. Его покорность вызвала у его сторонников и у реформатов удивление, смешанное с негодованием и презрением. Гизы, опасаясь, что в этом смирении кроется какой-нибудь подвох, приняли свои меры предосторожности. Они приказали губернаторам строже охранять крепости во время проезда принцев и пропускать их лишь с обычной свитой. По мере того как Антуан и его брат продвигались вперед, сеть королевских войск стягивалась и смыкалась позади них. Они стали пленниками, еще не добравшись до места.
В силу новых жалованных грамот от 2 октября 1560 г. Генеральные штаты, которые должны были собраться 10 декабря в Мо, созывались на тот же день в Орлеане. Говорили, что Гизы сосредоточили в этом городе больше солдат, чем понадобилось Франциску I для завоевания Пьемонта. Но эта армия была не слишком велика для выполнения плана, какой предположительно задумал кардинал Лотарингский. Возможно, он возмечтал раздавить одним махом врагов церкви и врагов Гизов, Реформацию и Бурбонов. Депутатам якобы собирались предложить подписать католический символ веры, благодаря чему можно было бы распознать лиц подозрительных, равнодушных, сомнительных. Король должен был обязать это сделать всех чиновников короны, магистратов, сеньоров, епископов, дворян, всех подданных. Любой, кто на это не согласился бы, потерял бы пост, должность, ранг, принадлежность к французам и даже жизнь. А разворачивание огромных сил достаточно ясно показывало, что у короля есть средства, чтобы добиться повиновения, что очистка совершится и будет доведена до конца и что восстановление порядка и религиозного единства будут обеспечены за счет искоренения заблудших, строптивых и мятежников.
Антуан де Бурбон и его брат ехали, чтобы отдать себя в руки этим заклятым врагам. Когда 31 октября они вступили в Орлеан, охраняемый как осажденная крепость, двор навстречу им не вышел. Они проехали между рядами солдат, осыпавших их оскорблениями и насмешками. Когда они предстали перед королем, Гизы сделали вид, что удаляются, словно бы предоставляя инициативу в принятии решений ему. Франциск II обвинил принца Конде в подготовке заговоров и приказал его арестовать. Король заточил его в доме, окна которого были забраны решетками и подступы к которому охраняла пушка.
Король Наварры остался на свободе, но за всеми его действиями следили. Его дворяне покидали его, противники над ним насмехались. Он не уступил своего места в Тайном совете. Он обхаживал Гизов, он требовал суровых кар для мятежников; этим угодничеством он хотел спасти жизнь брату. Он неотступно следовал за кардиналом Лотарингским, и Брантом заметил, что он чаще говорит с последним открыто, чем обиняками. Однажды при всем Совете он не смог сдержать душевной боли. Он напомнил об услугах, оказанных его домом, и воскликнул, что, если король так жаждал крови Бурбонов… Королева-мать резко прервала его и пообещала, что решения ее сына будет вдохновлять только чувство справедливости. Он вытер слезы и извинился за свой порыв.
Но тот, кого он хотел спасти, проявлял несговорчивость. Конде, крича на всех, на стражников и солдат, выражал ненависть к министрам. Последние после долгих колебаний поручили суд над принцем чрезвычайной комиссии, составленной из магистратов, государственных советников и рыцарей Ордена. Этот чрезвычайный суд 26 ноября вынес смертный приговор, но мнения резко разделились. Граф де Сансерр отказался подписывать этот приговор; так же поступили и другие; канцлер Лопиталь отложил всякое решение. Дело было не только в щепетильности и гуманности — фортуна Гизов уже оказалась под угрозой. Юный король умирал. Этот ребенок, больной с рождения, окончательно доконал свой организм излишествами на охоте и на супружеском ложе. 16 ноября он упал в обморок. Болезнь прогрессировала так быстро, что всякая надежда на выздоровление уже казалась утраченной. В то время как кардинал заказывал крестные ходы и молебны за исцеление больного, герцог исходил «проклятиями и богохульствами» и грозился повесить медиков.
В общей неразберихе Екатерина не потеряла голову. Конечно, именно она в свое время расставила ловушку, куда попались Бурбоны, но она умела быстро сменять лагерь. Утверждают, что Гизы предлагали ей ускорить смерть принца Конде. Это убийство поставило бы ее в зависимость от сообщников. Ее интересы диктовали ей только ограничивать притязания Антуана де Бурбона до тех пор, пока Франциск II не умрет. Поскольку ее сын Карл, будущий наследник, был несовершеннолетним, она могла обеспечить себе мирное исполнение должности регентши, только добившись отказа первого принца крови от притязаний на регентство. Закона, который бы регулировал делегирование власти в малолетство короля, не существовало; исторические прецеденты были противоречивыми. Пример Бланки Кастильской был выгодным для Екатерины Медичи, но салический закон, не допускавший женщин на престол, казалось, по аналогии исключает для них и управление страной. Регенты назначались либо волей королей, либо решением Генеральных штатов, либо даже постановлением парламента. Екатерина предпочла бы полюбовное соглашение, чем гражданскую войну или обращение к магистратам либо к депутатам трех сословий. Простодушие короля Наварры сулило ей выгодную сделку.
Чтобы внушить ему ужас, она заявила, что решила завоевать власть, даже ценой крови Бурбонов. Сочтя, что достаточно убедила его в своих преступных намерениях, 2 декабря она пригласила его к себе в кабинет; он думал, что идет на смерть. У дверей его остановила дама и шепнула на ухо, что надо на все соглашаться, иначе ему конец. Он вошел; в кабинете были герцог де Гиз и кардинал Лотарингский. Екатерина суровым тоном напомнила о заговорах Бурбонов. Отпираться было бессмысленно — доказательств хватало в изобилии. Из-за этих провинностей Антуан лишался прав на управление королевством, на какие он мог бы претендовать. Король Наварры, заявив о своей невиновности, сказал, что охотно отказывается от притязаний на регентство. Королева приняла это заявление к сведению и обещала взамен, «что он будет королевским наместником во Франции… и что ни одного повеления не будет делаться без ведома его и других принцев крови». Обеспечив таким образом будущее, она пожелала начать свое правление с примирения партий. Беззастенчиво, в то время как ее сын умирал, она приписала арест Конде ему и только ему одному, сняв всякую ответственность с фаворитов. Король Наварры принял и это объяснение и заключил мир с Гизами. Одураченный комедией, которую разыграла Екатерина, трепеща за жизнь брата и за свою жизнь, он упустил случай, представлявшийся ему, и оставил судьбу своей партии в чужих руках[11].
Через три дня, 5 декабря 1560 г., Франциск II испустил дух, Гизы покинули власть, и руководство делами взяла на себя Екатерина Медичи.
Екатерина Медичи, мать малолетнего короля Карла IX, начала свое регентство в атмосфере брожения, тревог и надежд, которые вызвало падение Гизов и новое возвышение Бурбонов. Протестанты и католики задавались вопросом, какую политику она поведет. Событиям во Франции, где в игре участвовали важнейшие религиозные интересы, что должно было иметь международные последствия, не меньше внимания уделяли и великие державы. Власть Лотарингцев вызвала раздражение общества; необходимость реформировать церковь признавали почти все. Выступать против католичества побуждали злоупотребления католиков, насилия, какие совершали его вожди, и стремление к переменам. Что станется с католичеством, если королева-мать поддержит новаторов?
В 1560 г. ей был сорок один год. Несмотря на девять беременностей, зрелый возраст и полноту, она осталась очень подвижной, много ездила верхом, много ходила и много ела. Ее сложение когда-то было красивым и кожа еще была нежной, но со своими большими глазами навыкате и выпуклым лбом, напоминавшим лоб ее двоюродного деда, папы Льва Х, она никогда не казалась миловидной.
Любовь к искусствам, великолепию и пышности, как и ум делали ее типичной Медичи. Но чтобы считать ее способной играть первую роль, оснований было мало. Она никогда не пыталась оспаривать мужа у Дианы де Пуатье, которая была на девятнадцать лет старше нее, она с недостойной покорностью смирилась с этим разделом. Может быть, она считала себя достаточно счастливой уже потому, что ее пригласили на французский престол. Кроме того, в течение десяти первых лет брака бесплодие, грозившее ей разводом и низложением, приводило ее в отчаяние.
Среди тех, кто знал о ее страданиях, были приверженцы новой религии, убеждавшие ее обратиться к Богу. Она воззвала к нему в своей беде:
Через некоторое время, в 1544 г., у нее родился первый ребенок. Протестанты полагали, что она навсегда сохранит им признательность[12].
Став королевой, она с некоторым раздражением обнаружила, что Генрих II во время знаменитого «австразийского» похода 1552 г. не назначил ее полномочной регентшей. Она отказалась регистрировать королевскую декларацию в парламенте, потому что, по ее словам, это скорей приуменьшило бы, чем приумножило «власть, какую каждый признает за нею». Она взяла дела в свои руки и занялась решением самых трудных административных задач. Как она писала коннетаблю, она оценила «положение и бремя интенданта» и льстила себя тем, что «превзошла» это ремесло.
После поражения при Сен-Кантене она сделалась еще полезней. Взявшись собирать новое войско, Генрих II послал ее в Париж просить денежную помощь. Она пришла в ратушу, где собрались делегаты парламента, представители муниципальной власти и видные горожане. Она с таким напором говорила о государственной необходимости, что ассамблея без прений выделила ей триста тысяч ливров.
Но эти редкие проявления ее интеллекта и активности стойкого впечатления не оставили. Для массы народа Екатерина оставалась безропотной и неприметной супругой.
При регентше собрались Генеральные штаты, избранные при Франциске II после полувека абсолютизма.
На Генеральные штаты 1484 г.[13] депутатов трех сословий почти повсюду выбирали сообща избиратели всех трех сословий, но в 1560 г. духовенство, дворянство и третье сословие были настолько расколоты отношением к политическим и религиозным вопросам, что провели свои выборы по отдельности.
Церковные избирательные округа в 1560 г. очень различались по характеру и размерам: тут округом служил бальяж, там епархия, в других местах — губернаторство, или город, или область, или церковная провинция. Что касается депутатов от светских сословий, они назначались по бальяжам или сенешальствам. Однако у города Парижа было представительство, отдельное от представительства Парижского превотства, приравненного к бальяжу.
В некоторых землях, где существовали местные Штаты, последние сами претендовали на назначение депутатов, но королевская власть не доверяла этим собраниям, на которые имела мало возможности влиять. Кардинал Лотарингский ответил герцогу д’Омалю, губернатору Бургундии, что в последней, как и в других местах, выборы должны производиться в бальяжах, «чтобы местные жители могли уделить больше внимания своим делам и лучше выразить свои чаяния».
Если в том, что крестьяне (все крестьяне) в 1484 г. голосовали, уверенности нет, то их участие в выборах 1560 г. не вызывает сомнения. Это нововведение (если оно было нововведением) вызвало столь мало шума, что современники не упоминают его ни словом. Тем не менее в его результате среди депутатов третьего сословия сильно вырос процент королевских чиновников. В то время как города делегировали по преимуществу консулов и эшевенов, села, естественно, выбирали судейских и финансистов, с которыми имели дело.
Гизы, во время выборов (октябрь-ноябрь 1560 г.) еще находившиеся у власти, советовали своим наместникам не спускать глаз с «реликтов» Амбуазского заговора, а магистратам — контролировать собрания избирателей. Религиозный вопрос они запрещали даже обсуждать. Но люди были слишком возбуждены, чтобы позволить себя запугать, а там, где у правительства почти не было солдат, его влияние оставалось слабым. Провинции Юга и Запада, обработанные кальвинистскими проповедниками, Гиень, губернатором которой был король Наварры, по преимуществу проголосовали за сторонников принцев крови и церковной реформы. Даже в долине Луары и совсем рядом с двором оппозиционеры говорили в полный голос. Они как будто нападали только на злоупотребления духовенства, но Гизы так тесно связали свое дело с делом церкви, что испытывали чувство, будто метят в них.
Собрание дворянства Эльзаса позволило пастору Шарлю Дальбиаку по прозвищу Дюплесси изложить символ веры протестантских церквей и рассказать, как римская церковь «околдовала все христианство». Гримоде, королевский адвокат в президиальном суде Анжера, на собрании третьего сословия был еще более резок:
Нынешние священники богаты мирскими благами, бедны благами духовными, день и ночь проводят в наслаждениях… симоньяки. И чтобы оценить их жадность, какой они неприметно замарали священнический сан, [надо знать, что] ребенка не крестят без денег;.мужчина и женщина не могут сыграть свадьбу, не дав денег. «Священники» продают народу прощения и отпущения грехов; не возносят молитв в храме Божьем без денег. не позволяют хоронить покойников, не заплатив за вскрытие почвы. они обратили благочестивые дела в источник грязного дохода; из отправления таинств они сделали склад и торговую лавку.
Гримоде, враг духовенства, не был врагом католического единства. Он различал в религии две стороны: с одной — таинства и духовное, с другой — поддержание дисциплины и порядка в среде священников. Он говорил, что устанавливать догму надлежит общему и вселенскому собору, «общему собранию всех христиан, а не только епископов»:
Ведь если споры о таинствах будут происходить на поместном соборе, в христианском мире возникнет столько мнений и сект, сколько в нем королевств и провинций.
Но поддерживать порядок в отправлении культа надлежит королю:
Ему велено в семнадцатой (главе) Второзакония брать и читать книгу закона Божия… чтобы хранить его, велеть беречь и чтобы карать тех, кто согрешит против оного. Сами клирики пишут, что король при таком и столь смрадном разложении нравов служителей церкви и из-за их небрежения должен извлечь свой нож правосудия, чтобы резать и иссекать то, что дурно. А ведь присмотревшись, мы обнаружим, что исток и источник всех зол — это богатства, благочестиво приобретенные церковью. Когда эта причина церковных грехов будет устранена, служители культа возвратятся к изначальному свету знания, образованности, целомудрия и чистоты жизни.
Иногда волнение перехлестывало за пределы избирательного корпуса, столь немногочисленного в городах. В Блуа простой народ не пожалел сил, чтобы выбить двери зала, где Жан Базен, королевский прокурор в превотстве и враг Гизов, выступал перед судьями, эшевенами и буржуа, собравшимися в ратуше на ассамблею третьего сословия. Базену пришлось повторно начать речь перед более чем полутора тысячами слушателей.
Светские сословия почти везде выказывали враждебность к духовенству, а то и симпатию к Реформации.
Екатерина Медичи могла опасаться, что такие настроения обратятся против нее. Антуан де Бурбон своими правами пожертвовал, но примут ли эту сделку Генеральные штаты? Избранники от светских сословий, особенно из бальяжей Аквитании, заявляли, что со смертью Франциска II их полномочия истекли. Их назначили для обсуждения бед королевства; воцарение нового короля поставило вопрос, решать который им не поручалось, — организацию правительства. У некоторых такая щепетильность была искренней, у других прикрывала намерения, связанные с неприязнью к регентше. Друзья Бурбонов и сторонники Реформации видели, что слабость короля Наварры лишает их возможности создать правительство, где верховодили бы они. Они рассчитывали на новые выборы, чтобы получить большинство, враждебное римской церкви и решительно настроенное сделать Антуана де Бурбона регентом даже вопреки его желанию. Эти расчеты не укрылись от Екатерины, боявшейся, что новая ассамблея ограничит ее полномочия опекой над детьми. Но Антуан де Бурбон не поддержал ходатайства обоих сословий, а Частный совет провозгласил, что королевский сан не умирает. Через несколько дней, 21 декабря 1560 г., Совет установил форму и способ рассмотрения дел в период несовершеннолетия Карла IX и разделил полномочия между королевой-матерью и первым принцем крови.
Губернаторы провинций, коменданты пограничных крепостей королевства, имеющие дело с двором «ввиду занимаемых ими должностей и своего вооружения», сначала должны будут обращаться к королю Наварры, а королева-мать на основе его доклада будет приказывать им, «согласно мнению своего Совета», что необходимо делать. Письма и депеши этих самых губернаторов и комендантов будут посылаться королеве-матери, которая будет передавать их королю Наварры и, сообразуясь с его мнением и мнением Совета, принимать решения. Все вопросы, касающиеся правосудия, финансов и поддержания порядка в королевстве, должны будут обсуждаться и решаться в Тайном совете, «в присутствии оной королевы, когда она на то соблаговолит, в противном случае ей будет после подаваться доклад об этом». В утреннем Узком, или Деловом, совете она велит зачитывать себе королевские грамоты, прежде чем король, ее сын, подпишет их. Статс-секретари получили приказ передавать ей, «отнюдь не вскрывая», пакеты, получаемые ими из королевства и из-за границы, и она будет знакомиться с их содержанием сама, прежде чем отдавать их для прочтения «Деловому совету в полном составе». Ответы короля будет сопровождать письмо его матери. Король Наварры, таким образом, довольствовался малым: почти единственная обязанность, которая у него осталась, — это «докладывать» королеве-матери о военных делах. Екатерина имела основания 19 декабря 1560 г. писать дочери, королеве Испании, что он очень послушен и не имеет никакого права приказывать, кроме того, которое соблаговолила передать ему она.
Регентша и ее советники были склонны к терпимости. Речь, которую при открытии Штатов 13 декабря 1560 г. произнес канцлер Мишель де Ло-питаль, была манифестом новой политики. Три сословия, сказал он, были созваны, чтобы найти средства против расколов в королевстве. Страна волнуется, и почему? Принцы, сеньоры недовольны. Но каких благ и званий их лишили? А с другой стороны, разве король не волен в своих милостях? Нет, настоящая причина возмущений — религия. Хотя признак истинно христианской души — кротость, надо признать, что добрые или дурные верования возбуждают самые пламенные страсти. «Надеяться на мир, спокойствие и дружбу меж людьми, исповедующими разные религии, — безумие». Общность на основе веры сильней, чем кровные узы или общность на основе происхождения. «Сегодня мы проводим опыт и видим, что француз и англичанин, принадлежащие к одной и той же религии, питают друг в отношении друга больше любви и дружбы, чем два гражданина одного и того же города, подданные одного и того же государя, которые исповедуют разные религии».
Канцлер ясно показал, как религиозные страсти опасны для порядка, а прозелитизм — для идеи отечества. Однако он не сделал из этого, как рьяные католики, вывод, что раскольников надо уничтожить. На основе этой констатации он преподал урок обеим партиям. Тем, кто любил новшества, он рекомендовал спокойствие и размышление: на чем остановится появление всё новых мнений, если каждый будет волен выбирать себе доктрину? «Глядите и берегитесь, чтобы способов и манер веровать не стало столько же, сколько семейств или вождей. Пусть же они дождутся решения свободного и святого Собора». Далее он обратился к католикам. «От ножа мало толку против духа». «Нам надо прежде всего украсить себя добродетелями и добрыми нравами, а потом повести их осаду (реформатов), вооружившись милосердием, молитвами, увещаниями, словами Божьими». «Мягкость принесет больше пользы, чем строгость. Откажемся от этих дьявольских слов, от названий сторон, клик и мятежей — «лютеране», «гугеноты», «паписты»; заменим их словом «христиане».
Есть, правда, и извращенные умы, для которых религия — только повод для мятежа. В их отношении канцлер проявил беспощадность. К негодованию протестантов, он одобрил все строгие меры прежних властей. «Разве до сих пор не вели себя столь мягко, что это более походит на отеческое внушение, чем на наказание: не было ни выбитых ворот, ни разрушенных городских стен, ни сожженных домов, ни отнятых у городов вольностей, не то что у соседних государей в наше время при подобных смутах и мятежах». Король был вынужден применять силу и еще сможет это делать. Но пусть буржуа и жители городов сами возьмут на себя заботу и труд, едва кто-то в их городе взбунтуется, немедля арестовывать его и «вершить наказание сообразно эдиктам либо истреблять его, чтобы и памяти о нем не осталось». «Если есть человек зачумленный или пораженный проказой, вы его изгоняете из своего города; еще больше оснований изгонять мятежников».
Эти энергичные заявления отражают желание не столько внушить страх, сколько избежать необходимости кого-либо подавлять; еще более несправедливым будет приписывать одобрение им прошлого его угодничеству царедворца, как это сделал Теодор де Без. Лопиталь был государственным мужем. Его любят представлять простодушным и наивным человеком, верившим во всесилие добра и исходившим из этой веры в заботе о поддержании порядка. Его гуманность была не слабостью. Но, руководствуясь ею, он рисковал настроить против себя обе стороны.
В заключение он кратко изложил нужды короля, попросив для этого сироты, «на которого навалились обязанности, долги, трудности», содействия подданных.
1 января 1561 г., на втором торжественном заседании, двор выслушал ответ Штатов.
Также, в отличие от 1484 г., когда все депутаты без различия совещались вместе, в 1560 г. они даже не подумали объединиться и заседали по отдельности в трех «палатах». Отныне так повелось на всех Генеральных штатах: три сословия уже собирались вместе только на торжественные заседания, на открытие и закрытие сессий[14]. Тем не менее кардинал Лотарингский, которого духовенство избрало оратором, надеялся, что дворянство и третье сословие тоже поручат ему говорить от их имени. Но у светских сословий были веские основания выражать свои чаянья отдельно. С досады кардинал отказался выступать с речью перед королем от имени одного только духовенства. И его заменил Кентен, доктор-регент канонического права из Парижского университета.
Он говорил монотонно, без единого повышения или модуляции голоса, без единого жеста, неподвижный, полуприкрыв глаза, с остановившимся взглядом, — настоящее воплощение системы, не желающей меняться. Он похвалил короля за то, что тот созвал всех подданных, чтобы официально признать услуги, «каковые сообразно потребностям королевства» они оказывают и оказывали ему, «а также поблагодарить их, каковое желание совершенно противно и напрямую враждебно каким-то демонам, которые нашептывают государю,
Жак де Силли, барон де Рошфор, говоривший от имени дворянства, напомнил, что последнее разорили, чтобы снабдить деньгами церковь, и выразил протест против злоупотреблений церковной юстиции. Он потребовал для благородных людей свободы вероисповедания — не в качестве естественного права всякого человека, как может показаться, а в качестве привилегии для их сословия. Оратор от третьего сословия Жан Ланж, адвокат из Бордоского парламента, возвысил голос против скупости и невежества клириков.
Адмирал пожаловался королеве, что оратор от духовенства говорил о королевских подданных, требующих себе храмов, как о еретиках. Кентен был вынужден извиниться.
Три сословия проявили единство только в одном — они отказали в каких бы то ни было субсидиях. А ведь как на расходы двора, так и на нужды правительства денег не хватало. 13 января 1561 г. Лопиталь направился в монастырь Кордельеров, где заседали три сословия; он признался, что государственный долг составляет сорок три миллиона — вчетверо больше годового дохода королевства. Депутатов бедственное положение казны не тронуло. Третье сословие после десяти дней прений заявило, что не полномочно соглашаться на повышение налогов; дворянство и духовенство отказались приносить какой-либо дар. Регентша приняла решение распустить Штаты. Заключительное заседание состоялось 31 января 1561 г. Канцлер сообщил, каких жертв правительство ждало от нации. Третьему сословию следовало бы согласиться на повышение тальи на шесть лет, духовенству — выкупить для короля домены, эд и габель, в свое время отчужденные. Раз депутаты полагают, что не уполномочены голосовать за необходимые субсидии, он призвал их разъехаться по своим бальяжам для консультаций с избирателями. Он назначил им новую встречу через несколько месяцев в Мелёне, но они могли вернуться не в таком большом количестве: достаточно, чтобы каждое губернаторство прислало по одному депутату от каждого сословия, как следует проинструктированного, что он должен говорить.
Тетрадь наказов, которую королю передало третье сословие, «по политической важности, по идейному содержанию, как и по объему», как пишет Огюстен Тьерри, превосходила тетради дворянства и духовенства. Там в 354 статьях перечислялись важные реформы: «…запрет священникам получать наследство по завещаниям; сокращение количества выходных дней до воскресений и немногочисленных праздников; избрание чиновников магистратуры по конкурсу из судейского сословия, муниципальных магистратов и служащих короны; пересмотр старых законов и ордонансов и сбор тех, которые останутся, в единый корпус; судебное преследование виновников заведомых преступлений без привлечения потерпевшего; упразднение внутренних таможен и принятие единого веса и единой меры во всем королевстве; создание выборных торговых и полицейских судов; нормативный запрет рубить крупный строевой лес; ограничение сеньориальной юстиции в пользу королевской; лишение сеньориальных прав всякого дворянина, уличенного в незаконных поборах с жителей своих владений; наконец, проведение Генеральных штатов самое меньшее раз в пять лет и немедленное назначение дня и места их следующего созыва».
Реформирования духовенства требовало даже духовенство. С тех пор как конкордат предоставил королю право назначать епископов и по умолчанию оставил доходы от вакантных бенефициев за первый год
Орлеанский ордонанс, обнародованный в самый день закрытия Штатов, придал некоторым из этих пожеланий силу закона. Он умалчивал о периодичности созывов Генеральных штатов, но в одной довольно двусмысленной статье (ст. 135) как будто признавал за ними право вотировать налоги. Как и тетради наказов, он затронул все уровни администрации, от высших до низших, реформу духовенства и публикацию «альманахов и предсказаний», продажность должностей и выступающие постройки на улицах, охрану общественного порядка в королевстве и импорт парфюмерии из-за рубежа.
Он обещал со временем принять меры по экономии, каких требовали Штаты. Утверждалось, что все судейские и финансовые должности, созданные после царствования Людовика XII, будут упраздняться со смертью тех, кто их занимает, и король не станет никого назначать на эти вакансии, «пока они не сократятся до того состояния и количества, в каком находились при жизни и ко времени кончины» упомянутого короля. Далее, должности перестанут быть продажными: парламенты и верховные суды будут пополняться, как прежде, при помощи выборов. «Что касается второстепенных и низших судов, то мэры, эшевены, советники и капитулы городов будут выбирать по три самых достойных и способных кандидата, и король назначит на должность того из троих, кого сочтет нужным он». Чтобы сократить количество звеньев судебной системы, которое было одной из причин затянутости судебных процессов, король хотел, чтобы в каждом городе, где его именем вершится правосудие, «остался бы лишь суд бальи, сенешаля или другого главного судьи, подведомственного» его парламентскому суду. Низшая королевская юстиция, суды прево, вигье и т. д., должны были упраздняться по мере появления вакантных должностей.
Судьи, очень дорого заплатившие за свои должности, компенсировали затраты за счет участников судебных процессов; они взимали с тяжущихся пошлины, известные под названием магарычей (épices), и домогались подарков. Ордонанс отныне запрещал им принимать «любой дар, сколь угодно мелкий, будь то пищевой продукт или что другое, за исключением мяса дичи, добытой в лесах и на землях принцев и сеньоров, которые отдадут его». Он также запрещал им принимать жалованье или пенсии от сеньоров или дам сего королевства, брать бенефиции от своего архиепископа или епископа, подведомственных им приоров и капитулов, от всех, кто в случае судебного процесса был заинтересован снискать благоволение советника или председателя в любом парламенте.
Что касалось церковной реформы, правительство попыталось удовлетворить депутатов, не расторгая конкордата: оно пообещало обсудить вопрос аннатов с уполномоченными папы, но ордонанс временно запрещал любой вывоз золота и серебра из королевства «под видом аннатов или под иным, под страхом выплаты четырехкратного штрафа теми, кто нарушит настоящий ордонанс». Архиепископов или епископов отныне должны были избирать и назначать: архиепископов — епископы провинции и капитул архиепископской церкви, епископов — архиепископ, епископы провинции и каноники епископской церкви, «а с ними приглашенные двенадцать дворян, которые будут выбраны знатью епархии, и двенадцать видных горожан, которые тоже будут выбраны в ратуше архиепископского или епископского города». Эти выборщики, церковные и светские, «по взаимному согласованию выдвинут трех достойных особ, обладающих качествами, каких требуют святые декреты и соборы, в возрасте не менее тридцати лет», из числа которых король выберет будущего епископа или архиепископа.
Прелаты и кюре будут обязаны жить там, где служат; в каждой кафедральной или коллегиальной церкви будет выделена пребенда для доктора богословия, который будет трижды в неделю читать «публичную лекцию о Священном Писании» и проповедовать по воскресеньям и в дни официальных праздников. Другую пребенду следовало дать учителю, которому полагалось бесплатно обучать маленьких детей из города. Мужчины смогут принимать постриг только с двадцати пяти лет, а девушки — с двадцати. Прелатам, служителям церкви и кюре запрещалось требовать что-либо за отправление таинств, «однако по своему усмотрению и воле каждый сможет дать, что ему заблагорассудится».
Но провозгласить реформы было проще, чем совершить их. Правительство, терпя нужду, продолжало создавать и продавать должности, судьи — принимать магарычи и пенсии. Низшая королевская юстиция просуществовала до самой Революции. Выплата аннатов после приостановки была почти сразу возобновлена. Епископы, по-прежнему назначавшиеся королем, не жили у себя в епархиях. Через несколько лет от Орлеанского ордонанса в памяти остались только реформаторские поползновения третьего сословия и добрые намерения канцлера.
Религиозная политика правительства была воспринята с большей симпатией, чем его требования субсидий. В январе 1561 г. канцлер составил декларацию, которая останавливала гонения, излишне резко не порывая с былой нетерпимостью. Король велел выпустить на свободу тех, кто попал в заключение из-за религии, «наставив их жить в дальнейшем как католики». Это была отсрочка, позволявшая надеяться на освобождение.
После того как регентша отделалась от Генеральных штатов, ей пришлось иметь дело с вождями партий. Антуан де Бурбон стал претендовать на власть, которую уступил Екатерине.
Двор перебрался в Фонтенбло. Ключами от замка владел герцог де Гиз как обер-гофмейстер. Король Наварры потребовал, чтобы последнего удалили. Но Екатерина предполагала сталкивать Лотарингцев с Бурбонами и усиливаться благодаря их соперничеству; она отказала. Антуан заявил, что уедет сам. Он велел подготовить своих коней и мулов; его постель была свернута; за ним собрались последовать Монморанси и Шатийоны. Такое бегство знатнейших сеньоров предвещало гражданскую войну. Маленький король, вышколенный матерью, 27 февраля вызвал коннетабля, апеллировал к его преданности и велел ему не покидать себя. Старый формалист повиновался. Антуан, вынужденный ехать один, смирился и остался. Но тревога не улеглась. Екатерина не скрывала, что испытала страх. Она приложила все усилия, чтобы успокоить Антуана де Бурбона; она пообещала ему вернуть принца Конде, который вышел из тюрьмы, но жил в некоем подобии опалы. Конде, в самом деле, вновь появился при дворе; 8 марта Тайный совет объявил о его невиновности. Увы, королева выпуталась из одной трудности, только чтобы столкнуться с другой. Она признавалась, что с большим трудом «разматывает все эти веретена». От трех сословий Парижского превотства собрались выборщики, чтобы составить тетради наказов и избрать депутатов в Штаты, созываемые в Мелёне. Они высказались против всякого повышения налогов. Третье сословие составило список членов Регентского совета, не включив туда Гизов. Дворянство выдвинуло в регенты короля Наварры, а если он не согласится, готово было отдать эту власть «следующему после него».
Королева-мать приехала к королю Наварры и спросила его, одобряет ли он эту шумиху. «Он мне ответил, — написала она, — что очень рад тому, что видит, потому что благодаря этому я пойму, что ему причитается и что он сделал для меня, уступив это мне». Екатерина была не из тех женщин, какие довольствуются комплиментами. Она ответила, что не забывает его услуг, но не позволит себя ограбить. Наконец герцогиня де Монпансье, Жаклин де Лонгви, добилась, чтобы стороны пошли на компромисс. 27 марта 1561 г. Антуан де Бурбон был назначен генеральным наместником королевства и получил командование армией. Он отказался от всяких притязаний на регентство; этот отказ вместе с ним подписали и его братья. Екатерина сохранила за собой управление финансами, получение депеш, назначение на должности и пожалование бенефициев. Чтобы дать умам время успокоиться, решили отложить избрание депутатов до мая и собрать Штаты в августе, и не в Мелёне, а в Понтуазе.
Это правительство, власть которого постоянно оспаривали, должно было управлять королевством, которое становилось все более беспокойным. Екатерине было не занимать ни ловкости, ни благих намерений. Она проявила себя мудрым и рассудительным политиком. Ей можно поставить в заслугу, что она попыталась, чтобы исцелить недуги страны, прибегнуть к такому средству, как терпимость. Пусть теорию умиротворения, какую в своем уме и сердце взлелеял канцлер, она воспринимала скептически и равнодушно, но все-таки ее переписка и факты показывают, что ее главным желанием было поставить королевскую власть над партиями в качестве власти регулирующей.
Но ее добрая воля подверглась суровому испытанию. На первые же проявления терпимости католики ответили беспорядками. Священники и монахи начали проповедовать ненависть и неповиновение. В воскресенье 30 марта 1561 г. Фурнье, проповедник из церкви Сен-Северен, возмутился, что назначать на должности и даровать бенефиции может женщина, и обрушился с нападками на дом Шатийонов. В Бове 6 апреля 1561 г. народ взялся за оружие, поверив слуху, будто его епископ, кардинал де Шатийон, в самый день Пасхи давал причащение в своей епископской капелле по женевскому обряду. Пролилась кровь. В том самом Париже, на который Теодор де Без указывал как на «самый кровожадный и смертоносный из всех городов мира», 27 апреля группа реформатов решила возобновить знаменитые прогулки по Пре-о-Клер под пение псалмов. На них набросились студенты, прогнали их палками и вынудили укрыться в жилище сира де Лонжюмо. Они там укрепились и позвали на помощь единоверцев. Через два дня две тысячи студентов собрались штурмовать дом, но триста осажденных спасло вмешательство парижского прево. Король изгнал Лонжюмо, но приказал парламенту строго карать всех возмутителей спокойствия независимо от религиозной принадлежности.
Ни один эдикт не разрешал реформатам слушать проповеди и собираться днем и ночью, как они это делали. Но покровительство короля Наварры и Шатийонов и благосклонность правительства придавали им смелости на то, чтобы открыто отправлять свое богослужение. Они не отказывали себе в этом удовлетворении, какое дорого любым набожным душам, но на какое к тому же толкали оппозиционный дух и фрондерский нрав народа. В Шиноне реформаты собирались группами по четыреста-пятьсот человек, чтобы присутствовать на проповедях; в Лектуре они в последнее воскресенье июня и первое воскресенье июля 1561 г. публично и при оружии приняли причащение. На Юге, где страсти были более пылкими, они отвечали католикам ударом на удар. В Лейроле, в Сериньяке, в Браксе (Ажене) они убили кюре; они разоряли церкви. Ходил слух, что в Лионе гугенот отрубил руку священнику, несшему святые дары. В Париже им приписали намерение сорвать торжественную процессию по случаю праздника Тела Господня, праздника, в котором так ярко проявляется вера католиков в пресуществление. Встревоженная Екатерина позвала на помощь любимца парижан Франциска де Гиза, чтобы его популярность защитила ее от фанатизма одних, а его энергия — от неуемности других. Он сопровождал ее в святую святых верхом на красивом вороном коне.
Регентша, для которой сохранение порядка было важней победы католичества, решительно ступила на путь терпимости. В Фонтенбло она разрешила адмиралу, герцогине Феррарской Рене Французской и принцессе Конде превратить свои покои в места собраний и молитв. Колиньи пригласил из Женевы пастора Жана-Раймона Мерлена и на проповеди, произносившиеся в его доме, пускал дворян и простых людей. Королева по-дружески предложила Мерлену прекратить проповеди, но приказывать не стала. Поскольку придворный проповедник Монлюк был немногим более ортодоксальным, то коннетабль, возмущенный его двусмысленными проповедями, ушел слушать якобинца, проповедовавшего челяди в служебных помещениях замка. Там он встретил герцога де Гиза и маршала де Сент-Андре. Эти старые друзья договорились спасать католичество. Так 6 апреля 1561 г. возник триумвират.
Образование этой лиги еще более сблизило Екатерину с реформатской партией. Эдикт от 19 апреля предоставил всем подданным короля право свободно молиться при закрытых дверях в своих жилищах. Лопиталь послал его губернаторам прежде, чем передать на рассмотрение парламенту. Он не доверял этому суду, в котором со времен процесса Дю Бура усилилась ортодоксальная партия и который всю вину за наступление общего хаоса возлагал на Реформацию. Даже самые гуманные из его членов считали сосуществование двух религий политической аномалией и оскорблением истины. Лопиталь был не тем человеком, какой был бы нужен, чтобы успокоить тревоги и вызвать готовность сотрудничать. В отношения с судейскими он вносил жесткость, напоминавшую о его былом презрении к процедуре. Чтобы избежать ремонстраций, он предвосхитил регистрацию. Это вызвало в парламенте такое раздражение, что поставили вопрос о вызове канцлера на суд[17].
Кардинал Лотарингский тоже пытался пугать. В день помазания (15 мая 1561 г.) он увещевал Карла IX хранить католическую веру и предрек ему, что, «если он изменит мнение, это повлечет его гибель, а всякий, кто посоветует ему сменить религию, в то же время готов сорвать с его головы корону».
Королева считала, что, наоборот, толерантность укрепляет корону. Но протестанты, получив свободу совести, потребовали свободы вероисповедания. 11 июня сеньор д’Эстерне подал от имени своей партии прошение о предоставлении «храмов или других общественных мест, построенных или подлежащих постройке за их счет». К тому же во многих местах протестанты уже открыто отправляли свой культ. Получив жалобу духовенства, регентша решила посоветоваться с парламентом, пригласив на собрание также принцев и членов Тайного совета. После нескольких обсуждений (с 23 июня по 11 июля) это «большое сообщество» большинством в три голоса высказалось против всякого публичного или частного исповедания новой религии.
После этого канцлер составил июльский эдикт 1561 г., который под страхом конфискации тела и имущества запрещал частные или публичные сборища с оружием или без оружия, «где совершались бы проповедь и отправление таинств в иной форме, чем принято по обычаю в католической церкви». Таково было мнение собрания, но его смягчали положения, не позволявшие магистратам проявлять чрезмерное усердие, грозившие строгими карами авторам ложных доносов и запрещавшие «под страхом виселицы» оскорбления, посягательства с применением насилия, массовые расследования в домах протестантов. Прежде чем обнародовать эдикт, двор даже постарался успокоить тех, против кого этот эдикт был направлен. Пастор Колиньи написал протестантским церквям, «что наименее сильные» из них «получат возможность… уверенно чувствовать себя в своих домах или в соседних, наслаждаясь проповедью слова Божия».
Симпатии регентши к Колиньи и ее потворство протестантам усиливались. В Сен-Жермен-ан-Ле, как и в Фонтенбло, в жилищах протестантских сеньоров еще более открыто всегда читали какую-нибудь проповедь. Шла даже молва, что второй сын королевы, Генрих Орлеанский, перестал ходить к мессе. Он пытался обратить в веру в чистое Евангелие свою маленькую сестренку Маргариту и вырывал у нее из рук четки и молитвенники, какие давал ей старый кардинал де Турнон.
В то время король Наварры выказывал самые странные колебания в отношении религии. В апреле он благочестиво причащался [как католик], в июне снова стал протестантом, в августе опять демонстративно появился на мессе. Его частная жизнь состояла из одних скандалов. Он всецело предан Венере, — писал Кальвин
Для католичества настали плохие времена: правительство было индифферентным, дворянство и буржуазия колебались; приверженность к старой вере сохраняли только массы. Сторонники новой религии составляли не более чем меньшинство, но они проявили столько рвения и энергии, они так успешно нашли общий язык с врагами Гизов, что одержали верх на выборах; в Понтуаз они прибыли с программой экспроприации церковного сословия. Депутаты были очень малочисленны, по одному от каждого сословия в губернаторстве; представители духовенства даже заседали отдельно от светских коллег, в Пуасси, где смешались с собранием духовенства Франции. Пленарное заседание состоялось лишь в день заседания королевского, 27 августа 1561 г., в Сен-Жермене.
Оратор от третьего сословия Бретань, вьерг (мэр) Отёна, заявил, что третье сословие, истощенное налогами, уже может предложить «только добрую и верную волю». Поскольку долги короля — результат расточительства и принесения чрезмерно больших даров, надо только разыскать виновных и обогатившихся. Следует также порвать с религиозной политикой последних королей: «Различие во мнениях у ваших подданных, — сказал Бретань Карлу IX, — проистекает лишь от большого усердия, какое они прилагают для спасения своих душ». Эта столь законная забота служит оправданием свободы совести и даже причиной, по какой эта свобода нужна. Король должен подчинить доктринальный вопрос суждению поместного церковного собора, а тем временем предоставить новаторам право публично собираться. Это лучшее средство помешать организации тайных и ночных собраний. Пусть наказывают смутьянов, а мирных людей пусть уважают.
Бретань подал сигнал этому правительству, обеспокоенному церковными богатствами, и, чтобы избавить их от любых сомнений, изобразил для них духовенство невежественным, продажным, присваивающим ценности, которые государи и частные лица ему доверили для содействия больным и бедным и для обучения народа.
Третье сословие в своей тетради наказов предложило разные способы погашения государственного долга за счет духовенства. Самым скорым и простым из них была «продажа светских владений церковников, входящих в число их бенефициев, за исключением основного дома, который всякий раз будет оставляться прелатам, капитулу и титулярной коллегии и прочим бенефициариям для жительства». Хотя духовенство ежегодно извлекало из своей недвижимости доход всего в четыре миллиона ливров, третье сословие считало, что благодаря правам высшей юстиции, какие обычно имели владельцы недвижимости, продажа принесет сто двадцать миллионов. Сорок восемь миллионов из этих денег будут оставлены на нужды церкви и, размещенные так, чтобы давать доход «денье 12» (8,33 %), будут приносить духовенству его четыре миллиона в год. Сорок два миллиона будут направлены на погашение долга. Еще останется неиспользованная сумма в тридцать миллионов, «каковую было бы добрым и полезным передать главным и основным городам королевства, дабы обеспечить подданным ренту и умеренный процент». Муниципалитеты, превращенные, если можно так выразиться, в промышленно-торговые кредитные банки, будут, выдавая ссуды и кредиты, способствовать «росту и расширению коммерции, торговли и ассортимента товаров». Они будут приносить королю ежегодный доход в пятьсот тысяч ливров, которые он сможет «использовать для укрепления пограничных городов, содержания и оплаты тяжелой кавалерии», пропорционально сократив налог. Впрочем, духовенству следует позволить выкупить свои имущества по цене, какую предложит самый набавляющий ее и последний участник торгов. Но где оно найдет деньги, чтобы использовать это преимущественное право покупки?
Королева-мать и канцлер воспользовались этими враждебными предложениями, чтобы заставить собрание в Пуасси сделать чрезвычайное пожертвование на нужды казны. Духовенство обязалось за шесть лет выплатить миллион шестьсот тысяч ливров на выкуп доменов, эда и габели, уступленных кредиторам короля за пределами Парижа, а по истечении этих шести лет за десять лет выкупить ренты, созданные для ратуши на капитал в семь миллионов шестьсот пятьдесят тысяч ливров. Правительство, просившее гораздо больше, в конечном счете согласилось принять эту помощь, позволявшую ему обеспечивать залогами новые займы на ежегодную субсидию. Это соглашение, заключенное 21 октября 1561 г., известно под названием «договора в Пуасси».
У собрания в Пуасси была и более важная цель. Пока догму и дисциплину еще не закрепили, как после Тридентского собора, жесткими формулировками, политические умы и великодушные сердца, естественно, мечтали уладить разногласия между церквями путем взаимных уступок. Первые заседания Тридентского собора (1545–1549, 1551–1552) обманули как ожидания монархов, так и надежды умеренных. Екатерина и германский император Фердинанд сообща добивались от римской курии созыва «свободного и святого собора», где примут и выслушают раскольников, и заранее оговаривали минимум уступок, какие надо сделать: молитвы на разговорном языке, причащение под обоими видами, разрешение священникам вступать в брак. Но папа Пий IV, сначала как будто склонявшийся к примирению, вновь стал несговорчивым и не спешил созывать вселенский собор. Тогда французское правительство решило собрать поместный. Когда папа, чтобы не допустить этой частной акции галликанской церкви, объявил о скором созыве вселенского собора, оно не отказалось от своего решения. Поэтому в Пуасси, где заседали прелаты и доктора, принадлежащие к французскому духовенству, пригласили депутатов от протестантских церквей. Обсуждать положения доктрины было поручено двенадцати пасторам и в первую очередь Теодору де Безу, прославившемуся в качестве писателя и в качестве контроверсиста, которого Кальвин прислал вместо себя по просьбе адмирала, короля Наварры и Екатерины Медичи.
Двор хотел придать этой встрече обеих религий побольше торжественности. На первом заседании председательствовал Карл IX в обществе матери, своего брата герцога Орлеанского, короля и королевы Наваррских, словно это была сессия Генеральных штатов. Канцлер перечислил, какие выгоды король рассчитывает получить от этого собрания. Католические прелаты и доктора, — заявил он, — не должны чураться общения с пасторами. Ибо этих евангелистов «невозможно было бы уличить в заведомой ереси по старинным обычаям ввиду того, что они не магометане, не манихеи, не ариане или другие им подобные, но признают (считают правилом веры) Священное писание, символ веры, четыре главных собора и установленное ими вероисповедание, и все их отличие состоит в том, что они ныне хотят, чтобы церковь была реформирована по образцу ранней». В качестве доказательства искренности их веры он сослался на их постоянство и на «более чем человечный обычай, каким они преодолевают страх и боязнь смерти».
Католическое духовенство ждало оппонентов в обычном месте своих заседаний — рефектории монахинь Пуасси. Его доктора и прелаты занимали обе стороны зала, в глубине которого сидели король и королевская фамилия. Когда канцлер закончил речь, ввели пасторов. Они появились, под охраной герцога де Гиза и лучников, в своих простых и строгих одеждах и остановились у барьера, отделявшего их от католических докторов, словно были обвиняемыми, представшими перед судом. «Вот, — сказал кардинал де Турнон, — эти женевские собаки».
Вероучение реформатской церкви изложил Теодор де Без. Он рассказал, в чем оно сходится с учением римской церкви, чем отличается от него, и решительно приступил к вопросу евхаристии. Ясность его изложения, серьезность и четкость речи, обаяние его красноречия сдерживали страсти аудитории, но когда он дошел до утверждения, что тело Господа Нашего столь же далеко от хлеба и вина, как высочайшее небо от земли, поднялся сильный ропот. Кардинал де Турнон сказал королю и королеве: «Вы слышали это богохульство?» Без, на миг смутившись, возобновил речь и закончил ее при молчании слушателей.
Кардинал де Турнон немедленно призвал «короля и королеву и присутствующих не верить заблуждениям», которые провозгласил Без. Екатерина, несомненно, надеялась, что Без сгладит различия между обеими церквями. Заявления, сделанные им, не соответствовали двусмысленным примирительным формулировкам. Поэтому она ответила кардиналу, что «король, ее сын, и она желают жить и умереть в католической вере».
Через неделю, 16 сентября, двор вернулся в Пуасси, чтобы выслушать ответную речь. Кардинал Лотарингский в основу своей аргументации положил две главных позиции — авторитет церкви и таинство евхаристии, которые он долго излагал совершенно схоластическим языком, загромождая речь латинскими оборотами и злоупотребляя цитатами из Писания, отцов и учителей церкви. Протестанты, претендуя на преемственность от ранней церкви, утверждали, что их предками и предтечами в прошлом были не только некоторые еретики, но и верующие римской церкви — враги злоупотреблений и суеверий, объединяя тех и других в духовную церковь, которую они противопоставляли церкви реальной. Кардинал Лотарингский представил дело так, что церковь прошла через века, храня единство веры, зримой, а не духовной, к которой принадлежали все верующие, а не только группа избранных. Довольно скоро он перешел к вопросу церковных соборов, к неизгладимой сущности и сакраментальной силе священника, даже порочного, но больше всего усилий приложил к тому, чтобы настоять на реальном, вещественном и плотском присутствии тела и крови Спасителя в евхаристии. Он противопоставил единодушное согласие вселенской церкви мнению этих новых еретиков, которое отвергают все христиане и даже лютеране. «По крайней мере, не откажитесь признать судьей в этом разногласии греческую церковь, если вам так ненавистна латинская, то есть римская, обратившись к частной церкви, если вам неугодна вселенская. Что я скажу? Поверьте августанскому (аугсбургскому) исповеданию и церквям, принявшим его. Вас немедля уличат все [церкви]».
Без хотел ответить; ему не позволили. Стало слишком очевидным, что примирение невозможно. Екатерина не могла достичь успеха там, где потерпел поражение Карл V при меньшем доктринальном расхождении. Приезд папского легата Ипполита д’Эсте, кардинала Феррарского, очень возбудил католиков. Двор принял его холодно; пажи кричали вслед тому, кто носил перед ним крест, «гони лису!», но его присутствие напоминало о близком созыве вселенского собора. Галликанская церковь, даже если ее соблазняла мысль о сделке, побоялась бы неодобрения вселенской церкви. Все эти трудности смущали королеву. Она отказалась от больших публичных дискуссий и свела коллоквиум к спору богословов за закрытыми дверями, оставшемуся безвестным. Если она еще присутствовала на нем, это объяснялось остатками доброй воли и проявлением последних надежд на осуществление ее иллюзий.
В этом большом диспуте проявил себя монашеский орден, столь непохожий на другие ордены, основанный в 1541 г. Игнатием Лойолой для защиты и распространения католичества. Несмотря на покровительство кардинала Лотарингского, ему оказалось очень трудно добиться признания со стороны галликанской церкви; парламент десять лет затягивал регистрацию папских булл, учредивших его, и королевских жалованных грамот, разрешавших ему обосноваться во Франции. Иезуиты вызывали подозрения, потому что имели испанское происхождение и давали папе обет абсолютного послушания; на них косо смотрели епископы, потому что привилегии позволяли иезуитам не подчиняться их юрисдикции; они были ненавистны Парижскому университету, которому не нравилась конкуренция его преподавателям и право давать ученые степени в ущерб привилегии университетов, право, какого иезуиты добились от Юлия III. Настораживал гибридный характер их ордена. Что это за монахи, устав которых освобождает от присутствия на клиросе, от общих служб, от изнурительных строгостей, монахи, которые носят одежду и ведут жизнь священников, живущих среди мирян? Действительно, Игнатий Лойола хотел организовать не общину отшельников, а ополчение, всегда готовое защищать позиции, каким угрожает ересь, или атаковать те, какие она захватила, и заставившее в Германии, в Австрии и в Польше Реформацию отступить.
Угроза католичеству во Франции заставила собрание в Пуасси признать этих защитников веры. Но разрешили их, только заставив принять всевозможные ограничения: их признали не как вновь учрежденный «монашеский орден», а «в форме общества и коллегии», они должны были отказаться от своего названия «Общество Иисуса» или «иезуиты», признать «верховенство, юрисдикцию и право исправления за главой епархии» и ничего не предпринимать в ущерб епископам, кюре, приходам, университетам (15 сентября 1561 г.)[18]. Они расчетливо приняли ограничения, как простые священники, хотя как иезуиты могли бы их отвергнуть. Едва добившись признания, они показали себя. Преемник Лойолы Лайнес, их второй генерал, последовавший во Францию за легатом, сказал Екатерине в лицо, «что если она не изгонит таких людей, злонамеренных в отношении христианской религии, они погубят Французское королевство». Говорят, он называл Беза и его спутников
Кардинал Лотарингский пригласил на коллоквиум богословов аугсбургского исповедания, чтобы удручить кальвинистов неодобрением со стороны лютеран. Но Без и его коллеги предвидели этот удар: они ясно заявили, что в «применении и действии причастия» не признают «ни пресуществления, ни осуществления» и даже отвергают «всякую форму присутствия, в какой тело Христово ищут теперь в других местах, кроме как на небе». Коллоквиум пришлось 18 октября 1561 г. закрыть, не дождавшись немцев.
За действиями регентши следили католические державы; Испания поощряла Гизов оказывать сопротивление. В этом иностранном вмешательстве отчасти была виновна Екатерина. Они искала для детей лучшей брачной партии и ради этого обхаживала Филиппа II. В письмах к дочери Елизавете она заявляла, что любит зятя как самого дорогого сына. Она уверяла, что гордится им, и делала вид, что сообщает ему обо всех своих делах. Ей было мало, что она выдала Елизавету за этого могущественного испанского короля, она еще мечтала сочетать Маргариту, вторую дочь, браком с доном Карлосом, сыном Филиппа II. Но на руку инфанта было много претенденток; говорили, что его женят на Марии Стюарт. Кардинал Лотарингский желал заключения этого брачного союза, который бы возвысил Гизов и укрепил католическую церковь в Шотландии.
Как только Екатерине сообщили о существовании такого плана, она 7 апреля 1561 г. поручила своему послу в Испании и дочери следить за этой интригой. О Марии Стюарт она высказывалась в кисло-сладких выражениях, а говоря о Гизах, использовала перифраз, выдававший ее тревоги: «Seus qui soulet aystre roi» (те, которые привыкли быть королями). Страхи и материнское честолюбие ставили ее в зависимость от Филиппа II, который через Шантонне, своего посла в Париже, в изобилии передавал ей советы, предостережения и, хуже того, предложения об оказании услуг. Чрезвычайный посланник дон Хуан Манрике де Лара вместе с соболезнованиями по случаю смерти Франциска II привез рекомендацию не терпеть новаций. Екатерина заявила, что только о том и печется, чтобы сохранять религию, «как делала доселе». Но испанское правительство эти заверения не удовлетворяли: оно желало подавления ереси.
Эти настойчивые советы в конце концов вывели королеву-мать из терпения. В одном письме за июль 1561 г. Карл IX велел епископу Лиможскому, своему послу в Мадриде, передать испанцам, что мы не настолько «больны», как считает их двор. Екатерина, вынужденная доказывать свое правоверие, с раздражением давала епископу Лиможскому разъяснения: «Пусть они узнают, что как христиане мы лучше, чем, возможно, они воображают». Она подозревала Гизов в распространении дурных слухов и клялась дочери, что ведет тот же образ жизни, она и ее дети, «как короли — ваши отцы и деды, и не имеет никакого намерения его менять».
По мере того как всё более явно проводилась политика терпимости, испанские увещания становились всё резче. Юная королева ставила мать перед выбором: либо действовать вместе с Филиппом II против протестантов, либо ждать союза Филиппа II с католиками. «Используйте нас, — писала Елизавета, — ведь мы отдадим вам все свое достояние, своих людей и всё, что у нас есть, ради поддержки религии, или, если вы их не покараете (еретиков), не возмущайтесь, что,
Екатерина жаловалась епископу Лиможскому на настроения Филиппа II, объясняя их «обманом и клеветой некоторых злодеев». Верно ли, что король Испании хочет объявить ей войну? «Однако я не хочу ничему верить, настолько я почитаю в нем государя, склонного к истине, добродетели и верного слову, что у меня не укладывается в голове, чтобы он предпринял войну без обоснованного повода». Она обращалась к самому Филиппу II и умоляла: что бы ему ни говорили, верить, что она — «христианская государыня, желающая сохранять нашу религию». Филипп II охотней верил донесениям своего посла, рапортам Гизов, самим фактам, показывавшим быстрое распространение Реформации. Карл IX в письме епископу Лиможскому гордо заявлял, что каждый — хозяин у себя дома «и подданному, когда государь отдает ему разумное повеление, не следует жаловаться или обращаться в другое место, чтобы уклониться от повиновения, каким ему обязан». Но интересы Филиппа II побуждали его крепить союз с Гизами и французской католической партией. Чтобы не допустить распространения кальвинистской пропаганды в Нидерландах, надо было уничтожить протестантскую партию во Франции. Регентше надо поставить в заслугу, что она какое-то время сдерживала этот напор.
Правду сказать, она поддалась течению, увлекавшему немалую часть нации на сторону Реформации. В режиме полутерпимости распространение новой церкви шло с огромной быстротой. Презрение к развращенному духовенству и культу, привлекательность новизны и желание пить из живых источников слова Божьего порождали множество прозелитов, затронута была и аристократия. Политика смешивалась с модой. Ненависть к Гизам вызывала массу обращений в новую веру, которые, даже если не были ни очень искренними, ни глубокими, производили впечатление и влекли за собой новые. Кюре из Провена Клод Атон ошибочно оценил численность протестантов в четверть населения; венецианский посол тоже преувеличивал их количество. Но гугеноты имелись во всех провинциях и во всех классах. В то время как первый национальный синод в мае 1559 г. в Париже, по самым завышенным оценкам, собрал всего семьдесят две церкви, через год в одном только Провансе их было провозглашено шестьдесят, во время собрания в Фонтенбло Колиньи насчитал в Нормандии пятьдесят тысяч реформатов, и, наконец, во время коллоквиума в Пуасси принц Конде требовал права строить храмы от имени двух тысяч ста пятидесяти церквей. Во многих местах пасторам не хватало верующих. Божий и партийный дух изменили облик королевства.
Королева, покорная колебаниям общественного мнения, всё больше симпатизировала партии, которую считала партией будущего. Чтобы создать противовес королю Наварры, который теперь был заодно с герцогом де Гизом, коннетаблем и маршалом де Сент-Андре, она перешла на сторону Колиньи, д’Андело, принца Конде и протестантов. Она ввела д’Андело в Тайный совет и отказалась слушать Шантонне, обвинившего адмирала в подготовке флибустьерской экспедиции в испанские колонии. На угрозу Монморанси покинуть двор она заявила, что он может уходить. Она удалила Сипьера, воспитателя сына, за сдержанное порицание ее неосторожных поступков; детям она велела молиться по-французски. По ее приказу каждый парламент делегировал в Сен-Жермен по два члена, чтобы обсудить средства для примирения. Это собрание высказало мнение, что реформатам надо предоставить свободу проповеди, отказав им в праве строить храмы в городах. На основе этого совещания канцлер составил Январский эдикт (от 17 января 1562 г.), предоставлявший протестантам свободу исповедания своего культа за пределами укрепленных городов и позволявший им даже внутри городских стен проводить собрания в частных домах. Это был последний этап процесса, в ходе которого канцлер и королева за короткое время от простой и милосердной терпимости пришли к признанию почти абсолютной свободы вероисповедания. За год реформаты из объектов преследования превратились в почти полноправных граждан. В результате этот эдикт остался им дорог как хартия освобождения, и во время гонений и гражданских войн они непрестанно требовали возвращения к нему. Им они были обязаны канцлеру, поддавшемуся своим благородным иллюзиям, а также Екатерине, сдержанность которой, безразличная к религиозным страстям, продиктовала ей отказ от этой умеренной политики только под давлением событий и людей.
Еще даже до коллоквиума в Пуасси и до эдиктов терпимости, 6 апреля 1561 г., коннетабль Монморанси, герцог де Гиз и маршал де Сент-Андре, обеспокоенные распространением Реформации и попустительством королевы, условились совместно противостоять протестантам и двору, который они считали одураченным либо соучастником преступлений.
Их намерение было достаточно ясным, но «Краткий обзор того, о чем договорились» триумвиры, приписывает им самые фантастические планы: отдать Женеву Савойе, Наварру — королю Испании (Антуан де Бурбон только в августе решительно вернулся к католичеству) и, наконец, организовать крестовый поход на протестантских князей Германии. Чтобы появились необходимые средства, католические прелаты якобы должны были ограничиться жизнью на несколько тысяч экю, а отцы Тридентского собора — разрешить вербовку священников и монахов.
Эти лихие выдумки были порождены враждебным лагерем. Однако вожди католической партии безусловно поддерживали связи с Испанией и с Римом. Монморанси поручил г-ну де Рамбуйе заверить папу в своей величайшей набожности и преданности Богу и Святому апостольскому престолу.
Пий IV в ответе заявил о своей убежденности, что «авторитет и добрая воля» коннетабля возьмут верх над дьявольскими замыслами врагов Бога и королевства (письмо от 23 июня 1561 г.). Тогда же папа призвал Карла IX
Испания отколола Антуана де Бурбона от протестантов. Неопределенного намека на то, что старинная наваррская тяжба может быть улажена к его удовлетворению, хватило, чтобы он переметнулся. Испанский посол бросил этого неофита против Шатийонов. Последние никогда не казались более могущественными: они все трое заседали в Совете. Екатерина закрывала глаза на действия адмирала, которого обвиняли в тайном поощрении корсаров, нападающих на испанский флот, и в том, что он хочет основать новую протестантскую Францию в Америке, на территориях, которые Филипп II рассматривал как свои. Это значило перенести борьбу обеих религий на другой конец света, создать угрозу привилегированному положению Испании как колониальной державы. В порту Гавра стояла флотилия, готовая к отплытию; Жан Рибо, командовавший ею, взял на борт колонистов и солдат. Шантонне разоблачил перед Советом эти пиратские методы; Екатерина вступилась за адмирала и поручилась за его поведение. Посол пошел в атаку еще раз. В феврале 1562 г. он заявил регентше, что надо выбирать между Филиппом II и тремя Шатийонами, и пригрозил удалиться. Оскорбленная такой манерой речи, она прогнала его, но по сути уже устала от борьбы и отчаялась преодолеть все трудности. 22 февраля 1562 г. она позволила Колиньи, который видел ее затруднения и сомневался в ее твердости, удалиться; покинуть двор не замедлили д’Андело и кардинал. Ее дети перестали молиться на разговорном языке; она запретила фрейлинам присутствовать на протестантских проповедях. Но в то же время она чувствовала, что ее слабость унижает ее саму, и с досады выслала маршала де Сент-Андре в провинцию и вывела из состава Тайного совета самого авторитетного представителя католической партии кардинала де Турнона.
Гизы пытались привлечь на свою сторону лютеранских князей Германии из числа ближайших к границе, чтобы изолировать французских протестантов и лишить их всякой поддержки извне. Это была та же политика, какая прежде внушила кардиналу Лотарингскому идею пригласить богословов аугсбургского исповедания, чтобы противопоставить их женевским пасторам. Герцог де Гиз в июле 1561 г. написал герцогу Вюртембергскому, ревностному лютеранину, письмо, чтобы предостеречь его от людей, которые «считаются с вашим исповеданием и формой церкви не более, чем с исповеданием папы», и попросить у него по религиозным вопросам совета, «который, знаю, может быть только верным и добродетельным». Герцог Вюртембергский, польщенный авансами и комплиментами, послал ему экземпляры аугсбургского исповедания на латыни и на французском. Гиз опять же заявил, что удовлетворен статьями, касающимися евхаристии, в которых, на его взгляд, было мало общего с женевским вероучением, «каковое, — писал он, — полностью противоположно». Он выдавал себя за человека, желающего просветиться, который «делает все, что можно и должно благонамеренному князю, дабы познать Бога», и, не скрывая приверженности к римской церкви, отнюдь не возражал против того, чтобы выслушать богословов, имеющих иное мнение.
Герцог Вюртембергский, одураченный этой комедией, согласился на встречу и даже выразил желание, чтобы на ней присутствовал кардинал Лотарингский. Она состоялась в Саверне на землях епископа Страсбургского с 15 по 18 февраля 1562 г. Кардинал показал себя таким, каким и хотел его видеть лютеранский князь, — далеким от всякой непримиримой предвзятости и даже благосклонным к положениям аугсбургского исповедания. Беседы, какие они вели об оправдании, о мессе, о евхаристии, внушили немецкому князю надежду, что Францию можно вывести на путь умеренной Реформации. Он чуть было не поверил, что коллоквиум в Пуасси провалился по вине кальвинистов. Если бы в конференции участвовали люди ученые, настроенные договариваться, если бы на нее пригласили «нескольких пасторов из Германии», она принесла бы добрые плоды или, по меньшей мере, «церкви были бы приведены в такое состояние, в каком они ныне находятся в Германии, дабы каждый мог жить рядом с другим в добром мире и согласии…»
Через десять дней, 1 марта, герцог де Гиз, направляясь из Жуанвиля в Париж, проезжал через Васси с эскортом из дворян и слуг. Он вез с собой брата, кардинала де Гиза, детей и жену, которая была беременна. Было воскресенье; он остановился, чтобы послушать мессу. Церковь находилась на расстоянии аркебузного выстрела от риги, где отправляли культ реформаты города и окрестностей; хотя Васси был закрытым городом, они устроили в нем храм, вопреки Январскому эдикту. Их община, существовавшая еще меньше года, была многочисленной и пылкой. Несколькими месяцами раньше на Жерома Буржуа, епископа Шалонского, приехавшего наставить их жить как католики, накинулся пастор и заставил его удалиться под понукания и крики: «Ату волка! Ату лису!». Мать Гизов Антуанетта де Бурбон, жившая в замке Жуанвиль, проявляла нетерпение, страдая от столь близкого присутствия ереси в городе, входившего в состав вдовьей доли ее внучки Марии Стюарт, но даже ее собственные подданные ходили на проповедь в Васси. Герцог де Гиз благоразумно решил не задерживаться в этом городе, «желая, — писал он, — избежать ситуаций, когда какие-то слова моих людей дали бы людям из оного города повод для раздражения и когда те и другие вступили бы в религиозный спор». Он рассчитывал остаться там лишь на время, необходимое, чтобы выслушать мессу.
Только он вошел в церковь, как его предупредили, что реформаты в количестве около пятисот человек собираются на проповедь. В огромном большинстве эти «возмутительно себя ведущие, надменные и очень наглые люди» были его подданными. Возможно, он усмотрел в этом вызов. Он вышел, чтобы дать им понять, что они ведут себя дерзко. Его опередили молодой Ла Бросс и несколько дворян, первыми проникнувшие в ригу. Им сказали: «Господа, пожалуйста, сядьте». Они якобы ответили: «Черт возьми! Всех надо убить». Их выставили.
Верующие, встревожившись, забаррикадировали дверь риги. Некоторые заняли место над входом, на возвышении, где у них был запас камней, которые они стали кидать в герцога и его спутников, когда те приблизились. Несколько дворян было ранено, и сам Гиз получил ушиб. На помощь пришла его охрана, ответив на камни аркебузными выстрелами. Дверь выбили, и осаждающие ринулись на толпу. Протестантов, пытавшихся бежать через крышу, подстреливали из аркебуз как голубей; те, кто сумел добраться до двери, должны были пройти меж двух рядов солдат и лакеев, ожесточенно их избивавших. Когда герцог де Гиз остановил бойню, двадцать три человека уже погибло и больше сотни было ранено.
Гиз не ощутил ни сожаления, ни угрызений совести, ни сомнений. «Мои соседи и подданные, — писал он одному из помощников, — захотели покуражиться надо мной, ранив десяток моих дворян, за что и поплатились; вот каковы их прекрасные Евангелия». Он удалился, забрав с собой пленных, которых намеревался передать магистратам в качестве смутьянов и мятежников. Но если его совесть была спокойна, он страшился последствий, какие мог повлечь этот кровавый день. Он не хотел выглядеть зачинщиком ссор. Поэтому он проявил осторожность. Он не заехал в Витри, где, услышав о побоище, пятьсот-шестьсот протестантов взялись за оружие; он разбил лагерь за пределами Шалона, чтобы не вступать в этот город, где реформаты, хоть и находились в меньшинстве, были хозяевами. Но больше всего его пугало мнение протестантской Германии. Он догадывался, что массовое убийство в Васси сведет на нет результаты встречи в Саверне и что, поддавшись порыву гнева, он потерял все выгоды, достигнутые его дипломатией. Немецкие князья никогда не простят ему этого насилия, так быстро последовавшего за уверениями в кротости, миролюбии и гуманности. Он это хорошо знал, и его письмо герцогу Вюртембергскому, сообщающее о «несчастном случае», выдает досаду, какую он испытывал.
Но это впечатление быстро изгладили аплодисменты его партии. Католики славили побоище как победу. Коннетабль вышел навстречу победителю, дойдя до Нантёя. 16 марта 1562 г. Гиз совершил триумфальное вступление в Париж в сопровождении триумвиров и с вооруженным эскортом, численность которого английский посол Трокмортон оценил в три тысячи человек. Купеческий прево, ждавший его во дворце Гизов, поздравил его от имени города и предложил двадцать тысяч человек и два миллиона золотых на умиротворение государства. Тот скромно ответил, что это дело короля Наваррского и королевы-матери и что он в качестве королевского подданного считает за честь им повиноваться.
Протестанты стали вооружаться, чтобы добиться справедливости или отомстить за эти убийства. Конде, которого отступничество короля Наварры сделало главой партии, вербовал солдат. Каждый день в Париж прибывали дворяне, поступавшие под его командование. Можно было опасаться, что сражение начнется прямо на городских улицах.
Екатерина Медичи не утратила надежды выйти из этого кризиса при помощи компромисса. Она назначила губернатором Парижа кардинала де Бурбона, который в качестве Бурбона и католика мог быть приемлем для обеих партий. Этот посредник, которому содействовали председатели парламента, 17 марта решил, что Гиз и Конде должны покинуть Париж. Но купеческий прево уговорил вождя католиков не бросать город. Гиз и Конде остались.
Королева-мать тогда была в Фонтенбло. Опасения, какие ей внушали триумвиры, а может быть, и какие-то искренние симпатии влекли ее к протестантам и принцу Конде. С 16 по 26 марта она написала принцу четыре письма, препоручая ему мать, детей и королевство. «…Я никогда не забуду того, что вы делаете для меня, и если я умру, прежде чем получу возможность выразить признательность, как мне бы этого хотелось, я велю сделать это своим детям». Конде упустил эту возможность придать легальность своей стороне. Вынужденный уехать из Парижа, где он не мог противостоять фанатичной черни, он должен был бы поспешить в Фонтенбло и забрать регентшу и короля с собой. Может быть, он надеялся, что Екатерина приедет сама, чтобы отдаться под его покровительство, и хотел избежать даже видимости принуждения; может быть, он не понимал, что обладание королем стоит «половины Франции».
В то время как он остановился в Мо, триумвиры 27 марта направились с тысячей всадников в Фонтенбло и призвали королеву-мать вернуться в Париж. Екатерина умоляла короля Наваррского оставить ей свободу; он колебался, но тут появился герцог де Гиз. Антуан вновь обрел твердость: он пригрозил избить палками «тех, кто не хочет спуститься с ложа короля из страха перед королевой». Двор, взятый в плен, под охраной двинулся обратно в Париж; Екатерина плакала от бешенства, но Гиз говорил: «Благо, сделано ли оно добром или силой, все равно остается благом».
Королева не замедлила пожалеть о сделанном. В том, что она стала пленницей католиков, были виноваты протестанты, и она перешла на сторону победителей. Этому очень мешали письма, написанные ею принцу Конде; она решила доказать Филиппу II, его послам, кардиналу де Шатийону, самому Конде, что они не имели того смысла, какой можно было в них усмотреть. Исходя из этой корреспонденции, Конде утверждал, что королева и король как пленники не свободны в действиях. Екатерина на полном серьезе обращала этот аргумент против вчерашних союзников, «которые, как я считаю вероятным, удерживают моего кузена принца Конде против его воли… чтобы придать авторитетности тому, что делают». Она и ее сын совершенно свободны, утверждала она, а если и есть какие-то пленники, то это «оные принцы и сеньоры (триумвиры), каковых король, мой сын, и я держим в сердце и которые до такой степени посвящают жизнь благу сей короны, что я вижу их готовыми пожертвовать жизнью ради сохранения оной короны.» (11 апреля). После подобных заявлений триумвиры не могли больше невозбранно изолировать Екатерину. Как в их интересах, так и в интересах их дела было важно привлечь мать короля на их сторону, а для этого они были вынуждены вернуть ей власть. Она добилась этого благодаря своему крутому повороту. Она возглавила католическую партию.
Война явно близилась. В период, когда первые нанесенные удары должны были предопределить будущее (и какое будущее!), вожди протестантской партии все еще колебались. Д’Обинье на одной знаменитой странице своей книги рассказывает, к каким мольбам и даже упрекам должна была прибегнуть адмиральша Колиньи, чтобы заставить мужа взяться за оружие. Конде тоже претила мысль о вступлении в борьбу «с нацией». Он попытался убедить принцев и народы, как и самого себя, в справедливости его дела. В Декларации от 8 апреля 1562 г. он провозгласил, что взялся за оружие, чтобы освободить короля и королеву и добиться исполнения Январского эдикта и соблюдения религиозного мира, попранных герцогом де Гизом.
Парламент, которому принц передал этот манифест, в свое время зарегистрировал Январский эдикт лишь под давлением, и советники в знак протеста даже посылали своих сыновей в Клермон-скую коллегию, только что открытую иезуитами. Он ответил, что король и королева свободны, что эдикты всегда имели временный характер и издавались не ради нововведений в области религии, а чтобы не допускать религиозных смут: «Если даже кто-то не повинуется последнему эдикту (Январскому), так же как и первому (Июльскому эдикту 1561 г.), то сохранять или менять законы надлежит ему (королю), а не подданным своей властью и силой оружия». Реформатов надлежащим образом предупредили, что против узаконенного насилия нет других средств, кроме смирения и покорности.
Больше доверия манифест Конде встретил за рубежом. Немецкие князья, которым он написал, герцог Вюртембергский, пфальцграф, ландграф Гессенский и другие заверили его в своих симпатиях. Письма Екатерины, которые бывший епископ Неверский Жак Спифам, ставший послом гугенотов, передал Франкфуртскому рейхстагу, показывали, что она обращалась к принцу за вооруженной помощью. Чем можно было объяснить резкую перемену в ее взглядах, кроме как принуждением? Екатерина и ее сын, правда, утверждали, что свободны, но их уверения можно было приписать нажиму извне. Если король в плену, обращение Конде к оружию становится легитимным, и протестанты Германии, союзники Франции, могут со спокойной душой помочь французским единоверцам.
2 апреля 1562 г. несколько сот дворян, объединившихся вокруг Конде, овладели Орлеаном, так сказать, с лёту. Реформаты повсюду взялись за оружие. Удачные набеги сделали их хозяевами Анжера, Тура, Блуа, всего среднего течения Луары. В долине Роны 27 апреля один из их капитанов, барон дез Адрет, ворвался в Валанс и позволил убить Ла Мотт-Гондрена, наместника Гиза. Через три дня они внезапно заняли Лион, второй город королевства.
Эти поражения охладили пыл триумвиров, чем и объяснялась их снисходительность в отношении Екатерины, инициатива, какую они ей предоставили. В мае 1562 г. она смогла выехать из Парижа и поселиться в Монсо, словно и не было фонтенблоского акта насилия. Свободная в действиях, она предприняла многочисленные переговоры. Между Парижем и Орлеаном сновали ее посланцы, люди мантии, люди меча и служители церкви, терпимые или равнодушные к политике, но преданные делу королевы и делу мира — Артюс де Коссе, сьёр де Гоннор, аббат монастыря Сен-Жан в Лане, маршал де Вьейвиль, сьёр де Виллар, епископ Валанса Монлюк. Протестанты при общении с ними решительно требовали восстановления в силе Январского эдикта и отставки триумвиров.
Она льстила себе надеждой, что добьется успеха там, где потерпели неудачу другие. Уповая на свою ловкость, уверенная в своем обаянии и уме, она хотела испытать свою дипломатию на Конде. В июне 1562 г. за переговорами последовали встречи, но они больше не приносили результатов.
Тогда Екатерина придумала ход, который казался небанальным. Монлюк, самый доверенный ее человек, был у принца Конде на очень хорошем счету. Он взялся внушить последнему, что тому «за счет разных красивых предложений и красивых эффектов следует с большим блеском доказать свою невиновность, дабы ни на него, ни на дело, которое он отстаивает, не возложили вину за будущие несчастья». Для этого на очередной встрече с королевой ему надо всего лишь предложить, что он с соратниками может уехать из королевства. Это заявление заставит умолкнуть его врагов, и когда его намерения предстанут столь чистыми, будет проще заключить мир. Конде поверил в искренность этого совета. При первой возможности он заверил, что его друзья и он готовы покинуть страну, если это понадобится для обеспечения общего мира. «Он еще не успел договорить, как королева тотчас поймала его на слове» и разрешила ему жить за пределами Франции до совершеннолетия короля. Но если Екатерина поверила в подобное обещание, значит, у ней сохранялось слишком много иллюзий. Адмирал, чтобы позволить вождю партии выйти из положения, догадался посоветоваться с протестантской армией. Солдаты единодушно ответили, «что их породила земля Франции и она же послужит им могилой»[20]. Г-н де Френ (Роберте), секретарь королевы, приехав к принцу, чтобы зафиксировать условия отъезда последнего письменно, убедился: «чтобы выставить его вон, нужно нечто иное, чем бумага».
В то время как политики искали компромисса, партии лютовали.
В Сансе повторилась сцена, имевшая место в Вас-си. 12 апреля по призыву якобинца Бегети, «прозвучавшего первым подобно трубе», католики города и окрестностей, собравшиеся для паломничества, поспешили к протестантскому храму и разрушили его. Протестантов тащили по улицам, били, резали, бросали в реку. «Многих священников и монахов, — писал Клод Атон, — а именно из аббатства Сен-Жан, убили и стащили в реку Йонну, объявив гугенотами и сочтя таковыми. Мэтра Ма-тьё из Шарльмезона, декана церкви оного Санса и великого викария архиепископа, от означенного мятежа спасло отсутствие, ведь в Сансе он считался гугенотом, и если бы его тогда нашли, сгоряча бы отправили, как и других, кормить рыб в реке Йонне. Побоище было великим…»[21] Течение вынесло трупы из Йонны в Сену и далее по последней в Париж, где эти утопленники потом время от времени проплывали под мостами. Парламент начал расследование, но виновных не нашел. Правосудия больше не было.
В Туре в июле произошло новое побоище. Две сотни гугенотов привели к Луаре и там уложили на месте или утопили. Капитаны и губернаторы провинций подстрекали чернь к убийствам и посылали для этого своих солдат. В Мэне рота сьёра де Шампаня совершала чудовищные жестокости. В Мулене Монтаре, которого назначили губернатором, «давал много работы палачу, которого называл кумом и так ценил, что приглашал к себе за стол». Монлюк хладнокровно убивал после боя, но в качестве назидания предпочитал казнь через повешение, потому что «один повешенный потрясает больше, чем сто убитых». Представитель рода Бурбонов, герцог де Монпансье, восстановил религиозное единство в Анжере, истребив раскольников. Он велел вешать, рубить головы, колесовать, «крестить детей заново» и тащить женщин к мессе «силой под барабанный бой».
Парламент поставил протестантов вне закона. Постановление, принятое 13 июля 1562 г., позволяло всем жителям городов, деревень, бургов и поселений, а также равнины, вооружаться и гнать осквернителей церквей и образов, людей, сходящихся на тайные сборища и недозволенные собрания, без того чтобы «оных жителей сел и городов за это могли привлекать к ответственности, преследовать или беспокоить от имени судебных органов».
Это постановление оглашали «по праздникам и воскресеньям… в каждом приходе». «И тут же сразу, — пишет «Церковная история», — разбойники и воры, бродяги и развратники, паломники всех мастей, вооруженные оборванцы и нищие сразу же разгневались, словно благородные; простые крестьяне, никогда не питавшие желания обнажать шпагу, оставили свою пашню, а ремесленники свои лавки, вмиг став тиграми и львами, и дело дошло до того, что даже женщины, как бешеные и выйдя из себя, пошли на войну, подобно мужчинам»[22]. «Невозможно описать более чем варварские и бесчеловечные жестокости», какие творились во многих местах, особенно в Анжу и Мэне. Чернь, «эта неистовая гончая», с яростным пылом бросилась охотиться на гугенотов. Самого герцога де Гиза беспокоили эксцессы «простонародья», и он «ненавидел эти порывы».
Протестанты убивали священников и монахов, но эти преступления, впрочем, малочисленные, производили меньше впечатления, чем грабеж и разорение церквей. Пышность католических церемоний, украшение алтарей, кровоточащие Христы в терновых венцах, святые, изображенные в моменты своих испытаний и триумфа, — все эти зрелища, все эти пиршества для воображения и взгляда представлялись ученикам Кальвина рудиментами язычества, идолопоклонством. В день своего вступления в Бурж, 27 мая, аркебузиры Монтгомери изрешетили пулями портал церкви Сент-Этьен, где был изображен Страшный суд. Во всех городах, которые они захватывали, эти иконоборцы атаковали церкви. Распятия разбивали, статуи сбрасывали, с алтарей срывали покровы. Солдаты, устраивая кощунственные маскарады, набрасывали на плечи священнические облачения; не один рейтар выкроил себе пурпуан из риз, шитых золотом и шелком. Раки, дароносицы, потиры переплавляли в слитки и монеты, колокола превращали в пушки. В Анжере, Туре, Блуа, Пуатье, Бурже, Лионе, Орлеане, повсюду, где хозяевами были протестанты, церкви пустели, в них оставались лишь голые стены и голые алтари, без священников, без образов и без служб[23].
Они посягали даже на захоронения. В Краоне они разбили урну, куда были помещены внутренности Анны де ла Тремуй, и разбросали их по полу. В Ле-Мане вытащили из гроба труп кардинала Люксембургского. В Клери разорили могилу Людовика XI. В Орлеане сожгли сердце Франциска II, в Бурже — останки Жанны Французской, разведенной жены Людовика XII. Они мстили мертвым за несчастья настоящего времени. Из-за короля Наваррского пострадали его предки. Прямо на глазах у Жанны д’Альбре в Вандоме разбивали гробницы Бурбонов. Можно вообразить, какое негодование вызывали эти дикие расправы, участники которых не щадили ни веры, ни памяти о прошлом, ни покоя мертвых.
Королева-мать попросила о помощи герцога Савойского, папу и Филиппа II. Она набрала в Германии рейтаров и ландскнехтов, а в католических кантонах — шесть тысяч швейцарцев. Герцог де Гиз принял в состав старых французских банд новых рекрутов и сформировал из них двадцать семь знамен [enseignes] пехотинцев. Командование по закону принадлежало генеральному наместнику Антуану де Бурбону, которому подчинялись коннетабль, маршал де Сент-Андре и герцог де Гиз.
Протестантская армия была менее многочисленной, но лучше по качеству. Ее кавалерия состояла почти лишь из дворян-добровольцев. Большинство старых солдат, уволенных со службы при Франциске II, от которых триумвиры требовали «свидетельств их кюре и викариев, что они добрые католики», ушло к гугенотам. Юг прислал пять тысяч двести пехотинцев — гасконцев, беарнцев, лангедокцев. Помощники принца Конде — Субиз, Франсуа де Анже, сьёр де Жанлис, и его брат Жан, сьёр д’Ивуа, Ларошфуко, князь де Порсьен и прежде всего оба Шатийона, д’Андело и Колиньи, — были людьми, уже зарекомендовавшими себя. По мере того как солдаты прибывали в Орлеан, Конде и Колиньи распределяли их по ротам и приучали к строжайшей дисциплине. Пасторы трудились совместно с командирами, насаждая порядок, благочестие, добрые нравы. В Воссудёнском лагере под Орлеаном учения чередовались с пением псалмов и проповедями. Никаких девок, богохульств и игры. В этом пуританском лагере было больше порядка, чем в монастыре. Правда, этот суровый режим не продлился и двух месяцев.
Испытанием этой дисциплины стало взятие Божанси (на Луаре) в самом начале войны, в июле. Гугеноты проделали брешь в городской стене. Провансальцы, вошедшие первыми, «совершили, — писал Лану, — больше жестокостей и грабительских действий в отношении единоверцев, живших в оном (городе)… чем в отношении католических солдат, защищавших его, порой даже насиловали женщин. Их действия послужили примером гасконцам, через некоторое время показавшим: они не желают допустить, чтобы их превзошли в рукоприкладстве. Но полк г-на д’Ивуа, чисто французский, переплюнул тех и других, словно тому, кто поведет себя хуже всех, обещали награду». Католическая армия, чтобы не остаться в долгу, 4 июля взяла и разорила Блуа; жителей, принадлежавших к той и другой религии, грабили без разбору.
Занятие Блуа и утверждение католиков на Луаре вызвали в Орлеане упадок духа. Война едва началась, а протестантская партия уже выказывала признаки утомления. Поначалу ее вожди рассчитывали закончить дело соглашением или битвой. После того как их вынудили перейти к обороне, они уже думали только о том, чтобы вернуться по домам и защитить свои жилища и семьи от враждебного населения и от королевских войск. Чтобы эти дезертирства не производили дурного впечатления, Конде предоставил отпуск большинству вельмож и командировал их в их же провинции.
В то время как в Орлеане вели переговоры, Прованс, Дофине, Гиень, Лангедок, Нормандия запылали. Грозный гугенотский вождь дез Адрет захватил все города Дофине за исключением Бриансона и Амбрёна. Гарнизоны, оказывавшие сопротивление, он вырезал или расстреливал из аркебуз. В Монбризоне, в Форе, он в июле 1562 г. заставил восемнадцать пленников броситься с верха башни. В Конта-Венессен, на папской территории, плацдармом реформатов был Оранж. Фабрицио Сербеллони, командующий папскими войсками в Авиньоне, для подавления мятежа попросил помощи у короля. 6 июня с войсками, какие ему привел маркиз де Карсес, он взял Оранж и перебил всех. Внезапно подоспел барон дез Адрет, 25 июля разбил при Вальреасе графа де Сюза и вторгся в Конта. Авиньон оказался под угрозой. Гугеноты перешли Дюранс и продвинулись до Сен-Реми.
Большие города Нижнего Лангедока — Монпелье, Ним, Безье — приняли сторону Реформации. Виконт де Жуайёз, командовавший в этой провинции от имени коннетабля, осадил Монпелье. Провансальские католики со своими испанскими и итальянскими союзниками пошли на помощь осаждающему, но 27 сентября на них неожиданно напали под Сен-Жилем и сбросили в Рону. Эта победа вынудила Жуайёза отступить к Пезенасу и упрочила положение протестантской партии в этой провинции. В Верхнем Лангедоке и в Гиени, едва пошел слух, что Конде взялся за оружие, Монтобан, Лектур, Кастр, Ажен объявили о его поддержке, но Тулуза осталась за католиками после четырехдневной битвы 13–16 мая 1562 г. на улицах города, вокруг ратуши и трех коллегий, где укрепились протестанты.
В Бордо протестанты 25 июня не смогли взять Шато-Тромпетт, господствовавший над городом; Монлюк, «наводя страх», занял Нерак, Кастель-жалу и, получив в качестве подкрепления тысячу испанцев, которых Филипп II послал Карлу IX, 2 октября вынудил капитулировать Лектур. Дюрас, вождь реформатов Гиени, начал отступление, двинувшись к Орлеану. 9 октября 1562 г. Монлюк внезапно напал на него при Вере (под Перигё), убил у него тысячу четыреста человек и захватил артиллерию. Ларошфуко, один из помощников Конде, осаждавший Сен-Жан-д’Анжели, принял беглецов к себе и с шестью-семью тысячами человек направился к Орлеану, где Конде собирал французских реформатов и союзников, за которыми д’Андело поехал в Германию.
Целью операций триумвиров был захват Орлеана, столицы Реформации, но прежде чем атаковать его, они хотели его изолировать. Они решили занять подступы к городу, приказав своим помощникам перерезать пути поступления ему помощи из Франции и из-за границы. Они перешли Луару и двинулись к Буржу, который обеспечивал связь Орлеана с Югом. Жан де Анже, сьёр д’Ивуа, отправился на встречу с королевой-матерью и 31 августа согласился на капитуляцию, почетную для его войск, но катастрофическую для его партии.
Тем временем Таванн, генеральный наместник короля в Бургундии, 31 мая выбил из Шалона гугенотского капитана Монбрёна, только что вступившего туда со своими бандами из Дофине и Прованса; позже он внезапно захватил Макон, отбросил к Лиону шесть тысяч швейцарцев-протестантов и занял всю долину Соны. На другом конце королевства Сент-Андре 1 августа взял Пуатье. Казалось, королевской армии, овладевшей Буржем и прикрытой с обоих флангов, осталось лишь двинуться на Орлеан, но этому помешали события в Нормандии.
Едва взявшись за оружие, протестанты послали делегатов к английской королеве Елизавете, чтобы, ссылаясь на общность религии и интересы Христа, «с полным смирением, скорбно обливаясь крупными слезами», просить ее взять защиту реформатских церквей в свои руки. Елизавета видела во французских смутах только возможность заключить выгодную сделку. Вынужденная при вступлении на престол ратифицировать договор в Като-Камбрези, на восемь лет уступавший Франции Кале, она поклялась как можно скорей возвратить этот город Англии. 20 сентября 1562 г. послы Конде — Ла Э и Жан де Ферьер, видам Шартрский, — приняли условия, какие она продиктовала им в своем замке Хэмптон-Корт. Она выделит сто тысяч крон, а Конде уступит ей Гавр; из подкрепления в шесть тысяч человек, которое она пошлет во Францию, половина останется в этой крепости в качестве гарнизона. Гавр будет залогом, который она вернет Конде, как только тот передаст ей Кале. В Като-Камбрези в 1559 г. договорились, что Кале будет возвращен Англии только после восьми лет французской оккупации; но Конде не имел права сослаться на эту статью и должен был в обмен на Гавр вернуть Кале, не дожидаясь срока, указанного в Като-Камбрезийском договоре.
Конде и Колиньи без оговорок ратифицировали это соглашение. Позже они утверждали, что не знали или неверно истолковали статью, относящуюся к Кале; они всего лишь гарантировали, — говорили они, — возврат этого города Англии в сроки, указанные в Като-Камбрезийском договоре, и никогда не думали, что Елизавета оставит себе Гавр, пока ей не вернут Кале. Не исключено, хотя и маловероятно, что эти два военных, поглощенные борьбой, приняли условия соглашения, не слишком в них вникая.
Колиньи и Конде признали бы себя «презренными и подлыми», если бы им пришла мысль ослабить королевство, но они полагали, что имеют право обращаться к иностранцам. Католики обвиняли их в измене, но они не чувствовали себя столь уж виновными. Гизы в начале войны просили подкреплений у Филиппа II; почему бы протестантам не позвать на помощь немцев и англичан, союзников наших королей?[24]
Но партия не имеет прав, какие имеет существующее правительство. Последнее может нанимать солдат в других государствах за деньги или обещая ответную услугу, но восставшее меньшинство, чтобы заручиться поддержкой извне, вынуждено давать залоги, отдавать города. Колиньи и Конде вообразили, будто Англия и Германия будут им содействовать Христа ради. Но если ландскнехты и рейтары довольствовались жалованьем, то Елизавета давала людей и деньги не ради сохранения крови христиан, как гласил ее манифест, а ради вящей выгоды для Англии.
Протестанты отрицали также, что они мятежники: по их словам, они вооружились против дурных советников короля в интересах самого короля, чтобы освободить его. Утверждение, будто король попал в плен или в дурное окружение, было жалкой выдумкой. На самом деле они могли оправдать себя только религиозными соображениями. Им следовало бы заявить, что дело Бога выше понятий долга и величия, свойственных миру сему. Но такое объяснение их поведения не дало бы полного представления о их чувствах: пылкие христиане и верные подданные, они разрывались между противоречащими друг другу тенденциями. Они хотели бы служить Богу, не пренебрегая королем и королевством. Они старались доказать, что, восстав, не стали мятежниками и, передав Елизавете Гавр, остались добрыми французами. Исключительный и ревнивый патриотизм современных наций — это страсть, которая развилась за счет многих других. В XVI в. религия как бы служила отечеством, более обширным, чем отечество земное: люди разных рас и наций чувствовали себя там братьями по вере. Что ж удивительного, если они иногда теряли из виду демаркационные линии, проходившие по границам! Католики, обвинявшие гугенотов, без зазрения совести апеллировали к испанцам против безупречного католика Генриха III и против Генриха IV, когда усматривали угрозу для религии.
Узнав о переговорах с Англией, триумвиры в сентябре 1562 г. решили отбить Руан у протестантов, пока там не высадились англичане. Губернатором Руана был Монтгомери. Ключевой позицией служил форт Сент-Катрин, возведенный на прибрежном утесе, который господствовал над городом. 6 октября католики после яростного штурма захватили его. Оттуда им открылась вся крепость, они увидели ее «и с куртины, и с зада, и с головы». Поэтому [для противника] стало опасным «находиться на крепостной стене, не скажу — чтобы сражаться, но и прятаться, лежа на животе». В траншеи спускались герцог де Гиз и Антуан де Бурбон. Сама Екатерина бравировала тем, что не страшится «пушечной и аркебузной канонады», и «ничуть не тревожилась за себя». На упреки коннетабля и герцога де Гиза она отвечала смехом и спрашивала, «почему бы ей щадить себя больше, чем это делают они». 15 октября Антуан де Бурбон велел накрыть себе стол в нескольких метрах от городской стены, за ограждением, по которому мог вести огонь противник. Он вышел за пределы укрытия и оказался на виду. Аркебузная пуля немедленно угодила ему «в плечо… пройдя сверху вниз». Герцогу де Гизу попал в руку каменный осколок.
Командование принял коннетабль. Екатерина, чтобы избавить столь богатый и красивый город от грабежа, хотела уговорить осажденных пойти на соглашение: она обещала им сохранение жизни, свободу совести и всеобщую амнистию. Городской совет отверг эти предложения. Благодаря подкопам под стенами бреши были расширены. 26 октября войска пошли на приступ; дворянам, тяжелым кавалеристам, пехотным ротам, немцам рейнгра-фа удалось с колоссальными потерями преодолеть городскую стену. Герцог де Гиз умолял солдат щадить город Руан. Но они, едва оказавшись на улицах, принялись за привычные «подвиги» — убийства, кражи, насилие и грабеж. Эти ужасы продолжались три дня. Почти все протестантские капитаны погибли; Монтгомери прыгнул в галеру и спустился по Сене. Перед молом Кодбека гребцы-каторжники, которым была обещана свобода, в яростном порыве бросили корабль вперед, прорвали заградительную цепь и вывели галеру в открытое море.
Врачи, лечившие Антуана де Бурбона, не смогли извлечь пулю. Он пожелал совершить вступление в крепость, за которую заплатил жизнью. Солдаты с носилками на плечах прошли сквозь брешь и пронесли умирающего через город. После этого он велел отвезти себя на корабле в Лез-Андели. Там он и умер 17 ноября, якобы последний раз сменив веру — приняв аугсбургское исповедание.
Тем временем в войну смогли вступить орлеанские гугеноты, получив в подкрепление три тысячи триста рейтаров и четыре тысячи ландскнехтов, которых от границ Лотарингии привел д’Андело. Их вождям пришла мысль идти на Париж и опередить королевскую армию, но, потратив время на то, чтобы взять Этамп, Ла-Ферте-Але, Дурдан, Монлери и обстрелять стены Корбея, они позволили подоспеть герцогу де Гизу. Тогда они повернули к Нормандии, чтобы встретить подкрепления, какие должны были прийти из Англии. Их продвижение замедляли многочисленные повозки, нагруженные добычей рейтаров. Коннетабль обогнал их и перегородил им дорогу на Дрё.
У него было четырнадцать тысяч пехотинцев, двадцать две пушки, две тысячи всадников; Конде мог противопоставить ему всего восемь тысяч пехотинцев, но собирался биться на равнине и располагал пятью тысячами всадников. На правый фланг [католиков] Монморанси поставил старые французские банды и две тысячи испанцев, только что присоединившихся к нему, в центр — большой батальон швейцарцев численностью в шесть тысяч человек, на левый фланг — французских и бретонских пехотинцев, а промежутки между пехотными группировками заполнили кавалерийские корпуса. Сам он с ордонансными ротами встал между швейцарцами и пехотой. Правым флангом командовал маршал де Сент-Андре. Что до герцога де Гиза, он отказался от всяких командных должностей; со своими дворянами он держался близ старых французских банд. Конде всю кавалерию расположил впереди; пехоту и несколько рейтарских корнетов он оставил в резерве. Мелких стычек не было — после нескольких пушечных выстрелов Конде с французскими копьями ринулся на швейцарцев и смял их; рейтары, последовавшие за ним, ворвались в бреши и, паля из пистолетов, устроили страшное побоище. Колиньи атаковал корпус коннетабля; пехотинцы бежали. Кавалерия Монморанси устояла, но сам он был ранен и попал в плен.
Однако швейцарцы, хоть и «измотанные столь многочисленными атаками», не отступили. Чтобы покончить с ними, вперед двинулись протестантские ландскнехты. Но горцы ненавидели этих наемников, соперников в их профессии и конкурентов на большом рынке, где торговали людьми; они «выступили на тридцать-сорок шагов вперед, завывая, с горящими яростью глазами, с окровавленными и запыленными лицами». Немцы бежали. Помериться силой с этими «ежами» в свою очередь взялись все корпуса протестантской армии; наконец после двух конных атак рейтаров и жандармов швейцарцы, потеряв почти всех капитанов, решили отступить. Протестанты издали победные возгласы, но Колиньи, указав пальцем на правый фланг королевских войск, еще не вступивший в бой, сказал: «Скоро эта туча прольется на нас».
Гиз бестрепетно наблюдал за поражением коннетабля и швейцарцев; когда он решил, что пора, он повел испанские знамена на протестантскую пехоту и обратил ее в бегство. Рейтары Конде, которых атаковали Сент-Андре и Данвиль, один из сыновей коннетабля, повернули назад и увлекли за собой французскую кавалерию. Конде, раненный в руку, был захвачен Данвилем в плен. Протестанты бежали со всех сторон.
К четырем часам казалось, что все кончено, когда на правом фланге победоносной армии вновь появился отряд в белых шарфах. Это были тысяча рейтаров и триста жандармов, которых Колиньи заново собрал за лесом. Католическая кавалерия была опрокинута, Сент-Андре взят в плен и убит. Гиза окружало лишь сто боеспособных бойцов, но он сохранил в качестве резерва французские банды. Этот батальон, ощетинившийся пиками, бросился вперед, не соблюдая равнения; Коли-ньи яростно атаковал его, но не смог нанести ему урона. Наконец он отступил, и измотанный противник не стал его долго преследовать (19 декабря 1562 г.).
В результате пленения коннетабля и принца Конде во главе партий оказались Колиньи и Гиз. Колиньи, «герой невезения», за Луарой включил в состав своих войск свежие, оставил в Орлеане д’Андело и продолжил движение в Нормандию. Прежде чем пуститься за ним в погоню, Гиз хотел занять рубеж Луары. Он перешел реку в Божанси и 5 февраля осадил Орлеан с левого берега. Предместье Портеро, находившееся перед ним, было плохо укреплено, мост, подступы к которому он занял, был прикрыт на входе двумя массивными башнями и перекрыт посредине островными укреплениями, но эти сооружения были в плохом состоянии. В ходе первой атаки Гиз занял предместье и еще за несколько дней — Ле-Турель (Башни). Единственным препятствием, какое ему осталось преодолеть, были острова. Накануне дня, на который он назначил штурм, он возвращался к себе в жилище в Сен-Мемен в сопровождении одного-единственного дворянина. Дорога шла вдоль леска; оттуда раздался выстрел. Гиз свалился на лошадь — три пистолетных пули угодили ему в правое плечо, в щель кирасы. Через шесть дней, 24 февраля 1563 г., он умер, простив своего убийцу.
Виновного арестовали на следующий день после преступления. Он скакал галопом всю ночь и вернулся к месту, где нанес удар. Это был дворянин из Сентонжа Польтро де Мере, фанатичный гугенот, желавший подобно Юдифи спасти Ветилую и поразить Олоферна. Его подвергли пытке, прежде чем казнить; в качестве вдохновителей преступления он назвал Субиза, Беза и Колиньи, потом отрекся от своих показаний, а потом снова обвинил их. На самом деле у него не было сообщников, кроме дикой ненависти, какую внушает религиозный фанатизм. Его единоверцы, по словам д’Обинье, «порицали действие и хвалили намерение». Колиньи оправдался с обычной прямотой и искренностью. Он не был заказчиком убийства, но с радостью узнал о кончине этого врага Евангелия. Бог, замыслы которого непостижимы, использовал дурное и презренное орудие, чтобы осуществить правосудие и выказать любовь к своей церкви. «Мы никогда не могли бы отрицать, — писал он, — очевидных чудес Божьих»; опасный софизм, позволяющий осуждать преступника и одобрять преступление. Гизы с тех пор неизменно верили в виновность адмирала. Сын жертвы поджидал случая отплатить кровью за кровь.
Смерть Гиза избавила Екатерину от неудобного опекуна. Она не любила войну, которая оттесняла ее на второй план. Королевскую армию потеря вождя ослабила; Орлеан теперь мог держаться еще долго. В Нормандии Колиньи осаждал и брал города. В Лангедоке протестантская партия обрела организацию. Один из главных баронов Антуан де Крюссоль, которому Екатерина поручила переговоры с гугенотами, принял предложенный последними титул «главы и хранителя края под властью короля до его совершеннолетия». Своим покровителем его избрали и протестантские церкви Дофине. Тем самым он приобрел власть над немалой частью Юга. Его брат сьёр де Бодине, которого он сделал помощником с должностью генерального наместника, стал главнокомандующим протестантов. Другого брата, Жака д’Асье, Крюссоль назначил губернатором Нима. В письмах Екатерине он притворно заявлял, что единственная цель его действий — «служба королю» и королеве-матери «ради сохранения этого края в Вашем подчинении, восстановления справедливости, спокойствия и отдохновения ваших подданных». Но можно было опасаться, как бы он не поддался соблазну сыграть более важную роль. Он послал барона д’Амбра организовать снабжение Монтобана, который королевская армия во второй раз осадила. Он отнял крепость Пон-Сент-Эспри у помощника барона дез Адрета. Последний сделался ненавистен даже собственной партии: Субиз, реформатский губернатор Лиона, не любил его, а Колиньи называл его «бешеным зверем». С досады дез Адрет принял предложения, сделанные герцогом Немурским, королевским губернатором Лионской области, и начал переговоры о переходе на сторону неприятеля. Но его помощники Монбрён и Муван 5 января 1563 г. «схватили его за шиворот». Крюссоль велел его доставить в Ним и заточил там в тюрьму.
В Жеводане, где поначалу некоторых успехов добились католики, дела протестантов поправились. В Нижнем Лангедоке гугеноты были всесильны. Они зажали в клещи Тулузу, владея Кастром и Монтобаном, в их руках были Ним, Монпелье, Юзес, Вивье и Манд. Так образовалось нечто вроде протестантского государства, главой которого был Крюссоль, а главным советником при нем — кардинал де Шатийон.
Настало время заключать мир, но отношение Екатерины к протестантам уже переменилось. Смерти Сент-Андре, Антуана де Бурбона и Гиза, неудача коннетабля при Дрё сделали ее полновластным вождем католической партии; она больше не нуждалась в том, чтобы использовать реформатов в качестве противовеса. К тому же она убедилась на опыте, какой силой, ресурсами и популярностью обладает католическая церковь; это был урок, которого она больше не забудет. Ей уже не хотелось повторять опыт коллоквиума в Пуасси и проповедей в Сен-Жермене. Она считала, что терпеть протестантов необходимо, но предоставлять им общие права невозможно.
Теперь речь шла о том, чтобы достичь с ними как можно более выгодной сделки. Королева постаралась привлечь на свою сторону принца Конде, зная, что его утомил плен. Из католического лагеря, где он был пленником, Людовик Бурбон вступил в переговоры с коннетаблем, который был пленником протестантов и которому было поручено представлять католическую партию. Как бы ни стремился последний из триумвиров освободиться, он не мог допустить режима свободы вероисповедания, ради борьбы с которым в свое время Сент-Андре, Гиз и он сам взялись за оружие. Когда Конде потребовал возвращения в силу Январского эдикта, коннетабль возразил. Конде позволил втянуть себя в обсуждение статей нового эдикта, которые по определению должны были стать менее выгодными. Поэтому, когда он приехал в Орлеан, чтобы предъявить единоверцам статьи договора, он услышал резкие возражения. Пасторы в количестве семидесяти двух требовали Январского эдикта. Но большинство дворян, уставших от войны, которая их разоряла, одобрили уступки, почти все издержки которых должны были лечь на плечи буржуазии и народа.
Амбуазский эдикт гарантировал всем реформатам свободу совести. Он предоставлял свободу вероисповедания в собственных домах «баронам, шателенам, обладателям высшей юрисдикции и сеньорам, которые держат полные кольчужные фьефы», «с семьей и подданными», а «другим дворянам, держащим фьефы», — тоже в собственных домах, но только с семьей. Дворяне, которые не были непосредственными вассалами короля, могли отправлять культ «в городах, бургах и деревнях сеньоров — обладателей высшей юрисдикции только с позволения и ведома оных сеньоров — обладателей высшей юрисдикции». Городское население получало полное право отправлять культ только в одном городе на бальяж, сенешальство или административную единицу, выполняющую функцию бальяжа, а строить храмы ему еще разрешалось только в предместьях. В качестве исключения города, где реформатский культ уже отправлялся до 7 марта, могли и далее пользоваться полной свободой его исповедания в пределах своей стены, «без того чтобы верующие оной религии имели право использовать, занимать или удерживать какой-либо храм или церковь церковных людей [католиков]». В Париже и на землях под юрисдикцией Парижского виконтства и Парижского превотства отправление этого культа запрещалось…
Таким образом, Амбуазский эдикт умиротворения не даровал равные права всем реформатам. Уступки, пропорциональные рангу, слабели по мере перехода от аристократии к низшим классам третьего сословия; до сельского населения могли дойти разве что отголоски этих уступок.
Понятно, что Колиньи упрекнул Конде: мол, тот «воздал Богу Богово» в малой степени и одним росчерком пера разрушил больше протестантских церквей, чем снесли бы за десять лет все католические силы вместе взятые. Кальвин назвал принца негодяем, который «в своем тщеславии предал Бога». Размещенная по квартирам и, так сказать, помещенная в загон Реформация уже имела лишь ограниченное воздействие, ведь центры ее пропаганды по отдельности были слишком слабыми, чтобы влиять на католическую массу. Впрочем, вожди давно отделили свое дело от общего. Они не проявляли особого упорства в борьбе за то, чтобы все верующие имели такое же право свободно и в полной мере отправлять культ, какого вожди добились для самих себя. В этом велика была вина Конде.
Ему следовало бы, отринув кастовые предрассудки, принимать или отвергать предложения от имени всех. Оставлять только себе обладание всеми религиозными правами, по-прежнему занимать большие посты и первые должности в государстве и допускать, чтобы большая часть жителей городов и сел не имела возможности свободно отправлять культ, значило демонстрировать неравенство социальных условий внутри единой веры и выказывать странное безразличие к малым и смиренным. Создавалось впечатление, что протестантизм воплощается лишь в одном классе, он превращался в религию знати; обращений в него становилось все меньше; сила экспансии выдыхалась. Стараясь не забывать, что он принц и дворянин, Конде ставил под угрозу будущее своей церкви и своей партии.
Король Наварры, маршал Сент-Андре, герцог де Гиз умерли; коннетабль Монморанси старел, ослабленный неудачей при Дрё; принц Конде, подписав невыгодный для своей партии мир, подорвал доверие к себе. Из всех этих несчастий и деградаций сложилась власть Екатерины Медичи. Четыре года Екатерина пользовалась отрешенностью протестантов и слабостью партийных вождей, чтобы управлять государством в соответствии со своими прихотями, своими расчетами и интересами своих детей.
В наследство от гражданской войны ей остались всевозможные проблемы. Рейтары отказывались покидать королевство, пока им не заплатят. Англичане, разместившись в Гавре, ждали, что правительство выполнит обещания протестантских вождей. Екатерина твердо решила не отдавать Кале ради получения обратно Гавра. Но надо было заставить тех, кто подписал Хэмптон-Кортский договор, отказаться от обязательств, какие они приняли по отношению к Елизавете.
В заявлении, которое английская королева обнародовала, вмешиваясь в дела Франции, она заявляла, что ее единственное намерение состоит в том, чтобы избавить короля от тирании Гизов, а [протестантских] верующих — от тирании папистов. Конде, сообщая о предстоящем заключении мира, напомнил ей об этом обещании.
— Я буду очень смиренно молить [Вас], государыня, — писал он ей 8 марта, — чтобы… как королю, Вашему брату, так и тем, кого Вы удостоили как благосклонности, так и Ваших милостей, Вы дали теперь понять, насколько Вам дорого и любимо это дело и что облагодетельствовать нас Вас побудило не что иное, как рвение, проявляемое Вами в покровительстве верующим, которые жаждут публикации чистого Евангелия, как показывает и свидетельствует заявление, столь открыто сделанное Вашим Величеством.
Королева велела напомнить вождям протестантской партии текст Хэмптон-Кортского договора. Адмирал и Конде не смирились с перспективой обесчестить себя ради выгоды Англии. В апреле они послали в Лондон Брикмо, чтобы договориться о мировом соглашении. Королева решила принять их посланца лишь затем, чтобы в резких выражениях обвинить своих союзников в клятвопреступлении и пригрозить им компрометирующими разоблачениями. Она желала в обмен на Гавр получить Кале.
До тех пор Екатерина оставалась в стороне от этой ссоры, словно бы не проявляя к ней интереса. Когда отношения достаточно обострились, она вмешалась, чтобы ускорить разрыв. В мае в Лондон был отправлен молодой статс-секретарь Роберте, сьёр д’Аллюи. Как она и надеялась, он говорил там очень резко. Своим невежеством и чванством он возмутил степенного Сесила, руководящего иностранными делами. Пошел слух, что Елизавета, которую его вызывающее поведение вывело из себя, забылась настолько, что написала во Францию, «что взяла и удерживала таким образом Гавр не по религиозным соображениям, не ради какого-либо лица, не для помощи королю и не по другой причине, но чтобы отомстить этому королевству за оскорбления и ущерб, какой ей причинили со времени взятия Кале, и чтобы расквитаться за оный Кале, принадлежавший ей по праву…»[25] Писала она это или нет, осталось тайной. Большинство протестантов теперь были в этом убеждены, как и католики. Екатерина собрала против Елизаветы солдат, принадлежащих к обеим религиям. 30 июля 1563 г. коннетабль, под началом которого пожелал сражаться Конде, осадил и взял Гавр.
Ни Екатерина Медичи, ни Елизавета не были заинтересованы в продолжении войны. Елизавета, ненавистная католикам за то, что восстановила протестантизм в Англии и уничтожила католичество в Шотландии, нуждалась в мире с Францией, чтобы следить за действиями явных или скрытых врагов — папы, Марии Стюарт и Филиппа II. Но со злости она затянула переговоры на восемь месяцев. Договор, подписанный 11 апреля 1564 г. в Труа, имплицитно признавал за Францией право на окончательное получение Кале в обмен на выплату ста двадцати тысяч крон. И Карл IX жаловал эту сумму «из вежества и учтивости». Из первого своего дипломатического испытания королева-мать вышла с честью. Елизавета уступила слишком поздно и неохотно. Ее проволочки и эгоизм ухудшили отношения между обеими странами. Стало известно, чем пришлось бы заплатить за союз с Англией. Французское правительство оттолкнули в сторону католических держав. Для того чтобы королева-мать соблазнилась оказать сопротивление нажиму со стороны папы, императора и испанского короля, ей нужно было бы чувствовать поддержку со стороны доброжелательной и надежной Англии.
Екатерина льстила себя надеждой, что сможет исцелить остальные язвы гражданской войны. В первые дни прихода к власти она считала эту задачу нетрудной. Беды королевства она приписывала насилиям триумвиров. Она хвалилась политикой, торжества которой попыталась добиться в Сен-Жермене.
— Господин де Гунор (Гоннор), — писала она 19 апреля 1563 г. собственноручно одному из доверенных лиц, — если бы тем, кто начал войну, хватило терпения позволить нам закончить то, что мы так хорошо начали в Сен-Жермене, мы не были бы вынуждены, как теперь, ни заключать мир, более невыгодный, чем январский эдикт, ни просить денег у города Парижа, ни терпеть былые несчастья и те, какие ныне творят рейтары, с которыми я не могу справиться; и, заверяю, если бы дела оказались хуже, чем были после войны, можно было бы порицать правление женщины, но, честно говоря, если что и следует порицать и чернить, так это правление мужчин, когда они строят из себя королей; и отныне, если мне снова не помешают, я надеюсь показать, что женщина имеет больше воли, чтобы сохранять королевство, нежели те, кто довел его до состояния, в каком оно находится; и прошу вас давать это понять всем, кто будет говорить об этом, ибо это истина, сказанная матерью короля, любящей только его, равно как сохранение королевства и его подданных.
Но тем, чьи убеждения были пылкими, всякая система терпимости претила. Большинство парламентов выразило протест против Эдикта умиротворения. Штаты и парламент Бургундии, в частности, прислали в мае советника Бегё, чтобы заявить королю: сосуществование обеих религий чревато опасностями[26]. Чтобы найти доказательства этого, не было необходимости отправляться очень далеко. 10 июня 1563 г. Екатерина, приехавшая с Карлом IX в Париж для присутствия на празднике Тела Господня, привезла туда принца и принцессу Конде. Когда принцесса покидала город, у Сент-Антуанских ворот на нее напала толпа из трех сотен человек, которые убили одного из ее дворян у самой дверцы ее кареты. В некоторых провинциях католики нападали на протестантов, которые, воспользовавшись миром, возвращались домой. Банды массовых убийц получали приличную оплату. Когда Ла Кюре, дворянин-гугенот из Вандомской области, предложил королевскому комиссару Мирону свои услуги для преследования этих бандитов, они подстерегли и убили его по наводке самого комиссара.
Протестантам понадобилось бы смирение, какого у них не было. Амбуазский эдикт, который папа назвал позорным миром, протестантские пасторы и ревностные верующие восприняли как не более чем минимум уступок. Дворяне отказывались отдавать церковные владения, которые заняли. Это пылкое меньшинство во враждебной массе народа почти не имело возможности воспользоваться своими правами, не создав впечатления, что они бросают вызов общественному мнению, и появление групп верующих, которые направлялись к местам отправления культа и шли через деревни под пение псалмов, не раз, справедливо или нет, воспринималось как провокация. «Люди шпаги» продолжали бессудные расправы. Д’Андело, генерал-полковник французской пехоты, которому не удавалось подчинить своей власти полковников недавно созданных полков — Строцци, Бриссака и Шарри, решил покарать неповиновение, которое правительство, желавшее ослабить генерал-полковника, поощряло. Однажды, 31 декабря 1563 г., когда Шарри, фаворит Екатерины и самый строптивый из всех, шел по мосту Сен-Мишель с двумя спутниками, на него напали Муван, Шателье-Порто, знаменщик адмирала, и один солдат. Шателье-Порто «нанес ему сильный удар шпагой в корпус и дважды повернул клинок, чтобы расширить рану». Убийцы добрались до Нельской башни и бежали.
Правительство не могло опереться на одну партию, не вызвав недовольства другой. Оно не могло проводить политику равновесия, не вызывая недовольства обеих. Оно поставило перед собой задачу провести Эдикт в жизнь; оно разослало по провинциям комиссаров с миссией всех помирить. Гизов, не прекращавших обвинять Колиньи в содействии Польтро и грозивших отомстить, оно заставило согласиться на его арбитраж. Король истребовал дело в свой Совет и решением от 5 января 1564 г. отложил разбирательство на три года, запретив сторонам тем временем «чего-либо требовать как по суду, так и вооруженной силой». Когда 12 февраля 1564 г. послы папы, императора, короля Испании и герцога Савойского явились в Фонтенбло, чтобы выразить протест против Эдикта умиротворения, Карл IX заявил, что он будет сохранять религиозный мир.
Вместо «свободного и священного собора», какого требовали император и французский король, папа снова созвал собор в Тренто, уже дважды собиравшийся и дважды распущенный. Екатерина не смогла уговорить Пия IV созвать в каком-нибудь городе в центре Германии новое собрание, куда в полной безопасности могли бы прибывать протестанты, где епископы высказывались бы свободно, а легаты только констатировали бы результаты голосований, не влияя на них. Она также не сумела убедить папу и отцов собора, что для привлечения раскольников обратно на свою сторону надо реформировать церковь и воздержаться от уточнения догмы.
Послам, отправленным ею на собор, Луи де Сен-Желе, сьёру де Лансаку, Арно дю Феррье, председателю Парижского парламента, и Ги дю Фору де Пибраку, королевскому советнику, было поручено требовать «реформы», которую папы все время обещали и все время откладывали. В день предъявления их верительных грамот, 26 мая 1562 г., Пибрак призвал отцов собора пресечь злоупотребления, к каким приводила людская слабость и, может быть, дурное поведение князей церкви. Разумеется, враг рода человеческого (дьявол) будет настойчиво отговаривать их:
— Куда, — скажет он, — вам торопиться?.. Подумайте, что вам больше не будет позволено являться ко двору государей, иметь роскошный стол, пышные хоромы, входить в королевскую свиту и наслаждаться удовольствиями, которые столь милы и без которых жизнь кажется очень унылой и очень неприятной. Таким образом, после этого вам придется довольствоваться малым, вечно оставаться прикованными к бенефицию, как к скале, только и делать что предостерегать, убеждать, раздавать милостыню, жертвовать собой ради других[27].
Непохоже, чтобы Пибрак верил в возможность подобного героизма.
После коллоквиума в Пуасси в подкрепление послам приехал кардинал Лотарингский с шестью десятками французских епископов. Полученные инструкции рекомендовали ему поддерживать немцев, которые предлагали реформировать церковь «в главе и в членах», а для начала разрешить причастие под двумя видами, молитвы на разговорном языке и, наконец, вступление священников в брак. Кардинал, столь рьяно боровшийся с кальвинистами, считал нужным делать уступки, чтобы привлечь на свою сторону лютеран и удержать колеблющихся. Однако отмены церковного целибата французы открыто не потребовали. В «Статьях о Реформе», которые они представили 2 января 1563 г., они ограничились просьбами, чтобы в священники рукополагали людей немолодых
Пий IV был раздражен не столько дерзостью этой программы, сколько независимым и фрондёрским настроем французов. Лансак говорил о легатах, кстати и некстати дававших советы папе, что Святой Дух им привозят в чемодане по их заказу. Кардинал Лотарингский обличал римскую курию как исток всех злоупотреблений. Он вместе со всеми галликанскими богословами отказывался титуловать папу «pastor universalis Ecclesiæ habens plenam potestatem regendi et pascendi universalem Ecclesiam»[28], потому что такие выражения подразумевали признание верховенства понтифика над соборами. Послы говорили, что их забьют камнями по возвращении во Францию, если они согласятся на такую чудовищную нелепость.
Чтобы унизить эту строптивую нацию, папа предписал легатам поддержать графа де Луну, посла Испании, намеревавшегося оспорить у французских послов право сидеть и идти непосредственно после представителя императора. Легаты предложили сделку: пусть на публичных заседаниях и генеральных конгрегациях Луна занимает отдельное место напротив них, вне посольской скамьи. Французы заявили протест, но обманутый кардинал Лотарингский уступил. Конфликт возобновился на одной торжественной мессе. Послы Франции ожидали, что священник будет им кадить и поднесет «мир» в положенном порядке очередности, раньше, чем испанскому послу. Легаты придумали использовать два дискоса и два кадила, чтобы почтить одновременно Францию и Испанию. Кардинал Лотарингский побледнел от гнева. Службу прервали и решили не кадить никому.
Тем временем в настроениях кардинала произошла перемена. Убийство его брата под Орлеаном, заключение мира с гугенотами умерили его реформаторское усердие. Папа передал ему, что, поскольку во Франции ситуация неопределенная, в интересах кардинала искать друзей за ее пределами. Тот позволил себя убедить; в Риме, куда он направился в сентябре 1563 г., он получил самый лестный прием.
Легаты воспользовались его отсутствием, чтобы предложить план «реформы государей» в качестве ответа на планы реформирования церкви. Они предложили отцам собора признать право на рассмотрение церковных дел только за церковными судами: следует запретить светским судьям преследовать клирика по обвинению в убийстве, даже когда его духовный статус сомнителен, и вмешиваться в духовные, брачные, бенефи-циальные дела и дела, касающиеся ереси, даже если церковные судьи согласны от них отказаться. Пусть государи не смеют посягать на доходы от вакантных бенефициев под страхом отлучения; пусть они не взимают с духовенства никаких налогов, сборов, дорожных пошлин, габели, ни даже субсидий в форме добровольных пожертвований, кроме как в случае войны с неверными или при какой-то настоятельной необходимости. Послания, приговоры и вызовы церковных судей и особенно римской курии должны обнародоваться во всех странах без предварительного разрешения правительства.
Авторы этих притязаний, похоже, метили прежде всего во Францию, где королевские чиновники уже три века старались забрать себе все дела, какие первоначально подлежали юрисдикции церковных судов: уголовные — потому что обвиняемые клирики нарушали общественный порядок, гарантом которого был король; гражданские, рассматривающие браки, завещания, договоры, — потому что они затрагивали вопросы собственности и потому что король как верховный сюзерен претендовал на юрисдикцию над всеми землями королевства, приравненными к феодальным держаниям. При всем соборе Арно дю Феррье заявил, что «весь этот вопрос о реформе государей направлен только на то, чтобы упразднить старинную свободу галликанской церкви, ослабить и поразить величество и власть христианнейших королей…» Он добавил, что во Франции злоупотребления экспектативной грацией, выплатами вперед, аннатами запрещены; духовных лиц нельзя судить за пределами королевства; очень давно вошел в обычай рекурс [appel comme d'abus]; христианнейшие короли, основатели и патроны почти всех церквей, при настоятельной государственной необходимости имеют полное право использовать доходы духовенства. В этом нет «ничего, что противоречило бы догмам католической церкви, старинным указам пап, решениям вселенских соборов». Всякому, кто пожелает посягнуть на привилегии короля и галликанской церкви, дадут отпор королевская власть, установленная Богом, законы королевства и сама галликанская церковь. Он выразил удивление тем, что отцы собора хотят реформировать и говорят об отлучении государей — этих избранников Божьих, которых, даже когда они дурны, подобает уважать и почитать.
После этого заявления французские послы больше на публике не появлялись; через некоторое время они удалились в Венецию.
Кардинал Лотарингский, возвратившийся из Рима уже с ультрамонтанскими убеждениями, убедил легатов отозвать эти неуместные декреты, но не смог уговорить послов вернуться в Тренто. Французский двор одобрил их поведение: они оставили ему возможность не признать собор, совсем не оправдавший его надежд.
Собор провозгласил догматами веры реальное присутствие Христа в евхаристии, пресуществление, спасение делами, заступничество святых, индульгенции, Чистилище и власть церкви. Он осудил заблуждения, отлучил еретиков; раскол христианства состоялся. Отныне нужно было выбирать, за церковь ты или против нее. Но каноны, имеющие отношение к дисциплине, не навязывались верующим как доктринальные. Монархи принимали, отвергали или модифицировали их по своему вкусу. Для того чтобы Франция их так и не признала, были основательные причины. Собор декретировал, например, чтобы все клирики, даже женатые, если только они не двоеженцы, были бы выведены из-под светской юрисдикции; чтобы епископы руководили администрацией больниц, доходам от которых они могли бы находить другое применение; чтобы они имели право наказывать авторов запрещенных книг и тех, кто эти книги печатает, взимать штраф с королевских нотариев и увольнять их, менять волю завещателей. Государи, которые разрешат дуэли,
По возвращении из Тренто кардинал Лотарингский попытался добиться публикации решений собора. 22 февраля 1564 г. на Тайном совете, куда пригласили председателей Парижского парламента, произошел жаркий спор. Лопиталь так энергично высказывался против одобрения, что кардинал Лотарингский крикнул ему — пусть наконец сбросит маску и открыто примкнет к новой религии. В ответ канцлер бросил реплику, что кардиналу должно быть известно, кто в Васси попрал Январский эдикт[29].
Папа вызвал на суд в Рим семерых епископов, подозреваемых в ереси (Экса, Юзеса, Валанса, Олорона, Лескара, Шартра и Труа). Правительство выступило против притязания на то, чтобы обвиняемых судили за пределами королевства, причем папские судьи, которые не были назначены королем и на которых нельзя было подать рекурс в парламент. Еще сильней оно протестовало, когда папе Пию IV вздумалось низложить королеву Наваррскую. Екатерина поручила сьёру д’Уазелю разъяснить папе, «что он не имеет никакой юрисдикции над теми, кто носит титул короля или королевы, и не ему отдавать их государства и королевства в добычу первому встречному, что касается и королевства оной королевы Наваррской, лучшая часть владений которой подчиняется королю — моему государю и сыну».
Надо отдать Екатерине должное: она питала добрые намерения. Не умея оценивать силу и искренность религиозных порывов, она воспринимала разногласия, раздиравшие нацию, государство, семьи, как дипломатические конфликты. Она думала, что любезностями и милостями привяжет партийных вождей к себе, как будто успокоение смятенных душ зависело от них. Неискоренимая недоверчивость, подозрительность, исступление прозелитизма, ненависть, злоба, все нечистые компоненты, пятнающие религиозные страсти, были ей так же неведомы, как и великодушие, героизм, преданность и жертвенность, порождаемые теми же страстями. Она не понимала великих моральных кризисов, происходивших с народами. Она без особой убежденности выполняла обряды официальной религии; она не питала ни ненависти, ни симпатии к новому вероучению. В ней не было ни энтузиазма, ни фанатизма.
Чтобы система терпимости восторжествовала, требовалась абсолютная власть. Екатерина и Лопиталь ощущали эту необходимость. Как только у англичан отбили Гавр, королева-мать 17 августа 1563 г. привела Карла IX в Руанский парламент, чтобы обнародовать там правоудостоверяющий эдикт о его совершеннолетии, хорошо зная, что ослушаться короля, приказывающего лично, трудней, чем ослушаться регентшу и министров. Карл IX провозгласил, что впредь все, кто будет противиться его воле, будут «покараны как мятежники и преступники, виновные в оскорблении величества». Регистрация столь важного эдикта в провинциальном парламенте вызвала раздражение Парижского парламента, претендовавшего на право первенства в отношении других парламентов. Он послал к королю делегатов, чтобы они заявили: для удостоверения эдиктов следует в первую очередь обращаться к Парижскому парламенту, «единственному выразителю власти Генеральных штатов, которые он представляет», — но король отверг эту претензию. «Я больше не хочу, чтобы вы вмешивались, когда я вершу скорый и правый суд над своими подданными… Вы убедили себя, что вы мои опекуны, но я дам вам понять, что это не так»[30].
16 августа 1563 г. правительство предписало, чтобы все жители городов и деревень разоружились, кроме дворянства, сохранившего право иметь дома оружие для самозащиты. Но никто без исключения не имел права без особого разрешения ходить с огнестрельным оружием, «аркебузами, пистолями и пистолетами». Эдикт о муниципальных выборах, изданный в Кремьё 12 июля 1564 г., предоставлял королю право выбирать мэров, консулов, эшевенов из списка избранных кандидатов.
Через два года усиление и притязания королевской власти обнаружил большой ордонанс. Его обсудили в Мулене на Чрезвычайном совете, куда Екатерина пригласила принцев крови, высших сановников короны и первых председателей парламентов Экса, Дижона, Гренобля, Бордо, Тулузы и Парижа. Лопиталь резко обрушился на плохое отправление правосудия.
Мол, что касается его, он может называть вещи только своими именами, то есть говорит то, что думает: те, кто поставлен вершить суд, творят великие злоупотребления, то есть берут взятки и воруют… Их нужно строго наказывать. избавлять малые суды королевства от этих бичей и пиявок бедного населения. сократить множество лишних судей.
Он задался вопросом, не лучше ли вернуть разъездные парламенты, какие когда-то существовали, и платить им из казны, «отменив то, что привыкли давать стороны в тяжбах». «Он долго распространялся о королевской власти и ее правах и сказал,
что король не может потерпеть, чтобы те, кто имеет право лишь удостоверять ордонансы, приписывали себе полномочия их толковать; что это прерогатива того, кто творит законы, то есть государя».
Ордонанс, составленный канцлером в феврале 1566 г. на основе решений этого собрания, насчитывал 86 статей; он разрешал парламентам выдвигать ремонстрации на эдикты и ордонансы, но велел им, если эти ремонстрации будут отклонены, регистрировать и повиноваться, хотя после регистрации они могут подавать новые ремонстрации. Выездные сессии (Grands Jours) после реорганизации должны были стать периодическими. Тем временем пусть докладчики прошений дворцового ведомства регулярно предпринимают выезды в провинции, чтобы контролировать отправление правосудия.
Городам, имеющим право судить преступника, ордонанс оставлял это право; он даже разрешал создавать полицейские суды тем, у кого их не было, но отбирал у них в пользу королевских чиновников право рассматривать гражданские дела, «несмотря на все былые привилегии». «Это было, — пишет один историк, — нечто вроде государственного переворота, направленного против муниципальных магистратов»[31].
Губернаторам запрещалось выдавать грамоты о помиловании, об отмене наказания, о прощении, об узаконении, учреждать ярмарки и рынки; изымать дела, находящиеся на рассмотрении ординарных судей; препятствовать деятельности магистратов; самовластно взимать деньги. В их обязанности входило оказывать содействие судьям, обеспечивать безопасность на вверенных им территориях, охранять их от грабежей, визитировать крепости. Парижский парламент, уязвленный нападками Лопиталя и ограничительными положениями ордонанса, издавал ремонстрацию за ремонстрацией. Но руки у него были связаны, и «по очень настоятельному повелению» государя короля, «повторенному несколько раз», он 23 декабря 1566 г. зарегистрировал ордонанс. Во всех этих актах отчетливо проявлялось намерение подчинить все органы власти королевской власти.
Екатерина полагала, «что, чтобы жить с французами в мире и чтобы они любили своего короля», их надо занимать и развлекать. Как только гражданская война кончилась, она снова начала собирать двор. Праздники были составной частью ее программы правления. Великолепные празднества она устраивала в Фонтенбло, где провела февраль и половину марта 1564 г. Она предпочитала представительность и пышность — это была женщина из рода Медичи, вышколенная Франциском I. В декорациях Фонтенбло чередовались пиры, турниры, театральные представления, кавалькады. Мотивы Античности смешивались с ассоциациями из Средневековья и рыцарских времен, развлекая грубый и просвещенный двор. Русалки, «очень хорошо представленные в каналах садов», чаровали сотрапезников королевы «совершенной музыкой». Двенадцать греков и двенадцать троянцев, разойдясь во мнениях о красоте некой дамы, решали этот галантный спор с оружием в руках. Каждый день приносил новые и очень причудливые зрелища. В заколдованном замке, охраняемом чертями, великаном и карликом, знатные пленницы ждали рыцарей-освободителей. На входе на ристалище трубил в рог отшельник, объявляя выход бойцов. Шесть групп во главе со знатнейшими вельможами гарцевали в великолепных облачениях. Шесть нимф проезжали верхом, «разряженные с головы до пят». В честь дам участники состязаний метали дротики, преломляли копья, обменивались тремя ударами меча, сражались пешими и конными. Принц Конде «делал всё, чего можно было желать не только от доблестного и смелого принца, но и от самого искусного кавалера в мире». Таковы были забавы этого героического и жестокого поколения. Оно умело наслаждаться самыми изысканными развлечениями. Екатерина распорядилась представить комедию «на сюжет о прекрасной Гвиневре из Ариосто», где роли играли самые знатные дамы и виднейшие сеньоры двора.
Этим дворянам, только что перенесшим лишения военных лагерей, двор представлялся отрадным уголком. Свиту королевы составляли восемьдесят фрейлин; она желала, чтобы они были одеты в шелк и золото, наряжены, «как богини», но приветливы, как смертные. Она пользовалась ими, чтобы раскрыть чью-то тайну, избавить кого-то от угрызений совести, пошатнуть чьи-то убеждения. Летучий эскадрон, как его называли, совершил немало завоеваний. Конде, «этот маленький принц, совершенно прелестный, который всегда поет и всегда смеется», разрываясь между прекрасной маршальшей де Сент-Андре и кокеткой Изабель де Лимёй, забыл о своей умирающей жене, Элеоноре де Руа; он забыл о своей партии, сблизился с Гизами и навлек на себя анафемы пасторов и скорбные нотации Кальвина[32].
Екатерина рассчитывала также на престиж королевской особы. Она надеялась, что зрелище нового короля оживит культ монархии. Это было главной причиной, по какой было организовано путешествие по провинциям, продлившееся почти два года, этот большой тур по Франции, во время которого монарх вступал в контакт с «народами» своего королевства. От Иль-де-Франса до Альп и Пиренеев, от Бретани до Оверни двор двигался, словно военный лагерь на марше, чтобы внушать страх одним, вселять уверенность в других и показывать всем, что после царствования Гизов королевская власть вновь взяла управление своими судьбами и ответственность за свои действия в собственные руки. Отъезд состоялся 13 марта 1564 г.
Во время этого королевского проезда королева-мать продолжала вести «политику качелей», но, похоже, применение этой политики было жестче по отношению к протестантам, чем к католикам. В Макон приветствовать короля прибыла королева Наваррская; ее сопровождали восемь пасторов. Вероятно, эта демонстрация, которая могла быть воспринята как вызов, привела к появлению Лионской декларации от 24 июня 1564 г., категорически запретившей отправление реформатского культа во всех местах, где находится король, и в течение всего времени, пока он там находится. Уже Венсеннский эдикт от 14 июня 1564 г. запретил протестантам работать в открытых мастерских в дни религиозных праздников католической церкви. Они жаловались на эти ограничения как на нарушение Амбуазского эдикта.
Реформаты, согласно букве Эдикта, притязали на право отправлять свой культ во всех городах, где он существовал 7 марта 1563 г. Но правительство пожелало разрешить его только в крепостях, которые к тому времени занимала регулярная воинская часть, а не в открытых городах, где по стечению обстоятельств, из-за того, что там как раз проходила какая-то банда, вдруг появился новый культ. Реформатам не разрешали иметь школы, пасторам — находиться в других местах, кроме официально предназначенных для проповеди. Только там дозволялось просить милостыню бедным последователям этой религии. Возможно, королева-мать надеялась, что протестантизм, который загнали таким образом в загон, который располагает ограниченными средствами для привлечения прозелитов, угаснет сам.
Но, толкуя Эдикт в самом ограничительном смысле, она в целом старалась соблюдать его. Она часто признавала правоту протестантов в их спорах с парламентами, губернаторами, муниципалитетами, не желавшими допускать их к публичным должностям и отказывавшимися освобождать их от обязанностей, противных их совести. 5 сентября 1564 г. в Балансе Карл IX разрешил реформатам Бордо больше не предоставлять свои дома для прохождения процессий и не клясться в суде «рукой святого Антония». Пребывание короля в Конта-Венессен принесло выгоду реформатам папской территории, которым Сербеллони по его просьбе пообещал вернуть имущество. В Провансе католики встретили его криками «Да здравствует король и да здравствует месса!» В Ниме во время движения его кортежа протестанты кричали: «Справедливости! Справедливости!», протестуя против действий губернатора Лангедока Анри де Монморанси-Данвиля.
Время от времени какой-нибудь скандальный случай напоминал Екатерине об опасностях, грозящих общественному миру. Уезжая, управление Парижем и Иль-де-Франсом она доверила Франсуа де Монморанси, старшему сыну коннетабля, считавшемуся, в противоположность брату, человеком терпимым и спокойным. К несчастью, он перенял у отца свойство неуклюже выполнять инструкции. Король запретил ношение огнестрельного оружия. Но кардинал Лотарингский, считавший, что ему угрожают сообщники Польтро, позволил себе взять в качестве охраны отряд аркебузиров. В таком обществе он хотел войти в Париж. 8 января 1565 г. губернатор, не любивший его, перекрыл ему дорогу на улице Сен-Жермен, атаковал его и рассеял его охрану.
Когда вести об этом дошли до Каркассона, они вызвали сильные опасения. Сформировались партии: Колиньи выступил на стороне Монморанси и поддержал его; принц Конде, заигрывавший с Гизами, осудил злоупотребление властью со стороны губернатора. Поскольку волнение продолжалось, король в мае запретил въезд в город Лотарингцам, Шатийонам и еще некоторым протестантским вождям.
Если эти брожения нельзя было вменить в вину королеве-матери, то как раз на нее в большой мере можно возложить ответственность за беспокойство, какое реформатским церквям внушали ее связи с католическими державами. Она не довольствовалась перепиской с Филиппом II — она решила его увидеть. В письмах к дочери она выдвигала идею такой встречи еще в апреле 1561 г. Когда ее власть укрепилась, ее планы расширились: она повела с Веной и Мадридом переговоры о созыве съезда католических государей. Несомненно, ей особо хотелось предстать миру в обществе императора, папы и испанского короля. Она надеялась убедить их, что ее правление как нельзя лучше служит интересам католичества. Она рассчитывала, что за какие-то уступки или обещания ей заплатят выгодными брачными соглашениями. Она не исключала, что Филипп II может женить дона Карлоса или эрцгерцога Рудольфа на Маргарите Валуа и отдать Генриху Орлеанскому руку доньи Хуаны, своей сестры, с княжеством в качестве приданого.
Между тем император Фердинанд 25 июля 1564 г. умер. Папа знал, насколько можно полагаться на Екатерину. Она отыгралась на испанском короле, на которого, правду сказать, возлагала больше всего надежд. Тот отнюдь не спешил отвечать на ее лестные предложения. Он опасался, как бы эта встреча не встревожила другие державы и, в частности, Англию, по отношению к которой он по-прежнему вел себя осторожно. Он хотел заранее знать, какие вопросы будут обсуждаться. Екатерина уверяла, что эта встреча принесет ему величайшую пользу и можно будет уладить религиозные проблемы.
Эти расплывчатые обещания в конечном счете соблазнили Филиппа II. Он не согласился приехать сам, но решился прислать королеву Елизавету и герцога Альбу, своего главного советника. Екатерина весть об этом получила в Тулузе.
Встреча состоялась в Байонне с 14 июня по 2 июля. Блестящие празднества ознаменовали успешное общение французского и испанского дворов и скрыли тайну переговоров. Герцогу Альбе король поручил предложить создание священного союза обеих властей против подданных-еретиков, потребовать изгнания пасторов, чистки парламентов и Тайного совета, признания Францией решений Тридентского собора. Взамен он не обещал ничего, кроме взаимности. Это было не столь важно для Екатерины, готовой пойти на некоторые уступки, лишь бы герцог Альба вознаградил за них. Она открыла дочери свои матримониальные планы.
Елизавета развеяла ее иллюзии. Филипп II не хотел женить дона Карлоса и ни в коем случае не дал бы в приданое донье Хуане никакого государства. Екатерина стояла на своем; она велела передать герцогу Альбе, что брак герцога Орлеанского существенно способствовал бы решению религиозных проблем. Герцог ответил, что это недостойный торг. «Католический король должен знать, — сказал он Екатерине, — желаете вы или нет, сударыня, улаживать религиозные дела. Следует ли ему рассчитывать на вашего сына-короля или действовать в одиночку? Единственно ради этого ваша дочь-королева и приехала в Байонну».
Встреча определенно терпела провал. Чтобы это скверное впечатление не стало ее итогом, королева-мать 30 июня созвала совет, на котором вместе с королевой Испании и герцогом Альбой присутствовали несколько видных католиков — кардиналы де Бурбон и де Гиз, герцог де Монпансье, маршал де Бурдийон. Коннетабль привел оправдания поведения Карла IX в отношении протестантов. Он объяснил, насколько опасно было бы объявлять им войну. Но если они будут нарушать спокойствие государства, король сумеет их наказать. Потом слово взяла Екатерина. «Она обещала королеве, моей жене, — писал Филипп II, — что уладит все это (религиозную ситуацию) в кратчайший срок. Она заявила, что больше не будет этого откладывать, как только поездка закончится. Королева, моя жена, удовлетворилась подобным решением, так как совершенно ясно, что к тому дню, когда пожелают принять меры, дело уже будет сделано». Не больше энтузиазма выражал посол Испании Франсес де Алава в письме испанскому статс-секретарю Эрасо. «Я опасаюсь нерешительности, какую ощущал в ней несколько раз, и усилий, с какими, как я предвижу, еретики и прочие, которые являются еретиками, не называясь так, будут вбивать ей в голову свои идеи»[33].
Екатерина приняла неопределенное обязательство уладить религиозную ситуацию. Имела ли она в виду под этим репрессивные меры против гугенотов, или надо полагать, как считал венецианский посол, что она просто обещала признать решения Тридентского собора? Кто-то счел, что между обоими дворами было заключено соглашение об истреблении ереси. Кто-то утверждал, будто герцог Альба внушил Екатерине мысль перебить протестантских вождей. Эти кровожадные слова в Байонне действительно были произнесены, но речи, в подлинность которых можно верить, говорили как раз французские католики. Исповедник герцога де Монпансье сказал герцогу Альбе, что быстрей всего можно было бы закончить дело, отрубив головы Конде, адмиралу, д’Андело, Ларошфуко и Грамону. Герцог Альба отрицал, что давал жесткие советы. «Я хорошо знаю, — сказал он французскому послу, — что некоторые полагают, будто… я побудил Их Величества поднять оружие против инаковерующих, но на самом деле я приезжал во Францию не ради столь дурной службы, и король, мой повелитель, обязательно дезавуировал бы меня».
Через несколько месяцев после этой встречи от взаимного согласия обоих дворов не осталось ничего. После того как французы обосновались во Флориде, Испания и Франция едва не поссорились. Сначала в Америке высадился Жан Рибо, в мае 1562 г. основал Шарльфор и оставил там несколько человек, о которых во время гражданской войны забыли и которых в августе 1563 г. нашли умирающими на барке близ английского побережья; но после заключения мира Колиньи 22 апреля 1564 г. отправил из Гавра новую экспедицию под руководством Лодоньера. Французы высадились в северной части Флориды и построили на островке форт Каролина. Это были солдаты, а не колонисты; одни из них бороздили Антильское море и грабили испанские суда, другие разведывали местность, но землю они не возделывали, и начался голод. Им вовремя подбросил провизии английский мореплаватель Джон Хокинс, а 28 августа 1565 г. к ним вновь приехал Жан Рибо, привезя семьсот мужчин, ремесленников либо солдат, и двести женщин. Можно было начинать колонизацию.
Филипп не желал терпеть, как сказала его жена нашему послу, «чтобы французы устраивались так близко к завоеванным им землям, а также чтобы его флоты, идущие в Новую Испанию и обратно, были вынуждены проходить мимо них». Несмотря на угрозы испанского посла, Екатерина отказалась осуждать и наказывать инициатора экспедиции. Карл IX заявил, что эта земля — наша, что наши моряки давно проложили туда путь и что поэтому она получила название Берег бретонцев. В октябре 1565 г. испанский капитан Педро Менендес де Авилес, которому Филипп II поручил уничтожить зарождающуюся колонию, высадился с двумя тысячами человек и внезапно напал на разрозненных французов. Лодоньер бежал, Рибо и его спутники сдались и были убиты. Узнав об этой резне, разъяренная Екатерина в марте 1566 г. потребовала от мадридского двора правосудия и компенсации. Но пришлось бы объявлять войну, а на это у нее не было ни решимости, ни готовности.
Она хотела мира как внутри страны, так и снаружи и хвалилась, что обеспечила его своим правлением. Умиротворение как будто продолжалось, хоть постоянно и было чревато взрывами народной ненависти. Убийства, жертвами которых были по преимуществу протестанты, случались реже. Оговорки, внесенные в Эдикт умиротворения, применялись уже более двух лет. Безропотность одних, кажущееся спокойствие других создавали впечатление безмятежности, позволявшее Екатерине торжествовать. Спокойствие своего королевства она сравнивала со смутами, какие вызвала в Нидерландах политика Филиппа II, основанная на насилии. Ему следовало бы «брать пример с нас, ибо мы, действуя самостоятельно, достаточно ясно показали, как должно управлять» (письмо [королевы] Фуркево от 13 мая 1565 г.). Стала бы она так говорить, если бы пообещала Филиппу II искоренить гугенотов?
Но самый ничтожный инцидент вновь ставил всё под сомнение. Католики Памье притесняли протестантов; 5 июня 1566 г. протестанты стали осаждать монастыри, убивать или изгонять монахов. Вмешались правительство и парламент Тулузы и с образцовой строгостью наказали зачинщиков беспорядка. Казнь пастора вызвала у протестантских верующих сильные чувства — они стали почитать его как мученика.
В тревоге их держали события в Нидерландах. Ненависть, накопившаяся из-за религиозной тирании Филиппа II, в августе 1566 г. привела к взрыву — чернь бросилась в церкви, чтобы ломать и сбрасывать изображения святых. В ответ на эту обиду, нанесенную Богу, к которой добавлялись личные оскорбления по адресу испанского короля, последний отправил во Фландрию воина, известного суровостью, — герцога Альбу[34]. Французские гугеноты следили за испытаниями, приходившимися на долю единоверцев, с напряженным интересом. Реформатская церковь Нидерландов была, как и французская, дочерью Женевы, и кальвинистское учение в свое время проникало во Фландрию через французские границы, а часто и через французских посредников. Так что эти церкви, воспринимавшие одна другую как сестры, относились друг к другу с живой симпатией. Угрозу, нависшую над протестантами Фландрии, гугеноты восприняли как угрозу себе. В мнимом соглашении между Екатериной и Филиппом II они усмотрели заговор, направленный против реформатов Франции и Нидерландов.
Эти подозрения были несправедливы. Даже французский двор проявил беспокойство, когда герцог Альба вышел из Милана и двинулся в Нидерланды через Савойю и Франш-Конте. Армия, которую он вел, была настолько сильной, что ее приближение пугало государства, расположенные у него на пути. Герцогиня Лотарингская, хоть она неизменно и проводила католическую политику, мобилизовала вооруженные силы для обороны. Женева сочла, что находится в опасности. Во Франции протестантские вожди потребовали набрать шесть тысяч швейцарцев[35]. Король пригласил принца Конде и герцога де Гиза, чтобы решить, какие принимать меры. Д’Андело, генерал-полковник пехоты, которому было поручено прикрыть шампанскую границу, в июне приехал прямо в Париж, объявив об этом во всеуслышанье, чтобы набирать свои отряды[36]. Испанский посол, для которого эти приготовления стали неожиданностью, потребовал объяснений; он выразил удивление, почему Карл IX «питает недоверие к силам, какие Филипп II переводит во Фландрию. У его повелителя нет иной цели, кроме усмирения мятежников». Он сделал категоричный вывод, что этот набор швейцарцев Карлу IX не нужен.
Тем временем испанские силы тянулись вдоль французских границ, куда королева-мать, желая показать Филиппу II свою добрую волю, велела доставить шесть тысяч грузов зерна. Герцог Альба, который в июле был во Франш-Конте, 8 августа 1567 г. пришел в Люксембург, а 22 августа — в Брюссель. Французский двор больше не боялся. Тем временем король и его мать осмотрели крепости в Пикардии, чтобы убедиться, что они в хорошем состоянии. Но что было делать со швейцарцами? Юный король хотел увидеть эти прекрасные полки. Екатерина 21 августа написала коннетаблю, чтобы он их показал «и чтобы хотя бы ему (королю) доставили это развлечение за собственные деньги».
Протестантские вожди рассчитывали на разрыв, который позволил бы им оказать помощь фламандским единоверцам, а королева вновь заняла позицию благожелательного нейтралитета. Здесь проявилось глубокое различие между Екатериной и гугенотами в отношении к внешней политике: она была решительной сторонницей мира — по характеру, из боязни авантюр, из страха перед Филиппом II; они горели желанием воевать — из ненависти к католической Испании и из религиозного прозелитизма. Забота Екатерины о снабжении испанской армии лишила их всяких иллюзий. Они начали опасаться, как бы швейцарцев, набранных для обороны королевства, не использовали для другой цели. Приняв свои опасения за доказательство, они поверили, что королева-мать вступила в соглашение с герцогом Альбой. Конде и Колиньи упорно стали добиваться отправки швейцарцев обратно. На что коннетабль резко отвечал: «Что, по-вашему, надо делать с этими швейцарцами, которым так много заплатили, кроме как использовать?»
К политическим обвинениям добавлялись личные разочарования. Д’Андело, который в качестве генерал-полковника претендовал на верховное командование всей пехотой, не смог добиться послушания от маршала де Коссе и удалился в Бретань. Конде рассчитывал в случае войны получить должность наместника королевства; но герцог Анжуйский (Генрих Орлеанский), шестнадцатилетний ребенок, которого подучила мать, спросил его, по какому праву тот притязает на должность, которая как брату короля причитается ему. Он произносил дерзкие слова и делал дерзкие жесты, «то очень высоко поднимая шпагу за яблоко эфеса, то делая вид, что нащупывает кинжал, то надвигая шапочку на лоб, то заламывая на затылок». Он грозил принцу, если тот продолжит домогательства, «заставить его раскаяться и низвести его столь же низко, на сколь высокое место тот замахивается». Конде, замыслы которого были раскрыты, выслушал оскорбления и угрозы и, боясь ловушки, воздержался от ответов на них. Но 11 июля он покинул двор. Протестантская партия вновь обрела вождя.
Взяться за оружие договорились на собрании, состоявшемся в замке Валери (Йонна). Колиньи долго противился уговорам, но, наконец решившись, предложил и отстоял самый дерзкий вариант: надо захватить самого короля, как когда-то сделал в Фонтенбло герцог де Гиз. Во все стороны, чтобы предупредить верующих, помчались гонцы. Организация партии была превосходной, у нее, как у тайных обществ, имелись пароль, места сбора, шифр для письма, опознавательные знаки. По сигналу тревоги солдаты должны были спешить к назначенным капитанам. Начало кампании оплачивалось из церковных пожертвований, потом войну кормила война. Эта добровольческая армия была больше королевской, и ее было проще мобилизовать. Маленькими группами она потянулась к Розе-ан-Бри, ставшему местом сбора. Солдаты шли днем и ночью, избегая больших дорог, «и одни ночевали в дворянских домах, а другие — в ригах, где находили подготовленные съестные припасы…» Такие передвижения вооруженных людей в то время, когда вельможи ездили с многочисленной охраной, никого сверх меры не удивляли. Двор, находившийся в замке Монсо, узнал о подозрительных движениях, но они его не смутили. Шпионы, посланные в Шатийон, увидели адмирала в повседневной одежде всецело поглощенным подготовкой к скорому сбору винограда. Когда Кастельно-Мовисьер, вернувшийся из Фландрии, где выполнял поручение, сообщил выведанную им тайну о замысле «похитить короля и весь его Совет», коннетабль отругал его за легковерие: ни сто конных, ни сто пеших не соберутся вместе без того, чтобы его [коннетабля] об этом не уведомили. Канцлер Лопиталь осудил это заблуждение как преступление, за какое полагается смертная казнь. Но когда Титус де Кастельно объявил, что к Ланьи очень плотными рядами идут протестанты, началась паника. 26 сентября двор крайне спешно укрылся в крепости Мо и вызвал швейцарцев, квартировавших в Шато-Тьерри, потребовав от них прийти форсированным маршем.
На Совете, собранном для обсуждения, какие меры принять, Лопиталь предложил послать к реформатским вождям делегатов для выяснения причин такого поведения. Королева взорвалась: «Это вы со своими призывами к умеренности завели нас туда, где мы находимся». Юный король с проклятиями сказал: нельзя, чтобы и дальше ему угрожали, и он будет «даже в домах и постелях искать тех, о ком говорят, что это они ему угрожают».
Герцог Немурский настоял, что короля надо доставить обратно в Париж. Выступили рано утром 28 сентября; в голове и хвосте колонны шли швейцарцы, прикрывая короля, королеву и дам, экипажи и обоз. Эту пехоту сопровождали несколько плохо вооруженных дворян. Днем увидели приближающийся отряд в пятьсот-шестьсот всадников. От него отделился принц Конде и, обнажив голову, попросил разрешения говорить с королем. Ему не ответили. Он вернулся к спутникам, которые приготовились атаковать. Швейцарцы, бросив свои вещевые мешки, поцеловали землю и выстроились, опустив пики. Их уверенность остановила наступающих. Оба отряда двинулись бок о бок, при этом гугеноты гарцевали вокруг королевского эскорта. В Буржё коннетабль сделал остановку; король окольными путями быстро добрался до Парижа.
Для семнадцатилетнего короля, вынужденного бежать от подданных «быстрей, чем шагом», это стало сильным унижением. Екатерина была разгневана. Еще за два дня до сюрприза в Мо, 24 сентября, она советовала г-ну де Горду, королевскому наместнику в Дофине, соблюдать эдикты и давать подданным возможность жить в полной приятности и спокойствии. Через двенадцать дней после «сюрприза», 8 октября 1567 г., она велела сыну написать тому же Горду: «Если вы услышите, что кто-нибудь лишь шелохнулся, чтобы пойти на помощь и на выручку последователям новой религии, всеми возможными путями помешайте ему двинуться с места, а если узнаете, что они упорствуют в желании свободно передвигаться, режьте их на куски и рвите в клочья, не щадя ни одного, ведь чем больше мертвых, тем меньше врагов».
Дурные вести поступали из провинций: восстание оказалось всеобщим. Протестанты внезапно захватили Монтеро, Ним, Орлеан. В Ниме 30 сентября они согнали во двор епископского дворца видных католиков, священников и монахов и всех перебили. Мертвые и умирающие были брошены в колодцы, и убийцы забросали жертв слоем земли. Это побоище назвали
Протестантские вожди, собравшиеся в Сен-Дени, вступили в переговоры с королем. Сторонники примирения предприняли последнее усилие, чтобы не допустить развязывания вооруженной борьбы. Канцлеру Лопиталю, маршалу де Вьейвилю и Морвилье было поручено получить от мятежников объяснения. Оправдательный текст, который вручили делегатам, не содержал особо конкретных требований: там были нарекания на амбиции Гизов и жалобы по поводу набора швейцарцев. Затронули также вопрос об обещании истребить протестантов, данном королю Испании; принц Конде уверял: ему известно, что от Карла IX уже требовали сдержать слово. Король в ответ передал, что готов всё забыть, если восставшие сложат оружие.
Они посетовали, что их чаяниям не вняли. После того как канцлер призвал их изложить свои просьбы письменно, они смиренно попросили короля распустить швейцарцев, удалить от двора Гизов, разрешить свободу отправления культа без оговорок и ограничений. Но, чувствуя, что эти требования могут быть интересны только их партии, они сочли ловким ходом попросить еще уменьшения тальи, удаления итальянских финансистов и созыва Генеральных штатов.
Брошюры, которые партия распространяла по всему королевству, сообщали, что будет выдвинуто требование продолжить генеральную реформу государства. Они писали, что г-н принц Конде взялся за оружие не исключительно ради протестантских церквей, но ради всего народа, «совершенно невзирая ни на лица, ни на религию». Одна только ассамблея Генеральных штатов имеет право и полномочия исцелять беды сего королевства, «ведь французских монархов изначально ограничивала власть дворянства, провинциальных общин и больших городов королевства».
Король ответил этой новоявленной «Лиге общественного блага», использовав старинный церемониал. 7 октября в лагерь Сен-Дени прибыл герольд, перед которым ехали трубачи, и потребовал от принца Конде, д’Андело, Колиньи и других вождей, назвав их по именам, явиться к нему [королю] без оружия под страхом быть уличенными в мятеже. Эта необычная церемонность их смутила; они испугались, не превысили ли свои права, затронув сферу налогов и управления, и, как сказал д’Обинье, «натянули себе рубашки на головы». Они только и потребовали, что просто возвращения в силу Амбуазского эдикта. Коннетабль заявил, что король имеет право вносить в эдикты изменения и даже отзывать их, если считает необходимым. Переговоры были прерваны.
Тогда протестанты блокировали Париж. Их маленькая армия осадила огромный город и армию, более сильную, чем их армия, служившую этому городу гарнизоном. Из Сен-Дени их агенты рассыпались по обоим берегам Сены, грабя местность, опустошая риги, захватывая конвои. Хлеб из Гонесса перестал поступать в Париж; птицеводы и маркитанты Нормандии больше не решались добираться до Сен-Клу. Крытый рынок опустел; население начало страдать. Оно возмущалось Монморанси, смирно сидевшим внутри городской стены, и обвиняло его в том, что он щадит племянников, то есть Шатийонов, и принца Конде.
Коннетабль созывал солдат отовсюду. Он вскоре собрал восемнадцать тысяч пехотинцев, ордонансные роты предоставили ему почти три тысячи всадников. Он ждал полторы тысячи всадников, которых при вести о бунте пообещал Карлу IX герцог Альба. Но когда Конде послал д’Андело с шестьюстами конниками и семьюстами аркебузирами к Пасси, чтобы не пропустить это подкрепление, коннетабль улучил момент, чтобы напасть на основные вражеские силы. День 9 ноября был заполнен мелкими стычками; ночью коннетабль несколько раз приказал тревожить протестантов, чтобы они оставались в седлах и не спали. Рано утром 10 ноября он вывел католическую армию из города и развернул ее в боевой порядок направо и налево от дороги из Парижа в Сен-Дени. На равнине выделялись и служили ориентирами деревни Обервилье и Сент-Уан.
Протестантские вожди совещались в седлах: они могли выставить только от тысячи до тысячи двухсот аркебузиров и от тысячи четырехсот до тысячи пятисот всадников, сидящих на приземистых лошадках и по преимуществу вооруженных в качестве копий длинными жердями, которые кузнецы Сен-Дени недавно оснастили наконечниками. Но Конде высказался за то, чтобы принять сражение; Колиньи добился, чтобы в бой вступили достаточно поздно и осталась бы возможность при надобности отступить под покровом ночи. Он занял место на правом фланге, у Сент-Уана; Жанлис с войсками левого фланга прикрыл Обервилье. Центром боевого порядка между ними командовал принц.
Коннетабль, чтобы прижать протестантов к Сене, хотел отрезать их от Сен-Дени и атаковал Обервилье. Он велел обстрелять эту деревню с высот Ла-Виллет из четырнадцати пушек, не нанеся большого урона. Бирон и Коссе, которым он дал приказ пойти в кавалерийскую атаку, остановились, наткнувшись на ров, хорошо пристрелянный аркебузирами. Протестанты были удачливей. Колиньи разбил легкую кавалерию, противостоявшую ему, и обратил в бегство полк парижских добровольцев. Конде, перед которым были ордонансные роты, уклонился от боя с ними и двинулся прямо в сторону коннетабля. Удар получился настолько сильным, что последнего покинули многие из своих. Стюарт, один из соратников Конде, крикнул коннетаблю, чтобы сдавался; старик разбил ему челюсть эфесом шпаги и выбил три зуба. В тот же момент он получил пулю в поясницу и упал, смертельно раненный.
Тем временем Колиньи, первый порыв которого выдохся, бежал. Маршал Монморанси повернул свои силы против эскадрона Конде: французские и швейцарские банды остались невредимы. Но весть о ранении коннетабля привела королевскую армию в замешательство. Протестанты воспользовались этим, чтобы вернуться в Сен-Дени.
Превосходство сил противников вынудило протестантов отступить к Монтеро. Коннетаблю, умершему 12 ноября, королева-мать устроила почти королевские похороны, но, избавившись от этого угрюмого надзирателя, не стала назначать ему преемника. Командование армией она доверила собственному сыну, Генриху Анжуйскому, поставив его под опеку герцога Немурского, герцога де Монпансье и маршала Коссе.
Протестанты обратились к немецким единоверцам. Лютеранские князья — герцог Вюртембергский, ландграф Гессенский, курфюрст Бранденбургский, курфюрст Саксонский — из ненависти к кальвинизму не предоставили никакой помощи. Но курфюрст Пфальцский Фридрих III, который был кальвинистом, принял сторону французских гугенотов. Он дал денег, навербовал солдат и собрал армию поддержки, командование которой поручил одному из сыновей, Иоганну Казимиру, тоже кальвинисту, как и он. Этот молодой человек, честолюбивый и воинственный, алчный и ревностный, всю жизнь был рыцарем, а также кондотьером Реформации. В декабре 1567 г. он выступил в поход и перешел через Лотарингию. Конде и Колиньи вышли ему навстречу. Герцог Немурский хотел было броситься за ними в погоню, чтобы разбить их до подхода немцев, но недобросовестность и медлительность маршала Коссе сорвали все планы. При Сарри 21 ноября разгром протестантов был бы неминуем, если бы Коссе прислал кавалерию: Конде и адмирал успели отойти форсированным маршем к Сен-Мийелю и к Маасу. 16 января 1568 г. они соединились с армией поддержки, состоящей из шести тысяч пятисот рейтаров и трех тысяч ландскнехтов.
Они решили идти на Париж, но самой длинной дорогой, чтобы не встретиться с королевской армией, к которой присоединился герцог Неверский с итальянскими частями и с шестью тысячами швейцарцев. Они перешли Марну у истока, Сену близ Шатийона и вышли к Луаре в Жаржо. Теперь вместе с войсками из Руэрга, Керси и Дофине, которые уже деблокировали Орлеан и взяли Блуа и Тур, они образовали массу численностью около тридцати тысяч человек. Католическая армия отошла к Парижу. Конде осадил Шартр, который был одной из житниц и одним из стражей столицы.
Екатерина, встревожившись, выразила готовность идти на переговоры; Конде не меньше нуждался в мире — рейтары требовали жалованья и грозили взбунтоваться, королева Англии отказывалась ссужать ему деньги, а многие дворяне, устав от войны, покидали его. 23 марта 1568 г. он подписал договор в Лонжюмо, который возвращал в силу Амбуазский эдикт во всем объеме, без оговорок и ограничений. Король обязался заплатить рейтарам, которым следовало немедленно покинуть королевство, а позже должен был распустить войска, набранные им. Многие протестанты осудили Конде за подписание мира безо всяких гарантий, кроме королевского слова. Разве после покушения в Мо они могли рассчитывать на правительство, которое до тех пор проявляло осторожность в их отношении?
Что бы протестанты ни могли сказать в свое оправдание, но то, что они предприняли в Мо, было очень большой ошибкой. Умеренные, как Кастельно-Мовисьер, отмечали, «что, насколько была дозволена и соответствовала божескому и человеческому праву справедливая оборона от силы и насилия и насколько можно оправдать гугенотов за то, что они обеспечивают за собой некоторые города для защиты от католиков, настолько же никакой закон не позволяет объявлять войну своему королю, желать захватить его особу при помощи наступающего войска, ведь это иное дело, чем просто обороняться при крайней необходимости, лишь чтобы спасти тех, чьи намерения — совершенно добрые и искренние». Общественное мнение обратилось против агрессоров.
Это обращение к оружию в 1567 г. погубило партию «политиков». Монморанси, глава осторожных советников, был мертв. Мишель де Лопиталь утратил всякое доверие. Он столько раз ручался за лояльность гугенотов, что горячие головы теперь обвиняли его чуть ли не в пособничестве. Он удалился на свои земли в Ле-Винье, а 24 мая 1568 г. у него отобрали печати.
Католическая церковь ободрилась и перешла в наступление. Она бросила в бой старые нищенствующие ордены, столь авторитетные в народе, и иезуитов, умевших ловко обхаживать знать. Монахи и священники «пошли по городам, селам и частным домам, чтобы внушать каждому, сколь дурна доктрина протестантов». В стране, где монастыри были столь многочисленными и где в некоторых городах насчитывалось по священнику на улицу, а то и на дом, такая надомная пропаганда была возможна и обещала стать эффективной. Другой долгое время и не было. Католичество утратило привычку учить. Монахи, желавшие в эпоху сбора пожертвований наполнять свою суму, предали проповедь забвению или превратили ее в маскарад и в рекламу. Епископы, набираемые из числа вельмож и членов парламента, служили королю в его советах и посольствах и почти никогда не появлялись в своих епархиях. Государственные мужи, хорошие дипломаты, но плохие богословы, они чаще всего были не в состоянии изложить или обсудить догмат. В противоположность им пасторы, сформировавшиеся в школе Кальвина, делали разъяснение Евангелия и изложение вероучения главным содержанием культовых церемоний. Из Женевы они приезжали опытными спорщиками и с целым арсеналом текстов.
Среди католиков хорошие проповедники давно были редкостью. Клод Атон, кюре из Провена, в 1561 г. с восхищением упоминал одного якобинца из Оксерского монастыря, Иволле, «человека святой жизни, прямого телом, весьма дородного, косого на один глаз, черного лицом, резкого на слова… великого истребителя всякого ложного учения, великого противника гугенотов и их ереси». Клоды де Сенкты, Вигоры, Бенедикти и другие соперники Иволле отличались не столько безупречной репутацией, сколько неистовостью в нападках на противников. Но и у них были аргументы, производившие сильное впечатление. Они внушали, что «уже пятнадцать или шестнадцать веков все христиане исповедуют католическую религию, каковую протестанты стараются искоренить и сокрушить, и не может быть, чтобы столько королей, князей и великих особ так долго заблуждались и были лишены благодати Божьей и крови Иисуса Христа, [и утверждать это] значило бы кощунствовать против Его благости и обвинять Его в несправедливости»[38].
Этот призыв к лояльности и следованию традициям стал еще более популярным после нападения в Мо. Теперь гугенотов не прекращали обвинять в посягательстве на божеские и человеческие законы. Для защиты католической религии формировались лиги. Еще во время первой гражданской войны союз такого рода «помимо воли короля» заключили кардинал д’Арманьяк, кардинал Строцци, епископ Альбигойский, Монлюк и еще три капитана от имени трех сословий Гиени и Лангедока. Этому примеру последовали в 1565 г. в Анжере и в 1568 г. в Шампани.
Вооруженные братства набирали для борьбы с ересью людей любого социального положения. Таванн, генеральный наместник короля в Бургундии, основал такое братство в 1567 г. в Дижоне; другие он создал в Бурже, в Шалоне и почти по всей Бургундии под названием «братств Святого Духа». Братство в Отёне посвятили Святому Кресту в память старинных крестовых походов на неверных. У каждого братства были общий фонд, вооруженный отряд и эмиссары для контроля над гугенотами. Члены братств, «во имя Господа нашего Иисуса Христа и из сопричастности к Его драгоценной плоти и крови», заключали договор о «братских отношениях», «чтобы изо всех сил поддерживать Церковь Божью, хранить старинную веру и короля, природного владыку и христианнейшего государя». Они обещали взаимно и тайно помогать друг другу. Они клялись в покорности и верности королю. Таванн видел в этих вольных сообществах средство организации католиков и постоянного поддержания в них готовности выступить. Это значило обратить против гугенотов их систему добровольного объединения и мобилизации, «противопоставить сговору другой сговор, лиге — лигу».
Екатерина была полностью готова принять такое содействие. Первое место при дворе и в Советах снова заняли Лотарингцы. Кардинал Лотарингский, — писал один английский агент, — «один вершит все дела». Он льстил Екатерине, зная о ее нежной любви ко второму сыну — герцогу Анжуйскому, и обещал ему от имени духовенства пенсию в двести тысяч франков. Католическая реакция хотела иметь своего человека, всецело преданного ее страстям. Екатерина радовалась, что эту роль доверили герцогу Анжуйскому, этому «единственно любимому» ребенку. Благодаря материнскому честолюбию и пристрастности брат короля занял в государстве особое положение.
Вновь начались насилия по отношению к отдельным лицам. Протестант Рапен, который от имени короля принес в Тулузский парламент приказ зарегистрировать Эдикт умиротворения, был схвачен, судим и приговорен к смерти тем же парламентом за участие в 1562 г. в волнениях в Тулузе. Оксерский гарнизон расхитил пятьдесят тысяч экю, которые Колиньи отправил рейтарам для ускорения их отъезда из Франции; дворянина, которого тот прислал, чтобы потребовать вернуть деньги, в гарнизоне прикончили. Шесть человек в масках убили в собственном саду сьёра д’Аманзе, лейтенанта жандармской роты д’Андело. Рене Савойский, барон де Сипьер, стал во Фрежюсе жертвой побоища вместе с тридцатью пятью его людьми. Д’Обинье утверждает, что за три месяца «чернь» при поддержке видных особ «уложила» более десяти тысяч человек.
Правительство этому потворствовало. Это была его месть партии, со стороны которой оно не ощущало ни покорности, ни смирения. Действительно, протестанты не спешили возвращать города, занятые ими во время войны: Монтобан, Сансерр, Альби, Мийо, Кастр «заставили считать гвозди на своих воротах» королевские гарнизоны, присланные им. Ла-Рошель, которая во время последней войны, 9 января 1568 г., объявила, что поддерживает принца Конде, теперь согласилась впустить королевского губернатора Ги Шабо де Жарнака, но не солдат, которых он привел. Поэтому, когда Колиньи в августе 1568 г. пожаловался на преступления и убийства, королева ответила, что ее сын повелел чиновникам справедливо обращаться со всеми подданными без различия и что «результат его волеизъявления уже был бы заметен, находись оружие только в руках тех, кому лишь и следовало бы иметь его в руках…»
У протестантов вызывали тревогу события в Нидерландах. К тому времени, когда туда прибыл герцог Альба, к августу 1567 г., волнения ослабли. Даже вельможи, активней всех противодействовавшие политике Филиппа II, помогли правительнице Нидерландов Маргарите Пармской разогнать иконоборцев. Но по приказу нового губернатора, сначала создавшего впечатление, что он намерен уладить все миром, 9 сентября 1567 г. были арестованы, а 5 июня 1568 г. обезглавлены графы Эгмонт и Горн, двое из вождей оппозиции. Ту же судьбу он готовил Вильгельму Нассаускому, принцу Оранскому, но тот был осторожней и вовремя скрылся. Комиссия, назначенная герцогом, судила зачинщиков и участников последних волнений и вынесла столько смертных приговоров, что народ дал ей прозвание «кровавый суд». Многие жители Нидерландов бежали в Англию; самые дерзкие ушли в море и занялись охотой на испанские корабли. Принц Оранский, укрывшись в Германии, набирал солдат, чтобы вернуться и освободить соотечественников. Гугеноты внимательно наблюдали за тем, что происходит за границами Франции. Может быть, принц Конде поспешил с подписанием мира в Лонжюмо, чтобы развязать себе руки для вмешательства в дела Фландрии. Бывший амбуазский заговорщик Коквиль набирал банды на пикардийской границе и готовился соединиться с принцем Оранским и его братом Людвигом Нассауским.
Эти связи между французскими протестантами и повстанцами в Нидерландах беспокоили Екатерину. Она вела переговоры о заключении брака Карла IX с эрцгерцогиней Австрийской и брака своей дочери Маргариты с королем Португалии. А ведь венский и португальский дворы настолько покорно повиновались Филиппу II, что сначала надо было заручиться его согласием, чтобы добиться успеха. Так что Екатерина предприняла ради этого некоторые усилия. После того как Людвиг Нассауский 21 июля 1568 г. был разбит испанцами при Йеммингене, она отдала маршалу Коссе приказ рассеять гугенотские банды, собиравшиеся перейти границу. Коквиль был схвачен, и ему отрубили голову. «Эламаны»[39] и другие подданные католического короля были выданы герцогу Альбе, «чтобы с ними поступили так, как они заслуживают». Она добавила: «Что касается французов, каковые попали в плен, считаю нужным, чтобы часть из них была наказана, как другие, которых казнили, а остальные были бы отправлены на галеры» (5 августа 1568 г.). Конде публично отмежевался от затеи Коквиля.
Должно быть, Екатерина испытывала сильное искушение обойтись с протестантскими вождями так же, как герцог Альба обошелся с графами Эгмонтом и Горном. Конде и адмирал удалились в горы Морван, в места, находящиеся недалеко друг от друга, — в Нуайе и Танле. По уверениям католиков, они наблюдали там за германской границей, из-за которой могла прийти помощь. Двор устроил слежку за городком Нуайе, где остановился принц. Один шпион был пойман за измерением высоты стен. Другой докладывал, что жителей обязали «идти ночью в дозор как на стены, так и в кордегардию», «вести уход» за рвами, «кормить и оплачивать» четыреста солдат. Мессу запретили, церковь в предместьях разрушили, а древесину и свинец перенесли в замок. Солдаты притащили туда и две чугунных пушки, которые всегда принадлежали городу и «стреляли гулко, похоже на удар кулаком».
Таванн, которому было поручено исполнение, ждал лишь приказа действовать. Сын приписывает ему благовидную роль: якобы немного униженный тем, что на него возложили обязанности прево, и потерявший надежду на успех такого «прядения пряжи», он намеренно подбросил Конде записки, какие писал двору, где использовал выражения загадочные и внушающие подозрения и страх: «Олень в сетях, охота подготовлена».
Принц и адмирал встревожились. 23 августа 1568 г. они покинули Нуайе в сопровождении нескольких сотен солдат и взяв с собой детей, несколько дам и девиц и принцессу Конде[40], которая была беременна; этот опасный уход беглецы, одержимые библейскими ассоциациями, уподобили исходу евреев из земли египетской. Перейдя Луару в месте, где воды реки как будто чудом понизились, чтобы дать им проход, они пали на колени и запели гимн, посвященный выходу Израиля из Египта.
Они направились к Ла-Рошели. Их отряд постепенно рос за счет гугенотов, покидавших города и деревни, чтобы примкнуть к ним, — за ними следовала «масса повозок и телег». Неистовства этой третьей гражданской войны вооруженный эскорт открывал кражами, изнасилованиями, грабежами и жестоко мстил за убийства, совершённые католиками. «Некоторых из этих скотов (у которых человеческим было только лицо), — пишет гугенотский историк Ла Попелиньер, — принц и адмирал (выдающийся образец судьи, вершащего правосудие на войне) приговорили к смерти на месте в своем присутствии. Это делало солдатскую наглость если не более редкой, то по меньшей мере не столь открытой…»
В Ла-Рошель этот отряд вступил 19 сентября. Там уже были расквартированы гасконцы и провансальцы. На д’Андело, который вел подкрепления из Нормандии и Бретани, на плотинах Луары под Анжером неожиданно напал Мартиг, королевский наместник Бретани; д’Андело потерял добрую часть войск, но сумел пройти. Жанна д’Альбре и ее сын Генрих привели гасконские контингенты. Жанна д’Альбре одушевляла партию своим рвением и поддерживала своей энергией. Ее душевный жар, который из-за неверности мужа прежде пропадал втуне, теперь вылился в страстную приверженность Реформации и ненависть к католичеству, на которое она возлагала ответственность за все свои беды. Она яростно ненавидела Гизов, считая их виновными в любых преступлениях, какие придумывала сама, веря, что это не может быть клеветой. Манифест, который она обнародовала[41] в оправдание гугенотов, взявшихся за оружие, содержал в том числе и нелепые сказки — например, о собачке, которую она нашла в своей комнате, когда находилась при дворе, и которая играла с потерянным письмом, доказывавшим тесный сговор Гизов с Филиппом II и их ненависть к гугенотам. Но если ее пристрастность шокирует, то восхищают ее неизменные самоотверженность и усердие, упорство в борьбе, непреклонность убеждений, вся совокупность мужских качеств и добродетелей, не столько вызывающих симпатию, сколько внушающих уважение.
Протестанты начали военную кампанию, чтобы расширить круг подвластных им земель вокруг ЛаРошели; они заняли Сен-Мексан, Фонтенуа, Ньор, Сен-Жан-д’Анжели, Понс, Сент, Коньяк, Сентонж и почти всё Пуату. Двор оказался еще раз захвачен событиями врасплох. Колиньи, сравнивая эти успехи, достигнутые от отчаяния, с бедами, какие принесло бы более долгое терпение, повторял вслед за Фемистоклом: «Мы погибли бы, если бы не погибали».
Протестантские вожди сосредоточили основные силы на Западе, где большая часть дворянства была на стороне Реформации. Преимущество Орлеана, их прежнего плацдарма, заключалось в том, что он находился в центре королевства и недалеко от Парижа. Но Ла-Рошель поддерживала связь с Англией. Ее оплотами и форпостами служили острова Ре и Олерон, со стороны суши ее охраняли Сен-Жан-д’Анжели, Ньор и крепости на Шаранте. Это была гугенотская Вандея с выходом к морю.
Протестантский Юг предпринял громадное усилие, чтобы поддержать дело единоверцев. Из Дофине, Прованса и Лангедока войска шли в таком количестве, что казались, как их полковники говорили Лану, народом, ищущим «нового места проживания». В направлении Пуату двинулись двадцать пять тысяч человек во главе с Муваном и Жаком д’Асье. В то время как основные силы королевской армии собирались на Луаре, Бурбон-католик — герцог де Монпансье с несколькими тысячами человек совершил маневр перед Пуатье, пошел навстречу армии Юга и 26 октября 1568 г. внезапно напал на два полка, расположившихся вдалеке от ядра армии. Муван, командовавший ими, был убит. Перигорские крестьяне с удовольствием добивали бежавших гугенотов.
Это поражение было незначительным — д’Асье привел свои силы к Конде и Колиньи почти невредимыми. Последние теперь были в состоянии дать отпор герцогу Анжуйскому с королевской армией, к которому уже присоединился герцог де Монпансье. Но наступила зима. После нескольких стычек стали дожидаться сезона, подходящего для боев.
Весной обе армии встретились на берегах Ша-ранты. Конде и Колиньи собирались соединиться в Керси с армией, собранной семью протестантскими капитанами, так называемыми семью виконтами. Но герцог Анжуйский с левого берега Шаранты следил за их перемещениями. Поэтому, хоть они и заняли города от Ангулема до моря, перейти реку они не рискнули и довольствовались охраной переправ. Таванн, реальный командующий королевской армией, захватил мост в Шатонёфе и утром появился на правом берегу. Конде с основными силами стоял в Жарнаке, пехота — в одном-двух льё северней, Колиньи с авангардом занимал Бассак близ Шатонёфа. Вместо того чтобы спешно отойти на соединение с Конде, он потерял несколько часов на сбор связных и был вынужден принять бой в невыгодных условиях. Конде, предупрежденный об опасности, в какой оказался Колиньи, с тремястами всадниками поспешил ему на помощь; он предпринял столь яростную атаку, что прорвал первый строй вражеских эскадронов.
Но его маленькому отряду ударили во фланг две тысячи рейтаров и восемьсот ордонансных копий. Принц упал с коня и сломал ногу. Едва он сдался двум дворянам, обещавшим сохранить ему жизнь, как подоспели телохранители герцога Анжуйского. Их капитан Монтескью узнал пленника и раздробил ему голову выстрелом из пистолета (13 марта 1569 г.). Других протестантских капитанов перебили после боя.
Колиньи удалось уйти; он собрал свою пехоту, оставшуюся невредимой. В этой местности, пересеченной рвами и водными потоками, где гарнизоны крепостей поддерживали Реформацию, он мог дать отпор врагу. Трубы гугенотской армии по-прежнему издавали вызывающие звуки: «Паписты! Паписты! Паписты!» Победители не посмели пойти дальше и не сумели даже взять Коньяк.
Жанна д’Альбре представила солдатам юного принца Конде, сына убитого героя, и собственного сына, Генриха Наваррского, одному из которых было пятнадцать, а другому — шестнадцать лет и которые были признаны вождями армии и партии; на самом деле они были не более чем «пажами господина адмирала». Но их присутствие в гугенотской армии придавало восстанию подобие легитимности, противопоставляя королю, обманутому порочными советниками, принцев крови — защитников государства и короны, защитников короля от самого короля.
Гугеноты ждали подкреплений из Германии и Нидерландов. Еще в августе 1568 г. Людовик де Бурбон, Колиньи и Вильгельм Нассауский, принц Оранский, заключили тайный договор, пообещав помогать друг другу, «способствовать и содействовать один другому во всем, что будет зависеть» от их возможностей и сил. Этот союз должен был стать настолько тесным, что, «когда Богу будет угодно облагодетельствовать ту или иную страну, дав ей полную свободу совести… в этом случае те, кто будет столь счастлив, не прекратят помогать другой стороне, как если бы они пребывали в том же затруднении». В то время как Конде и Колиньи удалились в Ла-Рошель, принц Оранский взялся за оружие, чтобы вторгнуться в Нидерланды. Он туда вступил в сентябре 1568 г., но не сумел ничего сделать. В ноябре он перешел французскую границу, и можно было задаться вопросом, не поддастся ли он искушению примкнуть в Пуату к армии принцев. В тот момент основные силы королевских войск были заняты на Западе. Екатерина вступила в переговоры. Маршал Коссе передал Вильгельму, что король будет рад предоставить ему свободный проход для возвращения в Германию «при всей безопасности, какая может быть обеспечена…» и укажет все этапы, чтобы вывести оную армию «из бедственного положения, испытывая к ней сострадание». Тем самым он предполагает снискать его [принца] милость и дружбу. Несмотря на протесты испанского посла, Екатерина дала Вильгельму деньги и провизию. Немец на французской службе Шомберг разжигал недовольство среди солдат и капитанов, негодовавших на невыплату жалованья. 13 января 1569 г. принц был вынужден распустить войска и уйти за Мозель.
После того как эту первую угрозу устранили, речь зашла о том, чтобы преградить дорогу армии, которую на помощь французским единоверцам отправляют протестанты Германии. В январе 1569 г. Екатерина покинула Париж и направилась в Лотарингию, чтобы приблизиться к границе. Весть о победе при Жарнаке она получила в Меце. Пока немцы собирались под началом Вольфганга Баварского, герцога Цвейбрюккенского, она успела объединить силы, но назначила командовать ими двух людей, между которыми не было взаимопонимания, — герцога Немурского и герцога д’Омаля. В то время как они ждали захватчиков на Маасе, Вольфганг пошел через графство Монбельяр и Франш-Конте и вступил в Бургундию. Он взял и разграбил Бон, перешел Луару в Ла-Шарите и двинулся через Берри и Марш. 11 июня он умер — за день до того, как гугеноты и иностранцы соединились в Сент-Ирье.
Теперь силы католиков и протестантов стали почти равными. Герцог Анжуйский, укрепившийся на высотах Ла-Рош-л’Абей (близ Сент-Ирье), 25 июня оставил два пехотных полка стоять лагерем в ложбине. Колиньи напал на этот изолированный отряд и разбил его; в плен был захвачен Строцци, генерал-полковник французской пехоты. Победители взяли мало пленных и «никого не щадили». Это была месть за Жарнак. По мнению д’Обинье, реформаты, чтобы не остаться в долгу перед католиками, вели себя во время этой третьей гражданской войны «как дьяволы во плоти». Колиньи, который вообще-то не был «безжалостным», приказал перебить сотни перигорских крестьян в наказание за убийство соратников Мувана. «В замке Ла-Шапель-Фоше… их хладнокровно убили, в зале, двести шестьдесят человек.»
Колиньи хотел было двинуться на север, захватить Сомюр и, перейдя Луару, перенести военные действия в область Парижа. Но его немецкие рейтары мечтали о выгодном грабеже и вынудили его остановиться под Пуатье, хотя он хорошо знал, что такие осады больших городов — могила для армий. В крепость бросился молодой герцог де Гиз — Генрих Лотарингский, получавший первое боевое крещение. Пуатье стоит на отроге, который огибает река Клен. Чтобы получить в качестве прикрытия более широкий ров, осажденные выпустили воды реки на луга. Они спрашивали протестантов с крепостных стен, «имеет ли их адмирал власть над этим морем».
Нападение герцога Анжуйского на Шательро дало Колиньи повод 7 сентября снять осаду. Он хотел навязать католикам сражение, от которого они уклонялись, и был вынужден принять его 3 октября при Монконтуре в таком же расстройстве, как и при Бассаке. Предупрежденный о приближении Таванна, он приказал своей кавалерии отступать и сумел бы уйти, если бы его не задержали на несколько часов немецкие союзники, требуя свое жалованье. Пришлось сражаться. При первых же атаках Колиньи был ранен в лицо выстрелом из пистолета и вынужден покинуть поле боя. Кавалерия бежала; оставленные ландскнехты попросили о пощаде. Но швейцарцы католической армии были безжалостны. Была перебита и немалая часть гугенотской пехоты. Это была месть за Ла-Рош-л’Абей.
Королева сочла, что протестанты повержены. Она заявила, что счастлива тем, «что Бог оказал ее сыну милость, сделав орудием столь великого свершения». Карл IX не разделял ее радости. Девятнадцатилетний король, которого мать оттеснила от власти и от участия в боях, выказал некоторую досаду, узнав об успехе при Монконтуре. Завидуя брату, он выехал в армию, чтобы получить свою долю славы. Таванн хотел погнаться за побежденными и истребить их; придворные герцога Анжуйского настояли на том, что надо поочередно взять крепости, опоясывавшие Ла-Рошель. Ньор был взят, но Сен-Жан-д’Анжели устоял. Адмирал отступил за Шаранту и направился на юг в поисках Виконтов.
Королевская армия под стенами Сен-Жан-д’Анжели стала разваливаться. После полутора месяцев осады (16 октября — 2 декабря) пришлось соглашаться на самую почетную капитуляцию. Все преимущества, добытые при Монконтуре, были утрачены.
Энергичность защитников, бесполезность побед навели Екатерину на мысли о заключении мира. Кастельно-Мовисьер получил поручение ехать в Ла-Рошель для переговоров с Жанной д’Альбре. Королева-мать рассердилась на испанцев, не посылавших ей никакой помощи, а еще больше на Филиппа II, который, овдовев, после того как ее дочь Елизавета 3 октября 1568 г. умерла, отказался жениться на другой из ее дочерей — Маргарите. Он даже вознамерился взять в жены старшую из австрийских эрцгерцогинь, которую она предназначала для Карла IX. Поэтому она выказала склонность помириться с гугенотами, если они согласятся на условия, какие выдвинет она. Поскольку она хотела предоставить только свободу совести безо всякого отправления культа, война продолжилась.
С несколькими тысячами человек, заполонивших дороги своими отощавшими лошадьми, Колиньи 16 октября выступил из Сента, чтобы дойти до берегов Гаронны. Он назначил там свидание Виконтам, ставшим хозяевами Керси и Руэрга, и Монтгомери, только что уничтожившему католическую партию в Беарне. Он взял замок Эгийон в месте слияния Ло и Гаронны и пошел к Монтобану, где Виконты его опередили и где он дождался Монтгомери; зиму 1569 г. они провели, восстанавливая силы.
Католические вожди, которые должны были ему противостоять, не находили общего языка. Данвиль, губернатор Лангедока, отказался объединяться с Монлюком для разгрома адмирала, прежде чем тот соединится с подкреплениями из Беарна. Оба обвиняли друг друга в недобросовестности, между тем как Колиньи разорял Тулузскую область. Адмирал составил список магистратов и горожан Тулузы, проявивших себя как противники протестантов; их загородные дома сожгли, а мебель раздали солдатам. На развалинах гугеноты писали: «Наказание за Рапена». (См. с. 199.)
Адмирал решил продолжить движение по Югу до Роны и дальше направиться на Север, попутно в качестве подкреплений присоединив контингенты из Лангедока, Севенн, Прованса и Дофине. В марте 1570 г. он подошел к Каркассону, не стал его атаковать, но разорил местность вокруг Нарбонна, а его отряды перешли границу Руссильона, чтобы показать Филиппу II, что не все гугеноты умерли. Протестантская армия сожгла деревни вокруг Монпелье, ненадолго остановилась в Ниме, одной из столиц Реформации, чтобы перевести дух, выступила оттуда 16 апреля и двинулась по правому берегу Роны; ее тревожили вылазки из королевских гарнизонов, ее часто били, она постоянно жгла и грабила, а нападения ее подгоняли, так что получалось что-то вроде бегства вперед. Монбрён, командовавший авангардом, перешел Рону в Пузене, чтобы на левом берегу, в Дофине, забрать подкрепления, которые не пришли. Бродячее войско прошло весь Виваре и пришло в Сент-Этьен, где Колиньи слег, тяжело заболев. Туда к нему и приехали посланцы короля Бирон и Маласси, уполномоченные вести переговоры о мире. Они по-прежнему предлагали свободу совести без свободы вероисповедания. Какой-то момент они могли считать себя хозяевами положения. Если Колиньи умрет, — заявляли они, — его армия будет рада сдаться на милость победителя.
Выздоровевший Колиньи потребовал свободы вероисповедания. В то время как Бирон и Маласси повезли Екатерине его ультиматум, он продолжил движение. У него больше не было артиллерии, и, чтобы двигаться быстрее, он посадил своих аркебузиров на маленьких лошадок. По пути он 18 июня разграбил аббатство Клюни, 20 июня сжег аббатство Ла-Ферте-сюр-Грон, разорил окрестности Шалона и, прибыв в Арне-ле-Дюк, увидел приближающуюся королевскую армию.
Ею командовал маршал Коссе, и она насчитывала около тринадцати тысяч человек. Протестанты и католики, расположившись на двух возвышенностях, смотрели друг на друга через ложбину, где протекал ручей. Колиньи укрепился на берегу ручья, в мельнице. 27 июня Коссе не смог преодолеть это первое препятствие. Но адмирал был слишком слаб, чтобы атаковать. Ночью с 28 на 29 июня он ушел, а 4 июля добрался до Ла-Шарите. Он смог взять в этом городе, в Сансерре и Везле солдат и пушки, чтобы бороться с маршалом Коссе на равных.
На Западе успехам протестантской партии способствовала Ла-Рошель. Жители этого города, примкнувшего к Реформации одним из последних, отличались предприимчивостью, которая развилась благодаря муниципальным свободам и особо усилилась под воздействием религиозной страсти.
Международное право, в ту эпоху очень расплывчатое, оставляло полную свободу действий в море любым авантюристам. Ларошельцы с размахом организовали пиратство, направленное против судов французской, испанской, итальянских католических держав. Их губернатор Лану выдавал каперские свидетельства. Призы были настолько крупными, что адмиралтейство в качестве своей доли (оно изымало десятую часть) получило триста тысяч ливров. Гугеноты действовали совместно с морскими гёзами, как называли пиратов из Нидерландов. Корсары вроде Жака Сора подстерегали в районе Азорских островов испанские суда, возвращавшиеся из Америки с грузом золота и серебра[42].
На суше Лану взял Маран, Люсон, Ле-Сабль-д’Олонн. На Пюи-Гайяра, командующего католиками, 15 июня внезапно напали близ Люсона, и он потерял два прекрасных пехотных полка. После этой победы Ньор, Бруаж и Сент сдались, а Пюи-Гайяр заперся в Сен-Жан-д’Анжели.
Екатерина видела, что партия, которую она считала уничтоженной, вновь поднимается на ноги на Западе, в Провансе, в Дофине, в Лангедоке и в Беарне. Матримониальная политика удавалась ей не лучше, чем война. Филипп II как глава дома Габсбургов разрешил вопрос браков по своему усмотрению. Он взял за себя старшую из эрцгерцогинь и оставил Карлу IX младшую. Чтобы подчеркнуть различие в ранге, даже брачный договор французского короля подписали через четверть часа после брачного договора испанского короля. Королева-мать также считала, что именно Филипп II воспрепятствовал браку ее дочери Маргариты Валуа с королем Португалии. И вдруг Маргарита стала благосклонно внимать любезностям молодого герцога де Гиза. Может быть, кардинал Лотарингский мечтал женить племянника на сестре Карла IX. Дерзость Лотарингцев вывела Екатерину из себя. С Маргаритой обошлись очень грубо. Однажды утром король и его мать вызвали ее к себе; они набросились на нее, избили, порвали ей одежду. Карл IX хотел заказать убийство герцога де Гиза, которому пришлось срочно объявлять о предстоящем браке с Екатериной Клевской. Кардинал покинул двор. Доверие к вождям непримиримого католичества было подорвано.
14 июля с протестантами заключили перемирие, а через две недели подписали мир. Сен-Жерменский эдикт умиротворения предоставлял реформатам свободу совести во всем королевстве и право публичного исповедования культа во всех местах, где его практиковали до войны, в предместьях двух городов на каждое губернаторство и в жилищах сеньоров, обладающих высшей судебной властью. Протестанты получили на два года четыре «гарантийных города» [villes de sûreté] — Ла-Рошель, Монтобан, Ла-Шарите и Коньяк. Король признал принца Оранского и Людвига Нассауского, мятежных подданных Филиппа II, оказавших вооруженную поддержку французским единоверцам, добрыми родственниками и друзьями. Ветер переменился, союз с Испанией и дело католичества оказались под угрозой. Сам герцог Анжуйский обещал хранить Сен-Жерменский мир.
Может быть, существовал способ примирить французов между собой: национальная война с чужеземным врагом. Католики охотно пошли бы в бой с королевой Елизаветой, держащей в тюрьме Марию Стюарт; но Екатерина Медичи не столь болезненно воспринимала беды невестки, как оскорбления со стороны Филиппа II. Она принимала авансы, какие ей делали из Англии. Два протестантских вождя, укрывшихся там, — кардинал де Шатийон и Жан де Ферьер, видам Шартрский, — пытались в интересах своей партии и страны объединить Францию и Англию против Испании. Политика, направленная на заключение союза, приобрела форму проекта брака между Елизаветой и герцогом Анжуйским. Екатерина подозревала, что Елизавета просто пытается ослабить симпатии, какие во Франции вызывала несчастная шотландская королева, но это предложение льстило ее [Екатерины] склонностям вечной свахи. Видам Шартрский, фантазер с богатым воображением, делал выводы о потрясающих последствиях такого союза, излучая великолепную уверенность. «Монсеньор (герцог Анжуйский) вполне сможет, опираясь на силы [французского] короля, благосклонность Англии и возможности принца Оранского, конфисковать Фландрию по праву феодального сеньора за совершённое вероломство». Тем самым «Австрийский дом, выстроивший себе наследственную империю и монархию, вдруг увидит пред собой, как противовес своим амбициям, двух братьев-королей, в равной мере могущественных, связанных союзными узами с протестантскими князьями Германии, и к обоим братьям в империи будут относиться с большим сочувствием», чем к Австрийскому дому. В Европе было что дать всем принцам из королевской фамилии. «Долей Месье Алансонского (младшего сына Екатерины) легко может сделаться герцогство Миланское при благожелательном отношении Германии, а также швейцарцев и итальянских князей, преданных Франции; если же понадобится, то для получения обратно Неаполитанского королевства очень кстати будет благосклонность турок». Тем самым «королеве будет весьма радостно видеть всех детей королями». Тогда станет проще искоренить, на Общем совете, злоупотребления, «вызванные честолюбием и алчностью римской церкви». «Во Франции, Германии и Англии будут насаждены порядок и благоустройство в религиозном отношении и единство вероучения, каковое будут вынуждены принять все прочие провинции христианского мира, и разногласия между подданными и их государями прекратятся…»
Мечты Екатерины были более приземленными: ее соблазняла идея английского брака. Но для этого ей нужно было примириться с французскими протестантами, а Колиньи и Жанна д’Альбре на ее авансы отвечали холодно. Адмирал удалился в Ла-Рошель; он, как и протестантские вельможи, отклонил приглашение на свадьбу Карла IX, сыгранную в Мезьере 26 ноября 1570 г. Все по-прежнему были настороже. Казалось не очень вероятным, что Жанна д’Альбре примет выдвинутый Екатериной после отказа португальского короля план выдать Маргариту, дочь последней, за Генриха Наваррского.
Внезапно на сцену вышел новый персонаж. До тех пор Карл IX был королем только по названию. Правила его мать, армией командовал брат. Но если он в какой-то мере выказывал жажду военной славы, то к государственным делам всегда казался равнодушным. Всю энергию молодости он тратил на бешеную охоту, на гонку по лесу — то ли ему доставляло удовольствие испытывать свои силы, то ли ему нравился вид распотрошенной дичи. В Лувре, становясь из охотника кузнецом, он самозабвенно ковал железо. Это был человек робкий и слабый, привыкший повиноваться матери, но его страстная натура не исключала вспышек своеволия и попыток взбунтоваться.
Ему исполнилось двадцать лет, и у него возникло желание играть какую-то роль. Возможность для этого ему предоставили итальянские дела. Папа Пий V возвел Козимо Медичи, правителя Флоренции, в сан великого герцога[43]. Максимилиан II от имени империи и Филипп II как суверен Неаполя и Милана выразили протест. Их заявления приобрели столь угрожающий характер, что Козимо послал в Германию агента Фрегозо, поручив ему добиться поддержки против Австрийского дома от протестантских князей. Из Гейдельберга, где его приняли холодно, Фрегозо приехал во Францию и встретился в Ла-Рошели с братом принца Оранского, Людвигом Нассауским, обосновавшимся там, чтобы организовывать операции морских гёзов против испанского военного флота. Они выдвинули идею заключить союз между Карлом IX и новым великим герцогом. Телиньи, участник переговоров при французском дворе, представляющий там адмирала, ввел Карла в курс этих бесед в Ла-Рошели. Король с восторгом принял идею общей акции против Испании. Он хотел, чтобы флорентийский посол Петруччи начал переговоры. На секретной аудиенции он советовал последнему написать своему повелителю, что поддержит его против любых врагов; он даже не искал территориальных приобретений в Италии, и его взоры были обращены исключительно на Фландрию.
Это было первым проявлением воли, стремившейся освободиться. Поэтому он спешил приступить к делу. Сдержанность Петруччи выводила его из терпения; он не допускал, чтобы замысел, так его вдохновлявший, можно было воспринимать так холодно. Он заявлял, что привлечь мать на его сторону было бы просто, но тщательно скрывал все от нее. «Моя мать слишком робка», — сказал он однажды Петруччи. Его инициатива была направлена на разрыв с Испанией; возможно, он надеялся завести дело так далеко, чтобы Екатерина была поставлена перед свершившимся фактом.
Интересы королевы-матери побуждали ее содействовать этой интриге, о которой она не знала. Ее тогда всецело занимали наваррский брак и английский брак. Но со стороны герцога Анжуйского она встретила сопротивление, какого не ожидала. Ее сын полагал, что будет «обесчещен», женившись на женщине, репутация которой настолько скомпрометирована. Перспектива потерять эту корону приводила королеву-мать в отчаяние. Она подумывала, не предложить ли герцога Алансонского взамен брата, но опасалась, что Елизавета найдет его слишком малорослым и слишком юным. В конце концов герцог Анжуйский решился. Екатерина хотела бы, чтобы брак был заключен сразу после того, как о нем объявят. Но англичане не спешили; непреклонные в вопросах религии, они отказывались предоставлять будущему супругу возможность исповедовать католичество публичным или частным образом. По сути Елизавета не имела никакого желания выходить замуж, но ей было важно сблизиться с Францией, и она была не против, чтобы в список претендентов на ее руку попало еще одно имя. Из-за ее кокетства расчетливость ее политики казалась наивностью. Она жеманилась и говорила, что недостойна выйти за столь молодого мужчину, чтобы услышать в ответ, что возраст над ней не властен. Целомудренная против воли, наделенная сладострастным и нечистым воображением, она даже мысленно любила прикасаться к мужчинам. Однако когда речь шла о ее интересах, она быстро могла овладеть собой: ее воля была сильней темперамента и суетности. В самом начале переговоров она просчитала, что невозможность согласовать католическую веру претендента с протестантскими наклонностями ее народа позволит ей выпутаться из этой авантюры. Перспективы наваррского брака выглядели не лучше — Жанна д’Альбре не принимала авансов Екатерины. Поскольку один только Людвиг Нассауский имел достаточно влияния на королеву Наварры, чтобы ее настроение могло перемениться, королева-мать, как и ее сын, стремилась сблизиться с этим врагом Испании.
Нужный ей и уверенный в поддержке со стороны короля, Людвиг Нассауский пожелал поставить вопрос о французской интервенции в Нидерланды. Он тайно выехал из Ла-Рошели и направился в замок Люминьи, где 19 июля 1571 г. впервые встретился с королем и его матерью; через несколько дней он, столь же секретно, увиделся с ними в Фонтенбло. Он умолял Карла IX внять жалобам несчастных жителей Нидерландов, которых тиранят испанцы, которых предал император и которые простирают руки к нему. Если король осознает необходимость стать на их сторону, угнетатели обречены на поражение: с приближением армии половина городов официально объявит, что они против герцога Альбы. Елизавета и протестантские князья Германии несомненно примут в этом участие, если Франция согласится разделить верховную власть над этими провинциями с Англией и империей.
Король ответил, что будь он уверен в этих союзах, он бы охотно пошел на это дело. Но обещания, какие он тайно давал Людвигу Нассаускому, были намного щедрей, чем заявления, какие он позволял себе в присутствии матери. Они договорились, что Строцци с королевским флотом проведет морскую демонстрацию, чтобы потревожить Филиппа II. Возможно, на короткое время этой идеей прельстилась сама Екатерина и ее честолюбие пересилило, по меньшей мере на несколько дней, осторожность и страхи. В письме г-ну де Ноаю, епископу Дакса и послу в Константинополе, от 2 августа 1571 г. она выразила сожаление, что герцог Анжуйский столь вяло осаждал королеву Англии, и посетовала, «что здесь не нашлось никого, кто дал бы ему понять, что этот брак мог бы принести ему величие, а также дружбу германских князей, чтобы добиться успеха в империи и в завоевании Нидерландов».
Момент показался Колиньи столь важным, что он решил появиться при дворе. Он поручил Петруччи засвидетельствовать королеве-матери его желание предложить ей свои скромные услуги, чтобы обеспечить умиротворение королевства. Условия для соглашения были выдвинуты простые: адмирал обещает вернуть королю гарантийные крепости и выражает королеве-матери почтение и уважение.
15 сентября он прибыл в Блуа. Когда они встретились с королем, оба побледнели. Королева-мать приняла его очень милостиво. Но когда он приблизился к Елизавете Австрийской, жене Карла IX, чтобы поцеловать ей руки, этот семнадцатилетний ребенок покраснел, отшатнулся и отказался принимать эти знаки внимания. Герцог Анжуйский не оказал дурного приема своему противнику. После неловкости первых моментов возникла доверительная атмосфера. Колиньи очень ловко входил в доверие. Екатерина заявила, что желает забыть прошлое и что если Колиньи покажет себя добрым подданным и слугой короля, «она обнимет его и окажет ему всевозможные милости». Адмирал был включен в состав Совета, получил в дар сто пятьдесят тысяч ливров, и ему, хоть он и был еретиком, пожаловали аббатство, приносившее двадцать тысяч ливров дохода. Его удовлетворение было велико, и он этого не скрывал, но мог заметить, что ситуация щекотливая. Королеве-матери не терпелось заключить брак дочери с принцем Наваррским и, как обещал Колиньи, получить обратно гарантийные крепости до срока, указанного в Сен-Жерменском договоре. Колиньи в свое оправдание заявил, что не может принимать никаких решений без дозволения принцев. Она ответила, что не верит: принцы делают всё, что он захочет. Однажды, когда она выразила желание увидеть при дворе Жанну д’Альбре, у него сорвалось с языка, что королева Наварры пугала его какими-то кознями, чтобы отговорить сюда ехать, и что она будет еще осторожней, когда речь пойдет о ней самой. «Вы и я, — быстро ответила Екатерина, — слишком стары, чтобы обманывать друг друга. Это вам он (король) должен больше всего не доверять. Она что, думает, что король хочет заключить союз с ее сыном, чтобы убить ее?»[44]
Они резко расходились во мнениях о внешней политике. Королева-мать была непреклонно миролюбива. Могущество Австрийского дома в некотором роде зачаровывало ее. Чувство, какое она испытывала в отношении Филиппа II, было смесью ненависти, зависти, уважения и восхищения. Она пыталась создавать ему трудности, но боялась нападать на него открыто. Благодарности и отказы флорентийского правительства познакомили ее с флорентийским интриганством. Радуясь неудаче первого начинания сына, она расхваливала политику Козимо и Франческо Медичи и их преданность интересам Франции. «Будьте же внимательны, — сказала она сыну, — и прислушивайтесь к их совету хранить мир и предписывать его своему королевству, ибо это дело святое и доброе». И король положил правую руку на сердце и поклялся матери, что никогда не предпримет ни войны, ни какого-либо действия без ее ведома.
Через несколько дней пришла весть о битве при Лепанто. Флот, который папа, венецианцы и Филипп II снарядили против султана, 7 октября 1571 г. уничтожил турецкий флот. Власть над Средиземным морем перешла, по крайней мере на некоторое время, в руки католических держав. Король Испании господствовал над морем, как и над сушей; бросать ему вызов было не время. Это событие как будто подтверждало правоту Екатерины. Но она слишком нуждалась в вождях протестантской партии, чтобы удалять их. Людвиг Нассауский оказывал ей услугу, устраивая наваррский брак. Поэтому он был весьма обласкан. А ведь он по-прежнему привлекал внимание молодого короля к нидерландским делам. Все так же хорошо обращались и с Колиньи. Флорентийский посол даже находил, что французский двор делает еретикам слишком много авансов и будет вынужден отступать.
По неосмотрительности протестантские вожди вызывали в народе вспышки гнева. Во время войны парламент приговорил к смерти двух гугенотов-горожан, братьев Гастин, в доме у которых читались проповеди, и на месте их разрушенного дома распорядился возвести «высокую каменную пирамиду с распятием наверху». Колиньи, сославшись на статью 32 Сен-Жерменского договора, потребовал снести Гастинский крест. Поскольку местные жители, вопреки приказам короля, решили сохранить этот памятник, то для его сноса несколько сот человек были посланы ночью. «Утром простой народ… разъярился», сжег соседний дом, убил слесаря. «Поднялся такой шум, что Дворец (правосудия) целый день оставался запертым» (декабрь 1571 г.).
Таким потворством двор купил согласие королевы Наваррской на брак сына. Жанна д’Альбре решила отправиться в Шенонсо, чтобы поспорить с королевой-матерью о статьях договора. А Людвиг Нассауский пользовался доверием, какое к нему питал король, чтобы все глубже вовлекать его в нидерландские дела.
В Нанте и Бордо Строцци и барон де ла Гард превращали купеческие суда в военные корабли. О том, куда эта эскадра пойдет, циркулировали самые странные слухи. Подписание [брачного] договора 11 апреля 1572 г. во время этих работ по вооружению встревожило испанцев. Герцог Альба принял свои меры. В свою очередь предосторожности, на какие он пошел, вызвали беспокойство у французского правительства, и оно приказало всем пограничным губернаторам проявлять бдительность.
Похоже, у Карла IX вновь возникли большие амбиции. Морские гёзы, до сих пор находившие прибежище в портах Англии и только что изгнанные оттуда по жалобам герцога Альбы, 1 апреля 1572 г. внезапно заняли город Брилле в устье Мааса и укрепились в нем. После этого города Зеландии прогнали испанские гарнизоны, и волнение распространилось на другие провинции. Казалось, суждение Людвига насчет хрупкости испанского владычества подтверждается. План военной интервенции в Нидерланды приобрел многочисленных сторонников при французском дворе. Монморанси, которые из ненависти к Гизам сблизились с Колиньи и протестантами, добивались соглашения с Англией. 29 апреля 1572 г. маршал Монморанси выехал в Лондон, чтобы подписать с Елизаветой договор об оборонительном союзе. «Я знаю, — писал Петруччи, — что король кое на что решился против воли матери и отдал приказы» (письмо написано в период с 17 по 20 апреля 1572 г.).
Строцци выехал в Бордо, где поднялся на борт вместе с шестью тысячами аркебузиров, «цветом французской пехоты». Его сопровождали первые дворяне королевства. На суда погрузили лопаты, мотыги и другие сельскохозяйственные инструменты, как будто предполагалось основать вдалеке какое-то поселение. Но это была маскировка. «Узнайте, — писал 11 мая король своему послу в Константинополе, — чтобы передать оному Великому Государю [султану]… что я снарядил в портах и гаванях своего королевства изрядное множество судов, собрав тем самым флот численностью в двенадцать-пятнадцать тысяч человек, каковой будет готов поднять паруса, направившись туда, куда будет желательно, до конца месяца. в намерении вразумить католического короля и ободрить сих нидерландских гёзов, дабы они пришли в движение и занялись тем, что уже делали, заняв всю Зеландию и вызвав большие потрясения в Голландии». «Все мои помыслы, — писал также юный король, — направлены на то, чтобы противодействовать величию Испании, и я намерен действовать настолько искусно, насколько это будет возможно».
Через несколько дней Людвиг Нассауский тайно покинул Париж, имея при себе десять тысяч франков и письмо, датированное 27 апреля, в котором Карл IX заявлял о своей решимости, как только позволят обстоятельства и положение его дел, использовать свои вооруженные силы для освобождения Нидерландов. С отрядом гугенотов он 23 и 24 мая появился под стенами Монса и Валансьена, заставив их открыть ворота.
Он [Людвиг] оставил в Париже адмирала, чтобы тот поддерживал дело протестантов, организовывал набор подкреплений и добился публичной поддержки со стороны Карла IX. Это была трудная задача, ведь король был молод, впечатлителен, переменчив, королева-мать — ревнива и напугана, двор расколот, а народ достаточно ненавидел гугенотов, чтобы аплодировать успехам испанцев. Предполагалось, что в борьбу с Испанией вступят военные силы протестантской партии и увлекут за собой этот еретический авангард католической нации. В жертву этой благородной иллюзии Колиньи принес волю, сердце и жизнь.
Внезапный захват Монса и Валансьена вселил в него чрезмерные надежды. Возможно, он рассчитывал привлечь на свою сторону саму Екатерину Медичи. Встретив в передней королевы-матери, в Сен-Клу, Брантома и Строцци, он воскликнул: «Благодарение Богу! Всё идет хорошо, и скоро мы изгоним испанца из Нидерландов и сделаем нашего короля их государем либо все умрем и сам я первым, и я не пожалею своей жизни, если потеряю ее ради этой благой цели». Но первые успехи развития не получили. Валансьен был потерян почти сразу после захвата, а в Монсе Людвига Нассауского блокировали испанцы. Адмирал хотел было пойти ему на выручку; король, начавший пугаться, запретил ему выступать. Екатерина надоедала сыну своими тревогами. Смерть Жанны д’Альбре 4 июня лишила протестантов лучшей опоры при дворе — королевы с мужским сердцем, поставившей на службу партии авторитет, сына, королевство. В 1569 г. умер д’Андело, 14 февраля 1571 г. — кардинал де Шатийон. Екатерина и Колиньи остались наедине. Карл IX уже перешел к трусливым отречениям. В письме г-ну де Вюлькобу, послу в Вене, от 16 июня он квалифицировал агрессию Людвига как злополучную затею и назвал ее исход «справедливым судом Божьим над теми, кто восстает против власти своего государя».
Тем не менее Колиньи настоятельными просьбами добился, чтобы король собрал советников от «дворянства шпаги» и поручил им рассмотреть нидерландское дело.
Герцог Анжуйский и его наставник Таванн представляли партию католиков и партию королевы-матери, совместно выступавшие за то, чтобы не переходить к действиям. Адмирал с его привычкой к резким словам однажды уже пригвоздил Таванна: «Тот, кто препятствует войне с Испанией, — не добрый француз и тайно носит красный крест» (испанский). Сторонники мира опасались какого-нибудь грубого окрика при всем Совете. Таванн, «сославшись на глухоту», предложил свести дебаты к зачитыванию заранее записанных мнений. Адмирал заявил, что завоевание Фландрии даст возможность объединить верующих обеих религий общей акцией. Предприятие нетрудное — города Нидерландов ждут только повода, чтобы восстать. Герцог Анжуйский, возражая, сослался на разорение населения, на малочисленность личного состава тяжелой кавалерии, на плохое состояние крепостей, на клятвенные союзы, которые надо сохранять, не нарушая обещаний, данных «людям отчаявшимся и изгнанным из своих владений». Таванн смело выдал секрет, почему католики не приемлют этого замысла. Успех не гарантирован, и даже победа чревата опасностями. Могущество гугенотов станет столь велико, что, «как только умрут или сменятся те, кто ведет их с добрым намерением… король и его королевство навсегда окажутся в чужих руках, и гораздо лучше не иметь Фландрии и прочих завоеваний, чем постоянно быть подвластными» (26 июня).
Другой шанс на успех давала Колиньи нерешительность Екатерины. «Королева колеблется между миром и войной, страх перед гражданской толкает ее ко внешней. как женщина она хочет и не хочет, меняет мнение и вмиг возвращается к прежнему». Но надо всем доминировал страх. «Здесь, — писал
4 июля Петруччи, — спорят, переносить ли военные действия во Фландрию или нет. Многие ратуют за войну и хотели бы ее, но король и королева ее не хотят, потому что уже устали от барабанов и труб».
5 июля Екатерина написала папе, что ее сын мог бы начать войну с Филиппом II только под принуждением и под давлением.
Осторожность королевы оправдывали настроения протестантской Европы. Англия просчитывала преимущества и невыгоды интервенции и из ревности к Франции отказывалась действовать совместно с нею. Миддлмор, тайный агент Елизаветы, 10 июня заявил самому адмиралу: его правительство не потерпит, чтобы Франция завладела Фландрией. По мере того как отношения между Карлом IX и Филиппом II становились всё напряженнее, с Испанией сближалась Елизавета. В том же месяце (апреле), когда она подписала с Карлом IX договор об оборонительном союзе, она публично объявила в Лондоне о возобновлении торговых связей с Нидерландами, долгое время запрещенных. Ее брак с герцогом Анжуйским сорвался из-за религиозного вопроса, как она и хотела. Екатерина немедленно предложила кандидатуру своего третьего сына, герцога Алансонского, который, чтобы стать королем, был готов на любые уступки. Елизавета попросила месяц на раздумье. Лорд Бёрли (Сесил) написал в Париж, что есть шанс преодолеть ее нерешительность, если королева-мать вместе с юным принцем передаст Кале. Сделать это предложение Уолсингем поручил Колиньи; король и королева-мать отказались даже рассматривать его.
Протестантские князья Германии проявляли в служении протестантскому делу не больше рвения. Судя по инструкциям, составленным для Шомбер-га, который собирался к ним, к 10 августа 1572 г. Франция еще ничего не добилась. Со своей стороны епископ Дакса 31 июля писал, что не надо рассчитывать на Великого Государя [султана], «пока он будет вести войну одновременно с венецианцами и с испанцами»[45]. Напав на Испанию, Франция осталась бы в одиночестве.
О том, чтобы не допустить войны, хлопотали католические державы. Новый папа Григорий XIII старался вновь снискать симпатии королевы-матери, которую прежде раздражали упреки Пия V за ее гугенотскую политику; он делегировал к ней нунция Сальвиати, зная его как
Несмотря на отступничество Англии, апатию Германии и враждебность католической Европы, Колиньи настоял на своем. Он использовал весь авторитет, какой имел в глазах Карла IX, чтобы в условиях величайшей секретности провести набор войск. 12 июля Брикмо и Жанлис выступили к Монсу с четырьмя тысячами солдат, но этот отряд был захвачен врасплох испанской армией и почти истреблен — к 17 июля лишь нескольким сотням удалось добраться до Монса. Это стало страшным ударом для дела протестантов. Весть об этом, — сообщает очевидец, — пронзила сердце Колиньи как острый нож. Окружающие его дворяне издали яростные крики. Телиньи, столь мягкий, столь сдержанный, воскликнул, что сердца испанцев надо съедать. Адмирал якобы передал Диего де Суньиге, испанскому послу, что тот заплатит своей жизнью за жизнь Жанлиса.
«Королеву обуял страх перед испанским оружием». Адмирал, и так ненавистный, становился опасным. Она везде на своем пути натыкалась на него: как вождь партии он нанес поражение всем вооруженным силам королевства; как советник короны он толкал ее сына на рискованную авантюру. И в качестве друга, и в качестве врага его следовало опасаться. Должно быть, именно тогда у нее появилась мысль об убийстве. Флорентийский посол сообщал, что как раз 23 июля состоялись переговоры Екатерины с госпожой Немурской, матерью Гизов.
Карл IX вновь «поколебался». Вести, приходившие из Фландрии, приводили его в отчаяние. Герцог Альба, захвативший письмо Карла IX от 27 апреля и под пыткой заставивший Жанлиса говорить, открыто упрекнул Мондусе, резидента Франции в Брюсселе, за двуличие его повелителя. Узнав об этом, молодой король побледнел: «Вы знаете, — сказал он, — что герцог Альба меня обвиняет?» Гугеноты воспользовались этим приступом гнева, чтобы еще раз воздействовать на Карла. Он поклялся Колиньи, «что хочет совершенно открыто вести войну и сдержать обещание принцу Оранскому». Королева, выехавшая навстречу своей дочери Клод Лотарингской, узнав об этом крутом повороте, поспешила вернуться; ей удалось остановить его. На аудиенции, данной чрезвычайному посланнику Венеции, король заявил о своих миролюбивых стремлениях. Королева попросила посла написать Синьории, «что не только на словах, но и на деле ее сын и она будут выказывать всё больше решимости».
Чтобы позволить Карлу IX освободиться от слова, данного Колиньи, в первые дни августа было созвано два чрезвычайных совета. Похоже, это дело впервые рассматривали советники в длинных мантиях. Адмирал поручил одному молодому протестанту, Дюплесси-Морне, изложить в пояснительной записке, насколько справедливо, уместно, просто будет отвоевать Нидерланды[46]. Бывший хранитель печатей Жан де Морвилье ответил как мудрый человек, который опасается авантюр, боится нескончаемой войны с Испанией и у которого настроения и ресурсы восставших вызывают сомнения. Его аргументация стала неопровержимой, когда он оспорил обоснованность дорогой протестантам надежды на иностранное содействие. Он показал, что королева Англии «не рассматривает и не желает усиления этой короны», а протестантские князья Германии, даже если ненавидят испанцев, так и не решились ни объявить им войну, ни «внести свой вклад в расходы, каких таковая потребует».
Герцог Анжуйский и королева-мать посоветовались также с командирами армии — Монпансье, Невером, Коссе, может быть, с Таванном. Очень сильную речь произнес Колиньи. Совет «людей шпаги» еще раз единодушно осудил его политику. Распалившийся от жаркого спора и уязвленный этим дружным неодобрением, Колиньи обратился к королеве-матери. «Сударыня, — сказал он ей, — король отказывается начинать войну; дай Бог, чтобы его не застала другая, уклониться от которой он не сможет». Это были неосторожные слова, которые отражали только опасения и которые рьяные католики истолковали как угрозу.
Несмотря ни на что, Колиньи проявлял упорство. Он собирался пойти на помощь принцу Оранскому с двенадцатью тысячами аркебузиров и тремя тысячами конных (судя по письму от 11 августа). Поддержать тех, кто, поверив ему, бросился в эту авантюру, от него требовала честь. Может быть, если бы он попытался пойти на попятную, ему не дал бы это сделать кошмар гражданской войны; по его словам, он предпочел бы, чтобы его труп проволокли по улицам Парижа, чем возобновлять кампанию. Его влияние на Карла IX оставалось настолько сильным, что, несмотря на официальные заявление, набор солдат производился почти открыто. Совет осудил его интервенционистскую политику; что ж, — говорили гугеноты, — надо бы сменить состав Королевского совета! Иностранные послы начали опасаться новых волнений.
Екатерина приняла решение. Один человек пытается оттеснить ее от власти, подрывает мир и безопасность королевства; надо, чтобы он исчез. К выбору способов ликвидации она была абсолютно равнодушна. Она родилась в стране, где цель всегда оправдывала средства; во времена, когда человеческая жизнь не ставилась ни во что; в среде, где верили, что на поступки королей не распространяются общие правила. Детали преступления она согласовала с госпожой Немурской; она тайно вызвала Моревеля, который уже по заказу убил де Муи, гугенотского капитана, и получал пенсию «как королевский убийца».
Она уже ждала лишь свадьбы дочери с королем Наваррским. Папа отказал в разрешении; она обошлась без него и уговорила кардинала де Бурбона благословить 18 августа заключение брачного союза. Со всех концов Франции в Париж съезжались дворяне-протестанты, присоединяясь к аристократии этой партии, чтобы присутствовать на празднествах. Во время мессы в соборе Парижской Богоматери адмирал прогуливался по нефу с маршалом де Данвилем. Он заметил знамена, захваченные герцогом Анжуйским при Монконтуре и Жарнаке, и, имея в виду предстоящие победы объединенных гугенотов и католиков во Фландрии, сказал: «Скоро их заменят другие, видеть которые будет приятней».
В пятницу 22 августа, между десятью и одиннадцатью часами утра, Колиньи вышел из Лувра и возвращался в свое жилище на улице Бетизи. Море-вель, которого поселили в дом одного сторонника Гизов, следил из-за решетчатого окна, прячась за занавеской. Адмирал шел медленно, держа в руке бумагу, которую на ходу читал. Аркебузная пуля оторвала ему указательный палец правой руки и раздробила левую. Он невозмутимо указал на место, откуда произошел выстрел. Туда поспешили несколько дворян из его свиты, но нашли лишь дымящуюся аркебузу.
Король развлекался игрой в мяч, когда ему сообщили эту новость. Он побледнел, бросил ракетку и, не сказав ни слова, удалился в свои покои. Екатерина выслушала рассказ о преступлении спокойно и заперлась с герцогом Анжуйским.
В Париже началось сильное беспокойство; самые боязливые запирали лавки. Купеческий прево Жан ле Шаррон и эшевены приняли меры на случай мятежа: они сосредоточили перед ратушей роты лучников, арбалетчиков и аркебузиров и поставили городские ворота под охрану. Но, чтобы остановить распространение страха, они приказали вновь открыть лавки.
К особняку на улице Бетизи, куда доставили Колиньи, спешила встревоженная и разъяренная толпа дворян-протестантов. Король Наваррский и принц Конде направились искать правосудия к Карлу IX. Молодой король «пообещал совершить над обвиняемым, сообщниками и подстрекателями столь запоминающийся суд, чтобы адмирал и его друзья были довольны». Присутствовавшая королева-мать «сделала вид, что весьма огорчена… что это большое оскорбление, нанесенное королю, и если сегодня это стерпеть, завтра посмеют то же самое сделать в Лувре, на следующий раз — на его ложе, а на следующий — у него на груди и в объятьях». Когда Колиньи изъявил желание увидеть Карла IX, она, не желая допустить их встречи наедине, превратила этот визит в официальное выражение симпатии и последовала за сыном вместе с двором, знатнейшими вельможами, принцами крови. Присутствовали все враги адмирала: герцог Анжуйский, герцог Неверский, Таванн, Альбер де Гонди — барон де Рец, итальянец, креатура Екатерины; не хватало только герцога де Гиза. На своем ложе Колиньи, словно ожидая смерти, счел нужным оправдаться от своего имени и от имени партии за преступление, то есть мятеж; он призвал своего повелителя воспользоваться возможностью, которая никогда не была столь благоприятной, «правильно вести дела» вне страны и приумножать «свое достоинство». К несчастью, — сказал он, — королю служат дурно; эдикты умиротворения не соблюдаются; секреты, обсуждаемые на совещаниях, советники выдают испанцам. Больной разгорячился; король посоветовал ему успокоиться и положиться на него. «На самом деле ранены вы, но ваша рана причиняет боль мне. Но клянусь смертью Божьей, я отомщу за это оскорбление столь быстро, что это запомнят навсегда».
Тем временем комиссия, которой было поручено расследовать дело, допросила лакея и старуху, стороживших дом, где сидел в засаде убийца. Они показали, что «днем раньше» сьёр де Шайи привел в жилище аркебузира и препоручил их заботам. А ведь Шайи был управляющим делами герцога де Гиза. Казалось, появляется ясность: это преступление было местью. Карл IX приказал капитану своих гвардейцев арестовать сьёра де Шайи, но Лотарингцы помогли последнему бежать. «И если бы г-н де Гиз весь день не скрывался, король велел бы его схватить». Тогда королева-мать, не раскрывая себя, попыталась умерить озлобление короля против Гизов. Она оправдала этот поступок вполне естественным желанием сына отомстить за смерть отца. Она также напомнила, что адмирал приказал убить Шарри — полковника, столь верно служившего ей во время регентства. Но молодой король упорствовал, проявляя «страстное желание» осуществить правосудие.
Гугенотские вожди не давали ему передышки. Их ярость возрастала, равно как и их недоверие. На совете, который они держали в особняке Бетизи после королевского визита, Жан де Ферьер предложил уйти из Парижа и переправить адмирала за пределы этого враждебного города. Но Телиньи, зять Колиньи, так активно ручался за добрую волю короля, что решили остаться и попробовать отомстить за покушение на месте. Виновность герцога де Гиза подтверждали новые сведения. Негодование этих «людей шпаги» выливалось в открытые проявления насилия. Самые пылкие проходили «большими латными отрядами перед жилищем гг. де Гиза и д’Омаля». Они досаждали королеве своими требованиями даже в саду Тюильри. «Они произносили чрезмерно дерзкие речи и угрозы: мол, они будут разить, они будут убивать».
Екатерина не предусмотрела ничего на случай, если промахнется: она попалась в собственную ловушку. Протестанты угрожали, население Парижа волновалось; Лотарингцы вооружались, чтобы обороняться. Если герцог де Гиз заговорит, чтобы оправдаться, если он назовет сообщницу, если расследование свернет в сторону и доберется до нее, — чего ей нельзя было бояться? Она догадывалась о возможности исхода этих тысяч дворян из Парижа, о возможности новой войны под началом неумолимого вождя. И тогда у этой женщины, обезумевшей от страха и не знающей угрызений совести, возникла идея убить всех вождей партии (если только это не подсказал Гонди). Она по секрету поделилась этой мыслью с герцогом Анжуйским, Гизом, Таванном, герцогом Неверским и новым хранителем печатей, миланцем Бирагом. Чувства парижан не вызывали сомнений. Протестанты до такой степени сознавали ненависть к себе, что умоляли короля поставить жилище адмирала под охрану. Карл IX приказал г-ну де Рамбуйе поселить вокруг дворца Бетизи как можно больше дворян-протестантов; он даже назначил охрану адмиралу, но людей в нее подобрал герцог Анжуйский, как и капитана — Коссена, врага Колиньи.
В субботу дворянин-гугенот Пардайян на ужине у королевы заявил, что они сами осуществят правосудие, если этого не будет сделано. Екатерина решилась приступить к действиям той же ночью. Надо было добиться согласия короля. Подготовить пути для этого поручили Гонди, который был дорог Карлу IX. С откровенностью, высшим выражением ловкости, он заявил королю, что герцог де Гиз был не единственным заказчиком преступления, что к последнему причастны королева-мать и герцог Анжуйский. Королю, которого подобное признание выбило из колеи, который теперь разрывался между соображениями чести, сыновней любовью и боязнью новых смут, он не оставил другого выхода, кроме кровавой расправы. Сумел он убедить Карла или всего лишь потряс? Должно быть, последние усилия и самые настойчивые мольбы, чтобы король решился на убийство, исходили от Екатерины. Он сам признал, что «понадобилось немало труда, чтобы заставить его согласиться». Советники, одни из которых были преданными слугами матери, а другие — рьяными католиками, Бираг, Невер, Таванн, рыцарь Ангулемский, единодушно убеждали его, что в качестве меры общественного спасения надо истребить протестантских вождей. Невер и Таванн едва добились, чтобы пощадили короля Наваррского и принца Конде.
Ночь уже шла к концу, когда решение было принято. Король послал герцога де Гиза в Лувр, распределил роли и указал задачи. Дворян, остановившихся в Лувре, в его собственном доме, он взял на себя. Герцог де Гиз, Таванн, Невер и другие капитаны должны были действовать в Париже, где, как предполагалось, их поддержит местное ополчение. «Очень поздно» вечером в Лувр вызвали купеческого прево: король сказал ему, что «последователи новой религии хотят, составив заговор, взбунтоваться против Его Величества и против его государства и нарушить покой его подданных и его упомянутого города Парижа». Он приказал запереть ворота, никого не впускать и не выпускать, поставить суда на цепь, вывести городскую артиллерию перед ратушей и на Гревскую площадь, созвать ополчение и разместить его на важнейших постах. Выйдя из Лувра, прево немедленно собрал эшевенов и городские власти и передал им волю короля. Секретарь не сходя с места записывал указания собрать «квартальных надзирателей, лучников, аркебузиров, арбалетчиков и чиновников» города. Эти приказы «были отправлены и переданы в воскресенье, на следующий день… очень рано утром Варфоломеева дня»[47].
Король лег спать, чтобы почти сразу же подняться. Ворота Лувра были заперты: еще выжидали, потому что Таванн, руководивший организацией массового убийства в качестве капитана, посоветовал действовать днем. В последний момент (это утверждал сын Таванна) Екатерина «выразила желание всё отменить»; сообщникам пришлось вселять в нее мужество. Во дворе и перед воротами замка выстроились роты швейцарских гвардейцев. Некоторые жившие по соседству гугеноты, внимание которых привлекли бряцанье оружия и свет факелов, стали задавать солдатам вопросы. Вспыхнула ссора; любопытствующих прикончили.
Это стало сигналом. Герцог де Гиз с многочисленным отрядом поспешил к жилищу адмирала. Коссен, которому было поручено охранять раненого, перерезал его защитников, чтобы облегчить задачу убийцам. В комнату, где адмирал, только что отославший слуг, ждал один стоя, ворвались Бем — слуга герцога де Гиза, кавалер Аттен — челядинец герцога Анжуйского и три швейцарца из королевской гвардии — Конрад Бюрг, Мартин Кох и Леонард Грюненфельдер. «Так это ты адмирал», — спросил его Бем. «Это я», — сказал тот. Ему сколько-нибудь жалко жизни? «Молодой человек, тебе следовало бы считаться с моей старостью и недугом». Но вновь верх взяла гордость вельможи и солдата: «Пусть меня умертвит хотя бы кто-нибудь, а не этот хам». Бем проткнул его шпагой; удары нанесли и другие. Снизу герцог де Гиз услышал звуки ударов: «Бем, ты закончил?» — «Дело сделано», — ответил тот. Его спутники и он сам схватили умирающего и сбросили во двор. Едва занимался день; герцог нагнулся, отер платком окровавленное лицо и, уверенный, что месть свершилась, поспешил продолжить дело, так удачно начатое.
В Лувре очень рано утром король Наваррский и принц Конде едва успели встать, как их арестовали, отвели в покои короля и поставили перед выбором между мессой и смертью. Гугенотских дворян, вытесненных во двор замка, убивали солдаты. Несчастных, которые прятались или бежали, лучники преследовали в коридорах и в комнатах. В спальне Маргариты Валуа и даже на ее ложе они хотели схватить виконта де Лерана, который в ужасе бросился туда. Лестницы Лувра, залы, вестибюли залила кровь.
Солдаты покинули замок, где воцарилось безмолвие, и группами двинулись на новые убийства. Большинство протестантских вождей, захваченных врасплох в постелях, были зарезаны, не успев или не пожелав приготовиться к обороне. Так погибли Ларошфуко, маркиз де Ренель, барон де Субиз и многие другие смельчаки. Единственным, кто попытался защитить свою жизнь, был Керси. Телиньи спасся, но его догнали и убили. Их тела, — писал кавалер Кавриана, флорентийский агент, — «протащили по улицам на веревках, словно мертвую скотину».
Колокол Дворца (правосудия), как при мятеже, издавал погребальный звон. Резня распространилась на все кварталы. К солдатам присоединилось население. Оно преследовало не только вождей, но и всех гугенотов без различия: их вытаскивали из домов, выбрасывали из окон, убивали пиками и кинжалами, расстреливали из аркебуз. Их раздевали, — рассказывает секретарь испанского посла Олеги, — и бросали в Сену. До полудня на тот свет отправили две тысячи человек. «Кровь и смерть заполонили улицы, вселяя такой ужас, что даже Их Величества, которые их призвали, не могли в Лувре сдержать страха».
Головорезы вторглись и в Университетский квартал, несмотря на его привилегии. Убили некоторых иностранцев — немцев, много фламандцев. Книготорговцев зарезали, их книги сожгли. Рамю, которого четырежды хватали и четырежды выпускали за выкуп, в конечном счете был сброшен с верхнего этажа Прельской коллегии. Из видных протестантов ускользнули немногие; Жан де Фе-рьер и Монтгомери, остановившиеся в Сен-Жерменском предместье, были вовремя предупреждены и сумели спастись.
Душегубы взялись грабить. Гвардейцы герцога Анжуйского присваивали «сокровища иностранцев». К одиннадцати утра муниципалитет, у которого убийства, а еще в большей мере кражи вызывали ужас, взмолился, чтобы король остановил эти неистовства, но король был бессилен. Несколько дней это бешенство поддерживали чудесные явления. Близ церкви Сент-Илер заплакала мадонна. Эти слезы заведомо были вызваны нечестиями и святотатствами, какие творили еретики. В понедельник 25 августа засохший боярышник на кладбище Невинноубиенных вдруг покрылся цветами. Разве это не доказательство, что в этой кровавой бане королевство вновь обрело жизненную силу? И убийства возобновились с новой яростью.
Король колебался, не решаясь брать ответственность за резню на себя. В его письмах от 24 августа, адресованных послам и губернаторам, говорится только о борьбе между сторонниками герцога де Гиза и адмирала, в которую король вмешался лишь затем, чтобы восстановить порядок. Но восторженные очевидцы разносили по провинциям правду. Сам король разослал гонцов с устными приказами убивать самых выдающихся протестантов; потом, 28 августа, он запретил расправы. Подобная смена приказов и контрприказов давала возможности для полного разгула страстей. Там, где власть чувствовала себя неуверенно, протестанты гибли; с 25 августа по 3 октября резня случилась в разных местах королевства.
В Мо две сотни протестантов, арестованных 25 августа, 26 августа были зарезаны. Побоище в Орлеане продолжалось три дня (с 27 по 30 августа) и принесло пятьсот жертв. В Труа, в Руане банды врывались в тюрьмы и истребляли заточенных там гугенотов. В Лионе жители подменили палача, гнушавшегося этими массовыми расправами, и перебили от семисот до восьмисот человек. В Тулузе убийц провели в тюрьмы два советника парламента. В Бордо массовое убийство организовал Монферран, губернатор Шато-Тромпетт, совместно с жюратами и с капитанами городского ополчения.
Но были и наместники короля, проявлявшие гуманность: они арестовывали протестантов, чтобы спасать их. Герцог де Лонгвиль в Пикардии, Шабо-Шарни в Дижоне, Сент-Эрем в Оверни, Танд в Провансе, Матиньон в Нормандии, Горд в Дофине, виконт д’Орт в Байонне сумели не допустить убийств[48].
26 августа Карл IX явился в парламент; он признал себя инициатором описанного действия. Если бы он не решился нанести удар, он пал бы жертвой этих злосчастных заговорщиков, сговорившихся его убить — его, мать, братьев, короля Наваррского и принца Конде. Он распорядился провести процесс над адмиралом, которого настигла кара за его преступления, над Брикмо и Каванем, которые избегли резни, но не избегнут плахи. Этот протестантский капитан и советник, осужденные за оскорбление величества, были казнены на Гревской площади, ночью, при свете факелов, и король пожелал стать свидетелем их наказания.
Эти страшные события сделали Карла IX другим человеком. Его отношение к людям из мягкого и милостивого превратилось в суровое. Он больше не смотрел в глаза собеседнику, став насупленным, меланхоличным, неразговорчивым. «Опасаются, — писал венецианский посол, — как бы из сурового он не сделался жестоким». Он таким и сделался. Ему оказалось недостаточно того, что он велел или позволял убивать гугенотов в своем королевстве, — ему понадобилась кровь тех, кто с его одобрения взял Монс и теперь защищал его. Мысль, что герцог Альба может их пощадить, была для него невыносимой. Он унизился до того, чтобы просить у Филиппа II, у Диего де Суньиги, у герцога Альбы об их умерщвлении как о милости. Организатор «Кровавого суда», чтобы устыдить его, предоставил осажденным в Монсе великодушные условия сдачи и возложил на французского короля заботу об истреблении собственных подданных. Вернувшись в Пикардию, эти несчастные подверглись преследованиям. Пощаду из них получил только Лану.
Екатерина Медичи, вдохновительница Варфоломеевской ночи, прослыла самой прочной опорой католичества. Народ Парижа провозгласил ее матерью королевства и хранительницей имени христианства; папа, устроивший иллюминацию и отчеканивший медаль в память этого великого дня, послал кардинала Орсини, чтобы передать христианнейшему королю и его матери поздравления от своего имени и от имени Священной коллегии. Когда эту весть получил Филипп II, он выказал «вопреки своему естеству и обыкновению больше радости, чем после всех удач и успехов, каких когда-либо достигал». Он «рассмеялся»; он похвалил сначала «сына, имеющего такую мать… а потом мать за такого сына». Екатерина ликовала в связи с удивлением католического короля: «Настолько ли я дурная христианка, как утверждал дон Франсес де Алава?» — спросила она посланца герцога Альбы.
В тот чудовищный день, возможно, только действия ее и сына нельзя оправдать фанатизмом. Она хотела убить Колиньи, чтобы избавиться от соперника; когда она промахнулась, страх заставил ее уничтожить всю его партию. Но она ни на миг не думала менять протестантскую политику на католическую. Подобные большие замыслы превышали ее представления и возможности. Она немедленно вернулась к мелочным расчетам, к брачным планам, втягивая в интриги всех подряд, заигрывая с Елизаветой Английской точно так же, как с Филиппом II. Она была настолько чужда религиозным страстям, что не подозревала, что после ее преступления с ней могут погнушаться иметь дело. Выпрашивая награду за свою большую услугу у Филиппа II, она в то же время восстанавливала связи с Людвигом Нассауским, только что покинувшим Монс, и продолжала переговоры с немецкими протестантами. Она советовала Шомбергу «не допускать, чтобы князья думали, будто то, что было сделано с адмиралом и его сообщниками, было сделано из ненависти к новой религии или ради ее искоренения, но объяснять, что это было сделано лишь в наказание за гнусный заговор, каковой они устроили». Легат, привезший поздравления от римской курии, долго ждал в Авиньоне разрешения ехать дальше, а при въезде в Париж ему не оказали обычных почестей. Он не смог добиться от короля ни присоединения к Лиге против турок, ни признания Тридентского собора. Эти унижения должны были убедить протестантских суверенов и протестантские народы, что они заблуждаются в оценке Варфоломеевской ночи. Монлюк, посланный в Польшу, чтобы поддержать там кандидатуру герцога Анжуйского, делал такие же заявления, и Екатерина не сомневалась, что польские протестанты проголосуют за ее сына. Она уже забыла о Варфоломеевской ночи.
Казалось, ей всё удается. Она вела дела с полной и спокойной уверенностью в своей власти, не опасаясь возможного соперничества. Прежде она рассчитывала, выдав дочь за короля Наварры, ослабить протестантскую оппозицию. Но исход событий превзошел ее ожидания: Генрих Бурбон, которому пригрозили смертью, если он не отречется, обратился в католичество. Такие люди, как Колиньи, которых привлечь на свою сторону было невозможно, исчезли. Гугеноты остались без вождей, без советников, почти без капитанов. Что простые дворяне, горожане и солдаты партии смогут противопоставить всем вооруженным силам королевства? Екатерина упивалась блаженством триумфа. Когда на празднике посвящения в рыцари ордена святого Михаила 29 сентября она увидела среди новых рыцарей своего зятя, ставшего католиком, она не смогла сдержаться. Она долго на него смотрела, и, когда он с величайшей почтительностью склонился перед алтарем и перед дамами, она повернулась к послам и радостно расхохоталась.
Массовые убийства в Париже, повторение тех же зверств в провинциях с 24 августа по 3 октября, исчезновение вождей и главных капитанов партии очень напугали многих выживших. В Париже пастор дю Розье отрекся от протестантизма; в Дижоне произошло массовое обращение протестантов в католичество. Богатая буржуазия готова была унижаться, просить прощения за прежние требования, отказываться от свободы вероисповедания, если королевская власть оставит им свободу совести. Королевские декларации, предписывающие щадить мирных реформатов, давали ей возможность прикрывать свое отступничество соображениями покорности и здравого смысла. Некоторые доходили до того, что начинали ненавидеть славные деяния партии и обращение к оружию в защиту религиозных свобод. Один юрист, Шарпантье, опубликовал текст, где в бедствиях верующих обвинял исключительно их политических вождей[49].
Последние якобы бросили их в авантюры, руководствуясь только личным честолюбием. Церковь Христова стала партией, имевшей собственную организацию, армию, финансы, вождей, послов и название — «Дело» [la Cause]. Уничтожение военной аристократии выявило эту робость среднего класса, любящего удобства, боящегося ударов. Казалось, представление Екатерины, что вся сила партии зиждилась на ее вождях, подтверждалось.
Сделать такой вывод значило не принять в расчет протестантскую демократию и пасторов. Массы, малочувствительные к соображениям выгоды, мало склонные бояться, остались на удивление верны своей вере. Пасторы, вскормленные Ветхим Заветом и памятующие о бедах Израиля, увидели в катастрофе лишь испытание, в каком Бог закаляет волю и очищает сердца своих избранников. Если раньше престиж и самолюбие военных вождей отодвигали их на второй план, то теперь они стали советчиками народа. Они вселяли в него решимость отстаивать религиозную свободу и карать измену и клятвопреступление.
На Юге первые попытки сопротивления были робкими, а их масштабы и формы не афишировали — то ли из остатков лоялизма, то ли из желания выиграть время. Город Монтобан закрыл ворота перед королевскими солдатами; Ним, чтобы открыть их, ждал «более теплой погоды». Жители городов Обенё и Привё, «дав на лапу» своему губернатору Ложьеру, добились переноса срока, когда к ним должны были поставить гарнизоны. Реформаты копили провизию и оружие и готовились к обороне, но проповеди они слушали по ночам, чтобы не создавать впечатления, что они не считаются с заявлением короля от 28 августа и его посланиями губернаторам от 3 ноября 1572 г., запрещающими отправление культа.
В Ла-Рошели и Сансерре, двух крепостях, какими реформаты еще владели в центре королевства, сопротивление приняло более решительную форму. Мелкая буржуазия и народ обуздали или изгнали миролюбивую крупную буржуазию. Судовладельцы и моряки Ла-Рошели, энергичные и активные, кормили город и руководили им. Вместе с морскими гёзами они продолжали пиратствовать, подстерегали и грабили суда католического короля. У входа в гавань, в Шеф-де-Бе, был устроен рынок морских призов и выкладывали добычу, захваченную у испанцев. Действия пенителей моря вдохновляли религия, ненависть, корысть.
В этой приморской Женеве нашли убежище протестанты с Запада и солдаты-гугеноты Строцци, дезертировавшие после Варфоломеевской ночи. Пятьдесят дворян, полторы тысячи солдат и пятьдесят пять пасторов укрепили партию сопротивления и помогали ей проводить в городском совете энергичные резолюции.
В качестве губернатора двор послал ларошельцам Бирона, спасавшего протестантов в Париже во время массовых убийств; они отказались его принять. Сьёр де Вижан, которому поручили переговоры с ними, с большим трудом получил охранное свидетельство. Когда 23 октября 1572 г. он возвращался с безрезультатной встречи, на него напали и нанесли ему пять ударов шпагой. Пастор Лангийе отвез Елизавете письмо от «селян и горожан Ла-Рошели», где они ее умоляли порвать отношения с теми, «кто хочет истребить ваш народ Гиени, который издревле принадлежит вам и является вашим подданным».
Бирон поручил приказ осадить город; он распорядился перезимовать под стенами в ожидании большой армии под командованием герцога Анжуйского, которая должна была соединиться с ним. Ларошельцев это внезапное нападение застало врасплох: они не успели ни разорить окрестности, ни запасти продуктов, ни укрепить городские валы. Но король дал им командующего.
Карл IX из всех защитников Монса пощадил только Лану, храбрейшего из храбрых и самого верного из всех. Для свободы действий против протестантов Юга нужен был нейтралитет Ла-Рошели. Со своей стороны Лану обещал ларошельцам свободу совести и подтверждение их вольностей, если они согласятся принять Бирона в качестве губернатора. В ответ осажденные предложили послу возглавить оборону. Двор, получив запрос, в ноябре 1572 г. позволил ему принять это предложение. С разрешения короля Лану начал сражаться с войсками короля, одновременно призывая единоверцев уступить. Он тренировал роты, укреплял валы, совершал вылазки, уничтожал временные укрепления осаждающих и не переставал призывать к миру. Честность этого гугенотского Баярда настолько не вызывала сомнений, что солдаты с воодушевлением шли в бой за этим проповедником сдачи, а двор ждал капитуляции города от организатора его сопротивления.
Народ и пасторы не хотели ничего слышать. Лану говорил им о мощи королевской армии, о равнодушии протестантских держав. На все эти по-человечески благоразумные соображения пасторы отвечали ссылками на ветхозаветные чудеса и на то, что служители Бога имеют основания надеяться, когда никакой надежды нет. Пятеро из них, делегированные консисторией в городской совет, высказались против заключения сепаратного мира, если он не распространится на всех протестантов королевства. Не надо думать только о своей выгоде, ибо сыны Рувимовы и сыны Гадовы, хотя и «получили удел свой за Иорданом, обещали сопровождать своих братьев (другие колена) на войны, какие случатся, и не возвращаться к себе в дома, прежде чем их братья также не получат удела». Обещания, данные протестантам Юга, надо выполнять, ибо Иисус Навин сдержал слово, данное гаваонитянам, которые слыли лжецами, а Бог покарал «народ и племя Саула за то, что тот губил гаваонитян, нарушив клятву предшественников». Говорят, запасы кончаются; но разве Бог оставил Ветилую и Самарию? Вот на что они возлагали последние надежды. В этой аргументации, с виду архаичной, пылал жар непобедимого упования на Бога, отца слабых и угнетенных.
Несмотря на призывы Лану, совет отверг идею соглашения. Опрошенный народ заявил, что лучше справедливая война, чем позорный мир. Изменников, сговорившихся сдать город герцогу Анжуйскому, казнили. Лоялизм Лану выводил из себя самых пылких из горожан. Один пастор, Лаплас, охарактеризовал его как «вероломного человека, предателя, дезертира из своей партии» и дал ему пощечину. Убедившись, что с надеждой переубедить ларошельцев надо проститься, Лану 12 марта 1573 г. покинул их и перешел в роялистский лагерь.
11 февраля 1573 г. к Бирону присоединился герцог Анжуйский с многочисленной армией. Его артиллерия открыла страшный огонь. Городской совет послал всех работать на укреплениях; даже женщины кидали землю. Осаждающие дотянули апроши до края рва, их траншеи вклинились в контрэскарп. 22 марта они сделали более полутора тысяч пушечных выстрелов, 7 апреля пошли на приступ. Вспыхнул яростный бой; женщины швыряли в осаждающих камни, лили на них горячую смолу, бросали раскаленные докрасна железные обручи. Католики были отброшены и оставили во рвах несколько капитанов. Они возобновляли атаку 10, 13 и 14 апреля; в этот последний день штурм возобновлялся до пяти раз.
Осажденные надеялись на помощь извне. Монтгомери сообщил из Англии, что скоро прибудет с флотом, который собрал. 19 апреля он появился на входе в гавань, но не попытался прорваться и вскоре удалился. Осажденным начало недоставать провизии; они питались ракушками и рыбой, которую ловили на рейде.
Вместе с католической знатью герцог Анжуйский привел и принцев, отрекшихся от прежней веры под влиянием ужаса Варфоломеевской ночи: вместе с герцогом д’Омалем, герцогом де Гизом и прочими душегубами, с Моревелем и Коссеном в походе участвовали король Наваррский и принц Конде. Монморанси были представлены самым буйным и дерзким из сыновей коннетабля, Торе, а также внуком Тюренном, которому тогда было семнадцать лет. Эти родственники Колиньи, даром что католики, неохотно служили политике, выгодной Лотарингцам, старым врагам рода Монморанси. Еще более пестрой эту армию делали четыреста дворян, принадлежащих либо к отступникам от протестантской веры, либо к протестантам-лоялистам, таким как Лану. Давние католики не доверяли новообращенным, а последние подозревали участников Варфоломеевской ночи в способности устроить под Ла-Рошелью новую резню.
К этим подозрениям и ненависти добавлялись амбиции герцога Алансонского, третьего сына Екатерины, в то время восемнадцатилетнего, который считал, что мать и брат не обеспечили ему места, достойного его происхождения. Этот «мулат», еще совсем ребенок, у которого «в голове были только война и буря», вызывал у Екатерины удивление и чуть ли не восхищение. Он с радостью воспринял идею брака с Елизаветой Английской, которая была на двадцать один год старше. Различие в вере не казалось ему препятствием — ради королевской короны он бы пожертвовал мессой. Колиньи, догадавшийся о его колоссальных аппетитах, привязал его к себе, пообещав княжество во Фландрии. Поэтому побоище Варфоломеевской ночи, разрушив его надежды, вызвало у него такое потрясение, что его эгоистичная душа смягчилась: он посмел оплакать смерть Колиньи. Но, не интересуясь его разочарованиями или симпатиями, Карл IX послал его служить, без командного поста, под начало герцога Анжуйского. Его квартира стала местом сбора всех, гугенотов и католиков, кто опасался падения Ла-Рошели и желал перемен.
Оттуда стали поступать секретные сообщения, которые долгие месяцы испытаний поддерживали дух осажденных. Друзья герцога Алансон-ского, такие как Торе и Тюренн, даже советовали ему покинуть лагерь и создать свою партию. Мол, надо отправиться в Сен-Жан-д’Анжели и Ангулем, с которыми протестанты поддерживали тайные сношения. От этой идеи отказались как от слишком рискованной. При появлении Монтгомери герцог Алансонский, король Наваррский, принц Конде и их друзья подумывали укрыться на его судах и уехать в Англию, чтобы набрать армию. Лану остановил заговорщиков в момент, когда они почти приняли окончательное решение. Все эти интриги ослабляли осаждающих. У них было и более существенное последствие — они подготовили сотрудничество последователей обеих религий, Лану, с одной стороны, друзей Монморанси и герцога Алансонского — с другой. Так возникли связи, вылившиеся в союз умеренных католиков с гугенотами и в создание «партии политиков». Это объединение не диктовалось исключительно соображениями гуманности — свой вклад внесли ужас перед массовыми убийствами 24 августа, зависть магнатов и принцев.
Католическая армия, усиленная швейцарцами, 26 мая возобновила атаку. Ларошельцы защищались «как бешеные львы»; приступ отразили, но положение было отчаянным. Более трехсот жителей подписали петицию за мир. «Богатейших и виднейших горожан» пришлось посадить в тюрьму.
Ла-Рошель спасли события в Польше. 7 июля 1572 г. умер последний из Ягеллонов. Французская политика не могла потерпеть, чтобы эта корона отошла Австрийскому дому, и Екатерина решила сделать королем Польши герцога Анжуйского, для которого она прежде уже домогалась руки двух королев, власти над Авиньоном, княжества в Италии и даже алжирского трона. Она послала Монлюка, епископа Валанса, чтобы поддержать кандидатуру герцога Анжуйского в польском сейме. Посол прибыл почти одновременно с вестью о массовых убийствах 24 августа. В стране, где протестанты составляли уважаемое меньшинство и где аристократия, за исключением нескольких епископов, была проникнута идеями терпимости, эта весть произвела сильное впечатление. Поначалу Монлюк думал, что игра проиграна. Ошибки соперников и ловко составленные речи помогли ему склонить общественное мнение на свою сторону. В рассказах, какие он распространял, он смягчал реальные ужасы, преуменьшал ответственность Карла IX и герцога Анжуйского, объяснял массовую резню необходимостью принять предупредительные меры, которые превысила и извратила озверевшая чернь.
Из серьезных соперников Генриха Валуа один, царь Иван Грозный, отталкивал своим варварством; другой, эрцгерцог Эрнст, был ненавистен этим славянам как немец и подозрителен для народа, влюбленного в свободу, как австрийский принц: то, как Габсбурги обошлись с Чехией, поляки восприняли как предостережение. Эти антипатии, надежда снискать поддержку Великого Государя [султана], союзника Франции, и, наконец, желание получить деньги, необходимые для создания на Балтийском море национального флота, в конечном счете побудили большинство сейма поддержать французского принца. Но протестанты и патриоты договорились ослабить власть короля: они предусмотрели самые жесткие гарантии в пользу религиозной свободы. Прежде чем великий коронный маршал объявил результат выборов, Монлюк должен был от имени Карла IX и избираемого короля согласиться на ограничения королевской власти и поклясться «поддерживать и хранить мир между разными религиями». К тому же, коль скоро посол Франции изобразил Варфоломеевскую ночь непреднамеренным преступлением, которое совершила чернь, от него потребовали подписать от имени его повелителя обязательство реабилитировать жертв побоищ и наказать виновников.
Этот успех дал двору возможность закончить без чрезмерного позора операцию в Ла-Рошели. Король Польши не мог свирепствовать против протестантского города. 19 июня герцог Анжуйский узнал о своем избрании; 24 июня он согласовал с осажденными основные статьи договора. Свобода совести предоставлялась всем протестантам, но свобода вероисповедания допускалась только в Ла-Рошели, Ниме, Монтобане и в домах некоторых сеньоров, обладавших высшей судебной властью. 6 июля сняли осаду.
Сансерр еще держался. Лашатр после попытки взять его штурмом в марте 1573 г. блокировал его. Он построил вокруг города малые форты и связал их траншеями, охранять которые должны были часовые, а также конные разъезды. Сансерцы страдали от голода. Они ели ослов, лошадей, а потом кошек, собак, крыс, траву с крепостного вала. Жидкую кашу варили из кожи, пергамента, даже из «бычьих копыт» и рогов. Пекли «хлеб из рубленой соломы и сланца, добавляя в него конский навоз и всё, что, по их мнению, могло содержать какой-нибудь сок». Родители выкопали тело дочери и съели. Некоторые фанатики продолжали обороняться, решив «лучше друг за другом умереть с голоду и держаться, пока не останется полдюжины человек, чем сдаться противнику». Но пришлось уступать. 19 августа осажденные добились, чтобы им обещали сохранить жизнь и свободу совести. Город откупился от грабежа, заплатив сорок тысяч ливров; его валы были срыты, башенные часы, колокола и другие символы городского статуса изъяты. Он «превратился в полуразрушенную деревню». В замок поставили небольшой гарнизон.
На Юге надежную точку опоры Реформации обеспечили провинциальный партикуляризм и присущий дворянству дух независимости. В этих краях, где когда-то произрастали самые дерзкие и самые изощренные ереси, где догматическая сухость вступала в союз с самым пылким энтузиазмом, а логика — со сновидением и экстазом, дело протестантов нашло себе организаторов, политиков и спасителей. Устав из сорока статей, который, говорят, доставили из Беарна в Мийо, — творение практической мудрости, пронизанное порывом воодушевления. Законодатель регламентирует организацию обороны; определяет взаимоотношения городов и армий; подчиняет воинских командиров мэру и Совету городов, военную власть — гражданской; предписывает капитанам и солдатам следовать христианским добродетелям; приказывает им от имени Бога и партии не угнетать сельское население. И внезапно переходит на возвышенный стиль: «Уверенные, что, поступая так, они обретут благословение и жить в полях будут в полной безопасности; ничто их не устрашит; смертоносный нож не пройдет сквозь их землю; пятеро из них погонят сто врагов, сто же — десять тысяч. Господь заключит с ними свой завет».
В то время как Ним и Монтобан в сентябре 1572 г. еще медлили, в Севеннах началась война. Реформаты Жеводана захватили Марвежоль и Флорак; их единоверцы из Виваре, владея замком Шейлар, в ноябре 1572 г. закрыли католикам доступ в горы. Они даже спустились к Роне, чтобы занять Ле-Пузен. Мийо и Монтобан, получив весть о побоищах в Тулузе и Бордо, 6 октября 1572 г. начали открытое восстание.
Король заставил действовать губернатора Лангедока. Данвиль больше не был неистовым католиком, рвение которого двору несколько раз пришлось умерять. Побоище Варфоломеевской ночи, гибель его родственника Колиньи, фавор Гизов остудили его пыл и внушили ему сомнения. Приказы он исполнял скорей добросовестно, чем пылко. Ним, от которого он в ноябре 1572 г. потребовал сдаться, не согласился. Он методично нападал на мелкие крепости, Ковиссон, Монпеза, и, подчинив их, 11 февраля 1573 г. осадил Сомьер. На все его предложения осажденные отвечали лишь свистом. Когда в крепости кончился порох, сто шесть севенцев, взяв с собой боеприпасы, прорвали блокаду. У них на шапках были оловянные ложки (может быть, в память о гёзах) с характерными надписями: «Чтобы прийти в Сомьер»; «Спасение в Иисусе Христе»; «Чтобы пить живую воду, надо потрудиться». Через два месяца осады, 8 апреля, гарнизон капитулировал на условиях выхода из города с позволением взять с собой все, что удастся.
Эта осада исчерпала силы и ресурсы осаждавших. Бездействие, к которому Данвиля вынуждала слабость, соответствовало, может быть, его тайным желаниям. Он принял предложение, сделанное ему реформатами, и заключил с ними перемирие на месяц. Снова взявшись за оружие, он сделал это лишь затем, чтобы почти сразу сложить его, после того как некоторое время, в июне-июле 1573 г., тревожил Ним.
Тем временем ларошельцы, хоть и не получив полномочий, приняли обязательства от имени всей партии. Булонский эдикт (июль 1573 г.), зарегистрировавший условия их соглашения с королем, жаловал Ниму, Монтобану, как и Ла-Рошели, свободу совести и вероисповедания, но всем остальным реформатам — только свободу совести. Даже дворяне и сеньоры, имевшие право высшего суда, могли отправлять культ у себя дома, только если прежде воевали вместе с жителями этих трех городов. Кроме того, на свадьбы и крестины допускалось не более десяти человек, «помимо родителей, крестного отца и крестной матери». Эти условия должны были казаться суровыми по сравнению с прежними эдиктами умиротворения, но после Варфоломеевской ночи, когда под вопросом оказалось само существование партии, они знаменовали новое поражение политики нетерпимости. Ни война, ни массовые убийства, ни сила, ни хитрость не сломили массу кальвинистов. Протестантское дело было очень живучим; из кризиса оно вышло более сильным и уверенным в себе. Опасность была настолько велика, что наглядно показало себя Провидение Господне. «Таким образом, эта четвертая война более восхитительна, чем три предыдущих, в том смысле, что с помощью совсем незаметных средств Бог совершил столь великие деяния. И можно сказать, что когда принцы, адмирал и прочие сеньоры при достойной поддержке иностранных князей вели войну, не было так ясно явлено столько чудес: даже казалось, что руки людей — это покров между дланью Бога и Его удрученной Церковью…» Вот победная песнь кальвинистской демократии.
Протестанты Юга выразили неудовольствие этими мирными условиями и не сложили оружия. Они укрепили свою военную организацию. Лангедок был разделен на два больших губернаторства, Монтобан и Ним, отданные во власть виконту де Полену и Сен-Ромену, каждому из которых помогал и каждого контролировал Совет. Эти Советы губернаторств, или провинциальные Штаты, должны были в важных случаях консультироваться с местными Штатами каждого диоцеза. Депутаты всех этих собраний были выборными; наряду с военными вождями и в большей степени, чем последние, они представляли протестантскую нацию. Советы губернаторств ведали финансами; они облагали налогами города и деревни без различия религии. «Католики в большинстве приноравливались к этому бремени, опасаясь, что их побьют еще грубее». За счет этих сборов и за счет доходов от церковных бенефициев реформаты смогли вооружить несколько крепостей и организовать набор двадцати тысяч человек.
После этого они стали выражаться ясно. Собрание Нимского губернаторства делегировало к королю Йоле, Филиппи и Шаваньяка с поручением просить свободного исповедания протестантской религии во всем королевстве, содержания за счет короля по протестантскому гарнизону во всех укрепленных городах, какие заняла партия, и уступки еще по две гарантийных крепости в каждой провинции.
Собрание Монтобанского губернаторства было еще более требовательным. Оно хотело, чтобы король отдал под суд массовых убийц и реабилитировал Колиньи, Ларошфуко, Брикмо, Каваня и других жертв 24 августа, чтобы он одобрил, объявил законным сопротивление протестантов и резко осудил резню. «Если бы открытое проявление и изъявление такого сожаления сочли дурным и недостойным вашего королевского величия, это было бы (если мы не ошибаемся) нанесением еще большего ущерба прежде всего Богу, а потом вашей совести, вашей чести и честности, вашей справедливости и королевскому сану…» Карлу IX следовало изумиться «исключительной и восхитительной благости Бога», сохранившему ему протестантских подданных, «как сделал бы добрый отец семейства в своем доме, когда, после того как у него на глазах некоторых из его родных детей убили, после того как возникла явная опасность общей гибели, по милости Божьей все остальные дети вместе с его домом вновь обрели бы доброе и надежное состояние».
«Остается важнейший пункт», — продолжали авторы прошения. Это было почтительное требование к королю вступить в союз с протестантскими князьями, властителями, республиками Германии, Швейцарии, с Англией и Шотландией на условиях, что союзники будут оказывать друг другу содействие в случае внутренних смут и что если один из них нарушит свои обязательства, другие смогут вмешаться, чтобы принудить его их выполнить. Права диссидентского меньшинства французов были бы поставлены под охрану и контроль протестантской Европы.
Особо красноречива сама дата документа — 24 августа (1573 г.), годовщина Варфоломеевской ночи.
Подобных речей Екатерина не слышала никогда: «Если бы еще был жив Конде, — сказала она, — и находись он в сердце Франции с двадцатью тысячами конных и пятьюдесятью пеших, он не потребовал бы и половины того, что имеют наглость требовать от нас эти негодяи». Она могла убедиться, что Варфоломеевская ночь не завершила ничего. Само исчезновение протестантских вождей прибавило ее правительству затруднений. Переговоры с принцами или с Колиньи, когда надо было убедить или обмануть всего несколько человек, были гораздо проще. Теперь надо было иметь дело с протестантскими общинами, состоящими из решительных простолюдинов, которые питали к королеве-матери упорное недоверие. На эту массу расплывчатые обещания, заверения в благих намерениях, лесть и улыбки, все то женское искусство, каким в совершенстве владела Екатерина, не оказывало никакого воздействия. Делегаты были «умными людьми, знающими, что исходит от двора». Они отказывались слушать встречные предложения, обсуждать их, договариваться о компромиссе; они соглашались только передать Собраниям ответ короля. Карл IX, не осмеливаясь отвергнуть эти предложения и не имея возможности, не опозорившись, принять их, попытался выиграть время. 18 октября он поручил Данвилю продолжить переговоры с протестантами и отложил решение на время после поездки, которую собирался совершить в Восточную Францию, чтобы проводить до границы нового короля Польши.
Герцог Анжуйский с сожалением покидал французский двор, свою партию и принцессу Конде, в которую был безумно влюблен. Его мать чувствовала теперь лишь печаль из-за перспективы расставанья. Поведение польских депутатов в Париже давало ему понять, что поляки — народ независимого и гордого нрава. Они предложили новому королю дать клятву соблюдать статьи, гарантирующие религиозные свободы, а когда тот воспротивился против такого требования, Ян Зборовский якобы жестко поставил его перед выбором: «Jurabis aut non regnabis» [Поклянешься или не будешь царствовать
Здоровье короля внушало им тревоги и надежды. Карла IX изнуряла лихорадка; его стан сгорбился — в двадцать два года он выглядел стариком. Королева-мать хотела потянуть время и задержать польского короля еще на зиму, но Карл IX, ненавидевший любимого матерью брата, заявил, что либо Генрих покинет королевство, либо он сам.
В конце сентября двор выехал в Фонтенбло и оттуда двинулся к лотарингской границе. Король счел долгом сопровождать брата — несомненно, чтобы верней убедиться в его отъезде; в Витри ему пришлось слечь. Герцог Анжуйский хотел было добиться новой отсрочки. Гизы набирали людей, и пошел слух, что они удержат главу католической партии волей или неволей. Больной лишь резче настаивал на отъезде. При прощании он так аффектировал свои чувства, что в его жалобах и криках очевидцы слышали удовлетворение. Король Польши с двором и все так же в сопровождении матери направился к Нанси и к лотарингской границе.
Екатерина назначила в Бламоне встречу Людвигу Нассаускому и герцогу Кристофу, сыну курфюрста Пфальцского. На следующий день после Варфоломеевской ночи она со своим спокойным цинизмом, как мы видели, возобновила связи с протестантскими князьями Германии и нидерландскими повстанцами. Принц Оранский и его брат подавили в себе отвращение: субсидии им были нужны. Они вернулись к проекту союза между Валуа и протестантской Германией и посулили Карлу IX надежду на императорскую корону. Они предлагали ему завоевать Нидерланды и принять над последними верховную власть. Казалось, Екатерина возвращается к политике Колиньи. Людвиг Нассауский получил триста тысяч экю на набор войск; король «обещал взяться за дела оных Нидерландов так же и даже более, чем за них пожелают взяться протестантские князья, каким бы то ни было образом, открыто или иначе». Король Польши «как от своего имени, так и как представитель короля Франции, своего брата», дал согласие. «Если Богу будет угодно, чтобы Франция и Польша вместе сделали то, что обещают, — писал Людвиг Нассауский принцу Оранскому, — мне кажется, появится возможность чудесно уладить наши дела»[50].
Невозможно поверить, чтобы Екатерина решилась на войну с Филиппом II. Вероятно, ее обещания не имели иного смысла, кроме как обеспечить сыну спокойный проезд через кальвинистские государства Германии. Людвиг Нассауский, сопровождавший короля Польши до ландграфства Гессен-Кассель, не смог убедить его официально оформить результаты обмена мнениями в Бламоне. Разъяренный тем, что его обманули, он поклялся «по-немецки, что устроит им проделку, ведь, во всяком случае, деньги у него уже есть».
Триста тысяч экю от французского правительства можно было использовать в нескольких целях. Гугеноты не прекращали «перепланировку», и многие католики склонны были брать с них пример. Друзья Монморанси, умеренные, все, кто плел заговоры под стенами Ла-Рошели, осмелели благодаря отъезду герцога Анжуйского. Они подбивали герцога Алансонского потребовать должность генерального наместника, которую король Польши оставил вакантной. Они рассчитывали с его помощью вернуться внутри страны к политике терпимости, а за ее пределами — к плану адмирала. В состав этой программы входило соглашение с братьями Нассау. Как бы недоверчивая Екатерина ни старалась в Бламоне держать Людвига Нассауского и герцога Алансонского на расстоянии друг от друга, она не могла пресечь ни тайной переписки, ни участия доверенных лиц, ни даже непосредственных контактов. Людвиг писал брату: «Я видел Месье герцога Алансонского, который пожал мне руку и сказал на ухо, что будь у него сейчас власть, какую имел его брат король Польши, он бы всю ее использовал, чтобы помочь вам».
Но Карл IX заявил, что у него больше не будет генерального наместника. Тогда враги Екатерины и гугеноты воспользовались недовольством герцога Алансонского, чтобы подтолкнуть последнего к разрыву. При проезде через Шампань герцог и король Наваррский должны были скрыться, достичь Седана под охраной протестантского войска и призвать к себе сторонников. Екатерина, предупрежденная королевой Наваррской, своей дочерью, стала следить за принцами. В Суассоне капитаны гвардии каждый день посещали их покои и даже заглядывали под кровати.
Торе и Тюренн убеждали принять смелые решения. Ла Моль, миньон герцога, из ревности, напротив, советовал не спешить. Чтобы обуздать дерзость «этих молокососов», он взывал к мудрости маршала Монморанси. Маршал тоже был против авантюр и даже против неосмотрительных требований, но ни сдерживать недовольных любого происхождения и любой религиозной принадлежности, ни управлять своим братом Торе и своим племянником Тюренном ему было не под силу.
Возобновилась война памфлетов. Памфлет «De furoribus gallicis» [ «О галльских ужасах»] (1573), опубликованный по-французски под заглавием «Подлинный рассказ о свирепостях, совершённых во Франции», повествует о массовых убийствах в Париже. Автор исследует причины этого преступления. Управление регентш, особенно регентш-иностранок, всегда было для Франции причиной упадка и позора. Забвение старинного устройства привело к смутам и бедствиям, от которых страдает королевство.
Это старинное состояние «республики» в том же году описал Отман во «Франко-Галлии» — книге программной и книге полемической, [аристотелевской] «Политике» и памфлете. Появление этого труда стало следствием внешних обстоятельств: ужас перед настоящим подтолкнул Отмана бежать в изучение прошлого. При чтении старинных историков пред ним предстало государство, наделенное свободными учреждениями, где собрания были всемогущими, где короли действовали только как полномочные представители нации. Название «франки», откуда происходит название «французы», значит «свободные». Некогда монархия, фактически наследственная, в правовом смысле таковой не была: верховная власть зиждилась на трех сословиях, компетенция которых распространялась на всю совокупность дел и доходила даже до права низложения королей. Законными налогами были лишь те, на какие соглашались Генеральные штаты; законной властью — лишь та, на какую согласились те же Штаты. «…Наши предки, истинные французы и хранители своей свободы, враги всякого владычества и тирании в турецком духе, старавшиеся твердо держаться превосходной заповеди:
Если где-то пристрастность, которая вдохновляет весь главный тезис и на которую он опирается, проявляется более всего, так это там, где Отман говорит о регентствах. Мало того что он отвергает назначение какого бы то ни было регентства, если на него не согласно собрание трех сословий, но он даже этой верховной власти отказывает в праве доверять регентство женщине. Обычай, не допускающий женщин на трон, не допускает их и к власти. И история тут как тут, чтобы оправдать этот обычай. Всякий раз, когда им пренебрегали, королевство страдало. Брунгильда, Фредегунда запятнали себя всеми преступлениями. Изабелла Баварская продала Францию иностранцам. Бланка Кастильская вызвала восстание и вынудила знать обратиться за помощью к англичанам. Екатерина Медичи не названа, но именно ради нее памфлетист устраивает суд над королевами-матерями. Чувствуется, что это ее преступление, преступные честолюбие и страх, побудили ученого автора составить эту обвинительную речь против женского правления.
Появились и другие памфлеты. «Будильник французов» настраивал против Карла IX, «этого тирана, не охраняющего ни веры, ни закона», протестантов, католиков и даже герцога де Гиза, потомка Карла Великого. «Гугеноты, — внушал он герцогу, — не желали бы ничего лучшего, чем вернуть вас на трон королей — ваших предков, узурпированный Гуго Капетом, если бы прониклись уверенностью… что вы предоставите им не только свободу совести, но и полную свободу исповедания их религии, оставленной целой и невредимой, во всей Франции».
Эти тексты будоражили королевство. Протестанты Юга, которым король позволил устроить общее собрание, 16 декабря 1573 г. в Мийо восстановили свое единство, полноценный союз и взаимное братство. Лану подбил вновь взяться за оружие протестантов Запада: сообщничество герцога Алансонского избавило его от угрызений совести[51]. Ему трудно было убеждать гугенотов договариваться с недовольными, среди которых были и участники убийств в Варфоломеевскую ночь. Проявляя непримиримость молодости, Дю-плесси-Морне предпочел бы параллельные, а не общие действия.
Поскольку уставшей Ла-Рошели претили новые столкновения, сторонники войны очень кстати раскрыли заговор с целью сдачи города королю, вполне вероятно, что воображаемый. Но от страха, оправданного или нет, разгорелись страсти, и Гильома Ги — сына бывшего мэра, эшевена Клода Юэ — богатейшего купца города и главу партии сторонников мира, Жака дю Лиона, сеньора де Гранфьефа, и пять иностранных капитанов казнили как предателей. После этого ларошельцы пригласили Лану. Он публично покаялся за то, что покинул город во время последней осады, и попросил прощения у Бога и у людей. Он посоветовал соединиться с протестантами Юга. Пожалованный мир, по его словам, будет продолжаться лишь пока будет угодно королю. А с другой стороны, разве не дозволено нарушать клятвы, «принятые в ущерб славе самого Бога»[52]. Собрание приняло решение присоединиться к Южной лиге. В январе 1574 г. дворянство Запада выбрало Лану воинским командующим «под властью более высокопоставленного вождя, чем в течение всего прошлого времени»: это был откровенный намек на герцога Алансонского.
Герцог Алансонский решил бежать в Седан и ждать там рейтаров и ландскнехтов, которых Людовик Нассауский уже набрал на королевские деньги. Его побег был назначен на 10 марта. Чтобы отвлечь внимание, за пятнадцать дней до этого Лану должен был взяться за оружие. В ночь на «жирный вторник» реформаты, воспользовавшись карнавальной неразберихой, неожиданно захватили Фонтене-ле-Конт, Люзиньян, Тонне-Шарант, Таль-мон, Мель, Бруаж, Рошфор. Эти внезапные налеты отодвинули границу Ла-Рошели и поставили ее под охрану крепостей Ониса и Сентонжа.
Этот первый успех подорвала поспешность Жана де Шомона, сьёра де Гитри, который должен был подойти к Сен-Жермену, чтобы содействовать побегу герцога Алансонского, а появился перед Мантом за десять дней до назначенной даты. Заговорщики оказались не готовы. Герцог Алансонский потерял голову: по совету Ла Моля он рассказал всё матери и попросил прощения. Двор поднял тревогу. «Барабаны швейцарцев, телохранителей, французских гвардейских рот били поход». Канцлер Бираг, кардиналы Лотарингский, Бурбон и Гиз помчались к Парижу, «взобравшись на итальянских скакунов или высоких испанских коней, вцепившись обеими руками в ленчики и боясь собственных коней не менее, чем врагов». Королева-мать забрала герцога Алансонского и короля Наваррского в свою карету. Король выехал на следующий день под охраной швейцарцев и остановился в предместье Сент-Оноре, в доме Альбера де Гонди.
Казалось, он склонен всех успокоить. Торе, душа заговора, человек, которого герцог Алансонский в своих показаниях обвинял больше всего, уже бежал. Другим был открыт путь к прощению. Карл IX хотел видеть Гитри, который удалился в Нормандию, и спрашивал, по каким причинам тот взялся за оружие. Вести из Нормандии делали его сговорчивей. Единственный видный капитан, спасшийся в Варфоломеевскую ночь, Монтгомери, как раз тогда, в марте 1574 г., высадился на Котантене и захватил Сен-Ло. Карл IX, когда-то предложивший ему свободно пользоваться своими доходами и владениями, если тот пожелает жить не во Франции, направил Матиньону, своему наместнику в Нижней Нормандии, приказ доставить его живым или мертвым.
8 марта король поселился в Венсеннском лесу, чтобы дышать более чистым воздухом, чем парижский. За ним последовали герцог Алансонский и король Наваррский. Они чувствовали, что им не доверяют, и снова подумывали сбежать. Ла Моль, который в Сен-Жермене остановил своего хозяина, теперь как нельзя более рьяно призывал к действиям. Этот фигляр, любимец дам и почитатель Богоматери, святоша и фат, оставил свои развлечения ради заговоров. Он взялся собрать людей и деньги. Руководящий совет вместе с ним составили Аннибал де Коконнас, пьемонтский дворянин, безжалостный убийца 24 августа и тоже знаток любовных похождений, бывший посол в Константинополе Граншан и опасный мастер интриг, в то время еще начинающий, Жак де Ла-Нокль-Ла Фен. Тюренн, который участвовал в заговоре, но не доверял заговорщикам, присутствовал на тайных сборищах лишь изредка. В этом сообществе авантюристов порой мелькали странные личности: Грантри, бывший агент Карла IX при граубюнденцах, привез из страны Парацельса секрет философского камня и искусство превращать в золото самые презренные металлы. Под стать этому алхимику был астролог Козимо Руджиери, «черный человек, лицо которого некрасиво, который играет на инструментах… всегда одетый в черное, человек сильный». Прорицатель, чернокнижник, изготовитель приворотных зелий и колдун — его облик, его повадки, его связь с низшими силами внушали ужас даже сообщникам. Он позволил втянуть себя в это дело Ла Молю, которого любил самой нежной любовью, ради которого составлял зелья и наводил порчу с помощью восковых изображений.
Речь по-прежнему шла о том, чтобы уехать в Седан и соединиться там с графом Людвигом. Заговорщики закупили оружие и коней. Но королева оказалась предупреждена. Маршал Монморанси, осуждавший всю затею и боявшийся, что, если он ее не выдаст, его обвинят в соучастии, принес Екатерине письмо одного из заговорщиков, капитана Сен-Мартена, где говорилось о конях и поездке. Парижский горожанин Ив де Бринон, завербованный Граншаном, донес о заговоре, сообщниках, назначенной дате. Король, которого измена после столь недавнего прощения вывела из себя, посадил герцога Алансонского и короля Наварры под сильную охрану. Ла Моля арестовали 10 апреля в самом замке, Коконнаса — в монастыре, куда его спрятала одна знатная дама. В тюрьмах Дворца [Правосудия] к ним присоединились Грантри, Сен-Мартен, Руджиери; за ними последовали Ла Фен, Граншан, Тюренн. Конде, узнав об аресте принцев, тайно покинул Амьен, где находилась его губернаторская резиденция, и укрылся в Германии. Нидерландских реформатов постигла еще одна, худшая неудача: 14 апреля 1574 г. герцог Кристоф и Людвиг Нассауский были разбиты при Моке преемником герцога Альбы, командором Рекесенсом, и погибли в этом бою.
Карл IX не посмел устроить судебный процесс над братом и зятем, он ограничился тем, что прислал комиссаров их допросить. Король Наваррский в оправдание своих планов бегства сослался на немилость, в какую попал у королевы-матери. Герцог Алансонский, испугавшись, смиренно изложил подробности заговора и в этом длинном рассказе выдал сообщников. Ла Моль выказал большую преданность своему «доброму господину» и заговорил только под пыткой. Коконнас обвинил всех. Интерес к этим героям альковов проявляли знатнейшие дамы и даже одна принцесса. Карл IX был беспощаден: 30 апреля обоих доставили на Гревскую площадь. Ла Моль, до смерти сохранивший верность обоим предметам, которые обожал в жизни, в последней молитве пробормотал: «Да помилуют мою душу Бог и Блаженная Дева. Препоручите меня милостям королевы Наваррской и дам».
Безвестных соучастников, таких как Турте, Сен-Мартен, не церемонясь вешали. Руджиери защищал ужас, который он внушал; его приговорили к отправке на галеры, но его заключение не оказалось ни суровым, ни долгим. В Марселе губернатор разрешил ему преподавать астрологию. Он вскоре вернулся в милость и умер очень старым, аббатом монастыря Сен-Маэ в Бретани и отъявленным безбожником, по-прежнему внушая страх и восхищение.
Имя маршала Монморанси прозвучало на судебном процессе не раз. Ла Моль и Коконнас изобличили его дурные намерения; его брат Торе, душа заговора в «жирный вторник», приезжал к парижским воротам ждать герцога Алансонского и короля Наваррского; его племянник Тюренн был не менее активным соучастником; наконец, он сам раскрыл заговор лишь в последний момент. Совокупность этих фактов навлекла на него очень серьезные подозрения; 4 мая Карл IX велел его арестовать и посадить в Бастилию. Та же судьба постигла маршала Коссе, который имел очень тесные семейные связи с родом Монморанси и принадлежал к партии «политиков». Париж, все так же преданный Лотарингскому дому и традициям Варфоломеевской ночи, каждый вечер высылал по четыре роты милиции, чтобы убедиться, что ночью Монморанси хорошо охраняют.
Схватить его брата Данвиля, губернатора Лангедока, внушавшего такое недоверие, было трудней. Он командовал армией и управлял большой провинцией; для защиты от внезапного налета у него была албанская гвардия, а для выявления козней — очень тонкое чутье. Его поступки были настолько обдуманными, что он не давал повода ни для каких обвинений. Уполномоченный вести переговоры с протестантами Юга, в оправдание неудачи он мог сослаться на их неуступчивость. Как ему было заключать соглашение между двором, согласным предоставить лишь свободу совести, и реформатами, требовавшими свободы вероисповедания? Но Карл IX оставался подозрительным и недоверчивым: он хотел иметь в Лангедоке такого губернатора, на которого мог бы положиться, чтобы основательно приступить к борьбе с Лану и протестантами Запада. В тот же день, когда были арестованы Коссе и Монморанси, 4 мая, он дал Данвилю отставку и назначил на его место «принца-дофина», сына герцога Монпансье.
Данвиль, чтобы выиграть время, написал королю, заявив о своей невиновности и даже выразив согласие покинуть губернаторство, если ему дадут возможность оправдаться. Тем временем он усиливал укрепления Монпелье. Мало того: уже несколько месяцев не тревожа протестантов, теперь, 29 или 30 мая, они рискнул заключить с их депутатами перемирие на семь месяцев. Через два месяца союз между умеренными католиками и протестантами Лангедока стал свершившимся фактом. Неожиданным результатом резни в Варфоломеевскую ночь оказались раскол католической партии и объединение под одними знаменами солдат, принадлежащих к обеим религиям, к великому негодованию ревностных верующих.
Большей удачи двор добился на Севере. Маршал Матиньон запер Монтгомери в Сен-Ло. Монтгомери прорвал эту блокаду и укрылся в Домфроне, плохом месте, которое защищал плохой замок; там на него немедленно напали. С сорока пятью дворянами и восьмьюдесятью аркебузирами он пять часов упорно сопротивлялся двумстам дворянам и тысяче аркебузиров. Когда он был вынужден капитулировать, ему обещали только, что его передадут целым и невредимым в руки короля. Лучше бы его расстреляли на том валу, где он «в одном камзоле сделал всё, что может сделать человек, искавший смерти» (26 мая).
Когда об этом стало известно двору, Карл IX был при смерти: лихорадка больше не отпускала его. Он умирал не «отравленный порошком из рога морского зайца», он, как и Франциск II, умирал жертвой стечения фатальных обстоятельств, в какие его поставила кровь Валуа и Медичи и какие он усугубил сам, злоупотребляя охотой и самыми свирепыми занятиями. Он умирал еще и от собственного преступления: днем и ночью его мучили кошмары, ему являлись «тела убитых», которые он видел «с безобразными лицами и залитые кровью». Он не обладал тем чудесным умением не сознавать и забывать, каким обладала его мать. Менее виноватый, он сильней мучился. Великой преступницей на самом деле была она. Это она внушила сыну привычку столь покорно повиноваться, она так подчинила его своим приказам, что Варфоломеевская ночь стала лишь ужасающей демонстрацией этой власти. Даже в смертном ужасе он все еще чтил повелевающую руку. Последним, что он сказал, были слова: «А моя мать?» Она сама в письме герцогине Феррарской отметила преклонение, какое испытывал перед нею сын, «никого так не признавая после Бога, как меня». Вынося суждение о Карле IX, надо учитывать эту доходящую до одержимости сыновнюю почтительность. Он всю жизнь был лишь «слугой» матери, как еще в девятнадцать лет подписывал письма, которые ей писал. Он дал свое имя царствованию, которое не было его царствованием, а робкие притязания на личную власть лишь обесчестили его.
Этот «добродушный» король[53], больше запятнанный кровью, чем жесточайший из тиранов, скончался 30 мая 1574 г. после полудня. Он оставил лишь одну дочь; корона отошла Генриху Анжуйскому, королю Польши. До возвращения сына делами продолжала руководить Екатерина.
Документы, представляющие величайший интерес для истории религиозных войн, публикует «Бюллетень Общества истории французского протестантизма» (Bulletin de la Société de l’histoire du protestantisme français).
Марьежоль, Жан-Ипполит.
М30 Религиозные войны во Франции / Ж.-И. Марьежоль; пер. с фр. М. Ю. Некрасова. — 2-е изд., эл. — 1 файл pdf: 322 с. — Санкт-Петербург: Евразия, 2025. - (Parvus Libellas novus). — Систем. требования: Adobe Reader XI либо Adobe Digital Editions 4.5; экран 10''. — Текст: электронный.
ISBN 978-5-8071-0752-7
УДК 94(44).030/31
ББК 63.3(0)4(4Фра)
Электронное издание на основе печатного издания: Религиозные войны во Франции / Ж.-И. Марьежоль; пер. с фр. М. Ю. Некрасова. — Санкт-Петербург: Евразия, 2024. — 320 с. — (Parvus libellas novus). - ISBN 978-5-8071-0629-2. — Текст: непосредственный.
ISBN 978-5-8071-0752-7
Серия «Parvus libellus novus»
Марьежоль Жан-Ипполит
РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОЙНЫ ВО ФРАНЦИИ
Директор издательства
Выпускающий редактор
Корректор
Технический редактор
Подписано к использованию 18.06.25
Формат 12,5×18,5 см
Гарнитура PT Sans
ООО «Издательство «Евразия»
197110, Санкт-Петербург, ул. Барочная, д. 2, лит. А, пом. 3-Н
Тел.: (812) 602-08-24
Сайт: https://eurasiabooks.com/
Эл. почта: eurasiaeditors@gmail.com
Электронное издание данной книги подготовлено
Агентством электронных изданий «Интермедиатор»
Сайт: https://www.intermediator.ru
Телефон: (495) 587-74-81
Эл. почта: info@intermediator.ru
FB2 — mefysto, 2026
Поэтому было решено, что Франциск II будет титуловаться только как король Франции и Шотландии, но Мария Стюарт сможет в публичных актах принимать титул королевы Англии.
Случаи сопротивления уже бывали, но единичные.
Патенты, датированные 30 июня, сообщают, что король решил с 1 апреля назначить на должность канцлера Мишеля де Лопиталя, который сопровождал в Ниццу Маргариту Французскую, ставшую герцогиней Савойской.
Муван или Мован.
Это был договор, подписанный в Эдинбурге, который французы называют Лильбургским договором. См.
Дети Генриха II и Екатерины Медичи:
Франциск II, 1544–1560.
Людовик, герцог Орлеанский, 1548–1550.
Карл IX, 1550–1574.
Генрих, герцог Орлеанский, потом герцог Анжуйский, 1551–1589.
Франциск, герцог Алансонский, потом герцог Анжуйский, 1554–1584.
Елизавета, 1545–1568, вышла за Филиппа II, короля Испании.
Клод, 1547–1575, вышла 5 февраля 1558 г. за Карла III, герцога Лотарингского.
Маргарита, 1552–1615, вышла за Генриха IV.
Виктория и Жанна, близнецы, родились 23 июня 1556 г. и умерли в том же году.
Штаты 1506 г., созванные при Людовике XII, не имели ни той важности, ни того характера, как Штаты 1484 г.
Депутаты от каждого сословия группировались в соответствующей палате: депутаты от духовенства — по церковным провинциям, от дворянства и от третьего сословия — по губернаторствам и формировали столько бюро, сколько было губернаторств или церковных провинций. В 1560 г. насчитывалось 14 церковных провинций или архиепископств и 13 губернаторств (Париж и Иль-де-Франс, Бургундия, Нормандия, Гиень, Бретань, Шампань, Лангедок, Пикардия, Дофине, Прованс, Лионское губернаторство, Орлеанское губернаторство, Турень).
Что все принадлежит королю
Мне неприятно осквернять ваши уши и свои уста этим гнусным именем, но я вынужден это сделать по велению духовенства
Journal des choses plus mémorables arrivées en France… Le tout recueilli par Messire Pierre Bruslart, abbé de Joyenval, chanoine de Notre-Dame de Paris, et conseiller clerc audict Parlement //
Сообщение Клода Деспанса, католического богослова:
О чувствах, какие у католической нации вызывала связь гугенотов с заграницей, см.
Миддлмор — Сесилу, 19 июня.
Вселенский пастырь церкви, имеющий полную власть, чтобы управлять и руководить вселенской церковью (
Чтобы дать коммерсантам более быстрое и менее дорогостоящее правосудие, Лопиталь учредил в Париже в 1563 г. суд, в состав которого входили судья и четыре купеческих консула. Этот суд, который в первый раз избрали муниципалитет и сто видных горожан, ежегодно обновлялся: судью и советников, полномочия которых истекли, выбирали тридцать купцов, которых делегировали шестьдесят виднейших купцов. Он выносил приговоры, не подлежавшие обжалованию, по коммерческим делам, в которых фигурировали суммы до пятисот ливров. Парламент возразил, но Лопиталь настоял на своем и с 1563 по 1567 г. учредил «консульские» суды в Орлеане, Бордо, Труа, Бурже, Бове, Сансе, Анжере, Туре, Пуатье, Амьене, Руане. Так зародились наши торговые суды.
Кальвин умер 27 мая 1564 г.
«Temola (Catalina) por La confusion que en ella siento ay algunas vezes, y lo que anteveo que an de martillar estos eresiarcas y otros que aunque no tienen nombre dello lo son». Эту фразу Комб, неправильно поняв, сделал решающим доказательством утверждения, будто решение о побоище Варфоломеевской ночи было принято в Байонне.
1 декабря 1566 г. его произвели в генерал-капитаны.
Королевское поручение набрать 6000 швейцарцев датируется 25 мая 1567 г.
Оно случилось на следующий день после Михайлова дня, откуда и название «Michelade».
Этот аргумент изложил Ронсар в «Элегии», посвященной Гильому дез Отелю. См.
Немцы (Allemands). Возможно, надо читать: «Flamans» (фламандцы).
Франсуазу-Марию Орлеанскую-Лонгвиль, вторую жену Конде.
Этот манифест переиздал де Рюбль вместе с письмами и несколькими стихами под довольно неточным заглавием «Мемуары Жанны д’Альбре»
О марше к Ла-Рошели см.
Пий V назначил Козимо великим герцогом Тосканским 27 августа 1569 г. и торжественно короновал его в Ватикане 18 февраля 1570 г.
Лопиталь, с 1568 г. удалившийся в свое имение Винье, с трудом «избежал ярости окрестных крестьян». Екатерина, чтобы защитить его, прислала ему несколько солдат из своей охраны. Но она велела ему подать в отставку с поста канцлера, что он и сделал в феврале 1573 г. 13 марта он умер.
Обвинения со стороны Пьера Шарпантье искренними не были (см.
См. выше, «Казуистика восстания», с. 26–27.
«Государь добродушный, сострадательный и исполненный всяческого благородства», — так выражается его исповедник Сорбен, по прозвищу «из Сент-Фуа», в «Подлинной истории» его царствования: