DEBRIEFING

Copyright © 2017, David Rieff

All rights reserved

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

К форме рассказа Сьюзен Сонтаг обращалась нечасто, от случая к случаю, когда испытывала непреодолимую тягу выплеснуть эмоции.

В каждом из вошедших в сборник одиннадцати произведений идет своего рода борьба за постижение истины: за сильным переживанием следует своеобразный отчет: попытка осмысления. Причем откровения даются писательнице нелегко. Познакомившись с ними, особенно с глубоко личными, читатель поймет почему.

Великий мастер рассказа Антон Чехов говорил: «У меня автобиографофобия» – состояние, в полной мере присущее Сьюзен Сонтаг.

В таких мастерских работах, как «Планы поездки в Китай», «Отчет», «Путешествие без гида» и других, ей удалось преодолеть врожденную скрытность. Груз переживаний, которые несут эти рассказы: смерть отца, самоубийство друга, угроза смертельной болезни – отделяет их от многочисленной и более привычной для нее эссеистики. Последняя известна лучше, но тем, кто хочет ближе узнать Сонтаг, следует обратиться к ее рассказам. В интервью она как-то призналась, что эссе вполне можно писать в гостиной, но для рассказов подходит более укромный уголок – спальня. Различие рабочих кабинетов – внешнего и внутреннего святилищ – позволит глубже вникнуть в содержание этой книги. Рассказы посвящены самому сокровенному.

Некоторые критики считают, что рассказы Сонтаг можно назвать очерками о личном. Такое мнение несколько искажает суть. Сонтаг рассматривала эссе как способ выражения мыслей, выводов, умозаключений. Рассказы же возникали из желания оставаться в подвешенном, неопределенном состоянии, сохранять противоречия, но тем не менее эта неразрешимость приносила плоды.

«Я охотно согласилась бы молчать, – пишет она в „Планах поездки в Китай“, – но тогда, увы, невелика вероятность познать хоть что-то. Отказ от литературы был бы возможен, только если б я пребывала в полной уверенности, что смогу познать всё». То приговаривающий, как в «Малыше» или «Американских духах», то проникновенный, как в «Путешествии без гида», в «Так теперь и живем», равно как и в «Планах», голос ее неизменно лаконичен, резок, предельно выверен. «Сизиф – вот кто я, – пишет она в „Отчете“. – Цепляюсь за свой камень – приковывать меня необязательно. Посторонитесь! Я качу свой камень в гору, всё выше, всё выше, всё выше. И… мы с ним скатываемся вниз. Так я и знала. Смотрите, я снова встаю. Смотрите, я снова начинаю катить его в гору. Не пытайтесь меня отговорить. Ничто, ничто на свете не сможет оторвать меня от этого камня». Стремясь к большей неопределенности, чем это позволяют эссе, Сонтаг время от времени прибегала к форме, которая не требует окончательных и бесполезных решений: бесконечно гибкому, всегда податливому рассказу.

Впервые эти рассказы появились в журналах Partisan Review, Harper’s Bazaar, American Review, Playboy и The New Yorker; теперь они собраны воедино. Не исключено, что новое поколение читателей, менее обеспокоенное проблемами жанра, чем их предшественники, сочтет эти рассказы вполне современными. Сонтаг, как обычно, опережает время.

Все обстоятельства моей встречи с ним окрашены в цвет стыда.

Декабрь 1947 года. Мне четырнадцать, меня переполняют страстный восторг перед реальным миром и нетерпеливое желание в него переселиться, как только я выйду на свободу после долгого тюремного срока – своего детства.

Конец срока смутно брезжит. Я уже в предпоследнем классе средней школы, аттестат зрелости получу еще до своего шестнадцатилетия. И тогда-то, тогда-то… события развернутся по-настоящему. А тем временем жду, отбываю срок (мне пока четырнадцать!) после недавнего этапирования из пустынь Южной Аризоны на побережье Южной Калифорнии. Опять новая обстановка со свежими возможностями для побега, и я их приветствую. Моя мать, вдова-перипатетик, вроде бы, наоборот, перешла к оседлости, в 1945 году выйдя замуж вторично за красавца с боевыми наградами и боевыми ранениями – аса ВВС США, который после года в госпиталях (его самолет сбили на шестые сутки после Дня «Д») был передислоцирован в целительную пустыню. Годом позже наше новосколоченное семейство (мать, отчим, младшая сестра, собака, няня-ирландка на символическом жалованье – осколок нашей прежней жизни, плюс жиличка-иностранка, то есть я) покинуло оштукатуренное бунгало у грунтовой дороги за окраиной Тусона (где в наш круг влился капитан Сонтаг) ради уютного коттеджа со ставнями на окнах, с живой изгородью из розовых кустов и тремя березами у въезда в долину Сан-Фернандо, где я сейчас притворяюсь домоседкой на время этой факсимильной семейной жизни и остатка своего неубедительно имитируемого детства. По выходным во дворе отчим – военную форму он снял, но бодряком остался – командует барбекюшницей, туго оборачивает фольгой говяжье филе и сдобренную сливочным маслом кукурузу; я ем, ем, ем, да и как не есть, когда видишь, что твоя угрюмая, костлявая мать возит свою порцию по тарелке? Его воодушевление несет не меньшую угрозу, чем ее апатия. Разве смогут они начать играть в семью теперь – слишком поздно! Я выруливаю на взлет, хотя с виду – всё та же старшая дочка, дылда с детским личиком, упоенно обкусывающая четвертый початок кукурузы; я уже упорхнула. (По-французски можно, если невольно замешкаешься, сказать: «Je suis moralement partie»[1].) Еще немножечко, последний отрезок детства. Впредь до изменения обстоятельств (о, этот термин военного времени, первая модель поведения, научившая меня ради светлого будущего снисходительно терпеть настоящее) – впредь до изменения обстоятельств простительно изображать, что мне хорошо на их вечеринках, избегать конфликтов, уплетать их еду. Если честно, конфликтов я боялась. А голодна была постоянно.

Мне казалось, что в собственной жизни я туристка – аристократка, навещающая трущобы. Главное, велела я себе, держаться подальше от дребедени (мне казалось, что в дребедени я утопаю): от жизнерадостного пустозвонства одноклассников и учителей, от тошнотворного брома разговоров, которые я слышала дома. От еженедельных комедийных сериалов, куда для оживления добавляли закадровый смех, от слащавого «Хит-парада», от истеричных репортажей с бейсбольных матчей и чемпионатов по боксу; радио надрывалось в гостиной каждый вечер в будни и почти с самого утра до ночи по выходным, что было для меня нескончаемой пыткой. Я скрипела зубами, накручивала волосы на пальцы, грызла ногти, держалась вежливо. Новые, трайбалистские радости детства в благополучном пригороде, вскоре поглотившие мою сестру, меня не привлекали, но я не считала, что пришлась здесь не ко двору. Полагала: приветливость, служившую мне панцирем, все считают искренней. (Из этого ясно, что я – девочка.) Мнение других людей обо мне мало меня заботило, так как я находила, что другие поразительно слепы и вдобавок нелюбознательны; я же рвалась познать всё, немало огорчаясь, что все, кто (пока) попадались на моем пути, на меня в этом не похожи. Я была уверена: таких, как я, полным-полно, просто живут они не здесь. И никогда не опасалась, что меня остановит какое-то препятствие.

Отчего я не хандрила и не дулась? Не только из-за убежденности в тщете стенаний. Всё проще: оборотной стороной моего недовольства жизнью, а точнее, его коренной причиной на протяжении всего детства был экстаз. Экстаз, которым мне было не с кем поделиться. Экстаз, неуклонно нараставший: после переезда в Калифорнию приступы ликования случались чуть ли не каждый вечер. Дотоле ни в одном из восьми жилищ, которые я успела сменить, – ни в квартирах, ни в домах – у меня не было своей комнаты. А тут появилась, хотя я даже не просила. Моя собственная дверь. Теперь, когда меня отсылали спать и приказывали потушить свет, можно было часами читать с фонариком, положив книгу прямо на одеяло: отпала необходимость прятаться в шатре из простыней.

Бес чтения вселился в меня в раннем детстве (читать – значило вонзать кинжал в их жизнь), и я практиковала самый разнузданный читательский промискуитет: волшебные сказки и комиксы (собрание комиксов у меня было гигантское), «Комптоновская энциклопедия», «Близнецы Бобси» и другие циклы издательства Stratemeyer, литература по астрономии, химии и китаеведению, биографии ученых, все путевые заметки Ричарда Халлибертона, довольно много классики, в основном викторианской. А потом, в деревеньке, которая в 40-е годы ХХ века служила центром Тусона, я забрела в дальний угол магазина писчебумажных товаров и открыток и свалилась в глубокий колодец «Современной библиотеки»[2]. Ее тома стали для меня эталоном, а перечни опубликованных книг на четвертой сторонке обложки – первым списком рекомендованной литературы. Мне оставалось лишь покупать их и читать (тонкие – за девяносто пять центов, «Гиганты» – за доллар двадцать пять) и с каждой прочитанной книгой чувствовать, как мои горизонты раздвигаются, подобно плотницкой рулетке. А в Лос-Анджелесе в первый же месяц после переезда я отыскала настоящий книжный, первый объект моей безумной любви к книготорговым точкам, пронесенной через всю жизнь, – Pickwick на Голливудском бульваре; раз в два-три дня я шла туда после уроков, чтобы прочитывать стоя всё больше произведений мировой литературы, покупать их, когда хватало средств, или воровать, когда хватало дерзости. За каждую кражу я расплачивалась долгими неделями самобичевания и страха перед грядущими унижениями, но что мне оставалось делать, когда карманных денег мне выдавали всего ничего? Странно, что мне в голову не приходило пойти в библиотеку. Я должна была приобретать книги, видеть их ряды вдоль стены моей каморки. Это были мои домашние божки. Мои космические корабли.

Днем я рыскала в поисках сокровищ – никогда не любила из школы сразу возвращаться домой. Но в Тусоне самым отрадным из придуманных мною способов поволынить, если не считать вылазок в писчебумажный магазин, была загородная прогулка, по Старой Испанской Тропе к предгорьям Танк-Верде: разглядывай вблизи самые грозные сагуаро и опунции, высматривай под ногами змей и наконечники стрел, набивай карманы красивыми камнями, воображай, что сбилась с пути или одна уцелела из всего отряда, жалей, что ты не индианка. Или что ты не Одинокий Рейнджер[3]. Здесь, в Калифорнии, старательские угодья были иные, и я стала Одиноким Рейнджером другого типа. После уроков чуть ли не каждый день садилась в трамвай на Чендлер-авеню, спешила не убраться из города, а, наоборот, в него углубиться. В пределах нескольких кварталов от зачарованного перекрестка Голливудского бульвара с Хайленд-авеню располагалась моя маленькая агора со зданиями в один-два этажа: Pickwick, музыкальный магазин, где, с разрешения хозяев, я каждую неделю проводила долгие часы в кабинках с наушниками, заслушиваясь до умопомрачения их ассортиментом; газетная лавка с мировой прессой, где, упорно пролистывая всё подряд, я открыла для себя Partisan Review, Kenyon Review, Sewanee Review, Politics, Accent, Tiger’s Eye, Horizons; торгово-офисный комплекс, куда я вошла в незапертую дверь, беспардонно увязавшись за двумя людьми, красивыми в дотоле неизвестном мне смысле; думала, за дверью спортзал, а оказалось – репетиционное помещение балетной труппы Лестера Хортона и Беллы Левицки. О, золотой век! Не просто золотой – я и сама уже тогда поняла: «Это же золотой век». Скоро я начала пить из сотни соломинок разом. Дома, в собственной комнате сочиняла эпигонские рассказы и вела настоящие дневники; составляла списки слов, раскармливая свой лексикон, и вообще списки чего угодно; самолично дирижировала, крутя пластинки; каждый вечер зачитывалась до рези в глазах.

А скоро и друзьями обзавелась, причем, к моему удивлению, они были не намного старше меня. С ними можно было поговорить, пусть и не обо всех, но хотя бы о некоторых вещах, поглощавших мое внимание, доводивших меня до экстаза. Я не надеялась, что друзья будут такими же начитанными, как я, – лишь бы охотно читали всё, что я им одалживала. А в музыке я сама была неофиткой, и это было даже лучше, верх блаженства! Именно желание учиться у других – а утолить его мне было еще труднее, чем желание делиться своими знаниями и восторгами, – помогло мне обрести первых друзей. Они учились в выпускном, двенадцатом классе моей новой школы, а я, придя учиться в десятый, буквально вешалась им на шею. Музыкальный вкус у них был развит намного лучше. Мои друзья не только прекрасно играли на музыкальных инструментах – Элейн на флейте, Мэл на рояле, – но и сызмальства росли здесь, в Южной Калифорнии, куда нахлынули бежавшие от войны виртуозы. Эти музыканты играли в полных симфонических оркестрах крупных киностудий, а по вечерам исполняли классическую и современную камерную музыку в небольших залах, рассеянных по разным районам на площади сто квадратных миль. Элейн и Мэл принадлежали к их завсегдатаям – к публике, чей вкус сложился и стал до чудаковатости разборчивым под влиянием высокой музыкальной культуры Лос-Анджелеса 40-х годов ХХ века. Она делила музыку на камерную и всю остальную (опера стояла на шкале качества столь низко, что даже упоминаний не заслуживала).

Каждый мой друг был для меня лучшим другом; я и не знала, что может быть иначе. Были мои музыкальные менторы, осенью следующего года поступившие в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, а еще был собрат-десятиклассник. В последние два школьных года он был для меня товарищем с романтическим уклоном, а потом вместе со мной поехал учиться в колледж, который я еще в тринадцать лет провозгласила своей судьбой, – Колледж Чикагского университета. Петер, беженец (наполовину венгр, наполовину француз), потерял отца, вынужденные кочевья повлияли на его жизнь еще сильнее, чем на мою. Его отца арестовало гестапо, Петер с матерью бежали из Парижа на юг Франции, а оттуда, через Лиссабон, в 1941 году добрались до Нью-Йорка; проучившись несколько лет в школе-пансионе в Коннектикуте, он воссоединился здесь с решительно незамужней, загорелой, рыжеволосой Геней (я признавала, что выглядит она так же молодо, как моя мать, если и уступает ей в красоте). Дружба началась в школьной столовой с взаимного хвастовства случаями из жизни наших отцов, погибших эффектной смертью. Это с Петером я спорила о социализме и Генри Уоллесе[4], с Петером держалась за руки и плакала, когда мы смотрели «Рим – открытый город», «Пасторальную симфонию», «Детей райка», «Девушек в униформе», «Жену булочника», «Короткую встречу» или «Красавицу и чудовище» в кинотеатре зарубежного фильма Laurel, на который мы набрели вместе. Мы мчались на велосипедах по каньонам и парку Гриффит, катались в обнимку по земле в зарослях сорняков. Насколько припоминаю, у Петера было три великих любви: его мать, я и его гоночный велосипед. Он был темноволосый, тощий, нервный, долговязый. Во всех школах я хоть и была самой младшей в классе, но непременно оказывалась выше всех девочек и почти всех мальчиков, а несмотря на экзотическую независимость моих суждений о высоких материях, мои взгляды на физический рост оставались в плену стереотипов. Моему парню полагалось быть не только моим лучшим другом, но и выше меня ростом, а этому критерию отвечал только Петер.

Другой обретенный мною лучший друг тоже учился в десятом, но в другой школе, и тоже собирался за компанию со мной в Чикагский университет. Звали его Меррил. Модно одетый, крепко сложенный блондин со всеми внешними атрибутами «неотразимого», «умереть – не встать», «симпампончика», но мой глаз-алмаз вмиг распознавал даже самых хорошо закамуфлированных одиночек, и я сразу поняла, что Меррил еще и умен. По-настоящему умен. А значит, способен держаться особняком. Голос у него был низкий, ласковый, улыбка застенчивая, иногда он улыбался одними глазами. Из всех моих друзей лишь Меррил меня завораживал. Как же мне нравилось на него смотреть! Хотелось слиться с ним, или чтобы он со мной слился, но я поневоле склонялась перед непреодолимой помехой: Меррил был на несколько дюймов ниже меня ростом. Задумываться о других помехах было менее приятно. Иногда Меррил бывал скрытен, расчетлив (даже в буквальном смысле – в разговоре сыпал числительными), порой я находила, что он недостаточно пылко относится к тому, что пылко волнует меня. На меня производила большое впечатление его практичность: когда я горячилась, он сохранял спокойствие. Я не могла понять, как он на самом деле относится к родным, а семья у него была, казалось, никоим образом не факсимильная: мать, отец (родной), младший брат (в некотором роде вундеркинд-математик), даже бабушки и дедушки в комплекте. Меррил не любил говорить о чувствах, а меня распирало желание ими делиться: правда, я делала упор не на себе, а на предмете своего восхищения или возмущения.

В увлечениях мы были хорошим тандемом. Вначале заболели музыкой: Меррил много лет брал уроки игры на фортепиано. Его брат играл на скрипке, чему я завидовала не меньше, хотя сама хотела освоить именно фортепиано, упрашивала мать нанять мне учителя – точнее, уже несколько лет как бросила упрашивать. Меррил подсказал мне, как бесплатно посещать концерты – летом наниматься в билетеры в Hollywood Bowl, – а сам с моей подачи стал завсегдатаем цикла понедельничных концертов камерной музыки «Вечера на крыше», куда меня привели Элейн и Мэл. Мы неторопливо формировали наши почти неотличимые идеальные собрания пластинок (на семьдесят восемь оборотов, в блаженном неведении о том, что год спустя появятся долгоиграющие диски) и часто слушали их на пару в прохладных темных кабинках музыкального магазина Highland. Иногда он приходил ко мне в гости, даже когда мои родители были дома. Или я приходила к нему; помнится, мне было неловко слышать имя его старомодно одетой, гостеприимной матери. Хани! Всё равно что зваться Лапочкой!

Уединялись мы в машинах. У Меррила были самые настоящие водительские права, у меня – юношеские; в тогдашней Калифорнии такие выдавали детям четырнадцати – шестнадцати лет, по ним дозволялось водить только машины родителей. Впрочем, разница нивелировалась тем, что ни у меня, ни у Меррила не было доступа к другим машинам, кроме родительских. Вечерами мы пристраивали синий шеви его родителей или зеленый понтиак моей матери где-нибудь на обочине Малхолланд-драйва, как на насесте, и, в упор не видя парочек, которые сношались в припаркованных автомобилях по соседству, предавались нашим собственным утехам. Перебрасывались музыкальными темами, напевая их друг другу дискантом, с приблизительной точностью: «Ну а эта? Послушай. Что это?» Экзаменовали друг друга по каталогу Кёхеля[5]: мы оба затвердили длинные фрагменты этого списка, насчитывающего шестьсот двадцать шесть названий. Спорили о сравнительных достоинствах квартета Буша и Будапештского квартета (к тому времени я заделалась фанатичной поборницей Будапештского), обсуждали, не аморально ли покупать Дебюсси в исполнении Гизекинга в свете того, что Элейн и Мэл рассказали мне о его нацистском прошлом. Пытались внушить себе, что нам понравилась игра Джона Кейджа на препарированном фортепиано в минувший понедельничный «Вечер на крыше»; а также решали, сколько лет подарить Стравинскому.

Эта проблема вставала перед нами снова и снова. К лязгу и скрежету Джона Кейджа мы относились уважительно, зная, что неблагозвучную музыку положено ценить; так же преданно мы слушали Тоха, Кшенека, Хиндемита, Веберна, Шёнберга, кого угодно (аппетиты у нас были ненасытные, уши – луженые). А вот искреннюю любовь питали к Стравинскому. И, поскольку он казался нам гротескно-дряхлым (мы видели Стравинского своими глазами два раза на понедельничных концертах в маленьком зале театра Wilshire Ebell, где его произведениями дирижировал Ингольф Даль), наш страх за его жизнь породил неотразимо увлекательную грезу à deux[6] о смерти за кумира. Вопрос, который мы частенько обсуждали, формулировался так: на каких условиях мы согласимся на самопожертвование, о котором упоенно фантазируем? На сколько лет должна продлиться жизнь Стравинского, чтобы наша смерть, немедленная, на этом самом месте, не казалась напрасной?

На двадцать лет? Само собой. Но решение слишком простое и – единодушно заключали мы – слишком оптимистичное. Подарить двадцать лет уродливому старцу, каким был в наших глазах Стравинский, – нет, такое было немыслимо ни для меня в четырнадцать лет, ни для Меррила в 1947-м, в его шестнадцать. (Как здорово, что в реальности И. С. прожил даже дольше.) Требовать для Стравинского целых двадцать добавочных лет взамен на жизнь нас обоих – слишком слабое доказательство нашей пламенной преданности.

Пятнадцать добавочных лет? Безусловно.

Десять? Спрашиваешь?!

Пять? Мы начинали колебаться. Но не согласиться – равносильно неуважению, недостаточно сильной любви. Что значит моя жизнь или жизнь Меррила, и не только блеклая жизнь двух калифорнийских старшеклассников, а изобильная на достижения жизнь полезных граждан, ожидавшая нас, как нам казалось, впереди, по сравнению с еще пятью годами творчества Стравинского на радость миру? Ладно уж, пять.

Четыре? Я вздыхала. «Давай дальше, Меррил».

Три? Отдать жизнь за каких-то три лишних года?

Обычно мы останавливались на четырех, самое малое на четырех. Да, чтобы подарить Стравинскому еще четыре года, мы оба, я и Меррил, были готовы умереть прямо в этот миг, на этом самом месте.

Книги и музыка – чувство триумфа благодаря тому, что чувствуешь себя кем-то другим, не собой. Авторы почти всего, чем я восторгалась, уже умерли (или уже очень стары) или родились не здесь, в идеале – в Европе; этот факт я принимала как неизбежность.

Я накапливала божеств. Тем, чем в музыке был для меня Стравинский, в литературе стал Томас Манн. В своей пещере Аладдина, в Pickwick, 11 ноября 1947 года (в этот самый миг, взяв с полки книгу, нахожу дату на форзаце, написанную безотрывным почерком, – я в нем тогда упражнялась) я купила «Волшебную гору».

Раскрыла в тот же вечер, и в первые несколько вечеров от чтения перехватывало горло. Для меня она стала не просто любимой книгой, а одной из книг, перевернувших мою жизнь, источником открытий и догадок. В мою голову хлынула вся Европа – правда, при условии, что я начну ее оплакивать. А чахотка – немножко стыдная (как намекала моя мать) болезнь, которая давным-давно в экзотической дали прикончила моего настоящего, почти невообразимого отца, но после нашего переезда в Тусон стала казаться широко распространенным несчастьем, – открылась мне как высший символ интереса к скорби и духовной жизни! Высокогорное сообщество тяжелобольных с изъеденными легкими было вариацией (облагороженной) живописного, дорожащего своим климатом курортного городка с сорока десятками клиник и санаториев в пустыне, куда моя мать вынужденно переселилась ради ребенка-астматика – ради меня. На волшебной горе персонажи были идеями, идеи – страстями, как, по моему извечному разумению, и должно быть. Но идеи как таковые поочередно увлекали меня ввысь, затягивали в свои миры: восторженность гуманиста Сеттембрини так же настоятельно, как угрюмость и насмешливость Нафты. А мягкий, добродушный, целомудренный сирота Ганс Касторп, главное действующее лицо романа Манна, – о, это был герой моей души, герой мне по сердцу, по моему беззащитному сердцу, не в последнюю очередь благодаря тому, что он был сирота, а мое воображение было целомудренным. Меня завораживало то, с какой Манн нежностью,

хотя и с примесью снисходительности рисует его образ: слегка простоватый, не в меру серьезный, послушный юноша с посредственными способностями (себя я тоже считала посредственностью, если судить без поблажек). С нежностью. Пусть Ганс Касторп – истинный паинька (ужасающее обвинение, которое мне однажды предъявила мать), что с того? Этим он и отличается от других, он им не чета. Мне это до боли знакомо: пиетет, ставший его жизненным призванием, его затворничество. Ганс словно бы носил с собой этакую хижину отшельника и, пребывая среди других, учтиво уединялся. Его жизнь состояла из тягостных рутинных обязанностей (полезных ему, по мнению опекунов) вперебивку с вольными, страстными разговорами – один в один мой тогдашний распорядок дня, блистательно транспонированный в мир книги!

На месяц я переселилась в книгу. Прочла ее от корки до корки почти стремглав: возбуждение взяло верх над желанием неторопливо смаковать детали. Правда, мне пришлось притормозить на страницах 334–343, когда Ганс Касторп и Клавдия Шоша наконец-то заговаривают о любви, но на французском, на языке, которого я еще ни дня не изучала; впрочем, я решила не упустить ни одной фразы, приобрела французско-английский словарь, каждое сказанное ими слово отыскала в словаре. Когда я дошла до последней страницы, мне не захотелось разлучаться с книгой, и я вернулась к началу и, навязав себе темп, которого «Волшебная гора» заслуживала по справедливости, стала перечитывать вслух, по главе за вечер.

Следующий шаг – дать ее почитать другу, ощутить, какое наслаждение она приносит другому, полюбить ее вместе с другим, изыскать возможность про нее поговорить. В начале декабря я дала «Волшебную гору» Меррилу. И Меррил – он немедля прочитывал всё, что я ему подсовывала, – тоже ее полюбил. Отлично!

А затем Меррил сказал: «Давай к нему сходим, почему бы нет?» И тут моя радость обернулась стыдом.

Я, естественно, знала, что он живет здесь. В 40-е годы ХХ века воздух Южной Калифорнии искрился от присутствия самых разных, на любой вкус, знаменитостей; мои друзья и я знали, что где-то рядом ходят по улицам не только Стравинский и Шёнберг, но и Манн, Брехт (совсем недавно я была в театре на Беверли-Хиллз на «Жизни Галилея» с Чарльзом Лоутоном в главной роли), Ишервуд, Хаксли. Но перемолвиться с ними словом?.. Для меня это было столь же немыслимо, как предположение, что я могу поболтать с Ингрид Бергман или Гэри Купером, тоже обитавшими по соседству. Точнее, вероятность была еще ниже. Когда в кинодворцах на Голливудском бульваре устраивали премьеры, кинозвезды выходили из лимузинов на озаренный софитами тротуар, рискуя, что их сметет волна поклонников, напирающая на заграждения; эти явления народу я видела в кинохронике. Напротив, боги высокой культуры, покинув Европу, высадились на наши берега, чтобы жить почти инкогнито среди лимонных деревьев, спасателей с пляжа, зданий в стиле необаухаус и гамбургеров «Фантазия»; я была твердо уверена, что этим богам не след иметь поклонников или кого-то наподобие и негоже беспардонно вторгаться в их частную жизнь. Правда, Манн, в отличие от других изгнанников, был публичной фигурой. Тот факт, что в конце 30-х и первой половине 40-х годов ХХ века Томас Манн удостоился в Америке столь грандиозных официальных почестей, – вероятно, достижение еще более невероятное, чем звание самого знаменитого писателя в мире. Манна приглашали в Белый дом, а когда он выступал в Библиотеке Конгресса, его представил публике сам вице-президент США. Манн годами неутомимо колесил по стране с лекциями; в прекраснодушной рузвельтовской Америке Манн был в статусе оракула, возвещавшего, что гитлеровская Германия – абсолютное зло, а победа демократических стран не за горами. Его желание и талант быть полномочным представителем своей культуры не ослабевали даже в эмиграции. Если вообще существовала некая хорошая Германия, теперь ее можно было найти в нашей стране (а значит, что Америка тоже хорошая), олицетворенную в личности Манна; если вообще существовал хотя бы один Великий Писатель, крайне далекий от «писателя» в представлениях американцев, то был Манн.

Но, когда «Волшебная гора» возносила меня ввысь, я не задумывалась о том, что ее автор в буквальном смысле здесь, рядом. В утверждении «В то время я жила в Южной Калифорнии и Томас Манн жил в Южной Калифорнии» глагол «жить» употреблен в двух совершенно разных значениях. Где бы ни находился тогда Манн, он был определенно совсем не там, где я. В Европе. Или в мире за пределами детства, в мире серьезных вещей. Нет, даже не так. Для меня Манн был книгой. Точнее, книгами – в те дни я углубилась в «Рассказы за тридцать лет». Когда мне было девять (в детстве, по моим меркам), я прожила долгие месяцы, скорбя, нервно дожидаясь развязки, в романе «Отверженные». (Глава, где Фантина вынуждена продать свои волосы, сделала меня сознательной социалисткой.) Для меня Томас Манн, будучи попросту бессмертным, не числился среди живых точно так же, как покойный Виктор Гюго.

Отчего вдруг я захотела бы с ним познакомиться? У меня есть его книги.

Я не хотела с ним знакомиться. Меррил пришел ко мне домой, дело было в воскресенье, родителей не было дома, и мы в их спальне разлеглись на их белом атласном покрывале. Как я ни умоляла, Меррил притащил телефонную книгу, раскрыл на букве «М».

– Видишь? Он есть в телефонной книге.

– Даже видеть не хочу!

– Смотри!

Он заставил меня заглянуть в книгу. Ужаснувшись, я увидела: 1550, Сан-Ремо-драйв, Пасифик-Палисейдс.

– Дурацкая мысль. Хорош, прекращай!

Я спрыгнула с кровати. Мне не верилось, что Меррил затеял это взаправду. Но он не отступался.

– Звоню.

Телефон стоял на тумбочке с той стороны кровати, где спала моя мать.

– Меррил, перестань!

Он снял трубку с рычага. Я дала деру – промчалась через весь дом, выскочила из никогда не запиравшейся передней двери, пересекла газон и тротуар, обогнула припаркованный у бровки понтиак с вставленным ключом зажигания (а где еще прикажете держать ключи от машины?) и на середине мостовой застыла, заткнув уши, словно даже оттуда было слышно, как Меррил – это ж со стыда сгореть, даже помыслить невозможно – звонит «ему».

«Какая же я трусиха», – подумала я далеко не в первый и не в последний раз в жизни; но дала себе еще несколько минут, надсадно дыша, пытаясь вернуть самообладание, прежде чем отняла ладони от ушей и вернулась восвояси. Неторопливо.

Сразу за парадной дверью была маленькая гостиная, обставленная раннеамериканскими вещами, как их называла мать, вещами, которые она никоим образом не коллекционировала. Тишина. Я прошла через гостиную в столовую, потом свернула в недлинный коридор, который вел мимо моей комнаты и двери родительской ванной в родительскую спальню.

Трубка лежала на рычаге. Меррил сидел на краю кровати, ухмыляясь.

– Послушай, это не остроумно, – сказала я. – Я думала, ты действительно собираешься это сделать.

Он махнул рукой:

– Уже.

– Что «уже»?

– Сделал, – сказал он всё с той же ухмылкой.

– Позвонил?

– Он ждет нас к чаю в следующее воскресенье в четыре.

– Нет! Ты не звонил!

– Но почему я не должен был звонить? – возразил он. – Всё прошло гладко.

– И ты с ним разговаривал? – У меня наворачивались слезы. – Как ты мог?

– Нет, – сказал он, – к телефону подошла его жена.

Я вызвала в воображении образ Кати Манн, почерпнутый с фото Манна в кругу семьи, которые я видела. Значит, его жена тоже существует? Быть может, если Меррил не разговаривал с самим Томасом Манном, всё не так уж кошмарно.

– Но что ты ей сказал?

– Я сказал, что мы старшеклассники, мы оба прочли книги Томаса Манна и хотели бы с ним познакомиться.

Нет, даже хуже, чем мне представлялось. Но что мне представлялось?

– Это… Какая дикая тупость!

– Да отчего же тупость? Хорошо поговорили.

– Ох, Меррил! – У меня не хватало сил даже протестовать. – И что она тебе сказала?

– Сказала: «Одну минуту, я позову мою дочь», – продолжил Меррил, сияя от гордости. – А потом к телефону подошла дочь, и я еще раз сказал…

– Не тарахти, – перебила я. – Жена отошла от телефона. Пауза. Потом ты услышал другой голос.

– Да, тоже женский, но другой, они обе говорят с акцентом. Она сказала: «Это мисс Манн, что вам нужно?»

– Так и сказала? Похоже, она рассердилась.

– Нет, голос был не сердитый. Возможно, она сказала: «Мисс Манн слушает». Не помню, но, честно, голос у нее был не сердитый. Потом она спросила: «Что вам нужно?» Нет, погоди, она спросила: «Так чего вы хотите?»

– Ну, а ты?..

– А я сказал… видите ли, мы старшеклассники, оба прочли книги Томаса Манна и хотим с ним познакомиться.

– Но я не хочу с ним знакомиться! – взвыла я.

– А она сказала, – не унимался он, – «Одну минуту, я спрошу у отца». А может: «Один момент, я спрошу у отца». Отошла, не очень надолго… а потом вернулась к телефону и сказала… Вот ее доподлинные слова: «Отец ждет вас к чаю в следующее воскресенье в четыре».

– И что дальше?

– Она спросила, знаю ли я адрес.

– А потом.

– Потом всё. А-а… еще сказала: «До свидания».

Я секунду поразмыслила о необратимости случившегося, а затем снова воскликнула:

– Ох, Меррил, как ты мог!

– Я же тебе сказал, что позвоню.

Неделя тянулась, меня обуревали стыд и страшные предчувствия. Я должна против своей воли встретиться с Томасом Манном. Встреча, полагала я, чертовски неуместна, а то, что ему придется тратить время на встречу со мной, – нелепо до гротеска.

Разумеется, я могла бы заявить, что не пойду. Но меня страшило, что неотесанный Калибан, которого я сдуру приняла за Ариэля, отправится к волшебнику в одиночку, без меня. Хотя со мной Меррил обычно держался очень уважительно, теперь он, по-видимому, счел, что в области преклонения перед Томасом Манном он мне ровня. Не могла же я допустить, чтобы Меррил навязывался моему кумиру без посредников! Если я буду его сопровождать, то, по крайней мере, смогу смягчить последствия, удержать Меррила от вопиющих бестактностей. Я чувствовала (вот самая трогательная, по-моему, страница моих воспоминаний), что Томаса Манна может ранить глупость Меррила или моя глупость… что глупость всегда ранит, а мой долг, поскольку перед Манном я благоговею, – уберечь его от этих ран.

На неделе мы с Меррилом два раза встретились после уроков. Я перестала его отчитывать. Мой гнев схлынул, но на душе становилось всё тяжелее. Я попала в капкан. Раз уж придется идти, я должна чувствовать духовное родство с Меррилом, сплотиться с ним вокруг общей идеи, а то опозоримся перед Манном.

Наступило воскресенье. Меррил заехал за мной: ровно в час подкатил на шеви к моему дому и забрал меня прямо с тротуара (о приглашении на чаепитие в Пасифик-Палисейдс я не сказала ни матери, ни единой живой душе), и к двум часам дня мы уже были на широком пустынном Сан-Ремо-драйве, откуда виден океан и далекий остров Каталина; припарковались примерно в двух сотнях футов от дома 1550 (и в месте, которое из дома не просматривалось).

С чего начать, мы уже договорились. Первой выскажусь я о «Волшебной горе», потом Меррил спросит, над чем Томас Манн сейчас работает. А теперь – у нас еще два часа в запасе – спланируем остальное. Но несколько минут спустя, когда оказалось, что мы совершенно не представляем себе его реакцию на все высказывания, пришедшие нам на ум, вдохновение иссякло. Что говорят боги? Наше воображение оказалось бессильно.

Так что мы сравнили две записи «Смерти и девушки», а потом съехали на любимую идею Меррила о трактовке «Хаммерклавира» Шнабелем, идею, которую я считала удивительно прозорливой. Меррил, казалось, почти не волновался. Наверняка мнил, что мы имеем полное право докучать Томасу Манну. Меррил полагал, что мы, развитые не по годам подростки, вундеркинды второй лиги (мы оба понимали, что до настоящих вундеркиндов, таких, как Менухин в детстве, не дотягиваем; вундеркиндами мы были по аппетитам, по уважению к культуре, а не по достижениям), можем представлять интерес для Томаса Манна. Я не разделяла его мнения. На мой взгляд, мы были… чисто потенциальными величинами, не более того. По серьезным критериям, коли на то пошло, нас попросту не существует.

Солнце светило ярко, улица была пустынна. За два часа мимо нас проехало лишь несколько автомобилей. Без пяти четыре Меррил снял машину с тормоза, и мы, бесшумно съехав под уклон, припарковались снова, теперь у подъездной аллеи дома 1550. Вышли, размялись, подбодрили друг друга пародийными стонами, как можно тише прихлопнули дверцы, направились по дорожке к дому, нажали на кнопку звонка. Прелестная мелодия. О-хо-хо!

Нам открыла престарелая женщина с белоснежными волосами, собранными в пучок, похоже, ничуть нам не удивилась, пригласила войти, попросила подождать минуту в полутемной прихожей – справа находилась гостиная – и удалилась по протяженному коридору, скрывшись из виду.

– Катя Манн, – шепнула я.

– Интересно, а Эрику мы увидим? – шепнул в ответ Меррил.

В доме было абсолютно тихо. Вот и она. Возвращается.

– Пойдемте со мной, пожалуйста. Муж примет вас у себя в кабинете.

Мы последовали за ней почти до конца узкого темного коридора, почти до лестницы наверх. Слева была дверь. Женщина толкнула ее. Мы вошли следом за женщиной, еще раз свернули налево и наконец оказались внутри. В кабинете Томаса Манна.

Сначала я увидела комнату – на вид просторная, и окно большое, из него открывается широкая панорама – и только чуть позже сообразила: это же он, сидит за почти черным, массивным, пышно украшенным письменным столом. Катя Манн представила нас. Это старшеклассники, сказала она, назвав его «доктор Томас Манн»; он кивнул и произнес что-то радушное. Он был в бежевом костюме и галстуке-бабочке, как на фронтисписе «Эссе за тридцать лет»; первое, что меня ошеломило, – сходство этого человека с его же чинным постановочным фотопортретом. Сходство казалось чем-то сверхъестественным, настоящим чудом. И не только потому (так я теперь рассуждаю), что я впервые знакомилась с человеком, чей облик уже хорошо представляла себе по фото, но и потому, что впервые повстречала кого-то, кто даже не пытался изображать непринужденность. Его сходство с собственным фото казалось своего рода фокусом, словно Манн и в эту минуту позировал перед объективом. Но раньше, на его фотопортрете в полный рост, я не замечала, насколько жидкие у него усы, насколько бела кожа, как испещрены старческой гречкой руки, как неприятно выпирают вены, какие у него глаза за стеклами очков – маленькие, янтарного цвета. Сидел он очень прямо и выглядел очень-очень старым. На самом деле ему было семьдесят два года.

Я услышала, как позади нас закрылась дверь. Томас Манн указал нам на два стула с жесткими спинками напротив стола. Закурил сигарету, откинулся в кресле.

И пошло-поехало.

Он заговорил, не дожидаясь наводящих вопросов. Помню его торжественность, акцент, медлительный темп речи: я до тех пор не встречала никого, кто говорил бы так медленно.

Я сказала, что мне очень понравилась «Волшебная гора».

Он сказал, что это очень европейская книга, что в ней изображены стержневые конфликты европейской цивилизации.

Я сказала, что поняла это.

Меррил спросил, над чем он в последнее время работает.

– Недавно я завершил роман, частично основанный на жизни Ницше, – сказал он, делая после каждого слова гигантскую, настораживающую паузу. – Мой главный герой, однако, не философ. Он великий композитор.

– Я знаю, как важна для вас музыка, – отважилась сказать я, надеясь надолго подогреть разговор.

– И высоты, и пучины германской души отражены в ее музыке, – сказал он.

– Вагнер, – сказала я, опасаясь накликать катастрофу, так как ни одной оперы Вагнера еще не слышала, но, правда, статью Томаса Манна о нем прочла.

– Да, – сказал он, взял со стола какую-то книгу, взвесил на ладони, закрыл (вложив вместо закладки большой палец), а затем снова положил на стол и раскрыл снова. – Как видите, в эту самую минуту я сверяюсь с четвертым томом превосходной биографии Вагнера. Ее автор – Эрнест Ньюман.

Я вытянула шею, чтобы практически уткнуться глазными яблоками в буквы названия и имени автора. Биография Ньюмана мне уже попадалась в Pickwick.

– Но музыка моего композитора не похожа на музыку Вагнера. Она близка к системе двенадцати тонов или ряду Шёнберга.

Меррил сказал, что мы оба очень интересуемся Шёнбергом. На это Манн ничего не ответил. Перехватив озадаченный взгляд Меррила, я одобрительно сделала большие глаза.

– Скоро ли выйдет ваш роман? – спросил Меррил.

– Над ним сейчас работает мой верный переводчик, – сказал Манн.

– Х. Т. Лоу-Портер, – пробормотала я, впервые в жизни произнеся вслух эту чарующую фамилию с таинственными инициалами и броским дефисом.

– Для перевода это, пожалуй, самая трудная моя книга, – сказал он. – По-моему, миссис Лоу-Портер никогда еще не сталкивалась со столь трудной задачей.

– А-а, – сказала я.

У меня не было никаких конкретных представлений о Х. Т. Л.-П., но весть о том, что это имя носит женщина, стала неожиданностью.

– Необходимо глубокое знание немецкого, а также большое мастерство, поскольку некоторые мои персонажи беседуют на диалекте. А дьявол – да-да, среди персонажей моей книги есть сам дьявол – говорит на немецком шестнадцатого века, – сказал Томас Манн медленно-медленно. Улыбнулся поджатыми губами. – Боюсь, это мало что будет значить для моих американских читателей.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но я не осмелилась.

«Он говорит медленно, потому что такая у него манера? – гадала я. – Или потому, что говорит на иностранном языке? Или потому, что считает нужным говорить медленно, предполагая, что иначе (Ввиду того, что мы американцы? Ввиду того, что мы еще дети?) мы не поймем его слова?

– На мой взгляд, это самая смелая книга из всех, что я написал. – Он кивнул нам. – Самая неистовая моя книга.

– Мы с нетерпением ждем возможности ее прочесть, – сказала я, всё еще надеясь, что он заговорит о «Волшебной горе».

– Но в то же время это книга моей старости, – продолжал он. Долгая, долгая пауза. – Мой «Парцифаль», – сказал он. – И, конечно, мой «Фауст».

Казалось, он на миг отвлекся, словно вспоминая что-то. Закурил новую сигарету, слегка повернулся в кресле. Потом положил сигарету в пепельницу, потеребил указательным пальцем усы; помню, мне показалось, что его усы (никто из моих знакомых не носил усов) словно малюсенькая шляпа над губой. Я призадумалась: не значит ли это, что разговор окончен?

Но нет, он продолжил. Помню словосочетания «судьба Германии»… «демоническое и бездна»… а также «фаустовская сделка с дьяволом». Несколько раз всплывало имя Гитлера. (Затронул ли он проблему Вагнера – Гитлера? Кажется, нет.) Мы изо всех сил старались продемонстрировать, что его слова для нас – не совсем пустой звук.

Вначале я ничего, кроме него, не видела: обстановка комнаты расплывалась – так действовал трепет перед физическим присутствием Манна. Но потом я начала замечать всё новые и новые подробности. Например, предметы, разложенные на столе довольно беспорядочно: ручки, чернильница на подставке, книги, бумаги, а также выводок маленьких фотокарточек в серебряных рамках, обращенных ко мне оборотными сторонами. Что до картин и фото на стенах, то я узнала в лицо только Ф. Д. Р.: снимок с автографом, президент был запечатлен с кем-то еще – как смутно припоминаю, с мужчиной в форме. И книги, книги, книги на стеллажах от пола до потолка, две стены книг. Находиться в одной комнате с Томасом Манном было волнующе, грандиозно, потрясающе. Но в то же время я слышала зов сирен – меня манила первая личная библиотека, которую я увидела своими глазами.

Пока Меррил подавал мяч, давая понять, что по части легенды о Фаусте он не полный невежда, я украдкой разглядывала библиотеку, пытаясь ее мысленно сфотографировать. Как я и ожидала, почти все книги были немецкие, много собраний сочинений в кожаных переплетах; озадачивало, что лишь немногие названия поддавались расшифровке (я и не подозревала о существовании готического шрифта). Немногочисленные американские книги, все явно изданные недавно, опознавались сразу – по ярким, как бы вощеным обложкам.

Теперь он говорил о Гёте.

Мы с Меррилом действовали так, словно и впрямь отрепетировали всё заранее: нащупали учтивый, ненатужный ритм разговора, задавая вопросы, едва казалось, что студеный поток слов Томаса Манна оскудевает, почтительно восхищаясь каждым его высказыванием. Меррил был тем Меррилом, который мне так полюбился: спокойным, обаятельным, ни в коем смысле не глупым. Я устыдилась своих опасений, что перед Томасом Манном Меррил опозорится и заодно опозорит меня. Меррил справлялся отлично. А я, сказала я себе, на троечку. Сюрпризом тут был Томас Манн: я ожидала, что понять его будет сложнее.

Меня бы не покоробило, если б он говорил, словно книга. Мне того и хотелось, чтобы он говорил, словно книга. Но меня начало смутно коробить (как я формулирую теперь, тогда я так сформулировать не смогла бы), что он говорит, словно книжная рецензия.

В эту минуту он говорил о художнике и обществе, фразами, которые я помнила по его интервью в The Saturday Review of Literature – еженедельнике, который, по моему разумению, я переросла, открыв для себя затейливую прозу и замысловатые споры в Partisan Review – его я совсем недавно стала регулярно покупать в лавке на Голливудском бульваре. Но, рассудила я, если слова, произносимые им сейчас, кажутся мне слегка знакомыми, всё потому, что я прочла его книги. Откуда ему знать, с какой истовой читательницей он столкнулся в моем лице? Разве он обязан говорить что-то, чего еще никогда не говорил? Я отказывалась разочаровываться.

Задумалась: а не сказать ли ему, что «Волшебная гора» мне так понравилась, что я прочла ее два раза? Нет, ерунда какая-то. Вдобавок я боялась, что он спросит меня о какой-нибудь из своих книг, которых я не читала, хотя он пока не задал ни одного вопроса.

– «Волшебная гора» для меня очень много значит, – отважилась я, наконец, с чувством «сейчас или никогда».

– Иногда случается, – сказал он, – что у меня спрашивают, какой из своих романов я считаю величайшим.

– А-а, – сказала я.

– Да, – сказал Меррил.

– Я бы сказал, и именно так я отвечал в недавних интервью…

Он помедлил. Я затаила дыхание.

– «Волшебная гора».

Я выдохнула.

Дверь распахнулась. Вот оно, избавление: вошла медлительной поступью жена-немка, в руках поднос с печеньем, маленькими пирожными и чайным сервизом. Нагнулась, пристраивая его на низкий столик перед софой, придвинутой к стене. Томас Манн встал, обогнул письменный стол, поманил нас к софе; я подметила, что он очень худой. Мне хотелось поскорее вернуться в сидячее положение, и я присела рядом с Меррилом там, где велели, едва Томас Манн расположился неподалеку, в кресле с подголовником. Катя Манн налила чай из тяжелого серебряного чайника в три хрупкие чашки. Когда Томас Манн поставил блюдце себе на колени и поднес чашку ко рту (мы в унисон последовали его примеру), жена сказала ему вполголоса несколько слов по-немецки. Он покачал головой. Ответил по-английски: «Это неважно» или «Не сейчас», что-то в этом роде. Она отчетливо вздохнула и вышла из кабинета.

– Ну-с, – сказал он, – теперь мы будем есть. – И без улыбки указал нам на пирожные: угощайтесь, мол.

На краю низкого столика с подносом стояла маленькая египетская статуэтка; в моей памяти отпечаталось, что это была вотивная фигурка для погребального обряда. Она напомнила мне, что Томас Манн написал книгу «Иосиф в Египте», ее я однажды полистала в Pickwick и как-то не прониклась. Надо попробовать заглянуть в нее снова, решила я.

Все молчали. Я ощутила, какая насыщенная, сосредоточенная тишина стоит в этом доме – такой тишины я прежде никогда не ощущала; а еще почувствовала замедленность и скованность каждого своего движения. Глотнула чаю, велела себе не насорить крошками печенья, тайком переглянулась с Меррилом. Наверное, на этом всё.

Поставив чашку и блюдце на поднос, а затем прикоснувшись к уголку рта краешком плотной белой салфетки, Томас Манн сказал, что ему всегда приятно знакомиться с молодыми американцами, что в них ощущаются бодрость, здоровье и оптимистичный в своей основе характер великой страны. Я упала духом. Сбываются мои худшие предчувствия: он переводит разговор на нас.

Он спросил, как идет учеба. Учеба? Стыд усилился. Я могла бы поклясться, что он даже отдаленно не представляет себе, каковы средние школы Южной Калифорнии. Слыхал ли он о предмете «Управление автомобилем» (посещение обязательно)? Об уроках машинописи? Не правда ли, его бы удивили сморщенные презервативы, которые попадаются на глаза, когда, опаздывая к первому уроку, срезаешь напрямик через газон (школьная территория – излюбленное место для ночных свиданий)? Я вот удивилась и тем на первой же неделе занятий выдала себя: всплыло, что я на два года младше одноклассников, когда по недомыслию спросила, отчего под деревьями валяются маленькие воздушные шарики. А удивил бы его «чай», которым позади актового зала каждый день на большой перемене торгуют двое пачуко (так у нас звали ребят из семей чикано[7])? В силах ли он даже вообразить Джорджа, который, как знали некоторые из нас, ходил с пистолетом и отнимал деньги у служащих автозаправок? Или Эллу и Неллу, двух сестер-карлиц, которые возглавили бойкот, объявленный Библейским клубом, и добились отзыва нашего учебника биологии? Известно ли ему, что латынь больше не изучают и Шекспира тоже, а на английской литературе в десятом классе учительница, явно недоумевающая, что с нами делать, раздает в начале урока экземпляры The Reader’s Digest (написать краткое изложение одной статьи на выбор) и до конца часа отсиживается за своим столом, молча вяжет в полудреме? Станет ли ему ясно, что гимназия в его родном Любеке, где четырнадцатилетний Тонио Крёгер пытался пленить Ганса Гансена, убеждая прочесть шиллеровского «Дона Карлоса», – нечто инопланетное на фоне средней школы Северного Голливуда, альма-матер Фарли Грейнджера и Алана Лэдда? Нет, не станет, и я надеялась, что он никогда не узнает правды. У него хватает своих печалей: Гитлер, Германия, превращенная в руины, изгнание. Ему лучше не знать, в какую даль от Европы его занесло.

Он говорил о «ценности литературы», о «необходимости защитить цивилизацию от сил варварства», и я говорила: «Да, да», и четкое ощущение нелепости нашего присутствия в его доме, ощущение, которого я ждала всю неделю, в конце концов возобладало. Во время беседы мы могли самое большее наговорить глупостей. Но чаепитие в строгом смысле слова, социальный ритуал, который дал свое имя всей этой процедуре, давал новые возможности опозориться. Я так опасалась пошевелиться неуклюже, что все мысли, которые я, возможно, отважилась бы высказать, просто вылетели из головы.

Помню, я начала прикидывать, когда можно будет откланяться, не нарушая правил хорошего тона. И догадалась, что Меррил, хотя посмотреть на него – он сама раскованность, тоже будет рад уйти.

А Томас Манн продолжал говорить, медленно, о литературе. Свое смятение я помню лучше, чем его слова. Я старалась не обжираться пирожными, но в миг рассеянности потянулась к подносу и взяла на одно больше, чем наметила. Он кивнул.

– Возьмите еще одно, – сказал он.

Ужас. Как же я жалела, что нельзя остаться в кабинете одной и посмотреть его библиотеку!

Он спросил, кто наши любимые писатели, а когда я замялась (у меня их было очень много, но я сознавала, что надо упомянуть лишь нескольких), добавил – эту фразу я помню дословно:

– Полагаю, вам нравится Хемингуэй. Это, по моим впечатлениям, самый типичный представитель американской литературы.

Меррил буркнул, что никогда не читал Хемингуэя. Я тоже не читала; но настолько опешила, что даже ответить не могла. Как странно, что Томасу Манну интересен Хемингуэй, этот (о Хемингуэе у меня были лишь смутные представления) сверхпопулярный писатель, автор романов, по которым сняты романтические фильмы (Ингрид Бергман я обожала, равно как и Хамфри Богарта), пишущий про бокс и рыбалку (спорт я ненавидела). Мне никогда не казалось, что Хемингуэй входит в число писателей, которых мне стоит читать. Или писателей, к которым мой Томас Манн относится серьезно. Но тут я сообразила: это не Томасу Манну Хемингуэй нравится, а нам он должен нравиться, по предположениям Манна.

– Ну-с, – сказал Томас Манн, – а какие писатели вам нравятся?

Меррил сказал, что ему нравится Ромен Роллан, подразумевая «Жан-Кристофа». И Джойс, подразумевая «Портрет художника». Я сказала, что мне нравятся Кафка, подразумевая «Превращение» и «В исправительной колонии», и Толстой, подразумевая поздние работы о религии не в меньшей мере, чем романы; и, подумав, что надо упомянуть какого-нибудь американца, раз Манн этого, похоже, ждет, добавила Джека Лондона (подразумевая «Мартина Идена»).

Он сказал, что мы, должно быть, очень серьезные молодые люди. Неловкость усилилась. Свое чувство неловкости – вот что я запомнила лучше всего.

Хемингуэй не давал мне покоя. Может быть, мне следует прочесть Хемингуэя?

По-видимому, Манн считал абсолютно нормальным то, что местные старшеклассники знают, кто такие Ницше и Шёнберг… и до этого момента я попросту упивалась этой первой, пробной вылазкой в мир, где такие знания воспринимаются как должное. Всё правильно, так и надо. Но, казалось, теперь он возжелал, чтобы мы были молодыми американцами (какими он их воображал), были, как он сам (и, как он почему-то, я никак не понимала почему, решил, – Хемингуэй), характерными представителями чего-то. Я понимала, как это нелепо. Потому мы к нему и пришли, что не были представителями чего бы то ни было. Мы не были даже представителями своих же внутренних миров – или, во всяком случае, справлялись с этим не очень умело.

Вот я, прямо в тронном зале мира, в котором мечтаю обитать хотя бы в качестве смиреннейшей из подданных. (Сказать ему, что я хочу стать писателем, я бы и не вздумала – точно так же, как сказать ему, что я дышу. Я пришла к нему, раз уж жизнь заставила, в качестве поклонницы, а не в качестве претендентки на вступление в его касту.) Человек, с которым я познакомилась, не имел сказать ничего, кроме нравоучительных формул, хотя именно этот человек написал книги Томаса Манна. А я не изрекла ничего, кроме косноязычных банальностей, хотя меня переполняли сложные переживания. Он был не в ударе, и я тоже.

Странно, но я не запомнила, чем всё закончилось. Пришла Катя Манн объявить нам, что время истекло? Томас Манн сказал, что ему нужно вернуться к работе, выслушал нашу благодарность за милостивую аудиенцию и проводил нас до двери в коридор? Не помню, как мы прощались, не помню, как нас выпустили на волю. То, как мы, сидя на софе, пили чай с пирожными, в моей памяти перетекает – монтажный переход типа «кроссзатухание» – в сцену, где мы снова оказываемся на Сан-Ремо-драйв, садимся в машину. После темного кабинета заходящее солнце казалось ярким: было всего тридцать пять минут шестого.

Меррил завел машину. Мы, словно двое мальчиков-подростков после первого в жизни посещения борделя, принялись выставлять себе оценки. Меррил счел, что мы выступили триумфально. Мною владели стыд и уныние, хотя я согласилась с мнением, что мы не произвели впечатления полных идиотов.

– Черт, что ж мы книгу с собой не взяли! – сказал, прервав долгое молчание, Меррил, когда мы подъезжали к моему району. – Чтоб он нам ее подписал.

Я, скрипнув зубами, смолчала.

– Отлично прошло, – сказал Меррил, когда я вышла из машины у своего дома.

Я почти уверена, что мы никогда больше об этом не говорили.

Десять месяцев спустя, когда «Доктор Фаустус», анонсированный с большой помпой (выбор книжного клуба «Книга месяца», первый тираж – более ста тысяч экземпляров), поступил в продажу, мы с Меррилом, испытывая приятное головокружение, глазели в Pickwick на стопки одинаковых книг на железном столе перед кассой. Я приобрела свой экземпляр, Меррил – свой; мы прочитали роман вместе.

Невзирая на все похвалы, книга имела не такой большой успех, как ожидал Томас Манн. Рецензенты почтительно выразили определенные сомнения, американская репутация Манна начала понемногу сдуваться. Эра Рузвельта завершилась окончательно, а холодная война уже началась. Манн задумался о возвращении в Европу.

А мне в тот момент оставалось несколько месяцев до большого переезда, начала настоящей жизни. После окончания средней школы в январе для меня начался семестр в Калифорнийском университете в Беркли, а для невезучего Джорджа – срок в Сан-Квентине (по его статье сажали минимум на год, максимум на пять); осенью 1949 года я распрощалась с Калифорнийским университетом и поступила в Чикагский, куда со мной отправились Меррил и Петер (оба окончили школу в июне), и стала изучать философию, а затем, а затем… Я шла дальше, шла по жизни, и моя жизнь оказалась в основном именно такой, какой ее так уверенно воображало четырнадцатилетнее дитя.

А Томас Манн, отбывавший срок здесь, совершил свой переезд. Он и его Катя (в 1944 году получившие американское гражданство) решили покинуть Южную Калифорнию, в 1952 году вернулись насовсем на частично сровненную с землей волшебную гору Европы. Пятнадцать лет прошло в Америке. Он жил здесь. Но в подлинном смысле он жил не здесь.

Спустя годы, став писателем, сведя знакомство с многими другими писателями, я научилась терпимее относиться к зазору, отделяющему человека от его творчества. Но даже теперь та встреча продолжает казаться мне чем-то недозволенным, неприличным. По моему опыту, неизгладимые воспоминания – чаще всего воспоминания о неловких моментах.

Я до сих пор испытываю ликование, чувство признательности за вызволение из своего удушливого детства. Восторги сделали меня свободным человеком. Восторги – а также чувство неловкости, которым мы расплачиваемся за обостренные восторги. Тогда я ощущала себя взрослым человеком, вынужденным жить в теле ребенка. А с тех пор как детство закончилось, чувствую себя ребенком с привилегией жить в теле взрослого. Сидящий во мне ревнитель серьезности – а он был зрелым еще внутри ребенка – по-прежнему уверен, что реальная жизнь еще впереди. По-прежнему видишь перед собой большие просторы, далекие горизонты. «Я уже в реальном мире?» – по-прежнему спрашиваю я себя сорок лет спустя… точно так же маленькие дети в долгой утомительной поездке беспрестанно спрашивают: «Мы уже приехали?» Чувством полноты бытия, присущим детству, я была обделена. Но есть компенсация: мне остается, всегда остается горизонт, где полнота бытия маячит, горизонт, куда меня влечет сладостность восторга.

Я никогда никому не рассказывала об этой встрече. Много лет держала ее в секрете, словно что-то постыдное. Словно она случилась между совсем другими людьми, двумя фантомами, двумя существами в промежуточном состоянии, двумя транзитными пассажирами: между сгоравшим от неловкости, пылким, опьяненным литературой ребенком[8] и богом в изгнании, проживавшим в районе Пасифик-Палисейдс.

Я еду в Китай.

Перейду пешком через мост Ло Ву над рекой Шам Чун, отделяющей Гонконг от Китая.

И, пробыв некоторое время в Китае, перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Китай от Гонконга.

Рассмотреть другие возможные пермутации.

Мне никогда не доводилось бывать в Китае.

Мне всегда хотелось побывать в Китае. Всегда.

Утолит ли эта поездка некую жажду?

Да.

Археология разновидностей жажды.

Но это же вся моя жизнь!

Не паникуй. «Исповедь – ничто, познание – всё»[9].

Цитата, но чьи это слова, я вам не скажу.

Подскажу:

Исповедь – это я, а познание – это все люди.

Археология зарождения идей.

Вы мне позволите один-единственный каламбур?

Идея этой поездки – давняя-предавняя.

Когда она зародилась? Она живет во мне с тех пор, как я вообще себя помню.

– Проверить гипотезу, что жизнь во мне зародилась в Китае, хотя я появилась на свет в Нью-Йорке, а воспитывалась в разных других местах (в Америке).

Внутриутробная связь с Китаем: возможно, определенные блюда. Но, насколько я припоминаю, М. никогда не говорила, что ей так уж нравилась китайская еда.

В любом случае что-нибудь да просочилось сквозь кровавые мембраны.

Китай Мирны Лой, Китай «Турандот». Красавицы-миллионерши сестры Сун из колледжей Уэллсли и Уэслиан и их мужья[11]. Ландшафт: нефрит, тиковое дерево, бамбук, жаркое из собаки.

Миссионеры, иностранные военные советники. Скупщики пушнины в пустыне Гоби, и один из них – мой молодой отец.

Образы Китая там и сям в первой гостиной, которую я помню (оттуда мы съехали, когда мне было шесть): упитанные слоны из слоновой кости и розового кварца вышли на парад, черные каллиграфические надписи на узких свитках из рисовой бумаги в золоченых рамках, Будда-Обжора[12], обездвиженный под широким абажуром из туго натянутого розового шелка. Будда Сострадания, стройный, из белого фарфора.

Колонизаторы коллекционируют.

Трофеи, вывезенные оттуда, оставленные в знак почтения к другой гостиной, той, что была в настоящем китайском доме, той, которую я никогда не видела. Вещи не самые характерные, невнятные. В сомнительном вкусе (правда, это я только теперь поняла). Заигрывания, лишь сбивающие с толку. Подарок на день рождения – браслет из пяти нефритовых трубочек, каждая с обеих тоненьких концов оправлена в золото; я его никогда не носила.

Один несомненный факт: Китаем вдохновлена первая ложь, которую я за собой помню. Придя учиться в первый класс, я сказала одноклассникам, что родилась в Китае. По-моему, это произвело на них впечатление.

Я знаю, что родилась не в Китае.

Четыре причины моего желания поехать в Китай:

Самая древняя страна мира: ее язык можно выучить лишь ценой многолетних изнурительных усилий. Страна научной фантастики, где все говорят одинаковым голосом. Маоцзэдунизированная.

Чьим голосом говорит особа, которой хочется в Китай?

Голосом ребенка. Ребенку нет и шести.

Побывать в Китае – всё равно что на Луне? Отвечу, когда вернусь.

Побывать в Китае – всё равно что родиться снова?

Забудьте о том, что жизнь во мне зародилась в Китае.

Не только мои отец и мать, но даже Ричард и Пэт Никсон побывали в Китае раньше меня. Не говоря уже о Марко Поло, Маттео Риччи, братьях Люмьер (или, по крайней мере, одном из братьев), Тейяре де Шардене, Перл Бак, Поле Клоделе и Нормане Бетьюне. Генри Люс там родился. Все мечтают туда вернуться.

После того как в 1939 году М. насовсем вернулась в Америку, она часто говорила: «В Китае дети помалкивают». Но когда она сообщала мне, что в Китае рыгать за столом – учтивый способ похвалить еду, это не означало, что мне позволено рыгать.

Вне нашего дома, в большом мире казалось правдоподобным предположить, что этот самый Китай я просто выдумала. Рассказывая в школе, что я родилась в Китае, я сознавала, что лгу, но эта ложь, будучи лишь крупицей гигантской, всеобъемлющей лжи, была вполне простительна. Моя ложь, сказанная в угоду лжи гигантской, стала чем-то вроде правды. Главное – убедить одноклассников, что Китай на самом деле существует.

Когда я в первый раз соврала про Китай? До или после того, как объявила в школе, что я наполовину сирота?

Я всегда считала: Китай – самое далекое место из всех, куда вообще можно уехать.

Когда мне было десять, я выкопала на заднем дворе яму. Закончила, когда она достигла размера шесть на шесть на шесть футов.

– Что это ты затеяла? – спросила горничная. – Прорыть туннель до самого Китая?

Нет. Мне просто надо было где-то сидеть. Я накрыла яму досками восьмифутовой длины: в пустыне солнце жгучее. Тогда нашим жилищем было оштукатуренное четырехкомнатное бунгало у грунтовой дороги на краю города. Слонов из слоновой кости и кварца еще раньше продали с аукциона.

Да. Я хотела прокопать туннель до самого Китая. И выскочить с другого конца, стоя на голове или шагая на руках.

Однажды домовладелец приехал на джипе и велел М. в двадцать четыре часа забросать яму землей, потому что она опасна. Кто-нибудь пойдет ночью через двор и свалится в нее. Я ему показала, что вся яма накрыта досками, прочными досками, и только с северной стороны маленький квадратный вход, в который даже я еле-еле протискиваюсь.

Внутри ямы, в восточной стене, я выдолбила нишу и поставила туда свечку. Усаживалась на полу. Сквозь щели между досками сыпалась пыль прямо мне в рот. Читать там было нельзя – слишком темно.

Я забросала яму землей. Горничная помогла мне.

А три месяца спустя я выкопала яму снова. По второму разу дело шло легче: земля стала рыхлой. Припомнив Тома Сойера и задание побелить забор, я уговорила помочь троих из пятерых детей семьи Фуллер, которая жила напротив. Пообещала, что им можно будет сидеть в яме в любое время, когда я ею не пользуюсь.

Юго-запад. Юго-запад. Мое детство в пустыне, несбалансированное, сухое, жаркое.

Размышляю о нижеперечисленных китайских соответствиях:

Мне бы понравилось находиться в центре.

Центр – это земля, желтый; длится всё позднее лето и раннюю осень. У него нет ни одной птицы, ни одного животного.

Сочувствие.

По приглашению китайского правительства я еду в Китай.

Почему Китай всем нравится? Всем.

Китайские явления:

Бесспорно, Китай такой большой, что иностранцам его не понять. Впрочем, это можно сказать чуть ли не обо всех остальных местах на свете.

В данный момент я пока не добываю сведения о «революции» (китайской революции), а пытаюсь уразуметь, что такое терпение.

И жестокость. И неизбывная самонадеянность Запада. Увешанные орденами офицеры, которые руководили операцией по оккупации Пекина англо-французскими войсками в 1860 году, наверняка вернулись в Европу с целыми сундуками chinoiserie[13] и благоговейными мечтами когда-нибудь вернуться в Китай уже в качестве гражданских лиц и знатоков.

Китайское терпение. Кто кого абсорбирует?

Мой отец впервые приехал в Китай в шестнадцать лет. А М., кажется, в двадцать четыре.

Я до сих пор рыдаю на любом фильме, если в нем есть сцена возвращения отца домой после долгого безнадежного отсутствия, рыдаю в момент, когда отец обнимает свое дитя. Или детей.

Первая китайская вещь, купленная мной лично, приобретена в Ханое в мае 1968-го. Зеленые с белым парусиновые кеды с зазубренными буквами – «Сделано в Китае» – на резиновых подметках.

В тележке пномпеньского рикши (апрель 1968-го) я вспомнила о фотографии, которую храню: отец в тележке рикши (Тяньцзинь, 1931-й). Какой он с виду? Довольный, совсем молоденький, застенчивый, отсутствующий. Пристально смотрит в объектив.

Поездка приведет меня в историю моей семьи. Мне говорили, что китайцы радуются, узнав, что европейского или американского гостя что-то связывает с довоенным Китаем. Возражение: мои родители были на неправильной стороне. Дружелюбный, просвещенный китайский ответ: «Но все иностранцы, которые жили тогда в Китае, были на неправильной стороне».

«La Condition humaine»[16] в английском переводе называется «Man’s Fate». Звучит неубедительно.

Мне всегда нравились столетние яйца. (Это утиные яйца, выдержанные около двух лет: столько времени нужно, чтобы они превратились в изысканный сыр зеленых и полупрозрачно-черных тонов.

В ресторанах Нью-Йорка и Сан-Франциско я часто заказываю порцию столетних яиц. Официанты вопрошают на хромающем английском, знаю ли я, что заказываю. Я заверяю, что знаю. Официанты уходят. Когда приносят мой заказ, я объясняю сотрапезникам, что это просто объеденье, но каждый раз всё до последнего ломтика достается мне: всем моим знакомым противно даже смотреть на столетние яйца.

Паломничество.

Возвращаюсь не в места, где я родилась, а в места, где во мне зародилась жизнь.

Когда мне было четыре года, компаньон отца, мистер Чэнь, научил меня есть палочками. Когда в первый раз приехал в Америку. Он сказал, что я похожа на китаянку.

М. поглядывала одобрительно. Назад на пароходе они отправились все вместе.

«Китай» – значило вещи. И отсутствие. У М. был горчично-золотистый, текучий шелковый халат, который, по ее словам, когда-то носила придворная дама Вдовствующей императрицы[17].

И дисциплина. И молчаливость.

Чем все тогда столько времени занимались в Китае? Мои отец и мать на территории Британской концессии[18] играют в Великого Гэтсби и Дэзи, Мао Цзэдун в тысячах миль от океана совершает поход, поход, поход, поход, поход, поход. В больших городах миллионы тощих кули курят опиум, возят тележки с седоками, ссут на тротуарах, не дают отпора ни иностранцам, которые ими помыкают, ни мухам, которые их облепляют.

Те, чье местонахождение неустановимо, – «русские белые», альбиносы, кивающие над самоварами, какими я воображала их в пять лет. А еще воображала, как боксеры заслоняются тяжелыми кожаными перчатками, пытаясь отразить стремительный свинцовый град из крупповских пушек. Что ж удивляться их поражению!

Рассматриваю в энциклопедии снимок с подписью «Фотография на память: группа людей из стран Запада с трупами замученных боксеров. Хонхон. 1899». На переднем плане выложены в ряд трупы обезглавленных китайцев, их головы откатились довольно далеко; не всегда ясно, которому из тел принадлежит та или иная голова. Позади них стоят, позируя фотографу, семеро белых мужчин. Двое в пробковых шлемах; третий держит свой шлем в опущенной правой руке. Позади несколько сампанов на мелководной, судя по виду, реке. Слева крайние дома деревни. На заднем плане горы, слегка припорошенные снегом.

Шанхай, пахнущий благовониями, порохом и навозом. Некий американский сенатор (от Миссури) на рубеже веков: «С Божьей помощью мы будем поднимать Шанхай всё выше, выше и выше, пока он не достигнет уровня Канзас-Сити». Буйволы в конце 30-х годов ХХ века, стонущие на улицах Тяньцзиня: японские солдаты-захватчики выпустили им кишки штыками.

Вдали от зачумленных городов, там и сям, какой-нибудь мудрец припадает к груди зеленой горы. Просторы, заполненные изящными географическими объектами, отделяют каждого мудреца от его ближайшего сподвижника. Все мудрецы – старики, но не у всех оволосение выражено настолько, чтобы отросла белая борода.

Военно-феодальные правители, феодалы-помещики; мандарины, наложницы. Зубры китаеведения. «Летающие тигры»[19].

Слова, представляющие собой картинки. Театр теней. «Буря над Азией»[20].

Я интересуюсь мудростью. Я интересуюсь стенами. Китай знаменит и тем, и другим.

Из статьи «Китай» в «Encyclopædia Universalis» (Vol. 4. Paris, 1968. P. 306): «Dans les conversations, on aime toujours les successions de courtes phrases dont chacune est induite de la précédente, selon la méthode chinoise traditionelle de raisonnement»[21].

Прожить жизнь по цитатам. В Китае искусство цитаты достигло апогея. Путеводная звезда в любом деле.

В Китае есть двадцатидевятилетняя женщина с правой ступней на левой ноге. Ее зовут Суй Вэнь Ши. Железнодорожная катастрофа, из-за которой она лишилась правой ноги и левой ступни, произошла в январе 1972 года. Операцию по пересадке правой ступни на левую ногу провели в Пекине «под водительством пролетарской линии Председателя Мао в вопросах здравоохранения, – написала „Жэньминь жибао“, – но также благодаря передовым хирургическим методам».

Разглядываю фото Суй Вэнь Ши: она сидит очень прямо на столе, накрытом белой тканью, улыбается, обхватив руками колено левой подогнутой ноги.

Правая ступня у нее очень большая.

Мухи исчезли начисто, их истребили двадцать лет назад в ходе Великой кампании истребления мух. Интеллектуалы, которых после самокритики отправили в деревню, чтобы они разделили удел крестьян и в результате перевоспитались, теперь возвращаются на рабочие места в Шанхае, Пекине и Кантоне.

Мудрость стала проще, практичнее. Горизонтальнее. Кости мудрецов белеют в горных пещерах, а в городах чисто. Люди жаждут высказать свою правду все вместе.

Женщины – их ступни давно уже разбинтованы[22] – проводят собрания, чтобы «высказывать горькие обиды»[23] на мужчин. Дети декламируют антиимпериалистические сказки. Солдаты выбирают и отправляют в отставку своих офицеров. Этническим меньшинствам дозволена фольклорность в ограниченных пределах. Чжоу Эньлай остается стройным и красивым, как Тайрон Пауэр, а Мао Цзэдун стал похож на жирного Будду под абажуром. И все спокойные-спокойные.

Три дела, которые я уже двадцать лет сама себе обещаю сделать за оставшуюся жизнь:

Возможно, для восхождения на Маттерхорн еще не поздно. (Типа как Мао Цзэдун в старости нравоучительно проплыл одиннадцать миль вниз по Янцзы, а?) Мои легкие, за которые все когда-то переживали, теперь окрепли, не то что в детстве.

Ричард Мэллори исчез навеки за огромным облаком, сразу после того, как его заметили на подходе к вершине. Мой отец, туберкулезник, так и не вернулся из Китая.

Я никогда не сомневалась, что когда-нибудь съезжу в Китай. Даже когда американцам стало сложно или даже невозможно туда попасть.

Дэвид носит на пальце перстень моего отца. Перстень, белый шелковый шарф с отцовскими инициалами, вышитыми черным шелком, и бумажник из свиной кожи с его именем, вытисненным золотыми буквами на внутреннем клапане, – вот и всё отцовское имущество, которым я теперь владею. Не знаю, какой у него был почерк, не знаю даже, какая у него была подпись. На плоской печатке перстня тоже есть его инициалы.

Восемь переменных:

Количество пермутаций здесь впечатляет: эпическое, патетическое. Тонизирующее.

А еще у меня есть несколько фото, все сняты еще до моего рождения. В тележках рикш, на верблюдах и на палубах, у стены Запретного города. Один. С любовницей. С М. С обоими деловыми партнерами – мистером Чэнем и белым русским.

Когда у тебя невидимый отец, это как-то угнетает.

Мой отец становится всё моложе. (Не знаю, где он похоронен. М. говорит, что забыла.)

Незавершенная боль, которая, быть может, всё-таки, быть может, затеряется в нескончаемой китайской улыбке.

Самое экзотическое место на свете.

По крайней мере Китай – не из тех мест, куда я могу поехать просто потому, что так решила.

Родители решили не брать меня в Китай. Мне пришлось дожидаться, когда меня пригласит правительство.

Ведь пока я дожидалась, на Китай моих родителей, Китай косичек, Чан Кайши и несчетного множества народу, пересадили Китай оптимизма, светлого будущего, несчетного множества народу, синих хлопчатобумажных курток и кепок.

Идеи, которые зарождаются по ходу, предвзятые идеи, зародившиеся наперед.

Какая идея этой поездки могла бы зародиться у меня наперед?

Поездка с целью понять политику?

Да. Но держатся они на голых догадках и оживлены ошибочными представлениями. Языка-то я не знаю. Прожив на свете уже на шесть лет дольше, чем мой отец, я до сих пор не взошла на Маттерхорн, не научилась играть на клавесине, не выучила китайский.

Поездка, которая, возможно, развеет мою личную скорбь?

Если да, то скорбь развеется усилием моей воли, ведь я больше не желаю скорбеть. Смерть неотменима, смерть необсуждаема. И неабсорбируема? Абсорбируема. Но кто кого абсорбирует? Каждому человеку суждено умереть, но у кого-то смерть весомая, а у кого-то не очень. «Древний китайский писатель Сыма Цянь говорил: „Умирает каждый, но смерть одного весомее горы Тайшань, смерть другого легковеснее лебяжьего пуха“»[25].

Он умер в такой дали. Посетив смерть моего отца, я сделаю его весомым. Я похороню его сама.

Место, которое я собираюсь посетить, совершенно другое, во всём не такое, как я. Необязательно решать наперед, что оно собой представляет – будущее или прошлое.

Китайцы потому и другие, что живут одновременно в прошлом и в будущем.

Гипотеза. Личности, которые представляются нам по-настоящему примечательными, оставляют впечатление, что принадлежат другой эпохе. (Либо какой-нибудь из прошедших эпох, либо попросту грядущему.) Ни один неординарный человек не выглядит стопроцентно современным. А люди современные вообще никак не выглядят:

они невидимы.

Морализм – наследие прошлого, морализм царит в сфере грядущего. Мы нерешительно мешкаем. Настороженные, ироничные, разочарованные. Каким труднопреодолимым мостом стало это настоящее! Как много, ой как много поездок нам придется совершить, чтобы перестать быть пустыми и невидимыми.

Из «Великого Гэтсби», с. 2: «Вернувшись прошлой осенью с Востока, я томился жаждой единообразия мира: желал, чтобы он, когда дело идет о нравственности, застывал по стойке „смирно“, а сумбурные экскурсии с правом осмотра тайников человеческих душ более не привлекали меня»[26].

«Вернувшись прошлой осенью с Востока, я томился жаждой единообразия мира…» Почему бы, когда дело идет о нравственности, миру не застыть по стойке «смирно»? Бедный мир, весь в синяках!

Первая половина второй цитаты из трудов неназванного австрийского еврея, беженца и мудреца, умершего в Америке: «Проблема нашего времени – человек как таковой; проблемы людей блекнут и даже запрещены, морально запрещены»[28].

Учтите, я не боюсь, что поездка в Китай сделает из меня простофилю. Ведь правда проста.

Меня повезут смотреть заводы, школы, сельскохозяйственные коммуны, больницы, музеи, плотины. Будут банкеты и балеты. Меня ни на миг не оставят одну. Улыбаться буду часто (хотя не понимаю по-китайски).

Вторая половина неатрибутированной цитаты: «Личная проблема индивида сделалась посмешищем для богов, и они правы в своей безжалостности».

«Боритесь с индивидуализмом», – говорит Председатель Мао. Маэстро морализма.

Когда-то Китай означал запредельную утонченность: в керамике, жестокости, астрологии, хороших манерах, кухне, эротике, пейзажной живописи, соотнесенности мысли с письменным знаком. Теперь Китай означает запредельное упрощение.

А вот что мне ничуть не претит, когда я воображаю это накануне отъезда в Китай, – все эти призывы быть хорошими людьми. Я не разделяю страха, который подмечаю у всех своих знакомых, – страха быть чересчур хорошими.

«Хорошие парни финишируют последними». Американская пословица.

«Сделать маленькое хорошее дело не так уж и трудно. Трудно всю жизнь делать только хорошее и никогда не делать плохого…»[29] (Quotations from Chairman Mao Tse-tung. Bantam paperback edition. P. 141.)

Перенаселенный мир угнетенных кули и наложниц. Жестоких помещиков. Надменных мандаринов: руки скрещены на груди, длинные ногти упрятаны, точно в ножны, в широкие рукава халатов. Все они тихо-мирно перерождаются в Небесных Примерных Пай-Мальчиков и Пай-Девочек, когда над Китаем восходит Красная Звезда.

Почему бы не захотеть быть хорошим, а?

Но чтобы быть хорошим, надо стать проще. Проще в смысле «возвращение к истокам». Проще в смысле «великое забвение»[30].

Однажды, покинув Китай, чтобы навестить в США свое дитя (или детей[31]), мой отец и М. поехали по железной дороге. По Транссибирской магистрали, десять дней в составе без вагона-ресторана, готовили еду в своем купе на горелке Sterno. У отца начинались приступы астмы от одной лишь струйки табачного дыма, а значит, М. – она курит – наверняка проводила много времени в коридоре.

Проехав через всю сталинскую Россию, М. пожелала выйти из вагона, когда поезд остановился в Белостоке[32] – городе, где родилась ее мать, скончавшаяся в Лос-Анджелесе, когда М. было четырнадцать; но в 30-е годы ХХ века двери спальных вагонов, зарезервированных за иностранцами, пломбировались.

Сочувствие. Наследие, состоящее из утрат. Женщины собираются вместе, чтобы высказать горькие обиды. Я горько обижалась.

Почему бы не захотеть быть хорошим, а? Совершить перемены в своем сердце. (Сердце – самое экзотическое место на свете.)

Если я помилую М., то отпущу себя на волю. М. до сих пор, столько лет спустя, не простила свою мать за ее смерть. Я должна простить своего отца. За его смерть.

«Проблемы людей блекнут…»

Где-то, в каком-то уголке своего внутреннего мира, я бесстрастна. Я всегда была бесстрастной (отчасти). Всегда.

В области боли я проявила изобретательность.

Вернувшись из Китая в начале 1939 года, М. лишь по прошествии нескольких месяцев собралась сообщить мне, что отец не вернется. Я почти закончила первый класс, мои одноклассники верили, что я родилась в Китае. Когда она позвала меня в гостиную, я догадалась: это по какому-то особому случаю.

Дражайшая М. Я не могу звонить по телефону. Мне шесть лет. Моя скорбь падает, как снежинки, на теплую почву твоего безразличия. Свою боль ты вдыхаешь.

Скорбь вызрела. Мои легкие ослабли. Моя воля окрепла. Мы уехали в пустыню.

Из «Потомака» Жана Кокто: «Il était, dans la ville de Tien-Sin, un papillon»[33].

Моего отца почему-то позабыли взять с собой – оставили в Тяньцзине. То, что жизнь во мне зародилась в Китае, стало еще важнее.

По-видимому, теперь поехать туда еще важнее. Теперь с моими личными, индивидуальными резонами взялась химичить история. Обесцвечивает их, вытесняет, аннигилирует. Благодаря свершениям величайшей со времен Наполеона фигуры в мировой истории.

Не тоскуй. Избежать боли возможно. Применяй веселую науку Мао: «Проявляй сплоченность, неусыпность, серьезность и жизнерадостность»[34] (Ibid. P. 81).

Что значит «проявляй неусыпность»? Каждый человек неусыпно внимателен к своей внутренней жизни и избегает коллективного гула?

Степень неусыпности ты проявляешь в той степени, в какой чураешься лени, чураешься привычек. Не зевай.

Правда проста, очень проста. Выровнена по центру. Но люди вожделеют не только правды, но и другой пищи. Ее привилегированных искажений, в философии и литературе. Например.

Я уважаю свои вожделения и сознаю, что у меня на них никакого терпения не хватает.

«Литература – всего лишь нетерпение познания»[35]. (Третья и последняя цитата из неназванного австрийского еврея, мудреца, умершего в статусе беженца в Америке.)

Виза уже на руках, мне не терпится отправиться в Китай. Не терпится познать его. Остановит ли меня конфликт с литературой?

Нет и не может быть такого конфликта, заявляет в своих Яньаньских выступлениях и других работах Мао Цзэдун, если литература служит народу.

Но нами правят слова. (Литература рассказывает нам о том, что происходит со словами.) Тут важнее, что нами правят цитаты. Не только в Китае, а вообще повсюду. Какая уж там возможность передачи прошлого![36] Разъединяйте предложения, бейте вдребезги воспоминания.

Смерть не умирает. А проблемы литературы не блекнут…

Перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Гонконг от Китая, а потом сяду в поезд, идущий в Кантон.

С этого мгновения я в руках комитета. Приглашающей стороны. Любезного Вергилия от бюрократии. Члены комитета диктуют мой маршрут. Знают, что я, будь их воля, должна увидеть, что мне, по их разумению, прилично увидеть; и я не стану с ними пререкаться. Но когда они поинтересуются, есть ли у меня дополнительные пожелания, вот что я им скажу: чем дальше на север, тем лучше. Стану подбираться всё ближе.

Холод я ненавижу. Детство в пустыне сделало меня неисправимой поклонницей зноя, тропиков и пустынь; но в этой поездке я готова, если надо, выдержать самый сильный холод.

Мифическое странствие.

Пока несправедливость и вина не сделались слишком явными и возмутительными, мифические странствия совершались в места вне истории. В ад, например. В страну мертвых.

Теперь такие странствия протекают всецело в пределах, установленных историей. Мифические странствия в места, освященные историей реальных народов, а также твоей собственной, личной историей.

Их результатом неизбежно становится литература. Скорее литература, чем знания.

Путешествие как накопление. Колониализм души, любой души, даже если намерения у нее самые благие.

На границе между литературой и знанием оркестр души начинает наяривать фугу. Путешественник спотыкается, вздрагивает. Начинает заикаться.

Не паникуй. Но чтобы двинуться дальше, не перерождаясь ни в колонизатора, ни в туземца, понадобится изобретательность. Путешествие как дешифровка. Путешествие как избавление от обузы. Я еду с одним маленьким чемоданом, без пишущей машинки, без фотоаппарата, без диктофона. Надеясь, что не поддамся соблазну вывезти оттуда хоть один китайский предмет, даже самый изящный, хоть один сувенир, даже самый памятный. У меня их и так полным-полно в голове.

Просто не терпится отбыть в Китай! Но уже сейчас, еще до отъезда, некая часть меня уже проделала долгий путь, который приведет меня на китайскую границу, уже проехалась по стране и выбралась обратно.

Перейду пешком через мост Лоху над рекой Шам Чун, отделяющей Китай от Гонконга, а потом сяду в самолет и полечу в Гонолулу.

А потом полечу на другом самолете. Туда, где смогу побыть одна или, по крайней мере, смогу укрыться от коллективного гула. И даже от слез вещей[37] – эту привилегию дало мне, то ли с облегчением, то ли с безразличием, сердце, подверженное индивидуализму, снедаемое нескончаемой жалостью к себе.

Я пройду по мосту над рекой Шам Чун туда и обратно.

А потом? Никто не удивится. Потом придет литература.

Я охотно согласилась бы молчать. Но тогда, увы, невелика вероятность познать хоть что-то. Отказ от литературы был бы возможен, только если б я пребывала в полной уверенности, что смогу познать всё. Эта уверенность стала бы недвусмысленным доказательством моего невежества.

Раз так, пусть будет литература. Литература до и после, если понадобится. Это не освобождает меня от требований, налагаемых чувством такта и смирением – самыми нужными качествами в этой жестко предопределенной поездке. Боюсь нарушить все эти зароки – их так много, и они друг другу противоречат.

Единственный выход – познавать и не познавать одновременно. В литературе и не в литературе совершать одни и те же вербальные действия.

В кругах так называемых романтиков прошлого века путешествие почти всегда выливалось в написание книги. Человек ехал в Рим, Афины, Иерусалим или еще дальше, чтобы про это написать.

Возможно, книгу о своей поездке в Китай я напишу еще до отъезда.

История начинается в многолюдном месте вроде автовокзала компании Greyhound, разве что почище. Героиня – отважная молодая белая женщина с безупречной протестантской родословной и прекрасной фигурой. Единственный видимый недостаток отразился в ее фамилии, мисс Плосколикая.

Вопреки равнодушным взглядам, мисс Плосколикая решила ступить на путь сладострастия. В уши, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Бена Франклина и Тома Пейна.

Мисс Плосколикая задрала подол. Все до одного ахнули.

– Фу, фу! – дудела толпа. – Ни кожи ни рожи! Кто ж на такое польстится?

– А вы попробуйте, – храбро пробормотала она, прислонившись к белой кафельной стене.

Они продолжали насмехаться, не трогаясь с места.

В зал в белых бриджах, клетчатой рубашке и с моноклем в глазу ввалился мистер Непристойность.

– Беда ваша, ребята, в том, что у вас есть принципы, – сказал он, искоса взглянув на мисс Плосколикую, и рванул ее нейлоновую блузку, не потрудившись расстегнуть пуговицы. – Вы чересчур эстетствующие, и это никуда не годится.

Для пущей убедительности он толкнул мисс Плосколикую. Она удивленно уставилась на него, и у нее затрепетали веки.

– Нежная, как неоперившаяся голубка, – добавил он, схватив ее левую грудь и направив на восхищенных зрителей.

От толпы отделился молодой здоровяк по имени Джим.

– Эй, я, между прочим, ее муж, – заявил он. – Мисс Плосколикая – ее девичья фамилия. Дома она просто миссис Джим Джонсон, гордая жена и мать троих детей, старшая в скаутском отряде, вице-президент родительского комитета в школе Green Grove, где учатся наши дети, и секретарь местной Лиги женщин-избирателей. У нее девять и три четверти книжек торговых купонов фирмы King Korn и Oldsmobile 1962 года. Ее мать, моя теща, придет в бешенство, если вам это сойдет с рук. – Он немного помолчал. – Если я допущу такое, мистер Непристойность, сэр.

– Так-то лучше, – хмыкнул мистер Непристойность.

– Джим, – сердито позвала мисс Плосколикая. – Это бесполезно, Джим. Я всё для себя решила. И домой не вернусь.

К матовым стеклянным дверям подкатило что-то вроде коляски, запряженной тройкой чалых лошадей. Мистер Непристойность вспрыгнул на сиденье и жестом, не допускающим отказа, пригласил мисс Плосколикую. Коляска понеслась прочь; сквозь стук копыт слышались стоны и хихиканье.

У себя дома мисс Плосколикая, бывшая миссис Джонсон, прославилась самым чистым мусором во всём многоквартирном доме. Однако в том месте, куда ее привез мистер Непристойность, о законах санитарии, похоже, не слыхали вовсе. На выкрашенные белым деревянные полы беспечно падали переспелые недоеденные персики. В углу комнаты валялись скомканные листы голубой бумаги с изображением мужских и женских гениталий. На скатертях из камчатного полотна, которые никогда не меняли, виднелись винные пятна. На внутренней стороне дверцы шкафа красовалась выцветшая, испачканная губной помадой журнальная фотография Марлона Брандо. Пыль на подоконниках казалась вечной. Зубы мисс Плосколикая еле успевала почистить раз в день; постельное белье и особенно подушка, ощетинившаяся перьями, изумляли.

Из окна мисс Плосколикой виднелись океан, карусель и роллеркостер под названием «Ураган», а также крошечные фигурки, парами и семьями фланирующие по набережной. Стояло лето. В комнате будоражили воздух грязные вентиляторы, не избавляя от жары. Мисс Плосколикая страстно желала искупаться в океане, хотя и не помышляла о том, чтобы смыть резкие запахи тела, которые так привлекали мистера Непристойность. Гораздо проще оказалось удовлетворить страсть к сахарной вате. Стоило ей заикнуться о сладости, как она, завернутая в газету, тут же появлялась у ее двери. Но не успевала мисс Плосколикая попировать всласть, весело кусая розовый пух зубами, в чем необходимости вовсе не было, как на кровать плюхался мистер Непристойность, и о сладком приходилось забыть. Под скрежет пружин бумажный рожок с липкой массой незаметно падал на пол.

Иногда к ужину приходили гости. Мистер Непристойность восседал на одном конце дубового стола, внимая разговорам темнокожих гостей о коммунизме, истинной любви, смешении рас. Некоторые женщины носили длинные золотые серьги. Некоторые мужчины – остроносые туфли. До сих пор мисс Плосколикая представляла себе иностранцев по фильмам. Правда, она не сталкивалась с их ужасными манерами, например с тем, как они отламывают куски хлеба пальцами. Сочное рагу с чесноком и заварной крем с пенкой не всегда приходились по вкусу и ее желудку. За ужином обычно следовали шумные отрыжки. Мисс Плосколикая радостно присоединялась к гостям. Хотя иногда она и нервничала, как из-за сочной смеси блюд, так и из-за содержания и темпа разговоров, к мистеру Непристойность к тому времени она уже прониклась доверием. Какие бы ни были гости, он всегда был безупречен и аккуратно застегнут на все пуговицы. Ее уверенность росла, когда она видела в папке отпечатанные на мимеографе страницы, которые мистер Непристойность часто носил с собой и читал даже за обеденным столом. Хороший признак, в этом есть система, отмечала она.

Приветливые, готовые веселиться по поводу и без, так думала мисс Плосколикая о гостях. Когда за столом по кругу пускали похабные гипсовые статуэтки, сосед, войдя в раж, пихал ее в пах. Иногда двое гостей исчезали под столом, который содрогался, пока раскрасневшаяся и взлохмаченная пара не возвращалась на место.

Поняв, что мистер Непристойность хочет похвастаться ею перед друзьями, мисс Плосколикая решила держаться как можно дружелюбнее. Когда-нибудь научусь всему, чего бы он ни попросил, размышляла мисс Плосколикая.

– Хорошая у вас дамочка, – заметил один из его темнокожих приятелей, которого все звали Честный Эйб. Он стряхнул пепел от сигары в позолоченную диафрагму, служившую пепельницей, и откинулся на спинку стула.

– Бери, – добродушно махнув рукой, ответил мистер Непристойность.

И записал что-то в папке.

– Ну, не знаю, – ответил Честный Эйб, задумчиво почесывая бородку.

«Неужели такой большой Честный Эйб боится стройного мистера Непристойность?» – подумала мисс Плосколикая. Или дело в ней и она ему не нравится?

– Лицом малость не вышла… К тому ж белые женщины не нашей крови, а это вредно для здоровья. Так учит Пророк.

Вот всё и выяснилось! К глазам мисс Плосколикой подступили слезы.

– Эйб! – угрожающе повысил голос мистер Непристойность.

– Да, мистер Непристойность. Я хочу сказать, я не прочь, босс. Я имею в виду «согласен», сэр.

Честный Эйб устало поднял из-за стола грузное тело, роняя салфетку и рассыпая на пол хлебные крошки.

– Ну что, дамочка, поглядим, что у нас получится. Тебе это повредит не больше, чем мне, – усмехнулся он.

Мисс Плосколикая нетерпеливо вскочила. В животе слабо покалывало. В уши, то подстрекая, то предостерегая, шептали духи Джеймса Фенимора Купера и Бетси Росс[38].

– Это мой долг? – спросила она мистера Непристойность, желая развеять последние сомнения, омрачавшие ее идеальную решимость. – Я имею в виду национальную волю. Национальную цель. Национальный вопрос.

– У тебя свои обязанности, – холодно отозвался мистер Непристойность. – Это, в конце концов, американская дилемма.

Он что-то пометил в папке и повернулся к гостям.

Честный Эйб осторожно снял темно-бордовый бархатный пиджак и повесил его на спинку стула, потом отстегнул транзисторный приемник, прятавшийся под мышкой.

Так вот откуда доносилась музыка, догадалась мисс Плосколикая.

Их единение состоялось в ванной, белую эмалевую гладь которой задрапировали яркими, будто шатер шейха, банными полотенцами веселой расцветки – синими и фиолетовыми, коричневыми и желтыми. Краны кто-то благонамеренно, а может, даже благоговейно накрыл звездно-полосатым флагом.

«Да, они на самом деле пахнут по-другому, – успела хладнокровно заметить мисс Плосколикая. – Но запах сильный и приятный. И чего я их так боялась, когда поздно вечером забежала в кондитерскую за пачкой сигарет Luckies или детстве на балконе кинотеатра, когда тот великан сел рядом?»

В киножурналах показывали, как они бастуют и бросают камни на грязных улицах. Она пугалась. Казалось, их было так много. Но поодиночке они не такие уж страшные, когда сталкиваешься с ними лицом к лицу. И они, конечно, достойны получить все права, заключила она.

День сменялся ночью, за которой в свою очередь наступал новый день. Все они были полны безудержных удовольствий, и мисс Плосколикая иногда сомневалась, что по-прежнему соответствует своему имени. Однако мистер Непристойность был суровым наставником. Он не разрешал ей приближаться к зеркалу, отказывался отвечать на вопросы о внешности, способностях и судьбе.

Она ни разу не вспомнила о матери, вдове инженера-железнодорожника, ныне живущей в Сент-Луисе, и не послала ей открытки. Очень редко думала о Джиме и детях. Интересно, продал ли он ее автомобиль? Зачем держать две машины? Но возврата не было.

– У вас есть власть, – сказала она однажды мистеру Непристойность. – Но почему люди вас боятся?

В уши, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Генри Адамса[39] и Стивена Крейна[40]. Вряд ли задавать вопросы запрещено? Мы ведь в свободной стране.

– Я имею в виду, как же вы так легко уговорили Джима меня отпустить?

Глубоко погрузившись в нее, мистер Непристойность оставил вопрос без ответа. Он просто накрыл ее оживленное лицо подушкой.

Она сбросила подушку.

– А Честный Эйб? – спросила она, глядя в его спокойные, безразличные глаза. – Он-то чего боится? – (Молчание.) – Он будет побольше… повыше вас.

Мистер Непристойность продолжал обследовать ее тело. Внезапно поднялся сильный ветер, предвещавший недоброе. Где-то хлопнул о стену ставень.

Мисс Плосколикая начала отвлекаться. На тумбочке пила из лужицы холодный кофе муха. Потом ее внимание привлек ярлычок на новых бежевых бриджах, брошенных на пол. Потом ей стало интересно, указан ли мистер Непристойность в телефонном справочнике.

– Не отвлекайся, – рявкнул он, отодвигаясь от мисс Плосколикой, поворачиваясь на бок и слегка посыпая ее тело сахаром.

– Я не отвлекаюсь.

– Не ври. Отвлекаешься.

– Но если мне в голову пришла какая-то мысль? Кто сказал, что я должна всё время думать об одном и том же? Разве мысли мешают делу?

– Послушай, – сказал он, – это не ритмическая гимнастика.

– Я не знаю, что это такое, – отпарировала она, – но это же и не подневольный труд.

– Не строй из себя святую невинность! Эти люди здесь не просто так.

Сквозь жужжание мух на груди мисс Плосколикая уловила хриплое сопение. В коридоре за открытой дверью играли в бридж четверо лейтенантов военно-воздушных сил.

– Я их не заметила, – запротестовала она.

Мистер Непристойность глухо заворчал.

– Честно, не заметила.

– Бьюсь об заклад, в детстве ты была разборчива в еде, – пробормотал мистер Непристойность.

– И вовсе нет.

Мистер Непристойность вернул на место подушку.

Мисс Плосколикая предалась наслаждению. Вопросы она оставит на другой раз.

– Нравится тебе такая жизнь? – приглушенным голосом изволил однажды поинтересоваться мистер Непристойность, лаская мисс Плосколикую между ног.

– Боже! – воскликнула она. – Я и вообразить не могла такого!

– Хочешь так жить и дальше?

– Еще бы! – У мисс Плосколикой с детства вошло в привычку говорить «еще бы», когда это было не так. – Кто же захочет жить по-другому? Даже представить не могу, – добавила она, с тревогой ожидая продолжения.

– Ах, дорогая, – вздохнул мистер Непристойность, вытягиваясь на влажных, смятых простынях и похлопывая мисс Плосколикую по бедру. – У тебя ведь уже был опыт. Не стоит думать, что другая жизнь, помимо этой, невозможна. Все остальные жизни можно представить, они возможны, даже вероятны.

– Чем я провинилась? – испуганно вскричала она, увидев, что он вставил в левый глаз монокль.

Мистер Непристойность никогда не вынимал монокль, за исключением случаев, когда занимался глубокими плотскими изысканиями.

– Если ты не захочешь с риском для жизни участвовать в одном из самых живописных подвигов, известных человечеству, – оргии без ограничений, я отправлю тебя восвояси. С рекомендательными письмами, конечно. И дам немного наличных, чтобы прожить первую неделю.

Оргия без ограничений? Наркотики? Орудия пыток? Извращения? Искусственные метровые фаллосы?

Она в раздумье наклонила голову. В уши, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Уильяма Джеймса[41] и Толстяка Арбакла[42]. Мистер Непристойность в ожидании решения пальцами барабанил по ее животу неразборчивую мелодию.

Она была отважной девушкой, но не настолько. Некоторые стремятся получить образование, чтобы им воспользоваться. Джима она бросила не для того, чтобы умереть, а чтобы жить. Даже в сладострастии для мисс Плосколикой был предел. Какой бы наивной она ни была, несмотря на всё, что испытала, у нее было чувство собственного достоинства.

– Хочешь подбросить монетку? – предложил мистер Непристойность, лениво рисуя нежно-оранжевой помадой ее половые органы в районе пупка.

– Не утруждайтесь. Я ухожу, – сказала она.

В музыкальный автомат кто-то бросил десятицентовую монетку.

«Тот, у кого есть сердце[43], – подумала мисс Плосколикая. – должен меня полюбить».

Мистер Непристойность достал из кармана зеркальце и начал чистить перышки.

Сначала он осмотрел ноздри, потом стукнул себя по животу, проверяя, не дряблые ли мышцы. Мисс Плосколикая в жизни не чувствовала себя такой брошенной. Внезапно на нее нахлынуло одиночество.

И всё-таки мисс Плосколикая знала, что она в этом заведении не одна. Здесь были и другие молодые американки на попечении иных воспитателей, подобных мистеру Непристойность. Возможно, они все подчинялись самому мистеру Непристойность, но мисс Плосколикая предпочитала об этом не думать.

На побережье все дома сырые, а тут еще подступала зима. По комнате бродили рабочие с ведрами краски, жесткими, засохшими кистями, катками, банками скипидара, и в довершение беспорядка повсюду валялись высокие забрызганные краской стремянки. Помещение ремонтировали. Мисс Плосколикая совсем приуныла.

Шли дни; мистер Непристойность куда-то исчез. Мисс Плосколикая вспоминала, чем она ему обязана. Сначала она предположила, что ее истерика вызвана желанием. Но нет. Особой благодарности она тоже не испытывала, зато жаждала мести. Она даже план придумала. Нужно уговорить кого-нибудь из других постояльцев уехать с ней. Тогда мистер Непристойность пожалеет о прихоти, из-за которой ее выгоняет.

Кого же ей взять? Только женщин, решила она. Таскать за собой мужчин будет затруднительно. Мисс Плосколикая никогда не считала себя феминисткой, уж точно не тогда, когда была женой Джима и матерью троих детей. Но теперь она ощутила женскую солидарность.

В уши, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Эдит Уортон[44] и Этель Розенберг[45].

А была ли она, солидарность?

В тот же вечер, напялив голубой халат в цветочек, немного неряшливая, она кралась по продуваемым сквозняками коридорам, прислушиваясь и подглядывая в замочные скважины. Сцены мучительного наслаждения отзывались в ней щемящим восторгом. Неужели это Рай, который она теряет? Так пусть он не достанется никому!

В коридоре она столкнулась с темноволосой девчонкой, на которой не было ничего, кроме бежевого плаща.

– Похоже, тебе можно доверять, – обрадовалась ей мисс Плосколикая. – А я сваливаю отсюда, с меня уже хватит. Хочешь со мной? Искупаемся в океане или покатаемся на роллеркостере? Будем делать всё, что хотим, а не только спускать штаны.

Девчонка молниеносно пошарила под плащом и вытащила темную металлическую штуку. Пистолет? Мисс Плосколикая в ужасе отшатнулась. Нет, фотоаппарат. Приложив холодный инструмент к глазу, девчонка быстро сделала девять снимков удивленной приятельницы.

– Проявлю утром, – сказала девчонка. – Если хочешь, пришлю фотографии.

– Но зачем? – закричала мисс Плосколикая, понимая, что заговор не сдвинулся с мертвой точки.

– Для альбома, – пояснила та, но, заметив непонимающий взгляд, добавила: – Для экзамена.

– Экзамена?

– По социологии. Курс «Брак и семья», – ответила девчонка. – Исследовательский проект предпоследнего года обучения. Четыре балла.

Хотя мисс Плосколикая была ошарашена, у нее появились подозрения в том, что место не подходило для стихийных беспорядков, как могло показаться на первый взгляд. Как еще объяснить появление девушки, похожей на энергичную секретаршу, которая, вероятно, стенографирует с феноменальной скоростью?

Мисс Плосколикая почувствовала себя старой развалиной.

Девчонка улыбнулась, обнажив крупные белые зубы и скользнула в коридор.

– Погоди, – позвала мисс Плосколикая. – Я хочу фотографию. Посмотреть, как я на ней вышла.

– Почему бы и нет, – ответила девица. – Завтра утром. И никаких имен. Полная анонимность, понимаешь? Чтобы проект выглядел более научно.

«Научно»! Вот это да! Как она раньше не додумалась? Каждому большому учреждению требуются огромные машины, и это, скорее, не исключение. Тогда самое главное – захватить технику. Это и будет настоящий бунт. Не просто использовать силу, а захватить инструменты власти.

Мисс Плосколикая заторопилась к бойлерной.

Пол недавно затопило водой: на ящиках из-под апельсинов ненадежно пристроили стопки заплесневелых, пропитанных водой книг, к тому же сильно воняло мочой. Из оборудования она обнаружила ряд телеэкранов, на каждом было свое изображение; все их венчал единственный экран, на котором повторялось то или иное изображение из нижнего ряда. Под экранами стоял большой остроугольный стол; на нем теснились переключатели, кнопки, диски и рычаги. За столом, управляя панелью, сидела грузная фигура в наушниках и в белом пластиковом капюшоне.

– Мистер Непристойность, – прошептала мисс Плосколикая, опасаясь худшего и предпочитая неизвестности немедленное наказание.

Фигура не обернулась, а судорожно покрутила какие-то диски. На главном экране картинка сменилась: вместо роллер-дерби появился образ рожающей женщины с широко расставленными ногами.

Роллер-дерби продолжали показывать в нижнем ряду.

– Скажите, пожалуйста, кто вы. Я знаю, что мне здесь не место.

Соперничая со всеми этими образами, мисс Плосколикая боялась, что ответа не дождется.

Фигура в белом капюшоне щелкнула переключателем. На основном экране показался лысый сердитый губернатор штата, выступающий на съезде шрайнеров[46], а терзаемая родовыми муками будущая мать казалась намного спокойнее рядом с роллер-дерби. Политическая речь длилась недолго. Ее сменил эпизод, на который мисс Плосколикая обратила внимание с самого начала, – восхитительная эротическая сцена с двумя женщинами и юношей-нисэем с небывалой эрекцией.

Мисс Плосколикая с трудом оторвала взгляд от главного экрана.

– Мистер Непристойность, я люблю вас.

Жалкая ложь.

Эротическую сцену сменила реклама роликового дезодоранта. Невозмутимая фигура повернулась, оторвавшись на мгновение от экранов. Мисс Плосколикая дрожа расстегнула голубой халат в цветочек в надежде его обольстить. Пока всё шло хорошо: глаза (больше она ничего не видела под капюшоном) повернулись к ней. К холодным, влажным бедрам потянулась рука, она казалась тоньше лапы мистера Непристойность.

– Да, да! – крикнула она, прижимаясь к руке.

Но в то же мгновение рекламный ролик закончился; на экране возобновили свои игры две женщины и юноша-нисэй. Нежная рука механика в капюшоне зависла в воздухе между мисс Плосколикой и панелью управления. Секунды, показавшиеся часами, пролетели. Победила машина: рука опустилась на диск. Глубоко оскорбленная мисс Плосколикая завернула в халат дрожащую филейную часть и побрела к себе в комнату.

На следующее утро мисс Плосколикую, с трудом открывшую глаза от слез (она впервые дала им волю, с тех пор как ушла от Джима), разбудил громкий стук в дверь.

– Лора, – позвал ее мужчина в длинном приталенном сером пальто и серой шляпе пирожком. – Лора?

Раньше здесь никто мисс Плосколикую по имени не называл.

– Мисс Лора Плосколикая?

Мисс Плосколикая была обескуражена, но заинтригована.

– Позвольте сразу снять все вопросы. – Мужчина вручил мисс Плосколикой визитку с тиснением: «Инспектор Тюряга, детектив, – гласила надпись. – Только по предварительной записи». – А теперь давай разберемся, Лора, – сказал мужчина, по-видимому завершив формальности. Он сел, но шляпу не снял.

– Кто вам позволил называть меня по имени? – возмутилась мисс Плосколикая.

– Послушай, Лора, – успокаивающе сказал мужчина. – Я не хотел тя пугать. – (Он сказал «тя» вместо «вас».) – Однако я пронюхал, чтό ты задумала, и это ни в какие рамки не лезет. Нет, мэм, не выгорит это у тя. Девки останутся здесь, и телевизоры тоже, а вот ты можешь валить на все четыре стороны. Босс нарочно вызвал меня, чтоб те это передать.

Раздраженная неприятным отказом предыдущего вечера, мисс Плосколикая решила испытать свои чары на инспекторе.

– Музычку, инспектор? И может, вина?

– Не откажусь, мэм.

– Так и быть, зовите меня Лорой.

Не обращая внимания на духов Эдди Дучина[47] и Джона Филипа Сузы[48], которые хрипло шептали ей в уши, то подстрекая, то предостерегая, она поставила модную балладу, стремительно поднимавшуюся на вершину рейтинга сорока лучших песен. В комнате божественным эхом отдавались голоса квартета гермафродитов и бренчание их электрогитар. Мисс Плосколикая, восприимчивая ко всему новому, была очарована. Но инспектор Тюряга явно принадлежал к более консервативному поколению.

– Выруби эту пластинку! – взвыл он, дергая себя за галстук. – Как ты только выносишь эти вопли?

– А мне нравится, – сладким голосом произнесла мисс Плосколикая, усаживаясь к нему на колени.

– Эй, что ты…

И в этот момент в дверь снова постучали.

– Черт бы их побрал! – пробормотала мисс Плосколикая.

В комнату вошла темноволосая девчонка, верная своему обещанию, и молча протянула ей небольшой конверт из оберточной бумаги.

Мисс Плосколикая разорвала конверт и с восторгом принялась разглядывать свои черты. Слава богу, дело не зашло слишком далеко: хуже выглядеть она не стала, да и вообще ничего особенного в глаза не бросалось. Однако не было ни малейших сомнений в том, что она изменилась: обрела отчетливо выступающее вперед, уверенное движение лица. Мисс уже не Плосколикая ликующе обняла и расцеловала темноволосую девчонку.

– Кто там? – окликнул инспектор, который, хотя и уклонялся от внимания мисс Плосколикой, заподозрил, что на него не обращают должного внимания. (Похоже, он думает не только о профессиональном долге.) – Пригласила бы подружку зайти, – старательно изображая небрежность, произнес он.

«Возможно, – сообразил он, – мистеру Непристойность не помешает отчет и об этой».

– Ладно, – согласилась девушка. – Для моего проекта, – объяснила она мисс Плосколикой, которая сомневалась, хочется ли ей делиться инспектором Тюрягой с кем-то еще.

– Так, так, так, – сказал инспектор. – Какие симпатичные у нас здесь дамы. Одна чуть постарше. – Он глянул на мисс Плосколикую, а та обрадовалась, что ее упомянули первой. – Другая чуть помоложе, – сказал он, кивая на слушательницу курса «Брак и семья». – Одна блондинка. – Снова указал на мисс Плосколикую. – Другая – брюнетка. – На девушку. – У одной коленки с ямочками. – Он погладил колени мисс Плосколикой. – У другой упругие, как у теннисистки. – Он погладил ноги девушки. – У одной родинка на…

– Инспектор Тюряга!

Увы, на этом анатомическую инвентаризацию инспектора грубо прервали. У камина в черном одеянии, раскинув руки, словно огромная летучая мышь, стоял мистер Непристойность. В отраженных солнечных лучах взблескивал монокль, отчего один глаз казался черным и безжалостным. Зубы стали будто длиннее; на лице не было и следа насмешки или сочувствия. Он был вне себя от ярости. Инспектор побледнел, но не сдвинулся с места, не убрал рук с женских ягодиц.

– За что вы со мной так, мистер Непристойность?

Девчонка вырвалась от инспектора и одернула юбку.

– Ты был моим самым доверенным помощником, – сурово ответил мистер Непристойность. – И предал меня. Ты знаешь мой девиз: всяк сверчок знай свой шесток. Я свое место знаю. Ты должен знать свое.

Инспектор явно готов был сдаться. Почувствовав, что рука, которая так жадно сжимала ее прелести, ослабила хватку, всё умеряя свое вожделение, мисс Плосколикая отодвинулась подальше. Там, где была рука инспектора, ощущалась легкая неприятная прохлада.

Мистер Непристойность шагнул вперед, нацелив пальцы, словно когти.

– Но, мистер Непристойность, сэр…

Услышав запинающуюся почтительную речь, мисс Плосколикая поняла, что игра окончена. Инспектор Тюряга противостоял мистеру Непристойность не лучше, чем другие. «Король джунглей навсегда останется королем», – заключила она.

– Ты! – властно рявкнул мистер Непристойность мисс Плосколикой. – Ни с места! Я поговорю с тобой, как только разделаюсь с этим негодным слюнтяем.

– Только не уходи, Лора! – взмолился инспектор Тюряга. – Скажи ему, что я думал только о деле, когда переступил порог. Я не сделал ничего плохого. Скажи ему, Лора! Скажи! Пожалуйста!

Мистер Непристойность вонзил клыки в плечо инспектора сквозь зимнее пальто и всё остальное.

– Где тут выход? – спросила мисс Плосколикая, обращаясь к темноволосой девушке, съежившейся у двери.

Та молча ткнула пальцем. Мисс Плосколикая услышала стук копыт.

– Считайте, что это побег, – сообщила она мужчинам.

– Я тебя догоню! – вскричал мистер Непристойность. – Отсюда никто не убегает! Тебя надобно вышвырнуть!

Из уголков рта у него текла слюна.

– И я догоню, Лора! – завопил инспектор Тюряга, прижимая носовой платок к окровавленному плечу. – Ты ответишь за то, что навлекла на меня немилость босса! Шельма! Сучка!

– Я остаюсь, – сказала темноволосая девчонка, опуская юбку до щиколоток и снимая через голову свитер.

Мужчины не обратили на нее внимания, впервые достигнув согласия. Всё их жгучее желание (именно запоздалые желания, в отличие от поспешных, достигают такого накала) было направлено вслед гордо удаляющейся фигуре мисс Плосколикой.

Она не жалела об уходе. Ее обучение закончилось. Если начистоту, избранную ею профессию жрицы сладострастия реализовать можно было только на воле, в реальном мире. Всё сложилось как нельзя лучше. Жизнь белой женщины, не приспособленной к древней профессии ни происхождением (вспомним ее безупречные протестантские корни), ни средой (Джим, трое детей, Лига женщин-избирателей, купоны), тяжела и одинока, она могла бы дрогнуть. Понятное дело, у нее были причины искать уединения: эти двое так просто не сдадутся.

Мисс Плосколикая с теплым сокровищем между ног изъездила Соединенные Штаты вдоль и поперек. А следом за ней путешествовали мистер Непристойность и инспектор Тюряга. Куда бы ее ни занесло, везде она сталкивалась с копиями своего прежнего «я»; то были бледные, жадные, самоотверженные женщины, вооруженные тостерами с инфракрасным излучением и наборами ножей из нержавеющей стали производства Западной Германии. Мисс Плосколикая, раскаявшаяся в прошлой жизни, путешествовала налегке. Конечно, она торговала собой. Духи Уильяма Дженнингса Брайана[49] и Лиланда Стэнфорда[50] упрекали ее, когда она не запрашивала хорошую цену.

Наставник, мистер Непристойность, впервые настиг ее в поселке лесозаготовителей на северо-западе, близ канадской границы. Он уже не носил монокля и бриджей. Клетчатая рубашка была небрежно заправлена в выцветшие джинсы. Мисс Плосколикая, занимаясь своим ремеслом перед единственным кинотеатром в городе, поначалу его даже не узнала. Казалось, физические нагрузки его состарили. Он располнел и стал меньше следить за собой. Насторожил ее низкий насмешливый поклон, который он отвесил, когда она походкой соблазнительницы прошла мимо.

– Только подойдите ко мне, я закричу, – с неожиданной самоуверенностью заявила мисс Плосколикая.

– Без паники. Я не собираюсь тебя принуждать. Разве я когда-нибудь заставлял тебя делать что-либо насильно?

Мисс Плосколикая задумалась. Такого вроде не было.

– Вернись, – попросил он. – Забудем всё случившееся.

– Ну вы прямо как Джим, – ответила она.

На лице мистера Непристойность появилось угрюмое кокетство. На последнее замечание он решил не реагировать.

– Я уже не такой резвый, как раньше, – задумчиво произнес он вслух. – Не знаю, в чем дело, но я устал.

– А я – нет, – сказала она. – Во всяком случае, пока.

– Скажи мне только одно. Этот хорек Тюряга уже нашел тебя?

Мисс Плосколикая постепенно оценила новую незаслуженную власть, которую приобрела над мистером Непристойность.

– Короче, если найдет, – прорычал он, – и ты послушаешь его, я убью вас обоих. Слушай меня! Неужели ты не понимаешь, что он разрушает всё, чего мы с тобой добились?

Мисс Плосколикая подумала, что, вполне возможно, так оно и есть, но ей не хотелось доставлять мистеру Непристойность удовольствия, соглашаясь с ним.

– Вот что, – продолжил он. – Давай с этим покончим. За твой счет, конечно.

– Еще чего! – огрызнулась мисс Плосколикая. – Я не благотворительная организация.

– А я был, – возразил мистер Непристойность.

Его ирония с намерением вызвать сочувствие неожиданно привела к обратному результату.

Мисс Плосколикая расхохоталась.

На губах мистера Непристойность выступила пена, он зловеще усмехнулся, обнажив ряд острых, как бритва, зубов. Он наступал угрожающе, неотвратимо.

Мисс Плосколикая перекрестилась. Это не подействовало. Но тут как раз вовремя его задело по голове упавшее дерево, предоставив мисс Плосколикой достаточно времени, чтобы нырнуть в переулок и унести ноги.

Проситель, инспектор Тюряга, впервые обратился к ней несколько месяцев спустя, когда нёбо у нее горело от быстро проглоченного куска пиццы с пеперони. Они сидели бок о бок в ночной забегаловке на Таймс-сквер.

– Надо же, Лора, – тяжело дыша, выдохнул он. – Долго же я тебя догонял.

– Мне вам нечего сказать, – ответила она, вытирая рот бумажной салфеткой.

– А и не надо. Просто замолви за меня словечко боссу. Взъелся, понимаешь, ни за что ни про что.

– Как ваше плечо? – с обычным сочувствием спросила мисс Плосколикая.

– Плоховато, Лора.

– Ну, ничем помочь не могу. Мне прежде всего нужно думать о себе. Во всяком случае, прекратите спихивать ответственность на других. Будьте мужчиной! На черта вам знать, что он о вас думает? Разве вы не слышали, что у нас свободная страна? Вы свободны. И я тоже. И я намерена пользоваться свободой, предоставленной Богом и Конституцией.

Инспектор явно пал духом, услышав столь воинственное заявление.

– А вы, часом, не врете? – спросила мисс Плосколикая. – Это ли подлинная, единственная причина, чтоб таскаться за мной по всему свету? Я ведь получила ту пошлую телеграмму в Новом Орлеане. Просто не видела смысла отвечать.

Она заказала еще один кусок пиццы.

– Ну, дамочка, зря ты так. Ты мне действительно симпатична. Сама по себе. И храбрая такая. Мы могли бы объединиться, Лора, может быть, открыть небольшое агентство, где ты была бы полноправной партнершей. Сейчас много дел о разводах и тому подобном. Женщина-сыщик справится даже лучше, чем мужчина. Что думаешь?

– Вы хотите сказать, что мотались за мной по всей стране, чтобы сделать мне деловое предложение?

В уши, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Джона Брауна[51] и Дэшилла Хэммета[52].

– Ну, может быть, дело не только в этом. Ты мне, признаюсь, нравишься. Не поехать ли нам сейчас ко мне в отель и…

– Послушайте, – сказала мисс Плосколикая. – Я серьезно говорю, что это свободная страна. Я долго добивалась свободы и не собираюсь от нее отказываться. По крайней мере, пока не захочу сама, а не по чужой воле.

И после этих решительных слов она оставила недоеденный кусок пиццы и вышла на бурлящую улицу. Оглянувшись, увидела, что инспектор за ней не идет.

Смелые слова мисс Плосколикой, обращенные к мистеру Непристойность и инспектору Тюряге, шли от души. Она на самом деле любила свободу. Однако иногда ей было очень одиноко.

Чтобы избавиться от одиночества, мисс Плосколикая открыла в себе новую страсть к катастрофам. Не политическим (на Таймс-сквер она редко обращала внимание на бегущую строку новостей на экране), а частным, домашним. В промежутках между клиентами, которых принимала в удобном отеле на Десятой авеню, она покупала и перелистывала еженедельные скандальные газетенки, находя заголовки неотразимыми. «Мои девять детишек отравились моим молоком», «Ради мужа я сорок два года прикидывалась, что ничего не вижу», «Это я до пластической операции», «Сварившийся заживо!», «Принадлежу к четвертому полу», «Родня жены вбила мне в голову четыре гвоздя», «Я не уродина, просто смешная», «Семнадцать лет жизни на улице». Сами истории часто были менее яркими, чем заголовки, но это ее не смущало. От заголовков мисс Плосколикая получала одно удовольствие, потому что давно решила, что выглядит нормально. Еще ни один клиент не выразил ни малейшего недовольства ее внешностью.

Хотя мужчины в основном находили ее привлекательной, мисс Плосколикую, надо признать, тянуло далеко не ко всякому. Полное трепетное чувство возникало редко. И всё же страсть вспыхивала даже при виде того, кого она по ошибке принимала за мистера Непристойность или даже за бесцветного инспектора Тюрягу.

Мисс Плосколикая пыталась скрасить неудовлетворенность, постоянно переезжая с места на место. Таким образом она очень хорошо изучила страну, ее неограниченные человеческие ресурсы, величественную природу. Иногда она брала отпуск, путешествовала просто ради развлечения (что также помогало сбить с толку ее преследователей – наставника и просителя). Скопив немного денег, добиралась автостопом или автобусом до Большого каньона, Йосемитского национального парка или Карлсбадских пещер. Однажды провела две недели в маленькой хижине в Озарке, просматривая старые выпуски The Saturday Evening Post, спала по двенадцать часов в сутки и уступала ухаживаниям Джорджа, владельца ближайшего мотеля Friendly Ed.

Она знала, что другая работа требует меньше усилий, разве что суеты больше. Телефонисткам, продавщицам торговой компании J. C. Penney или официанткам приходится легче, чем ей. Дело не только в риске подхватить болезнь, но и в постоянной нагрузке на ноги: приходится подолгу стоять или, что еще хуже, ходить. Ноги отекают, и трудно подобрать красивые туфли на каблуке, чтоб не натирать мозоли. И тем не менее она не променяла бы свою жизнь ни на какую другую. Ведь она получила душевный покой и жизненную силу, которых раньше не знала. Бывшая домохозяйка из пригорода с тремя детьми, двое из которых школьного возраста, частенько терялась в повседневных заботах, зато теперь всегда была в движении и полна энергии. Сила секса, даже обретенная в зрелом возрасте, поистине творит чудеса.

Мисс Плосколикая стала настолько энергичной, что, вновь столкнувшись с мистером Непристойность и инспектором Тюрягой одновременно на пустынной улице, окаймленной товарными складами, в северной части Чикаго, позвонила в полицию и добилась их ареста за домогательство. На самом деле до этого еще не дошло. Мистер Непристойность с моноклем, одетый в парку, вельветовые брюки и высокие резиновые сапоги, вел инспектора на поводке. «Пожалуй, такие отношения ненормальны», – подумала она.

Чикагская полиция не отличается ни мужеством, ни неподкупностью, но, похоже, их нисколько не смутила странная пара, которую мисс Плосколикая поручила их заботам.

– Бьюсь об заклад, это не последний раз, – размышляла вслух мисс Плосколикая, покидая участок, после того как сомнительную пару увели в камеру. К беспокойству в голосе примешивались тоскливые нотки.

В течение следующих пяти лет мистер Непристойность и инспектор поодиночке, изредка вместе, обращались к мисс Плосколикой не менее ста семидесяти четырех раз: звонили по телефону, посылали телеграммы, посещали лично. Частенько ставили ее в неловкое положение. Но постепенно она стала относиться к ним снисходительно и слегка встревоженно. Неужели они никогда не сдадутся? Неужели не знают, что такое отказ? Неужели у них совсем нет гордости?

Как-то раз, обедая в закусочной на окраине Талсы (штат Оклахома), мисс Плосколикая наконец-то влюбилась, впервые в жизни. В моряка по имени Артур. Он сидел рядом с ней за стойкой, обхватив ногами барный стул, и уплетал три гамбургера с кетчупом и приправами. Мисс Плосколикой хотелось протянуть руку и коснуться его гладкой, здоровой щеки. В ухо, то подстрекая, то предостерегая, хрипло шептали духи Уоррена Г. Гардинга[53] и Джона Ф. Кеннеди. Артур был чем-то похож на Джима. Что-то такое было в глазах, в форме головы, в том, как вились на затылке волосы. «Осторожно!» – кричали духи. «Но он не Джим, – сказала себе мисс Плосколикая. – И я давно не прежняя».

Он настоящий мужчина, вот в чем сходство, после нескольких ночей в неустанных объятиях Артура заметила мисс Плосколикая.

Как и Джима, его не интересовало сексуальное разнообразие.

«А кому это надо? – сказала она себе, сурово подавляя воспоминания о непредсказуемом мистере Непристойность. – Главное – он меня любит. И, фигурально выражаясь, не будет на меня давить, как Джим, потому что теперь я знаю, чего хочу».

Они с Артуром поехали в Сан-Диего, где расписались и сняли в районе Магнолия Армс комнату с кухней, хотя мисс Плосколикая готовить не любила. Когда Артур отсутствовал – а он регулярно уходил на несколько недель в плавание, – она питалась холодными консервированными равиоли, сардинами и пряной ветчиной. Утром, спустившись за почтой, она шла в местный боулинг-клуб, днем там играли в бинго. Стоит ли говорить, что она была верна Артуру, подтверждая верность тем, что носила мокасины и белые носки по неуклюжей моде школьных лет. Артур, возвращаясь домой, был таким же ласковым, как и всегда.

– Лора, детка, – кричал он, врываясь в дверь, и его загорелое лицо сияло. – Боже, как я соскучился по моей малышке! Боже, боже, боже!

Мальчишку в Артуре мисс Плосколикая любила даже больше, чем любовника. Раздевая его по возвращении, она в первую очередь смотрела, нет ли у него новых татуировок. Такая у них была игра. На предплечьях и бицепсах Артура уже красовались разные рисунки. Теперь они появлялись в менее очевидных местах. Он с визгом падал на кровать, боясь щекотки (еще одна его прелесть), а мисс Плосколикая осматривала подмышки, пупок, складки в паху и другие потайные уголки.

– Ох, погоди, доберусь я до тебя! – с притворной свирепостью бормотал он в перерывах между приступами смеха.

Мисс Плосколикая настаивала на этих тщательных поисках. Игра была приятной частью их любви. С Артуром мисс Плосколикая была счастлива и начала забывать прежнюю жизнь.

Хотя без напоминаний не обошлось. Однажды вечером Артур был в порту со своими дружками. В такие вечера мисс Плосколикая никогда не просила взять ее с собой, зато потом расспрашивала, как всё прошло.

– Да знаешь, – признался он в тот вечер, – много пили. И бегали за девчонками. Мне, конечно, не интересны другие, когда дома меня ждет моя малышка. Ну поболтал с двумя смешными ребятами в «Синей звезде»

– Что за ребята?

– Кто их знает. – Он засмеялся, ударив себя в грудь. – Чуднее я не встречал, милая. У одного был монокль и какой-то нелепый костюм, будто он англичанин или вроде этих, игроков в поло. Такой заносчивый. Фу-ты ну-ты. Но другой очень дружелюбный. Расспрашивал меня. Я рассказал им о том, какая у меня чудесная жена.

Он одобрительно причмокнул, потом поцеловал ее в шею.

– Артур! – пронзительно вскрикнула мисс Плосколикая. – Держись подальше от этих двоих. Не задавай вопросов. Просто держись от них подальше. Обещай! Слышишь?

– Ладно, ладно, ладно.

Артур упал духом. Он не привык, чтобы жена его отчитывала. Ему редко приходили в голову злые мысли, но эту он не сумел удержать при себе.

– Ясное дело. Я знаю, у тебя было бурное прошлое…

– Артур!

– Прости. – Он поцеловал ее. – Давай забудем об этом. Посмотрим телевизор – и в постель, а?

Всю ночь мисс Плосколикая не могла избавиться от подозрения, что мистер Непристойность с инспектором заглядывают в окна и наблюдают за их любовью. Прямо-таки хотелось встать и проверить. Но она боялась насторожить Артура: его потенция могла и не пережить такого, тем более после пива.

На рассвете, когда Артур свернулся калачиком на краю кровати, мисс Плосколикая вышла на улицу. Всё было так, как она и предполагала. Ее преследователи беззаботно сидели на обочине у автобусной остановки.

– Я думала, вы ненавидите друг друга, – раздраженно заметила она.

– Мы помирились, – ответил инспектор. – Объединили усилия.

– Не обращай на него внимания, – насмешливо произнес знакомым властным голосом мистер Непристойность. – Ты знаешь свое место, дорогая. И оно не рядом с этим… юнцом. – Он выплюнул слово почти с презрением. – Неужели ради этого лилово-красно-зеленого сопляка Артура я спас тебя от Джима и научил всем премудростям? О бог мой, женщина, ты хоть понимаешь, насколько ты взрослее его? А он понимает?

– Мы никогда об этом не говорили, – со слезами на глазах сказала мисс Плосколикая. – Он меня любит.

– Но знает ли он тебя? – не унимался мистер Непристойность. – Знает ли он тебя так, как я?

– Мистер Непристойность… сэр, – вмешался извиняющимся тоном инспектор Тюряга.

– Заткнись, кретин!

– А разве мы не расскажем ей о секретных сведениях, которые я о нем накопал? У меня тут целое досье.

– Какое еще досье? – крикнула она.

– Видишь ли, Лора, – доверительным тоном начал инспектор Тюряга, – твой Артур не всегда был моряком. До этого он был…

– Ах ты, дерьмо! – заорал мистер Непристойность, впервые на памяти мисс Плосколикой теряя свой неповторимый контроль. – Разве ты не понимаешь, что этим ее не вернуть!

– Неважно, – ответила мисс Плосколикая (замешательство мистера Непристойность только укрепило ее сопротивление). – Очернить Артура вам не удастся. Он мне нужен. И я от него не откажусь.

– А когда ему исполнится тридцать? Ты хоть понимаешь, какой будешь старой клячей?

– Неважно, – повторила мисс Плосколикая. – Оставьте меня в покое, оба. Свой долг я исполнила, удовольствие получила. Теперь хочу покоя.

На ярком солнце бриджи мистера Непристойность казались мятыми и нелепыми. Монокль придавал ему невообразимую напыщенность. И где это видано, чтобы в Южной Калифорнии носили шляпу, тем более ранним солнечным утром? Мисс Плосколикая рассмеялась.

Прошло еще несколько месяцев после второго замужества, и мисс Плосколикая в полном расцвете женственности подхватила неизлечимую болезнь. Началось всё по ту сторону границы, в Тихуане, с отравления трупным ядом. Когда она подходила к тележке старого продавца и даже когда жевала тако, лепешки, которые никогда ей особенно не нравились, в уши предостерегающе кричали духи Маргарет Фуллер[54] и Эррола Флинна[55]. Она их не услышала. Предельно внимательная к широкомасштабным проявлениям американского духа, она не воспринимала чисто прямолинейных сигналов. Артур, который голосов не слышал вовсе, ограничился бутылочкой «Пепси».

Через две недели после того, как она слегла на их раскладной диван, несмотря на первоклассную медицинскую помощь, которую предоставила организация моряков, у нее начался бред. Увидев убитого горем мужчину, обмякшего в кресле, она воскликнула:

– Джим, я и не знала, что ты здесь! – Затем слегка неискренне добавила: – Как хорошо, что ты пришел!

Но это был не Джим. Пока она лежала в постели, за ней бесконечными часами преданно ухаживал Артур: приносил судно, готовил бульон и прикладывал влажные салфетки к далеко не рельефному лицу.

И хотя Артур был единственной любовью ее жизни, мисс Плосколикая едва замечала его заботу.

В момент просветления между приступами бреда она пригласила нотариуса и продиктовала завещание. Но Артура не упомянула. Казалось, она не брала настоящее в расчет. С приближением смерти ее разум неожиданно обратился к речам патриотического свойства и мыслям о бывшем муже и детях. В конце жизни мы все возвращаемся к истокам.

Завещание мисс Плосколикой

«Америке. Приветствую тебя, особенно те ипостаси жизни, которые не отличаются красотой: новые банки, шоколадные батончики, автостоянки. Я всегда старалась разглядеть лучшее в тебе и твоих гражданах, которые, несмотря на внешнее дружелюбие и веселый нрав, в душе часто бывают довольно жестокими. Но это неважно. Свою жизнь я посвятила познанию тебя, то есть самой себя. Я такая, какая есть: гражданка этой страны и поклонница ее образа жизни. Пусть мое тело кремируют, а прах развеют вместе с сигаретным пеплом и с недоеденной картошкой (вы же на диете?), что осталась на тарелках.

Национальной ассоциации психического здоровья, радио „Свободная Европа“ (посылающему лучи надежды за железный занавес), Лиге женщин-избирательниц, Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (за ускорение слияния наших великих рас), Национальной конвенции христиан и евреев, девочкам-скаутам Америки, храму бахаи в Чикаго, Университету в Вермонте (колледжу по моему выбору). Я не забыла про клуб „Книга месяца“ и УВИ („Управление временными изменениями“). Правда, им моя помощь не нужна. Всем организациям, которые вносят свой вклад в американский образ жизни, я бы, если б могла, щедро оставила по десять тысяч долларов каждой.

Моим детям, которые теперь уже выросли и наверняка забыли свою заблудшую мать: Джиму-младшему, Мэри и маленькому Уильяму я оставляю материнское благословение и аквариум, который моя мать верно хранила для меня (по крайней мере, обещала) с тех пор, как я ушла из дома и вышла замуж за вашего отца, если рыбки не сдохли.

Бывшему мужу Джиму, в надежде, что он меня давно простил, оставляю полисы, полностью оплаченные страховой компанией.

Инспектору Тюряге. Мое презрение. Оно ни в коей мере не касается других полицейских и детективов.

Мистеру Непристойность – неблагодарность, которую он заслуживает в полной мере.

(Подписано): Лора Плосколикая Джонсон Андерсон».

Андерсон – фамилия Артура.

У крематория «Пришел махом, ушел прахом» на бульваре Лас-Мадринас собралась толпа скорбящих. Артур, озадаченный неожиданным наплывом гостей, незаметно вышел через боковую дверь и вернулся с коробкой сахарных рожков и четырьмя галлонами ванильного мороженого. Он наполнял рожки мороженым по три штуки за раз и оделял пришедших. В толпе гостей шнырял фотограф. Увидев, что их снимают, несколько скорбящих спрятали мороженое.

Среди присутствующих на похоронах выделялся несколько удрученный человек с моноклем, которого сопровождал дородный мужчина в мятой шляпе пирожком.

– Какая утрата, – бормотал человек с моноклем. – Какая, черт побери, утрата!

Когда Артур предложил ему рожок с мороженым, он надменно отмахнулся и гордо вышел из комнаты. Его компаньон, выхватив из рук Артура рожок с подтаявшим мороженым, ринулся вслед за боссом.

– Ублюдки, что за манеры! – шептались в толпе родственники Артура, которые женитьбы его не одобряли, но на похороны явились.

В глубине траурного зала в одиночестве, держа в руке большой желтый платок, плакал крепкий мужчина с седеющими висками.

Перед началом кремации рыдающий мужчина шатаясь подошел к ограждению и схватил Артура за ворот рубашки.

– Я Джим Джонсон, ее первый муж. Это ее платок. – Его слова прерывались всхлипами и заглушались носовым платком. Вскоре он окончательно потерял самообладание. – Ты знал, что она любила желтый цвет?

– Нет, – грустно ответил Артур.

Может, Артуру было бы не так грустно, знай он, что любовь к желтому цвету была такой особенностью мисс Плосколикой, о которой не догадывался даже мистер Непристойность при всей его утонченности и наблюдательности.

Мужественным жестом, полным нежности, Артур обнял Джима. Вместе они молча стояли на коленях, пока тело не исчезло в огне. С небес одобрительно наблюдала за происходящим мисс Плосколикая. Да простится ей, если она немного позлорадствовала. Вряд ли кто-либо знает о нас всё до мелочей. Но кого из нас любили так сильно?

Вдохни поглубже. Ничего пока не делай, ты не готова. Когда будешь готова? Никогда…

Значит, пора начинать.

Не начинай, даже не думай, это слишком трудно. Нет, слишком легко.

Дай-ка мне начать, оно и так уже началось, теперь придется догонять.

Да не так, глупышка. Ишь, примостилась на краешке стула, кто ж так начинает? Сядь как следует.

Не расхолаживай меня, разве ты не видишь, что я уже завелась? Дышу глубоко, настроение приподнятое… орудия труда наготове. Ручка, карандаш, пишущая машинка, компьютер?

Тебе ничего не стоит всё испортить, сама знаешь. Такие дела требуют времени. Нужно подготовить почву. Остальные уже навострились, ждут твоего появления.

Ты хочешь сказать, вторжения. Требований, просьб.

Имеешь право, я это признаю. Дыши глубже.

Право дышать? Спасибо. Как насчет моего права истечь кровью? Не останавливая кровотечения, не перевязывая. Дай попробую. Просто не обращай внимания.

Действие первое. Картина вторая. Нахмуря лоб, вытирая вспотевшие ладони, Татьяна садится в спальне за стол писать письмо Онегину. После приветствия задумывается. Что дальше? В конце концов, виделись они лишь один раз, внизу, несколько дней назад, и хоть она не отрывала от него взгляда из укромного наблюдательного пункта у подоконника в оранжерее, однако едва поднимала глаза выше блестящих пуговиц сюртука. Она вся горит: ей не терпится высказаться. Она просит няню приготовить чай. К чаю няня приносит пирожки со сладкой начинкой. Татьяна хмурится и снова садится за письмо. Она рисует в пространстве образ Онегина; он тает, тускнеет, отдаляется. Ее томит невысказанное признание в любви. Она начинает петь.

Ветер гремит ставнями, и скрипучее гусиное перо Евгения быстро порхает по бумаге, будто рыбка машет плавником.

«Дражайший батюшка, давно я хотел высказаться пред Вами, да не отваживался. Может, наберусь смелости написать. Хоть в письме побуду храбрым».

Дальше начала дело не идет. Евгений тянет, постоянно откладывает объяснение. Письмо будет очень нудным, обличающим, по крайней мере так ему представляется. Он подбрасывает поленьев в огонь.

Завтра его повесят. А сегодня, после особого ужина его товарищи в соседних камерах всю ночь будут петь гимны и песни о свободе, чтобы его поддержать. Дюмейн сидит на цементном полу камеры три на четыре метра, подтянув колени с листом бумаги к груди, зажав между тремя изувеченными пальцами левой руки огрызок карандаша, – правая рука сломана, – и медленно, усердно выводит печатными буквами последние слова.

«Когда ты будешь читать это письмо, я уже уйду из мира живых. Мужайся. Я спокоен. Мбангели и я верим, что наша жертва не напрасна. Не оплакивай меня слишком долго. Выходи замуж. Я так хочу. Утешь бабушку. Поцелуй за меня детей».

В письме куда больше слов, нацарапанных кривыми печатными буквами, но вот основные моменты. Письмо заканчивается так: «P. S.: Дорогая дочурка, помни, что папа любит тебя и хочет, чтобы ты выросла похожей на маму. Дорогой сынок, позаботься о маме, она нуждается в твоей помощи, хорошо учись, пока не займешь достойное место в нашей справедливой борьбе».

Подумать только, все эти простодушные письма она набросала между делом, между мучительно медленным сочинением замысловатых серьезных романов и эссе, которыми прославилась. А теперь вышел двухтомник писем, который называют настоящей жемчужиной ее творчества. Очаровывает не только ее вдохновенная речь, всех трогает идиллический портрет любящей семьи, из которой она вышла. Неужели такие дружные семьи до сих пор существуют? Это в наше-то время?

Никто не знает о полных горечи письмах к сестре, которые вдовец сжег на барбекю. Мир устал от разочарований, от грязных разоблачений, мир изголодался по образчикам чистоты. Наш мир. Никто, как он, ее муж, больше не узнает о ее героическом сопротивлении ужасной болезни в последние месяцы, когда опухоль мозга лишила ее речи и он стал писать письма вместо нее, от ее имени, так, как написала бы она. Теперь он охраняет ее репутацию, видит ее работу изнутри, чего она не допускала, пока была жива. Он будет столь же требователен, как она. Какому-то не очень известному профессору вздумалось написать ее биографию; он еще не решил, стоит ли с ним сотрудничать. Корреспондент газеты с Дальнего Востока пишет ему слезливое письмо о «невосполнимой утрате для литературы». Он отвечает, завязывается переписка. Вдруг это ее давний любовник?

Из Гонконга приходит связка ее писем, шестьдесят восемь конвертов, перевязанных красным шнурком. Он их читает. Она ли это? Удар под дых: такой он ее не знал.

Действие первое. Картина вторая. Татьяна залпом выпивает принесенный няней чай и, запустив левую руку в вырез, растирает большим пальцем прелестное плечо. Письмо только начато. Казалось бы, достаточно самозабвенно излить душу, но нет, ей хочется получить ответ.

«Ты на меня даже не взглянул», – упрекает она на первой странице. И в середине второй: «Хочу спросить, думаешь ли ты когда-нибудь обо мне». Потом заливается слезами и (не в поэме и не в опере, нет, в жизни) начинает писать заново. В опере ее захлестывает чувство и несет до финала.

А вот и я со своими неизменными чувствами, по крайней мере такими они кажутся, и тут же становится понятно, что всего этого могло бы и не быть. Как и нашего знакомства.

В шестиэтажке, где мне крупно повезло найти квартиру по более или менее стабильной цене, произошел пожар, ничего серьезного. В квартире на пятом этаже наркоман поджег диван, набитый конским волосом. Повалил дым, черный едкий дым, ничего серьезного. Я продрог, выскочив без пальто на улицу, а ты бросала монетки в автомат с газетой Times. Так мы познакомились. Увидев, что я на тебя смотрю, ты спросила о пожаре. Ничего серьезного. Мы прошли мимо пожарных машин, чтобы попить кофе на другой стороне улицы. Это было в январе прошлого года, теперь я спрашиваю серьезно. Почему ты меня бросила? Неужели тебя не обижает его безразличие? Что это за белая бумага у меня на столе? Я хотел написать тебе письмо. Могла бы ты полюбить меня снова, как думаешь? Но нет, наверное, писать не буду.

Письмо, которое так и не отправили, – призрак.

Письмо, которое не дошло до адресата, – еще два типа призраков: то, которое затерялось (на почте), и то, которое вообще не написали, но она уверяет, что написала и что, наверное, оно затерялось (на почте).

Не верьте почте. И тем более отправителю.

Написать, то есть изложить на бумаге – всё равно что высказать то, что думаешь. Откровенно. Вот почему она тщательно подбирает слова, сочиняя письмо в уме. Но письмо в уме – такое же письмо. Говорят, Артур Шнабель мысленно играл на рояле.

Действие первое. Картина вторая. «Я к вам пишу – чего же боле? – снова начала Татьяна, попадая в тональность. – Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать».

Свеча на столе мерцает. Или это луна, трепещущая луна светит ярче?

– Пора уж, Таня. Засни скорей, – шепчет няня.

– Ах, няня. Ах, ах, ах…

Но она не ищет утешения на груди у старой доброй няни.

– Ну, ну, душа моя.

– Не спится, няня: здесь так душно! Открой окно да сядь ко мне.

Старушка спешит к окну.

– Знобит, ах, няня, мне бы шаль.

Няня в растерянности замирает у окна.

– Ах, няня!

– Давай спою тебе, голубка.

– Нет, няня, это я спою. Девичьим сопрано. Оставь меня, моя милая старая няня. Я стану петь…

В этом письме плохая весть. Даже не знаю, как сказать. Поначалу казалось, всё не так уж плохо. Мы были полны надежд. Положение ухудшилось только к концу. Надеюсь, у тебя хватит мужества это пережить. Мне очень жаль, что именно от меня… и т. д.

Почему люди перестали писать письма. (Об этом много говорят, даже не упоминая телефон.) Люди просто не хотят тратить на письма время, как правило уйму времени, потому что они не уверены в себе. Как только ручка зависает над чистым листом бумаги, они теряются. Бурные мысли отказываются гладко ложиться на бумагу, быстро переходя в голос, отвечающий стандартам… каким стандартам? Сплошные сомнения. Приходится писать начерно.

И потом, письма кажутся такими… однобокими, что ли? И идут долго.

А тут ждешь не дождешься ответа.

Теперь весть еще хуже. По-настоящему плохая и требует чопорного стиля. Он утешает меня в письме так витиевато и официально, что это просто невыносимо.

В отличие от влюбленных или лучших друзей, дети и родители не радуются и не отчаиваются от мысли, что могли бы не встретиться. Им необязательно расставаться, разве что это необходимо.

Евгений приближается к тому, что хочет сказать.

«Батюшка, Вы всегда отличались щедростью и считали, что желаете мне только добра. Я весьма благодарен Вам за ежемесячное содержание, которое Вы мне определили по окончании Кадетского корпуса. Но подобно тому, как Вы всегда поступали согласно своим принципам, я отныне должен поступать согласно своим».

Письмо холодное. Он выбирает стиль полуприкрытой искренности, и письмо превращается в страстное и отчаянное.

«Письма из Гонконга», как прозвал их вдовец, открыли ему глаза на почти десятилетнюю любовную связь, полную изощренного разврата. Ему и в голову не приходило, что у жены были такие склонности. В письмах были красочно описаны их сексуальные отношения, равно как и ее способность доставлять себе полное удовлетворение в разлуке, в любой момент, даже одетой, на публике (за разговором на коктейльной вечеринке, на читке своих произведений), если удавалось незаметно к чему-нибудь прижаться и всего лишь вспомнить о непристойном наслаждении, которое они доставляли друг другу.

И «он»… всегда «он», почтительно упомянутый во всех письмах: «он» и его подкупающая непритязательность, покровительственное асексуальное присутствие, затишья, без которых она не смогла бы творить. Боже! Неужели его супружеский пыл был для нее просто занудством?

Ну, теперь он ему покажет… Отомстить никогда не поздно. Потом напишут: «убийство в состоянии аффекта». Он покупает билет на самолет в Гонконг.

Сорокатрехлетний служащий из Осаки на неисправном реактивном лайнере, который беспорядочно кружит и, теряя высоту, несется к горе, сумел преодолеть слепящую вспышку животного страха и, выдернув лист бумаги из блокнота, как и Дюмейн, пишет прощальное письмо жене и детям. Только у него всего три минуты. Остальные пассажиры кричат или стонут, кто-то молится, упав на колени. А им на головы дождем сыплются свертки, багаж, подушки и одежда. Он зацепился ногами за расположенное перед ним кресло, чтобы его не вынесло в проход. Левой рукой сжимая «дипломат», на котором пишет, он торопливо, но разборчивым почерком велит детям слушаться мать.

Жене сообщает, что ни о чем не жалеет: «Мы жили полнокровной жизнью», – пишет он и просит смириться с его смертью. Когда он ставит подпись, самолет переворачивается вверх дном. Он сует письмо в карман пиджака, вылетает мимо соседа к окну головой вперед и, ударившись, милосердно теряет сознание.

Когда изувеченное тело обнаруживают на заросших кедрами склонах горы вместе с пятью сотнями других жертв, то находят и письмо. Представитель «Японских авиалиний» с покрасневшими глазами доставляет его жене погибшего. Письмо публикуют на первых полосах газет, и вся Япония, как один человек, скорбит, не скрывая слез.

Ее письма так уютно сочетались с одиночеством. Смысл, мотив и оправдание переписке давала разлука.

Вот отрывок одного из ее писем: «Вскоре после этого я прожила месяц на острове с цветущей лавандой, недалеко от побережья Далмации. Я сняла комнату в рыбацком домике и познакомилась с другими туристами, с которыми проводила много времени: мы ныряли с моторной лодки, взятой напрокат, в тени сосен полуострова лакомились жареной скумбрией и свежеиспеченным местным хлебом – лепиньей, в портовом кафе долгими вечерами рассказывали о себе. Первой уехала я, еще до того, как остальные укатили в Хьюстон, Лондон, Мюнхен. Когда пароход отплыл от пристани, я изо всех сил замахала рукой.

– Пишите! – кричала я. – Пишите!

Первым, с кем я снова встретилась весной в Женеве, был юрист из Техаса. Мы с ним часто переписывались.

– Ты так отчаянно кричала «пишите», – поддразнил он меня, – будто мы тебя бросили на произвол судьбы. А на самом деле это ты нас решила оставить и двигаться дальше.

Моя гордость была уязвлена. Больше я ему не писала».

Еще один фрагмент письма мне: «…не сочти, что я тебе не доверяю, отдалилась или отворачиваюсь. Когда боишься одиночества, живется несладко».

С другим адресатом, не со мной, она позволяет себе лиричное тремоло.

«На четырех дромадерах дон Педро д’Альфарубейра объехал весь мир, не уставая им восхищаться. Он осуществил мою давнюю мечту. Будь у меня три дромадера! Или два! Я пишу это, оседлав скакуна. Я путешествую по свету, любуюсь его чудесами. Я всегда об этом мечтала в своей единственной и неповторимой жизни. Но тем не менее мне хочется поддерживать связь. Очень хочу поддерживать. Связь. С тобой. И с тобой».

«Вас, несомненно, обрадует, батюшка, – добавляет Евгений, – что я расплатился с карточными долгами».

Ему хочется выразить сарказм, а может быть, и умиротворить старика.

Зачем ему это, зачем? Неужели он всё еще жаждет отцовского одобрения?

Эту часть, где несостоявшийся поэт доказывает, что он не зря прожил жизнь, нужно исполнять presto, как записку, вызывающую на дуэль.

Между тем еще один пассажир пишет письмо в самолете перед катастрофой – четырнадцатилетняя девочка, возвращающаяся в Токио после веселых выходных в Осаке у тети, которая водила ее на шоу в театр Takarazuka. Она собирается написать тете благодарственное письмо, когда пилот хрипло делает первое объявление. Девочка поднимает ручку, содрогается, потом быстро пишет: «Я боюсь. Боюсь. Помогите. Помогите. Помогите».

Почерк неразборчивый. Ее письмо так и не нашли.

Вот тайник со старыми письмами. Старые листы бумаги… Я пыталась их перечитать. Письма моего бывшего мужа. Мы были женаты семь лет и, поскольку собирались быть вместе всю жизнь, предоставили мне творческий отпуск. Я получила стипендию в Оксфорде, уехала на год учиться, и мы каждый день отправляли друг другу письма в голубых авиаконвертах.

В те давние времена трансатлантической телефонной связью без нужды не пользовались. Жили мы бедно, муж был прижимистым. Я постепенно отдалялась, открыв для себя, что могу прожить и без него. Но всё равно писала каждый вечер. Днем я мысленно сочиняла ему письмо. Понимаешь, я к нему так привыкла. Жила как за каменной стеной. Я даже не ощущала себя отдельной личностью. Что бы я ни увидела, разлучившись с ним хоть на час, первым делом соображала, как бы описать это ему. Мы никогда не расставались больше чем на несколько часов, когда он преподавал, а я училась – мы с жадностью ждали новостей. Бывало, мочевой пузырь давал о себе знать, но я не отрывалась от разговора и с письмом шла в туалет. Возвращаясь в полночь с вечеринок, как в те степенные времена ученые мужи шутя называли заседания, мы не раз сидели в машине, забывая вернуться в квартиру, пока улица не освещалась рассветными лучами солнца. Так увлеченно мы перемывали кости его несносным коллегам. Сколько лет прошло в безумной бесконечной болтовне… С тех пор прошло в три раза больше! Как давно это было! Интересно, хранит ли он мои письма. Или, чтобы оправдаться перед второй женой, бросил их в камин? После развода я целый год просыпалась с дурацкой ухмылкой на лице от удивления и облегчения, что я ему больше не жена.

С тех пор я ни с кем не жила как за каменной стеной. На черта нужны эти стены.

Его письма я не перечитываю. Не могу. Но мне необходимо знать, что они в целости, в обувной коробке на дне шкафа. Они часть моей жизни, ушедшей жизни.

Действие первое. Картина вторая. «Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья я никогда не знала б вас, не знала б горького мученья. Души неопытной волненья смирив со временем (как знать?), по сердцу я нашла бы друга, была бы верная супруга и добродетельная мать».

Чувство Татьяны несомненно. Но как чувство одного человека зажигает такое же в другом? Каковы законы воспламенения? Она может говорить лишь о своем чувстве, высказывать то, что ощущает, начитавшись плаксивых эпистолярных романов о любви.

О неповторимости. «Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете, то воля неба: я твоя; вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой; я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой…» Обещания, клятвы… Разве горячность, с которой мы их произносим, не свидетельствует о том, что есть противоположная сила, забвение? Непреодолимая сила забвения необходима, чтобы закрыть двери и окна сознания и освободить место новому.

Татьяна откидывается на спинку кресла, дрожа протягивает руку к вспотевшему лбу. В беспечном детстве, проведенном среди серебристых берез, ничто не подготовило ее к внезапному сужению мира. Она тщетно пытается представить образы милой сестры, славных, раздобревших папеньки с маменькой. Весь мир сократился до мрачного беспокойного лица Евгения.

Тогда долой прошлое! Пусть оно растает под светом бледной луны, испарится как тонкие нотки парфюма. Без забвения невозможны ни счастье, ни радость, ни надежда, ни гордость, ни настоящее. Без забвения нет ни отчаяния, ни тревоги, ни унижения, ни тоски, ни будущего.

Другие мольбы о любви, другие виды неуверенности.

Когда я впервые тебя увидел, ты была в полосатой блузке, полотняных брюках, сандалиях и с белым шарфом на шее. В твоих волосах играло солнце. Я сидел за столиком на террасе кафе с видом на Пьяцца-дель-Пополо и смотрел, как ты подходишь. Я даже не подумал о том, что ты красива. Весело рассказывая о том, как ты провела ночь в кутузке в наказание за порванную на глазах у полицейского штрафную квитанцию, которую тебе выписали за превышение скорости, ты села и заказала лимонный шербет. Увидев тебя, я подумал: если сей же час не признаюсь в любви, я пропал. Но не признался. Вместо этого собираюсь написать письмо. Робость одолела.

Теперь, когда я понимаю, что ты красавица, твой образ не выходит у меня из головы. Словно со стереоэкрана меня преследуют твои глаза. Мне не хочется банально говорить, что ты красива. Нужно придумать что-то другое. Обычай и мое пристрастное сердце требуют, чтобы я тебе льстил. Выпрашивал ответное чувство. А у меня в голове лишь благословенные слова: люблю, люблю, люблю.

Я получила письмо от близкого друга и не открывала его неделю. Оно так и лежало на тумбочке, тихо тлея. А конверт с именем знакомого охотно вскрыла, поднимаясь по лестнице, уверенная, что письмо внутри не потревожит меня и не расстроит.

Должен признаться, что пишу очень мелким почерком, таким мелким, что его вроде бы и не разобрать, однако это не так. Говорят, такой почерк выражает нежелание быть узнанным, стремление избежать лишних знакомств. Однако я хочу, чтобы ты меня знала, дорогая, потому и пишу тебе. Любовь моя, сегодня утром я получил твое чудесное письмо (напечатанное на машинке) и спешу с ответом. Пожалуйста, пиши еще.

Ты не представляешь, сколько на это уходит сил… Вот что это значит. В своей берлоге, у грязного окна, пропускающего скудный свет, я сижу за кухонным столом, размышляя, что бы тебе написать. А вместе с тем то смахиваю ладонью пыль с пишущей машинки, то верчу прядь волос, трогаю подбородок, провожу рукой по глазам, потираю нос, отбрасываю локон со лба, словно моя задача именно в этом, а не в том, чтобы заполнить лист бумаги, вставленный в машинку. Может, у меня и не получится тебе написать, но совсем не попробовать – значит потерпеть неудачу.

Из Германии приходит конверт с черной каймой – официальное сообщение о смерти дорогого друга, о которой я уже узнала из разговора по телефону неделю назад. Насколько было бы легче вскрывать почту, если б основные сообщения имели кодовую окраску конвертов. Черная кайма – смерть. (Кристоф умер в возрасте сорока девяти лет от второго инфаркта.)

Красная – любовь. Синяя – тоска. Желтая – ярость. А конверт оттенка, некогда известного как «пыльная роза», наверное, возвещал бы добрые чувства? Хотя я уж и забыла, что существуют письма как символ чистой доброты.

Здравствуй, привет, как ты, как поживаешь, спасибо, хорошо, а ты, а он…

А ты, дорогой?

Действие первое. Картина вторая. Дрожа, вздыхая, Татьяна пишет письмо, усеянное ошибками во французском. (Она взволнована.) Прислушивается к себе, к своим словам. И к трели соловья. (Я говорила, что в саду поет соловей?) Занимается рассвет, но без мерцающей свечи пока не обойтись. Татьяна поет о любви. Или, лучше сказать, партию Татьяны исполняет оперная певица. Хотя Татьяна очень молода, роль частенько достается зрелым дивам, уже не способным на идеальное исполнение. Голос должен течь плавно. А когда фразировка тяжелеет, мелодия не плывет и не порхает – она то застревает, то вываливается наружу. Нам повезло: исполнение на высоте. Мелодия парит. Татьяна пишет. И поет.

Письма от тебя нет – это невыносимо, и я запираюсь в четырех стенах. Неужели я когда-то была беззаботной хохотушкой? Теперь за мной тянется длинная тень, от которой чахнет под ногами трава.

Я сижу взаперти, ожидая твой ответ. Вот уж не думала, не гадала, что мое добровольное затворничество обернется долгосрочным заключением. Иногда заснуть удается лишь поздним утром или после полудня, когда доставят почту. Дневной сон, по словам узников, помогает скоротать срок. Твое письмо придет. Непременно.

Я пишу твое имя. Два слога. Два гласных звука. Оно придает тебе солидности, значимости. Ты прилег в уголке, заснул, а окликнут – сразу проснешься. Твое имя. Тебя не могли назвать иначе. В этом имени твоя суть, пристрастия, смак. Назови тебя по-другому, и ты исчезнешь. Я пишу твое имя.

«Друг мой! Милый друг! Кроме Вас, у меня никого не осталось, моя единственная надежда и опора. Только Вы меня спасете. Меня тянет к Вам, так хочется побыть рядом, около. Я Вас не потревожу, не стану напрашиваться в гости, не прерву Вашей работы, мне бы только знать, что Вы там, что за стеной комнаты живет человек. Вы. Мне необходимо Ваше тепло. Я разбит! Сломлен! Изможден! После такого кошмарного года молю: приютите, спрячьте под крыло! Не могли бы Вы найти мне комнату? Подойдет любая, только и нужны стол да окно, в которое можно выглянуть и что-нибудь увидеть, не стену. Ну да и стена сгодится, лишь бы Вы были рядом. Только Вы меня спасете, направите, скажете, что делать, как жить. А не одолжите ли денег на билет? Мне ничего не надо. Я ничего у Вас не попрошу. Как окажусь рядом, больше не потревожу, торжественно клянусь. Кто лучше меня понимает Вашу потребность в уединении? Как я восхищаюсь Вашей независимостью, силой воли! И щедрым сердцем. С Вами, моя путеводная звезда, и я стану независимым. Если придется, буду сам готовить. Я привык о себе заботиться, но если в деревне Вы найдете помощника по моему немудреному хозяйству, мне будет легче просто сидеть в комнате, глядя в окно, безмятежно думая о Вас, не смея тревожить. Только к Вам я могу обратиться, только Вы мне нужны. Помните нашу первую встречу, как сияли у нас над головами медные лампы? Вы тогда поняли. Вы всегда меня понимали. Прошу Вас, сотворите чудо! Пусть оно сбудется! Укройте меня! Найдите мне комнату!»

Комната нашлась в соседнем доме, стоявшем на холме над дюнами. Я написала, что из окон видны деревья и простор, где дети у моря запускают воздушных змеев. Мы тоже будем их запускать.

«Почерк сумасшедшего», – сказал друг, которому я показала написанное крупными буквами письмо после смерти написавшего.

Нет, не сумасшедшего, скорее, детский – такими крупными буквами пишет ребенок, двигая не пальцами и кистью, а всей рукой от плеча. «Дорогая мамочка, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ. И БУДУ ЛЮБИТЬ ВСЕГДА».

Я нашла ему комнату. А он так и не приехал.

На рис. 1 в натуральную величину (иллюстрация будет добавлена) и рис. 2 (то же самое изображение, увеличенное) дан образец почерка, который в 1920-е годы использовал Ричард Энтон, очевидно для защиты своих рукописей от нежелательного внимания. Профессор Иоахим Грайхен установил, что большинство текстов – наброски прозаических произведений, которые позже автор переработал и опубликовал. Хотя в 1931 году он вернулся к своему обычному почерку, см. рис. 3 (там же); он имел обыкновение менять размер букв. Например, в личной переписке он часто писал печатными заглавными буквами: «МНЕ НАДО, Я ХОЧУ. МНЕ НАДО, Я ХОЧУ».

Обожаю мягкий климат. Сижу себе у бассейна, отдыхаю. Мои письма словно дневник. Я делюсь своей жизнью с другим. С тобой. Надвигается гроза. Может быть, стоит через описание погоды (или природы) передать терзания души? Когда пишу, я успокаиваюсь. Что-нибудь тихонько напеваю. Дрожу от желания.

Желание молниеносно, да почта работает медленно. Из-за этой медлительности мои письма устаревают, еще не успев попасть на бумагу, и что бы я ни написал, всё не так. Пока я пишу ответ, учитывая все подробности твоего последнего письма, уже существует другое, более позднее, написанное в ответ на последнее полученное от меня, а в нем что-то новое. Я пишу, а уже есть твое письмо, которого я не читал. Бог писем смеется над нами. Наши письма могут разминуться, но руки никогда.

«Как же так: обожаю принимать гостей, а ходить на приемы ненавижу, – размышляла прима. – Получать письма обожаю, даже их читать, но писать – ни боже мой. Советовать обожаю, а получать советы ненавижу и никогда не следую даже самым мудрым».

Иногда в письмо вложена фотография, которую она с удовольствием подписывает. «Ваша… – пишет она. – С наилучшими пожеланиями. Ваш друг. От всей души. С любовью». Да, незнакомым людям на фотографиях, но ведь она их кумир. И, как я уже сказала, совсем чужим она пишет: «С любовью».

Иногда письма пишут для того, чтобы не встречаться. Однако писать придется очень часто – не менее одного, а то и двух писем в день. Если я тебе пишу, мне ни к чему с тобой видеться. Трогать. Касаться языком твоей кожи.

Сначала он пишет в основном о своем удивительном и теперь уже легендарном открытии, о «шестиклассовой» брачной системе на близлежащем острове Мортимер. Он счастлив. Она это чувствует. И она рада за него и говорит ему об этом. Он это понимает и чувствует: она желает ему счастья, чтобы он полностью посвятил себя работе, не отвлекался, не думал о ней и не беспокоился. Переписываясь, он сильнее в нее влюбляется, хочет быть рядом с адресатом, но в Англию не вернется (да и она не могла к нему приехать). Неожиданно письма приходить перестали. Последнее письмо Тревора пришло через месяц после того, как Элизабет получила телеграмму с сообщением, что он умер от малярии. Ему было всего двадцать четыре. Она описывает этот момент скупо, почти без комментариев, оставляя нас – точно так же, как на полвека оставили ее, – в тишине с израненным сердцем и несбывшимися надеждами. А могли бы они жить долго и счастливо?

У меня духу не хватило сообщить ему, что я хочу развестись. Нет-нет, только не в письме. В письмах можно писать о любви. А это подождет до моего возвращения. Он встретил меня в аэропорту, выскочив за барьер на взлетно-посадочную полосу, как только я вышла из самолета. Мы обнялись, забрали чемоданы, дошли до парковки. Уже в машине, прежде чем он вставил ключ в зажигание, я всё сказала. Мы сидели в машине и разговаривали. Поплакали. Конечно, в письме легче сказать «нет», или «никогда», или «хватит». Намного легче, чем в несчастное потемневшее лицо. А сказать «да»? Да.

Действие первое. Картина вторая. Татьяна перечитывает три страницы письма и ставит подпись. Слова перечеркнуты, на бумаге пятна от слез… Ну да ладно, это не школьное сочинение. Пусть остается как есть. Она запечатывает письмо.

Восход. Она дергает шнур колокольчика, вызывая сонную няню, которая думает, что ее чересчур возбудимая любимица проснулась раньше обычного. Татьяна велит старушке послать внука с письмом к соседу. Кому? Кому? Татьяна молча показывает любимое имя на конверте.

А что Евгений? Татьянин Евгений. Бледный стройный угрюмец в дорогих заграничных сапогах, который в гостях вчера вечером едва ль перекинулся с кем-то словом. А его так ждали. Влюбленные всегда воображают предмет сердца одиноким. Но Евгений (Евгеньев Евгений) и впрямь одинок, несчастен, каким и представляет его Татьяна.

Таков Евгений (мой Евгений), который написал дерзкое письмо на шести страницах, разрывая отношения с отцом. Он глух к притязаниям на его сердце и клянется, что отныне оно закрыто для любви. Но потом узнает, что отец умер (успел ли он получить письмо Евгения?), и – здесь моя история присоединяется к общей – возвращается в Петербург на похороны, улаживает дела с наследством, собирается за границу, но тут получает известие о том, что старший брат отца тоже при смерти (и самые властные старики не вечны!). Евгений с осознанием долга едет в захолустье, в дядюшкино поместье, застает родственника уже в гробу и, завершив дела, решает остаться, пока не надоест (вдруг деревенская жизнь возродит его поэтический дар?). Евгений долго пребывает в одиночестве, но после месяца уединения, неблагосклонно принятого местной знатью, нехотя позволяет привезти себя к соседской помещице с двумя дочерьми, на незатейливый семейный ужин в кругу других соседей. Он примечает милую серьезность фигурки у окна и размышляет: «Уж коли влюбиться, то непременно в такую».

Он находит ее печаль… благородной. А когда получает от нее письмо, он тронут, но больше из жалости к ее чистоте и невинности, любви в его воображении уже нет. Вздыхая, он перечитывает письмо: было бы жаль ее обидеть.

К исходу самого длинного дня Татьяниной жизни Евгений поедет к ней, найдет ее в саду и со всей учтивостью объяснит, что испытывает к ней лишь братскую любовь и совсем не создан для брака.

Письма не будет. Татьяна не занимает его мыслей. Он всё выскажет лично.

Как у тебя хватает смелости мне писать, так и у меня хватает смелости читать твое письмо. Я, конечно, не задумываюсь над каждой строкой, но, кажется, понимаю, почему тебе так трудно писать. (Ты ведь сам позволил мне узнать тебя.) А всё потому, что ты пишешь мне каждое письмо, как впервые в жизни.

Евгений не знает, что после разговора в саду Татьяна заболела и чуть не умерла. Со стыда, с горя. Но через два года узнаёт от друга по кадетскому корпусу, что она удачно вышла замуж: еще бы, муж – генерал и порядочный человек, знакомый семьи Евгения, и живут они в Петербурге.

Неужели он об этом забыл, когда еще через два года его пригласили на прием в особняк Гремина в Петербурге? Когда генерал Гремин представил его молодой жене, Евгений сначала не узнал в величавой красавице ранимую серьезную девушку, любовь которой отверг тогда в саду. Она видит, но не смотрит. Ее глаза ни о чем не просят.

Торшеры, канделябры.

Евгений ловит себя на том, что зачастил в особняк Гремина, ищет с нею встреч в опере, на других приемах, но они с Татьяной лишь обмениваются светскими любезностями. Иногда он набрасывает ей на плечи пушистое боа. Она горделиво кивает – что бы это значило? Иногда, казалось, прячет дивное лицо в муфту. Он в смятении признает, что влюблен в нее, несомненно влюблен. Любовь ниспослана небесами. Он понимает это и хочет написать Татьяне. Не в этом ли разгадка тайны его иссушенного сердца? Он смешон… ну и пусть. Однажды он не спит до рассвета, выплескивая на бумагу (четыре листа!) вопль любви. На следующий день пишет еще одно письмо. И еще.

И всё ждет. Ждет ответа.

Что стало с письмом, которое она прислала ему четыре года назад? Он даже не сжег его, не удостоил такой чести. Просто выбросил. Если бы оно сохранилось, то сейчас пряталось бы у него в бумажнике, складывалось и разворачивалось, омывалось бы его слезами.

Прошу вас, напишите мне хоть одно письмо, смиренно молит он в их последнюю встречу. Он застал ее в слезах. Татьяна уже не таится. Она замужем. Назад пути нет. Но по-прежнему влюблена в Евгения.

Он падает к ее ногам. Письма не будет.

Она ничего не забыла. Будущего нет.

Теперь вдохну поглубже. Готовлюсь, готова, нет, пока не решаюсь. Вот суть моей страсти. Она под рукой, в словах.

Включи лампу. Темновато в комнате.

Милый, продолжай писать. Твои письма найдут меня всегда. Пиши мне своим настоящим мелким почерком. Я поднесу письмо к свету. Любовь поможет его разобрать.

Когда моя жизнь стала совершенно невыносимой, я придумал, как ее облегчить. Собрав разные марки японского пластика, имитирующие плоть, волосы, ногти и тому подобное, я сконструировал куклу, похожую на человека. Знакомый инженер-электронщик за приличную плату наделил куклу внутренним механизмом: она умела говорить, есть, работать, ходить и заниматься сексом. Потом я нанял известного художника старой реалистической школы, чтобы создать лицо, похожее на мое: широкий нос, каштановые волосы, морщинки в уголках рта. На это потребовалось двенадцать сеансов. Даже я не смог бы отличить моего двойника от самого себя. Просто мне с особой точки зрения совершенно очевидно, где он, а где я.

Остается только ввести его в курс жизни. Он будет ходить вместо меня на работу и получать похвалу или выговор от моего начальника. Он будет кланяться, расшаркиваться, стараться. Лишь бы приносил зарплату – чек каждую вторую среду. Я выделю ему денег на проезд и обеды, не более, оплачу аренду квартиры и коммунальные услуги, а остальное положу себе в карман. Он будет мужем моей жены: секс по вторникам и субботам, телевизор каждый вечер, здоровая пища, споры о том, как воспитывать детей. (Жена работает и покупает продукты на свою зарплату.) А еще по понедельникам вечером ему придется играть в боулинг с командой из нашего офиса, по пятницам навещать мою мать, каждое утро читать газету, иногда покупать одежду – два комплекта – и ему, и мне. Другие задачи я буду поручать по мере поступления, когда пожелаю от них избавиться, а себе оставлю только то, что доставляет удовольствие.

Что вы говорите? Грандиозный замысел? Почему бы и нет? Сказать по правде, проблемы этого мира решаются только двумя способами: уничтожением и дублированием. В прежние времена выбора не было. Но почему не воспользоваться чудесами современных технологий для личного освобождения? У меня-то выбор есть. И поскольку самоубийство меня не прельщает, я решил изготовить дублера.

В понедельник, прекрасным утром, я настраиваю двойника и, убедившись, что он знает свои обязанности, то есть понимает, как бы вел себя в любой момент я, выпускаю его на свободу.

Звонит будильник. Двойник перекатывается с боку на бок, толкает жену, которая неохотно встает с постели и глушит звонок. Потом напяливает тапки, халат и ковыляет на негнущихся ногах в ванную. Когда она выходит и направляется на кухню, он встает и занимает ее место в ванной: мочится, полощет горло, бреется, возвращается в спальню, достает из шкафа одежду, снова идет в ванную, одевается и присоединяется к семье на кухне. Дети уже за столом. Младшая дочь не доделала вчера домашнее задание, и жена пишет оправдательную записку учителю. Старшая надменно жует холодный тост.

– Доброе утро, папочка, – здороваются они с дублером.

Он чмокает их по очереди в щечку. Завтрак проходит без происшествий – с облегчением вздыхаю я. Никто ничего не заметил. Во мне растет уверенность, что план сработает, и только тут я удивленно сознаю, что опасался обратного: а вдруг произойдет технический сбой, двойник не распознает ситуацию. Но ничего подобного, всё идет как по нотам, даже The New York Times развернута на нужной странице. Уделив зарубежным новостям столько же времени, сколько отвожу им я, он плавно переходит на спортивные.

Двойник целует мою жену, выходит из квартиры, садится в лифт. (Интересно, узнаю́т ли машины своих при встрече?) Он направляется в вестибюль, затем за дверь, на улицу, неторопливо идет по ней – вышел вовремя, спешить некуда, беспокоиться не о чем – и направляется к метро. Уверенный, спокойный, чистый (самолично отмыл его в субботу), он без проблем выполняет стоящие перед ним задачи. Он будет счастлив до тех пор, пока я им доволен. А я буду доволен, пока им довольны другие.

На работе тоже никто ничего странного не замечает. Секретарша здоровается, он в ответ улыбается, как я, потом проходит в мой кабинет, вешает пальто и садится за мой письменный стол. Секретарша приносит ему мою почту. Прочитав ее, он вызывает секретаршу и диктует несколько писем. Далее его ждет кипа неоконченных дел с прошлой пятницы – пора бы разобраться. Он звонит по телефону, назначает в обед встречу с иногородним клиентом. И только тут я замечаю нестыковку: двойник выкурил за утро семь сигарет, я обычно выкуриваю десять – пятнадцать. Но тут я соображаю, что ему-то работа в новинку, и у него не было времени накопить того напряжения, которое после шести лет службы давит на меня. Он и двух мартини за обедом пить не будет, как я, а только один, – и я оказался прав. Но это мелочи, и они ему к чести, если кто-нибудь обратит на них внимание, в чем я лично сомневаюсь. И с иногородним клиентом он ведет себя правильно, может быть, слишком учтиво, но и это я списываю на неопытность. Слава богу, ни одно простое дело не сбило его с толку. За столом он тоже умеет себя вести. Не привередничает, не ковыряет пищу вилкой, а ест с аппетитом. И знает, что следует подписать чек, а не платить кредиткой. У фирмы в этом ресторане свой счет.

Днем проводят совещание по продажам. Вице-президент рассказывает о новой рекламной кампании для Среднего Запада. Двойник выдвигает предложения. Босс одобрительно кивает. Двойник задумчиво постукивает карандашом по длинному столу красного дерева. Я замечаю, что он курит без остановки. Неужели устал? Так быстро? Боже, что за каторжная жизнь у меня была! Не прошло и суток, а даже кукла не выдерживает. Остаток дня проходит без происшествий. Двойник возвращается домой к моим жене и детям, ужинает, нахваливая еду, целый час играет с детьми в «Монополию», смотрит с женой по телику вестерн, купается, делает себе сандвич с ветчиной и ложится спать. Не знаю, что ему снится, но надеюсь, что-нибудь приятное. Если мои похвалы помогут ему спать спокойно, значит, всё в порядке. Честное слово, я очень доволен своим творением.

Так он работает вот уже несколько месяцев. Что можно сказать? Что он стал более компетентным? Но это невозможно. Он и в первый день не сплоховал. В самом начале он был таким же, как и я. Да большего от него и не требуется: работай с удовольствием, не взбрыкивая, не допуская механических сбоев. Жена с ним счастлива, по крайней мере довольна не меньше, чем мной. Дети зовут его «папочка» и выпрашивают карманные деньги. На работе ему по-прежнему доверяют и сослуживцы, и начальник.

Хотя недавно, как раз на прошлой неделе, меня охватило беспокойство. Я говорю о внимании, которое мой двойник оказывает новенькой секретарше, мисс Лав. (Надеюсь, не ее имя будоражит глубины сложного механизма. Подозреваю, что машины всё воспринимают буквально.) Утром, придя на работу, здороваясь, он непременно задерживается у ее стола, на секунду, не более. А ведь раньше и я, и он до сих пор проходили мимо стола, не замедляя шага. И письма диктовать, похоже, стал чаще. С чего бы это? Возросшее рвение на благо фирмы? Вспоминаю, как в самый первый день он выступал на совещании по продажам. Или это желание удержать мисс Лав рядом? Так ли уж необходимы те письма? Могу поклясться, что ему так кажется. Но кто знает, что творится за его внешне спокойным видом. Боюсь даже спросить. Неужели потому, что не хочу узнать худшее? Или опасаюсь того, что он рассердится на меня за вмешательство в его личную жизнь? В любом случае я решил дождаться: пусть расскажет сам.

И однажды ожидания оправдываются: вот они, новости, которых я боялся. В восемь утра двойник загоняет меня в угол душа, откуда я за ним шпионил, пока он брился, восхищаясь тем, что он не забывает время от времени порезаться, как и я. И тут он облегчает душу. Я удивлен тем, насколько сильны его чувства, удивлен и немного завидую. Никогда бы не подумал, что увижу, как плачет кукла. Я пытаюсь его успокоить. Сначала мягко увещеваю, потом строго отчитываю. Бесполезно. Слезы переходят в рыдания. Он, а точнее его страсть, механизм которой мне понять не дано, начинает меня пугать. Я боюсь, что его услышат жена и дети, ринутся в ванную и обнаружат безумное существо, неспособное членораздельно отвечать на вопросы. (А если найдут нас обоих? Тоже не исключено.) Я включаю душ, открываю оба крана умывальника и спускаю в туалете воду, чтобы заглушить ужасные звуки, которые он издает. И всё из-за любви! Вернее, страсти к мисс Лав! Хотя вряд ли он до сих пор с нею словом перемолвился, кроме как по делу. И уж конечно, не переспал с ней, в этом я уверен. Тем не менее он безумно, отчаянно влюблен. Он хочет бросить мою жену. Я объясняю, что это невозможно. Во-первых, у него есть долг и ответственность. Он муж моей жены и отец моих детей. Они от него зависят, его эгоистичный поступок разобьет их сердца. А во-вторых, что ему известно о мисс Лав? Она чуть ли не на десять лет моложе и никогда его особенно не замечала. Скорее всего, у нее есть приятель ее возраста, за которого она собирается замуж.

Двойник и слушать не хочет. Он безутешен. Или мисс Лав будет его, или… здесь он угрожающим жестом показывает, что покончит с собой. Стукнется головой о стену или выпрыгнет из окна, бесповоротно сломав тонкий механизм. Я всерьез встревожен. Вижу, как рушится чудесный план, который принес мне такой прекрасный отдых и покой. Я представляю, как возвращаюсь к работе, занимаюсь сексом с женой, борюсь за место в метро в час пик, смотрю телевизор, шлепаю детей. Если раньше жизнь была для меня невыносимой, можете представить, чем она станет теперь. А что? Если б вы только знали, как я жил последнее время, пока мои обязанности исполнял двойник. Избавившись от всяческих забот, только любопытствуя иногда, как поживает мой двойник, я скатился на самое дно общества. Сплю где придется: в ночлежках, в метро (куда могу попасть только очень поздно ночью), в переулках и подъездах. Я больше не отбираю у двойника зарплату, потому что ничего не хочу покупать. Бреюсь крайне редко. Хожу в рваной и грязной одежде.

По-вашему, картина мрачная? А вот и нет. Нет. Конечно, когда двойник впервые освободил меня от моей жизни, у меня были грандиозные планы пожить чужой. Мне хотелось стать исследователем Арктики, концертирующим пианистом, известной куртизанкой, государственным деятелем. Я представлял себя Александром Великим, Моцартом, Бисмарком, Гретой Гарбо, Элвисом Пресли… Слава богу, воображение позволяет. Я полагал, что, ненадолго прикинувшись этими людьми, разделю лишь их удовольствия, избегая страданий, потому что мог убежать, перевоплотиться, когда захочу. Но эксперимент не удался то ли из-за отсутствия интереса, то ли от усталости, называйте, как хотите. Внезапно обнаружилось, что я устал быть человеком. Не просто устал быть собой, а вообще человеком. За людьми хорошо наблюдать со стороны, а вот дела с ними лучше не иметь: я не люблю с ними разговаривать, радовать их или обижать. Мне даже с куклой разговаривать не хочется. Устал. Стать бы горой, деревом, камнем. Если уж суждено остаться человеком, то жить изгоем. Вполне подойдет. Стало быть, вы понимаете, что ни о саморазрушении куклы, ни о возврате к старой жизни не может быть и речи.

Я продолжаю усиленно его уговаривать. Заставляю вытереть слезы и идти к семье завтракать, обещая продолжить разговор в офисе после того, как он продиктует мисс Лав партию писем. Он соглашается попробовать и появляется за столом с красными глазами, извиняясь за опоздание.

– Простыл, дорогой? – спрашивает жена.

Двойник краснеет и что-то бормочет. Я молюсь, чтобы он поторопился. Иначе снова сломается. Я с тревогой замечаю, что он почти ничего не ест, и даже кофе остается недопитым.

Опечаленный двойник выходит из квартиры, оставив мою жену в недоумении и тревоге. Я вижу, что он ловит такси, а не идет к метро. В офисе я подслушиваю, как он диктует письма, вздыхая после каждого предложения. Мисс Лав тоже это замечает.

– Что такое? Что случилось? – беззаботно спрашивает она.

И тишина… Долгая-долгая. Я высовываюсь из шкафа – и что вижу? Жаркие объятия! Мисс Лав стоит с закрытыми глазами, двойник ласкает ее груди, их губы слились в поцелуе. Двойник замечает меня, выглядывающего из-за двери. Я неистово сигналю, давая понять, что нужно поговорить, что я на его стороне, что помогу.

– Сегодня вечером? – шепчет он, неохотно отпуская восторженную мисс Лав.

– Я тебя обожаю, – шепчет она.

– А я тебя, – говорит он чуть громче. – Мы должны встретиться.

– Сегодня вечером, – шепчет она в ответ. – У меня. Вот адрес.

Еще один поцелуй, и мисс Лав выходит. Я вылезаю из шкафа и запираю дверь кабинета.

– Ну? – говорит кукла. – Любовь или смерть.

– Ладно, – грустно соглашаюсь я. – Больше не буду тебя отговаривать. Девчонка вроде ничего. Смазливенькая. Кто знает, если б она работала здесь в мои времена…

Двойник сердито хмурится, и я не заканчиваю фразы.

– Но дай мне немного времени.

– Что ты собираешься делать? Насколько я понимаю, сделать ты не можешь ничего, – говорит он. – Если ты считаешь, что, встретив любовь, я вернусь к твоей жене и детям…

Я умоляю его дать мне время.

Что я обо всём этом думаю? А вот что: кукла оказалась точно в таком же положении, как когда-то я сам. С чего, собственно, всё и началось. Собственная жизнь ему невыносима. Однако у него больше стремления к настоящей личной жизни, чем когда-то было у меня, и нет желания отстраниться или исчезнуть. Ему просто хочется сменить мою, прямо скажем, не первой свежести жену и пару непоседливых дочек на очаровательную, бездетную мисс Лав. В таком случае мое решение найти себе замену точно так же подойдет и ему. Всё лучше, чем самоубийство. Время, о котором я прошу, нужно мне, чтобы создать еще одного двойника, который останется с женой и детьми и будет ходить на работу, когда первый (вот дурачок, теперь буду звать его так) сбежит с мисс Лав.

В то же утро я занял у него денег, чтобы сходить в турецкие бани и отмыться, потом постричься и побриться в мужском салоне, купить себе костюм, такой же, какой носит он. По его предложению мы обедаем вместе в маленьком ресторанчике в Гринвич-Виллидж, где он не рискует столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Я так и не понял, чего он боится – обедать в одиночку и разговаривать с самим собой или что его увидят в моей компании? Однако и со мной теперь не стыдно показаться. Если нас увидят вдвоем, что может быть обычнее обедающей вместе пары взрослых близнецов мужского пола, одинаково одетых и занятых серьезным разговором. Мы оба заказываем пасту аль бурро и запеченных моллюсков. После третьей рюмки он соглашается с моей точкой зрения. Из уважения к чувствам моей жены, подчеркивает он несколько раз довольно резким тоном, что именно к ее, а не к моим чувствам, он согласен подождать. Только несколько месяцев, не более. Я уточняю, что в это время не настаиваю на том, чтобы он не спал с мисс Лав, только пусть будет осторожен.

Вторую куклу сделать труднее, чем первую. От моих денежных сбережений не осталось ничего. Цены на гуманоидный пластик и другие материалы, оплата инженеру и художнику за год возросли. Хотя начальник стал больше ценить его вклад в дела компании, зарплата, должен заметить, осталась на прежнем уровне. Двойник раздражен тем, что я настаиваю, чтобы художнику, когда тот лепит и раскрашивает лицо, вместо меня позировал он. Но я замечаю, что, если второго двойника снова делать с меня, копия может получиться размытой или блеклой. Я и мой первый двойник, несомненно, отличаемся друг от друга, даже если я этого не вижу. А если между нами существует хоть малейшая разница, мне хочется, чтобы вторая кукла походила на первую. Я даже готов рискнуть: пускай, мол, у второй куклы обнаружится невидимая человеческая страсть, которая украла у меня первую копию.

Наконец вторая кукла готова. Первый двойник, по моему настоянию (и неохотно, поскольку он предпочел бы проводить свободное время с мисс Лав), берет на себя инструктаж и обучение второго, что занимает несколько недель. И вот наступает великий день. В субботу второй двойник внедряется в жизнь первого во время игры в бейсбол, точнее, во время перерыва после седьмого иннинга. Мы договорились, что первый двойник пойдет покупать хот-доги и колу моим жене и детям. Первый выйдет из дома, а с едой и колой вернется уже второй. Тем временем первый сядет в такси – прямо в объятия мисс Лав.

С тех пор прошло девять лет. Второй двойник живет с моей женой примерно так же, не лучше и не хуже, чем когда-то жил я. Старшая дочка учится в колледже, младшая заканчивает школу. У них еще мальчик, ему шесть лет. Они переехали в кооперативную квартиру в Форест-Хилс. Жена оставила работу, а второй двойник стал заместителем вице-президента компании. Первый двойник закончил вечернее отделение колледжа, днем работая официантом. Мисс Лав тоже вернулась в колледж и получила право преподавать. Он теперь востребованный архитектор, а она преподает английский в средней школе имени Джулии Ричман. У них двое детей, мальчик и девочка, и они очень счастливы. Я изредка хожу в гости к обоим двойникам, предварительно приведя себя в порядок, – ну, вы понимаете. Я считаю себя родственником и крестным, иногда дядей их детей. Они не очень рады меня видеть, может, из-за потрепанного вида, но прогнать не отваживаются. Да я надолго и не задерживаюсь, но желаю им только добра и поздравляю себя с тем, что справедливо и ответственно решил проблемы отпущенной мне жалкой короткой жизни.

С какой целью? Посмотреть красоты. Поменять обстановку. Поменять мировосприятие. И… знаешь что?

Что?

Они пока на месте.

Ну-у, им недолго осталось.

Знаю. В том-то и была моя цель. Попрощаться с ними. Как и во всех моих путешествиях: каждый раз еду прощаться.

Черепичные крыши, обшитые досками балконы, рыба в бухте, башенные часы из бронзы, шали сушатся на скалах, тонкий запах олив, закаты под мостом, камень цвета охры. Сады, парки, леса, рощи, каналы, частные, закрытые для посторонних озера, с хижинами, виллами, воротами, садовыми скамейками, беседками, альковами, гротами, эрмитажами, триумфальными арками, часовнями, храмами, мечетями, банкетными павильонами, ротондами, обсерваториями, птичьими вольерами, оранжереями, ледниками, фонтанами, мостиками, лодками, каскадами, банями. Римский амфитеатр, этрусский саркофаг. В каждой деревне на площади – памятник павшим на войне 1914–1918 годов. Военную базу не увидишь. Она где-то за городом и не у автострады.

Предзнаменования. Стену аббатства рассекла по диагонали длинная трещина. Вода прибывает. У мраморного святого нос уже не орлиный.

На этом самом месте. Своеобразный пиетет приводит меня на это место снова и снова. Думаю обо всех, кто здесь побывал. Их имена нацарапаны внизу фрески.

Вандалы!

Да. Такой у них способ бытия.

Самые блистательные произведения рук человеческих принижены, разжалованы в произведения природы. Страшный суд.

Не запрешь ведь всё в музейные витрины.

А разве в твоей стране вообще нет красот?

Нет. Есть. Всё меньше.

А путеводители, карты, расписания, добротная обувь у тебя были?

Путеводители читаю уже после возвращения домой. Мне хочется остаться с…

Со своими непосредственными впечатлениями?

Можно сказать и так.

Но знаменитые места всё же осмотрены. Ты не пренебрегаешь ими из упрямства.

Осмотрены. Относительно добросовестно – я оберегаю свое невежество. Не желаю знать о них больше, чем уже знаю, не желаю привязываться к ним еще сильнее.

А как ты узнаёшь, что и где смотреть?

Верчу свою память, словно колесо рулетки.

А увиденное помнишь?

Обрывочно.

Лишние печали. Не могу любить прошлое, если оно застревает в моей памяти, как в капкане, превращается в сувенир.

Пособия для практических занятий. Греческие урны. Перцемолка «Эйфелева башня». Пивная кружка «Бисмарк». Платок «Неаполитанский залив с Везувием». Пробковый поднос «Давид работы Микеланджело».

Нет-нет, спасибо. Никаких сувениров. Останемся с подлинниками.

Прошлое. Что ж, прошлому всегда присуща некая невыразимость, согласись?

Во всём его первозданном великолепии. Незаменимое наследие всякой культурной женщины.

Соглашусь. Мне, как и тебе, претит идея, что преклонение перед прошлым – своего рода снобизм. Нет, это лишь одна из самых губительных разновидностей неразделенной любви.

Ну, это я иронизирую. Моя любовь ветрена. Чтобы прошлое уцелело, нужна не любовь, а отсутствие выбора.

А еще целые армии состоятельных людей, обездвиженных тщеславием, жадностью, страхом перед скандалами и вдобавок малоэффективным некомфортным транспортом. Женщины с кружевными зонтиками и жемчужными сумочками, мелкие шажки, длинные юбки, робкие взгляды. Мужчины с усами, в цилиндрах, глянцевитые шевелюры с левым пробором, шелковые носки на подвязках. И услужливые лакеи, сапожники, тряпичники, кузнецы, бродячие актеры, типографские мальчики, трубочисты, кружевницы, повитухи, возчики, молочницы, каменотесы, кучера карет, тюремщики и ризничие. Как недавно это было. И всё сплыло. Люди. И пламя их битв, и торжество их побед.

Думаешь, я езжу смотреть на это?

Не на людей. А на их дома, на их красоты. Ты же говоришь, они пока на месте. Хижина, эрмитаж, грот, парк, замок. Вольер в китайском стиле. Усадьба его светлости. Сладостное уединение в сердце его непроходимой чащи.

Чувство счастья меня там не посещало.

А какое посещало?

Чувство жалости, оттого что деревья вырубают.

Значит, твои представления о произведениях природы весьма туманны. Тебя перекормили нервическими, металлическими удовольствиями больших городов.

Мне пришлось, спасовав перед своими страстями, бежать от озер, бежать от лесов, бежать от полей, пульсирующих личинками светлячков, бежать от благоуханных гор.

Провинциальные отмазки. Просто тебе нужны менее уединенные места.

Раньше у меня с уст не сходило: «Ландшафты интересны мне только в связи с людьми. Эх, всё это наполнилось бы жизнью, если б в кого-нибудь влюбиться…» Но чувства, на которые нас вдохновляют люди, тоже, увы, схожи между собой. Чем больше меняются места, обычаи, обстоятельства приключений, тем яснее мы понимаем, что посреди всего этого остаемся неизменны. Я знаю наперед все свои ответные реакции. Знаю все слова, которые вновь произнесу.

Надо было взять с собой меня.

То есть вместо него. Ну да, разумеется, я же не одна ездила. Но мы то и дело ссорились. Ему имя – занудство, мне – вредность.

Говорят. Говорят, путешествие – самое подходящее время для починки сломанной любви.

Либо самое неподходящее. Чувства – как шрапнель, наполовину выковырянная из раны. Мнения. И соперничество мнений. От отчаяния – эротические экзерсисы в гостинице в золотое летнее предвечерье. Заказ еды в номер.

Всё скисло и ничего нельзя было поделать? Тебя ведь переполняли надежды.

Чушь! Это тюрьмы и больницы ломятся от надежд. Но не чартерные авиарейсы, не пятизвездочные отели.

И всё же в твоем сердце что-то шевелилось. Время от времени.

Возможно, виновата усталость. Что-то шевелилось, конечно. Да и сейчас шевелится. Изнутри мои чувства промокли от слез.

А снаружи?

Снаружи они абсолютно сухие. Ну-у, по мере необходимости. Ты даже вообразить не можешь, как это выматывает. Двумембранный орган ностальгии, закачивающий слезы внутрь. И выкачивающий их наружу.

Отличается глубиной и выносливостью.

И разборчивостью. Если всё это удается в себе пробудить.

Я как выжатый лимон. Не все из них красивы, эти красоты. Мне никогда раньше не доводилось видеть столько коренастых купидонов и нескладных граций.

Вот какое-то кафе. В кафе. Сельский священник играет в пинбол. Девятнадцатилетние матросы с красными помпонами глазеют. Старичок с янтарными четками. Внучка хозяина делает уроки за шатким столом. Двое охотников покупают открытки с могучими оленями. Он говорит: «Может, выпьешь кислого местного вина – разбавишь свою вредность, развеешься?»

Мсье Рене говорит: «Мы закрываемся в пять».

Каждая картина. «Под каждой картиной был девиз, продиктованный теми или иными добрыми намерениями. Заметив, что я внимательно рассматриваю эти благородные изображения, он сказал: „Здесь всё натурально“. Фигуры одеты наподобие живых мужчин и женщин, но гораздо красивее. Много света, много мрака, мужчины и женщины, существующие и всё же не существующие».

Стоит ли делать крюк? Туда надо ехать специально! Великолепное собрание. До сих пор сохраняет свою ауру. Навязывается тебе в хорошем смысле.

С каким усердием барон дает пояснения! Его галантные манеры. Он был там неотлучно во время всех бомбежек.

Неизбежная однородность. Либо какое-нибудь поразительное конкретное событие.

Я хочу вернуться в ту антикварную лавку.

«Стрельчатая арка портала – готическая, но центральный неф и боковые крылья…»

Тебе нелегко угодить.

А тебе разве трудно вообразить, что можно путешествовать не ради накопления удовольствий, а ради того, чтобы они стали редкостью?

Пресыщенность – не моя проблема. Как и пиетет.

Нам остается лишь дожидаться очередной кормежки, словно мы животные.

Того гляди простудишься. Выпей вот это.

Я себя прекрасно чувствую. Умоляю, не покупай каталогов. И репродукций открыточного формата. И тельняшек.

Ты только не сердись, но я спрошу… Вы оставили мсье Рене чаевые?

Говори себе пятьдесят раз на дню: я не знаток, не романтический скиталец, не паломник.

Лучше уж ты говори.

«Навеки стала частью духовного богатства человечества».

Переведи мне вот это. Мой разговорник остался в отеле.

И всё же тебе удалось посмотреть то, ради чего затевалось путешествие.

Старая добрая победа удачной расстановки над чисто количественным превосходством.

Но чувство счастья тебя порой посещало. И не только в пику обстоятельствам.

Когда стоишь босиком на мозаичном полу баптистерия. Забираешься выше аркбутанов. Когда тебя озаряет смутное мерцание барочной дароносицы в сгущающейся темноте собора. Лучезарность всего. Безграничная. Сияющая. Несказанное блаженство.

Ты пишешь на открытках «Блаженство» и отправляешь их всем знакомым. Помнишь? Мне тоже такая от тебя пришла.

Помню. Не перебивай. Я парю. Я рыщу. Богоявление. Горячие слезы. Исступление. Не перебивай. Я ласкаю свое исступление, словно яйца смазливого официанта.

Хочешь пробудить во мне ревность.

Не перебивай. Шелк его кожи, игривость его смеха, его манера насвистывать, его рубашка, соблазнительно промокшая. Идем в сарай на задворках ресторана. И я говорю: «Входите, сэр, в это тело. Это тело – ваша крепость, ваш коттедж, ваш охотничий домик, ваша вилла, ваша карета, ваш роскошный лайнер, ваша гостиная, ваша кухня, ваша моторная лодка, ваш садовый сарай…»

И часто ты при нем такое проделываешь?

При нем? В это время он был в отеле, прилег вздремнуть после обеда. Легкий приступ гелиофобии.

В гостинице. Вернувшись в гостиницу, бужу его. У него стоит. Усаживаюсь на его чресла. Соль дела, суть дела, точка опоры. Линии напряженности гравитационного поля. В мире идеального дневного света. Точнее, в мире полдня, где предметы не отбрасывают теней.

Только полумудрец стал бы презирать такие ощущения.

Проворачиваюсь. Я огромное рулевое колесо, которым не управляет рука ни одного человека. Проворачиваюсь…

А другие удовольствия? Те, которые позвали тебя в путь.

«Во всём зримом мире вряд ли найдется еще более яркое настроение/впечатление, чем то, что переживаешь в любом готическом соборе в миг заката».

Удовольствия для глаз. Это потребовалось подчеркнуть особо.

«Глаз не в силах заглянуть дальше этих мерцающих фигур, которые суровыми, торжественными рядами парят над твоей головой в западной части собора, когда их озаряет свет пылающего вечернего солнца».

Возвещая о бесконечности духа и времени.

«Иллюзия огня пронизывает всё, и цветные пятна поют во весь голос, ликуя и рыдая».

Там и впрямь – совершенно другой мир.

Мне попался чудесный старый «Бедекер», с кучей всего, чего нет в «Мишлене». Давай-ка. Давай-ка посмотрим пещеры. Если они открыты.

Давай-ка посмотрим кладбище павших на Первой мировой.

Давай-ка посмотрим регату.

На этом самом месте. Прямо здесь, у озера, он покончил с собой. Вместе со своей невестой. В 1811 году.

Два дня назад, в припортовом ресторане, мне довелось соблазнить официанта.

Он сказал. Он сказал, что его зовут Арриго.

Я тебя люблю. И мое сердце колотится.

Мое тоже.

Главное, что мы вместе прогуливаемся под этой аркадой.

Что мы прогуливаемся. Что мы смотрим. Что здесь красиво.

Практические занятия. Отдай мне этот чемодан, он же тяжелый.

Остерегайся спрашивать себя, лучше ли эти удовольствия прошлогодних. Они никогда не бывают лучше.

Должно быть, еще и поэтому прошлое так соблазнительно. Но ничего, просто дождись, пока «сейчас» не превратится в «тогда». Поймешь, насколько мы были счастливы.

На чувство счастья я вообще не рассчитываю. Ворчание. Я это не в первый раз вижу. Точно знаю: там не протолкнуться. Слишком далеко. Ты едешь так быстро, что я не вижу ничего вокруг. Этот фильм идет только на двух сеансах, в семь и в девять. У них забастовка, я не могу позвонить. Проклятая сиеста, с часу до четырех всё закрыто. Если мы всё привезли сюда в этом чемодане, не понимаю, почему оно не вылезает обратно.

Вскоре тебя перестают раздражать эти мелкие бытовые неудобства. Осознаешь, что здесь тебе живется беззаботно, обязательств ноль. И тогда впервые становится не по себе.

Как у тех протестантов из верхних слоев среднего класса, которые под дезориентирующим влиянием средиземноморского солнца и средиземноморских манер переживают религиозные прозрения, закатывают истерики, получают нервные расстройства. Ты всё еще думаешь об официанте.

Повторяю: я тебя люблю, я тебе доверяю, меня это не смущает.

Вот и плохо, что не смущает. Не хочу таких откровений. Не хочу утолять свое вожделение – наоборот, хочу его растравить. Хочу сопротивляться соблазну меланхолии, душа моя. Знать бы тебе, как сильно я этого хочу.

Тогда брось флиртовать с прошлым, которое выдумали поэты и музейные кураторы. Мы запросто можем позабыть про их старину. Можем покупать их открытки, лакомиться их национальными блюдами, восхищаться их беспечностью в вопросах секса. Когда у них пролетарские праздники, можем ходить на демонстрации и петь «Интернационал», ведь его текст знаем даже мы.

Я себя прекрасно чувствую.

По-моему, это абсолютно безопасно. Подвозить автостопщиков, пить воду из-под крана, пробовать разжиться гашишем на пьяцце, завтракать мидиями, оставлять фотоаппарат в машине, зависать в барах на набережной, рассчитывать, что гостиничный консьерж всё забронирует. Ведь правда безопасно?

Что-то. Неужели ты не чувствуешь, что с этим надо что-то делать?

Неужели у всех стран, кроме нашей, история трагическая?

На этом самом месте. Видишь? Вон мемориальная доска. Между окон.

Видим лишь руины. Вот последствия многолетних, чересчур затяжных неуемных восторгов. А природа, эта шлюха, пособничает. Солнце делает утесы Доломитов непомерно розовыми, луна делает воды лагуны непомерно серебристыми, арка в белой стене непомерно оттеняет синеву небес Греции (или Сицилии).

Руины. Эти руины остались с последней войны.

Антикварное бесстыдство: наше миленькое жилище.

Здесь был монастырь, возведенный по проекту Микеланджело. В 1927 году его перестроили в гостиницу. Не жди от местных бережного отношения к красотам.

Я и не жду.

Говорят. Говорят, что канал скоро засыплют, чтобы проложить на его месте шоссе, что часовню в стиле рококо, выстроенную герцогиней, продадут кувейтскому шейху, что на этом обрывистом берегу с сосновой рощей построят кондоминиум, в рыбацкой деревне откроют бутик, а в гетто организуют светомузыкальные шоу. Всё исчезает на глазах. Международный комитет. Попытки сохранить. Под патронажем Его Превосходительства и Достопочтенного. Исчезает на глазах. Тебе придется поспешить.

Ах, мне придется поспешить?

Тогда предоставь всё это его судьбе. Жизнь – не гонка.

Либо всё же она самая.

Как раньше. Правда, жалко, что меню больше не пишут, как раньше, от руки, лиловыми чернилами? Что в гостинице нельзя, как раньше, выставить вечером свою обувь в коридор? Помнишь. Купюры огромные как простыни, такие у них были до девальвации. В прошлый раз. Согласись, в прошлый раз машин было не так много?

Как тебе удалось это вынести?

Легче, чем кажется. Главное – иметь воображение, подобное столпу огненному. И сердце, подобное столпу соляному.

И ты хочешь разорвать узы.

Верно.

Лотова жена!

Но его любовница.

Вот я и говорю. Вот я и говорю: надо было взять с собой меня.

Еще немножечко. Еще немножечко побыть в базилике. В саду позади гостевого дома. На рынке пряностей. Поваляться в постели в самый разгар золотистого предвечерья.

Всё оттого. Всё оттого, что нефтехимические заводы в окрестностях дымят. Всё оттого, что в музеях не хватает охранников.

«Две группы скульптур, одна изображает праведный труд, другая – безудержный блуд».

Ты вообще замечаешь, как выросли цены? Жуткая инфляция. Не пойму, как здешние выкручиваются. Снимать квартиру лишь ненамного дешевле, чем у нас, а зарплаты вдвое ниже.

«Слева от основной дороги имеется вход в „Гробницу с рельефами“ (она же „Томба Белла“). На стенах вокруг ниш и на пилястрах изображены на раскрашенных гипсовых рельефах любимые вещи усопших и домашняя утварь: собаки, шлемы, мечи, гамаши, щиты, мешки заплечные и мешки для провизии, миски, кувшин, ложе, клещи, пила, ножи, кухонная посуда и прочие принадлежности, мотки веревки и т. п.».

Не сомневаюсь. Не сомневаюсь: она проститутка. Глянь на ее туфли. Не сомневаюсь: сегодня вечером в соборе будет концерт. К тому ж они так сказали. Три звезды, не сомневаюсь, они сказали: «Три звезды».

На этом самом месте. Вот здесь снимали сцену того самого фильма.

Ни капли не испакощено. Просто поразительно. У меня были худшие предчувствия.

Здесь дают мулов напрокат.

Разумеется. Каждому гражданину страны, получающему зарплату, положены пять недель оплачиваемого отпуска.

Женщины так быстро старятся.

Добры. Министерство туризма второе лето подряд проводит кампанию «Будьте добры». В стране, где на каждом шагу обломки чудес света разбросаны как попало.

Тут написано. Тут написано: закрыто на реставрацию. Тут написано: здесь больше нельзя купаться.

Токсичные отходы.

Так они сказали.

Мне всё равно. Идем-ка. Вода теплая, почти как на Карибах.

Хочу тебя, чувствую тебя. Оближи мне шею. Сними плавки. Дай-ка я…

Давай-ка. Давай-ка вернемся в гостиницу.

«Работа с пространством в архитектуре и живописи маньеризма обнажает этот переход от „закрытого“ миропорядка Ренессанса к „открытости“, „развязности“ и аберрантным движениям во вселенной маньеристов».

Что ты мне пытаешься этим сказать?

«Гармоничность, ясность и логическая связность мировоззрения Ренессанса – свойства, неотделимо присущие симметричным внутренним дворам итальянских палаццо».

Не стану приводить доказательств – не желаю льстить своему интеллекту.

Не хочешь смотреть на картину, смотри на меня.

Видишь табличку? На лодке нам туда нельзя. Мы приближаемся к базе атомных субмарин.

Пресса сообщает. Пресса сообщает о пяти случаях холеры.

Эту пьяццу прозвали «сценой для героев».

По вечерам намного прохладнее. Обязательно надень свитер.

Только благодаря летнему музыкальному фестивалю. Видели бы вы, каково тут зимой. Царство мертвых.

Суд будет на следующей неделе, вот они и выходят на демонстрации. Вон транспарант, разве не видишь? И песню тоже послушай внимательно.

Лучше не надо. Не сомневаюсь, цены там грабительские.

Они так сказали. Акулы – кажется, они так и сказали.

Только не на алискафо[56]. Я знаю, на нем быстрее, но меня укачает.

«Солнце стояло в зените, и повсюду было чересчур жарко для нас, так что мы ретировались в тенистый внутренний двор». Не могу назвать свое чувство к нему любовью. Но в определенный момент физического переутомления…

Игрушка твоих настроений.

Порой – удовлетворенность. Даже блаженство.

Что-то не похоже. Похоже на попытки смаковать через силу.

Возможно. В некрополе моя рассудительность дала слабину.

Пресса сообщает. На севере бушует гражданская война. Лидер Освободительного фронта всё еще в эмиграции. По слухам, у диктатора случился инсульт. Но с виду всё абсолютно…

Спокойно?

Да, наверное… спокойно.

На этом самом месте. На этом месте расстреляли триста студентов.

Мне лучше пойти с тобой. Тебе придется торговаться.

Еда начинает мне нравиться. Со временем привыкаешь. А тебе?

На самых ранних картинах техника кьяроскуро полностью отсутствует.

Здесь я себя прекрасно чувствую. Смотреть почти нечего.

«Под лепным украшением – невысокие лиственные деревья, с которых свисают венки, ленты и различные предметы, в промежутках между деревьями – фигуры танцующих мужчин. Один, лежа на земле, играет на двойной флейте».

Фотоаппараты. Женщинам не нравится, когда их фотографируют.

Возможно, нам понадобится гид.

Это книга о сокровищах, выкопанных из земли. О картинах, изделиях из бронзы, светильниках.

Вот тюрьма, где пытают заподозренных в политических преступлениях. Terror incognita.

Весь облеплен мухами. Бедный ребенок. Видишь?

Предзнаменования. Вчера вырубилось электричество. Сегодня утром на монументе появились новые граффити. В полдень на бульваре грохочут танки. Говорят. Говорят, радар в аэропорту уже семьдесят два часа не действует.

Говорят, диктатор оправился от сердечного приступа.

Нет, бутилированную воду. Тут люди покрепче нас. Растительность совершенно другая.

А как здесь обходятся с женщинами! Как с вьючными животными. Они волочат мешки на лазурные холмы, где…

Тут строят горнолыжный курорт.

Лепрозорий поэтапно закрывают.

Смотри ему в лицо. Он пытается с тобой поговорить.

Мы, конечно, могли бы жить здесь, мы здесь – привилегированные. Не то что в нашей стране. Я даже готова мириться с тем, что меня обворуют.

«Солнце стояло в зените, и повсюду было чересчур жарко для нас, поэтому мы ретировались в тенистый оазис».

Иногда во мне рождалась любовь к нему. И всё же, в определенный миг умственного переутомления…

Игрушка твоих настроений.

Моих неустрашимых ласк. Моего грубого молчания.

Твои попытки загладить ошибку.

Нет, мои попытки выпутаться из бедственного положения.

Вот я и говорю: надо было взять с собой меня.

Вышло бы то же самое. С того момента я продолжила путешествие в одиночку. Я бы и тебя бросила.

Утро отъезда. Всё собрано в дорогу. Солнце встает над самым величественным из заливов (в Неаполе, Рио или Гонконге).

Но ты могла бы принять решение, что останешься. Передоговориться. Тогда тебе показалось бы, что ты свободна? Или показалось бы, что ты презрительно отвергла что-то невосполнимое?

Мир целиком.

Потому что сейчас период поздний, а не ранний. «В начале весь мир был Америкой»[57].

Далеко ли мы отошли от начала? Когда мы впервые почувствовали рану?

Это незаживающая рана, неодолимая тяга к перемене мест. К переменам в наших местах.

В одной мечети Думьята есть колонна, которая излечит тебя от непоседливости, если лизать ее до тех пор, пока из языка не пойдет кровь. Обязательно до крови.

Какое любопытное слово – wanderlust[58]. Я собралась в путь.

Я уже в пути. С сожалением, с ликованием. В горделивом лирическом настроении. Если что и потеряно, то никак не рай.

Советы. Проходим-проходим, сматываем удочки, не задерживай меня, быстрее всех дойдет тот, кто идет в одиночку. Поднять паруса. Вставай, лежебока. Я сваливаю отсюда. Хватит просиживать задницу. Спи скорей, нам нужна твоя подушка[59].

Она мчится, он волынит.

Если я буду ехать так быстро, то ничего не увижу. Если сброшу скорость…

Всё. …то не успею посмотреть всё на свете до того, как оно исчезнет.

Везде. Мне довелось побывать везде. Мне пока не довелось побывать везде, но в моем списке оно числится.

Край земли. Здесь заканчивается земля, но есть вода, о сердце мое. И соль на моем языке.

Конец света. Это не конец света.

Мне бы давно уйти, но не могу. Каждое утро просыпаюсь с мыслью: сегодня напишу письмо. Нет, лучше пойду к Организатору и лично предупрежу об уходе. Мои доводы обоснованы. Я держу их в голове. Но и его аргументы сильны, хотя я слышал их сотни раз. Между тем, если я невозмутимо стою на своем, у него обвисают щеки, он потеет, наливаются кровью ногти – он то и дело хватается за стол, – старику опасно так напрягаться. Я замолкаю: то ли меня убедили его слова, то ли мне его просто жаль, ведь он слаб здоровьем. Организатор на ладан дышит, а я как-никак его любимец, протеже.

Понятно, что я могу заставить его замолчать, вынудить рассмотреть мою точку зрения.

Предположим, я всё-таки его уговорю или демонстративно выйду из кабинета, оставив его кашлять, шипеть от ярости… это лишь начало моих мытарств. Даже заручившись его согласием, мне придется встретиться лицом к лицу с собратьями.

Для меня страшнее не слова их, а взгляды. Мне ли не знать (я и сам недалеко от них ушел): когда они имеют дело с отступниками, на их лицах поочередно появляются негодование, зависть, презрение, скорбь, безразличие. И никакие заслуги не оградят меня от их упреков. Как же им не возмутиться, если я их брошу? Почему я имею право вырваться на свободу, а они нет?

У меня есть идея получше… впрочем, она не меняется. Уеду за границу. Ли, только что получившая повышение, уезжать не захочет, особенно сейчас, в разгар войны. Я буду настаивать. Дуться. Ныть. Я ей объясню. К счастью, совсем недавно мы оба обновили паспорта, наши скромные сбережения можно забрать из банка в любое буднее утро, а переводчик (я хорошо знаю языки) и врач без работы нигде не останутся. Но если я уйду (это следующая мысль), как я с ними встречусь там? Сейчас я имею в виду не местных собратьев – здесь нас довольно много, а вот в тропиках, куда, по моему мнению, нужно эмигрировать Ли, мне и дочери, наших мало, и у них нет лидера, одни мертвецы; с ними я встречусь, когда умру и отправлюсь туда, куда мы попадаем после смерти.

(Не улыбайтесь, я на самом деле верю в жизнь после смерти, что-то там есть.) Они окружат меня, когда я робко появлюсь, выкупанный и красиво одетый к похоронам, с легкими, не отравленными газом, не меченный ни пулей, ни кнутом, ни огнем. И они пройдут передо мной с непримиримыми лицами и покалеченными телами. Мученичество – тяжелое наследие, от которого не отказаться. «Сестры и братья!» – закричу я, падая на колени и простирая руки, моля их о прощении, объясняя, что я отказался не от их жертвы. Но они меня не простят. Скажут: «Как ты мог? Когда мы стояли насмерть, как ты посмел нас бросить?»

Ты нетерпеливо их прервешь. Значит, тебя держит страх. Ты боишься их споров, презрения, упреков, страсти. Боишься их резкого осуждения, слезящихся нерешительных глаз Организатора, которые то с трудом сосредоточиваются, то теряют ориентир и снова проясняются, прижимая лезвие вины к твоему горлу. Ну признайся, что струсил, и останься. Продолжай служить достойным винтиком Организации, рабом серьезности, добродетельным учеником, глупцом, исполняющим свой долг. Неужели ты не заметил, что свобода дается не каждому?

Главное – не терять терпения. Ах, если б я просто струсил! Но всё гораздо хуже. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»[60]. («Вот уж не упустит случая щегольнуть ученостью!» – ворчит старик).

Что касается живых соратников… чего их бояться? У них так мало власти в том смысле, в каком ее обычно понимают. Те, кто не входят в Организацию, считают, что у нас в руках ощутимая власть. Они убеждены, что с каждым днем мы становимся сильнее. Однако все, кто состоят в Организации, знают, насколько мы слабы. Никто не нанесет вреда моему здоровью или карьере. Такое возмездие либо противоречит принципам сотоварищей, либо выходит за рамки их возможностей. Из употребления вышло даже унизительное изгнание, которое раньше применяли к беглецам. Если будут угрожать или преследовать, что маловероятно, вне организации всегда найдутся люди, которые меня защитят. Нужно только осторожно, тихонько ускользнуть. Ведь едва ли кто заметит, что меня нет (кроме Организатора, которому придется искать для своих книг нового переводчика), если я не учиню публичного скандала: не забросаю прессу обличительными письмами о нашей Организации, не раскрою тайн в телешоу или цикле лекций в колледже. И не только страх удерживает меня от бегства.

Дело в том, что я действительно разделяю их убеждения. Моя преданность Организации возрождается, словно птица Феникс, каждый раз, когда я воображаю, что я ее убил… но это не убийство, а самоубийство. Ведь чувства вопреки прискорбной мысли, распространенной в Организации, совершить самоубийство не могут. Какое бы отвращение я ни испытывал к приказам Организации, в душе я остаюсь в ее рядах. Хотя и понимаю, что они несправедливы, не могу отделаться от ощущения, что нам дана особая честь принимать участие в заблуждениях. На мой взгляд, эти заблуждения восхитительны. Лучше ошибаться с ними, чем быть правым без них.

Наверное, это цитата. («Лучше ошибаться с нами, чем быть правым с ними?»[61]) Моя голова набита цитатами.

Поймите, я во всё это не верю. Не могу. Без лестных оправданий и смягчающих обстоятельств моя дилемма кажется абсурдной. Как и вы, я сам это вижу.

Выход один. (И награда за откровенность.) Выложив свои чувства во всей их бесстыдной нелогичности, я вырвался за пределы их заколдованного круга. Заявив, что всё, во что я верю, ложно, и говоря об этом серьезно, разрушил чары легковерия. И с помощью белой магии разума освободился. Я мог бы относиться к Организации и к самому себе так, как уже объяснял выше. Но я больше не доверяю своим чувствам.

Нет, всё не так просто. Пробуй снова.

«Переводчик хочет обменяться мнением о наболевшем».

Краткое сообщение. Или название книги.

Параграф первый: язык Организатора. Он родился за границей, все его родственники пали в результате некой чистки или бойни. Я перевожу его книги и живу между языками, его и моим. Кроме них я перевожу и другие книги. (Те, что переводишь для души, умиротворяют, даже развлекают: романы, исследования, предсказывающие будущее.) Конечно, оправдываюсь я, этими переводами приходится заниматься, чтобы заработать на жизнь. Старик не смог бы прокормиться книгами, продаются они плохо, так что представьте, какую мизерную сумму составляет процент от его гонораров, который перепадает мне. Он снисходительно улыбается, глядя на другие мои работы. Говорит, что у него нет времени на «литературу». То же самое касается людей, которые в Организации не состоят.

Вы даже не можете представить, сколько сил отнимает труд переводчика. Но едва ли я был бы лучше подготовлен или яснее мыслил, если б сам написал книги об Организации.

Смотрите, как обстоят дела. Организация у нас очень старая. Она в некотором смысле тайная, и тем не менее мы хорошо известны публике. О нас столько всего написано: и статей, и книг, как научного, так и популярного характера. Хотя любым сообщениям, написанным до нашего века доверять нельзя, недавно изданные истории Организации основаны на достоверных источниках. От второй Чистки, когда уничтожали старые архивы, удалось спасти много подлинных документов: секретные меморандумы, составленные бывшими президентами и их подчиненными, протоколы пленарных заседаний, манифесты, петиции, брошюры, распространявшиеся в частном порядке, переписку между филиалами и биографии руководителей. Как аккредитованный переводчик я могу получить разрешение ознакомиться с этими загадочными пожелтевшими страницами в главных архивах, где они хранятся. И кстати, чтобы поработать с этими документами, не обязательно получать доступ к новым архивам. Тридцать лет назад, стремясь улучшить натянутые отношения с внешним миром, что для нас, в общем, нетипично, Организация опубликовала подборку этих документов на микропленке, и теперь их можно найти в любой хорошо укомплектованной муниципальной или университетской библиотеке.

В соседней квартире лает собака. Лай заглушает даже сирену скорой помощи на улице. И крики детей на лестничной площадке.

На пороге нового столетия некоторые собратья выдвинули обвинение, что все эти документы, и доступные только членам Организации, и общественности, – подделки. (Вот их доводы: бумаги слишком хорошо сохранились, слишком удобочитаемы, документы такой давности часто плохо поддаются расшифровке.) Эти диссиденты заявляли, что даже нашим высокопоставленным собратьям неизвестна правда о происхождении Организации, но им приходится делать вид, будто они знают, потому что корни для нас очень важны. Происхождение на самом деле – гордость нашей Организации. Наши собратья хвастаются тем, что начиналось всё очень давно, при славных предзнаменованиях.

После недавней Чистки, эта ересь угасла. Сейчас мало желающих оспаривать общепринятую версию нашего происхождения. Даже если каноническое изложение было всего лишь догадкой или ложью, сегодня оно имеет гораздо меньшее значение. Многие поколения наших собратьев свято ему верили. Если с самого начала оно не было правдой, то сейчас это правда. И становится всё более правдивым по мере того, как точка отсчета отступает дальше в прошлое. (Конечно, история становится весомее.)

Как-то я поделился этими мыслями с Организатором. «Верно, – подтвердил он, и на морщинистом лице появилась снисходительная улыбка. – Всё правдивее». Тяжело дыша, он выбрался из дубового вращающегося кресла, немного помешкал перед книжными полками за письменным столом и, вытащив старинный тяжелый фолиант, зачитал неизвестное мне примечание Комментатора к Седьмому уроку, которое оказалось прямо по теме. (Поясню, что Седьмой из Восьми уроков посвящен ретроспективной истине.)

Сейчас мы стали более искушенными. Даже самые умные из нас и склонные к спорам согласны с тем, что переосмысления истины вполне достаточно.

На самом деле нас всё меньше волнует происхождение Организации. Теперь нас больше занимает история – прежде всего история наших страданий, а уж в правдивости этих рассказов сомневаться не приходится. Новым собратьям первым делом предлагают ознакомиться с печальной историей движения, даже до «Комментариев» в четырех томах и антологии цитат «Что должно делать».

Скоро придет из больницы Ли, и мы сядем ужинать. В гостиной корпит над домашним заданием стройная, как тростинка, дочь, одновременно следя за баскетбольной игрой по телевизору. Я хочу, чтобы вы представили, как просто я живу.

Расхождения во взглядах так многолики. Я, например, придерживаюсь иного мнения.

Я далек от желания подвергать сомнению какие-то мелочи, обвинять руководство в невежестве или обмане. Я хочу оспорить нашу причастность к истории. Дело не в том, что наше происхождение спорно (вполне возможно) и отдаленно (без сомнения). Дело в преемственности. Мне кажется, недостаточно того, что наше движение старое и что мы пережили столько непонимания, поношений и несправедливости.

Поймите меня правильно. Я никого не обвиняю в том, что движение могло бы быть успешнее, не настаиваю, что за всё это время оно могло достичь большего, привлечь больше собратьев, чем сейчас, внедриться в большее число учреждений, охватить больше территорий, править городами. Наши успехи, о настоящих масштабах которых знают лишь высокопоставленные лица, вряд ли незначительны. (Организация благоразумно занижает цифры.) Согласитесь, более заметный успех может поставить под угрозу саму идею движения, которое зависит от его немногочисленных и сплоченных сторонников, как бы они ни были разбросаны по свету. Я просто сомневаюсь, стоят ли наши успехи той цены, которую мы за них платим, – если только Организация не создана для демонстрации силы человеческого упорства перед лицом непреодолимых препятствий. Но даже самые нетерпимые из собратьев не стали бы это утверждать.

Ах, поздно спохватился. Ремонтная мастерская пишущих машинок уже закрыта. А то бы выбрал другую.

Я не утверждаю, что Организация безупречна. От ее имени заключено немало сомнительных сделок. И в нашей истории найдутся главы с дурной репутацией. И я готов признать, что некоторые обвинения, выдвинутые против нас, – в снобизме, замкнутости в своем кругу, в надменном отношении к другим, – в какой-то степени справедливы. Меня беспокоят не наши недостатки. А достоинства.

Подумайте о подлинной славе движения. О разнообразных способах, с помощью которых оно сохраняет преданность участников. О тонкости и гибкости его учений. О возвышенности его идеалов. В конце концов, всё это помогает создать определенный тип человека – представителя Организации.

Вопреки мнению многих, что мы замышляем переворот общественного строя, движение в основном занято собой, а не внешним миром. Какова конечная цель? Крепче сплотить его участников.

Что служит оправданием этому бесконечному самоувековечению? Мы храним тайну, о которой не состоящие в организации не знают? Но они ее знают, частично. Мы сами сделали ее доступной. И они основали организации обширнее и богаче, которые копируют нашу и опираются на наше учение. Почему тогда продолжаем существовать мы? Ради остатка нашей истины, которую они еще не приняли? Так они ее и не примут никогда. Не скопированной осталась одна лишь наша правда.

На моих пальцах краска от ленты пишущей машинки. В моей библиотеке пять или шесть тысяч книг и журналов. У Ли почти столько же, треть из них – книги по медицине. В книгах любят плодиться тараканы. Наша дочь читать не любит.

В соседнюю квартиру кто-то стучится. В этом городе точный возраст здания определяется по толщине стен. Стук становится громче.

Мы считаем ниже своего достоинства вербовать в нашу веру других, но вот самих участников движения не мешало бы постоянно переубеждать. (Между нами говоря, руководство признаёт, что многие собратья пренебрегают своими обязанностями, не обращают внимания на высокую ответственность принадлежности к Организации.) После первоначального прилива энтузиазма, который обычно длится несколько лет, большинство пользуется движением, чтобы приобрести полезные связи: заключить сделку, найти надежного юриста или выбрать спутника жизни. Участники движения традиционно подозревают не участников во всех грехах. Спешу заметить, не без основания: нас действительно жестоко преследовали. Наши ряды частенько редеют в результате бойни, в которой не щадят ни преданных, ни предателей, ни активистов, ни уклонистов. Да и мы, к слову сказать, никого не щадим. Так как не проповедуем никаких учений, и даже Восемь уроков трактуются нами весьма широко.

Объединяет нас скорее то, что мы отвергаем.

Я мог бы составить новую антологию цитат под названием «Чего делать нельзя». Возможно, существующий заголовок был ошибкой.

Объединяет нас настрой, обеспечивающий приятельские отношения. Мы знаем, чего ожидать друг от друга, и потому, хотя могли бы относиться к собратьям менее терпимо, в отличие от прочих, как правило, проявляем снисхождение. По этим типичным характеристикам нас легко узнаю́т те, кто к Организации отношения не имеет. Узнают по обычаям, клятвам, активности, щепетильности, даже по выражению лица и осанке.

Сколько дурацких предрассудков до сих пор бытует применительно к Организации! Конечно же, мы не можем все быть на одно лицо, наши собратья принадлежат к разным расам и живут в разных странах (мы убежденные интернационалисты), да и в одной семье люди могут придерживаться разных убеждений. Возьмем мою семью. Ли, конечно, состоит в Организации, но наша дочь до сих пор не проявила ни интереса, ни темперамента, которые характеризуют будущего члена. Мы немного разочарованы, особенно Ли. Мне же в моем нынешнем настроении следует только радоваться счастью дочери.

Малая удача, но всё же. По крайней мере еще никто не родился членом Организации! Будь такой выбор у человека от рождения, будь детство парализовано такими ужасными склонностями, это был бы кошмар. При всей строгости нашего руководства, оно не чуждо человечности: найти путь в Организацию они предоставляют нам самим.

Ли что-то задерживается. Может, начинать ужин?

Что же побуждает людей вступать в Организацию, спросите вы. Идеализм, само собой разумеется. И другие мотивы, менее благородные, но и не постыдные. Для кого-то это, как я уже говорил, способ укрепить свое положение в обществе. Любой член Организации знает, что он или она могут предъявить удостоверение другому нашему в любой точке мира и обрести помощь и приют, поскольку считается, что все мы одна семья. И это далеко не мелочь; мир сегодня – опасное место, и вовсе неплохо заручиться помощью родственников, где бы ты ни был. Кого-то прельщает число выдающихся писателей, ученых, естествоиспытателей, актеров, политических деятелей, которые были членами Организации, и вступающим кажется, что они вхожи в избранное общество. Некоторых трогает история наших страданий. Страдания высоко ценятся среди тех, кого тянет к нам.

Мне были близки все эти мотивы. У меня еще с детства наблюдалась психологическая предрасположенность к будущему членству. С девяти лет я мечтал стать писателем. А поскольку писать от своего имени я так и не отважился, то приобрел профессию, которая предоставляет услуги другим писателям. Служить, принося пользу обществу и высоким идеалам, ради этого стоит жить. Но никакое призвание – даже писательское, каким бы возвышенным я его ни представлял, – не могло утолить жажду правды, желание вести не просто хорошую, но нравственную жизнь.

А еще, сколько помнится, мне хотелось отличаться от других. Засыпая на уроке обществознания в школе, я вздыхал, почему не родился евреем; представлял себя левшой. Когда вырос, воображал себя ■■■■■■■■■■■■■, монахом или монахиней, революционером, бросающим бомбу. Мечтал быть Робин Гудом. Еще в молодости услышал что-то об Организации. Очень смутно. (Как не услышать? Здесь очень много ее отделений.) Но я и не думал о вступлении, пока не повзрослел, в основном потому что не встречал ни одного участника. Главный метод привлечения новых сторонников – конечно, личная вербовка. Люди редко обращаются с просьбой вступить в Организацию, только прочитав или что-то о ней услышав.

Иногда первая встреча с участником, если он или она неприятны или глупы, отталкивает перспективного кандидата. Так чуть не случилось со мной. Первым членом Организации, которого я встретил, был муж папиной сестры, нудный рыжеволосый тип в очках. При всём своем занудстве он регулярно посещал собрания и платил членские взносы, будто больше его ничего и не касалось. Несерьезность дяди Джорджа проявилась уже в его желании жениться на девушке из семьи, не состоявшей в Организации. Мои состоятельные родители, жившие в пригороде, считали себя людьми просвещенными и быстро дали согласие, когда тетушка привела жениха домой. Они ни словом не обмолвились ни о его манерах за столом, ни о спортивных футболках с коротким рукавом. Он считал, что оказывает нам честь. Семья считала, что принять его будет очень современно и смело. Страстно желая познакомиться с ним поближе – мне тогда было пятнадцать, – я забросал его вопросами. Вместо ответов он лишь самодовольно пожал плечами. Я подумал, что он, наверное, связан клятвой, обязан хранить тайну, а может, не доверяет мне, решив, что я шпионю по заданию семьи. Позже, к своему разочарованию, я понял, что самым вероятным объяснением запирательства дяди Джорджа было его несерьезное отношение к Организации.

Как-то раз я с искренним возмущением рассказал Организатору про Джорджа: как такого человека могли принять в Организацию? Наивная жалоба, свойственная многим. Даже после того, как я провел в этой Организации немало лет, гордость за нее, вера в то, что ее члены должны быть лучше других, остались неизменными.

Мне было без малого восемнадцать, когда я познакомился со вторым участником движения, профессором университета, в который я поступил. Еще ничего не зная о Крэнстоне, я к нему тянулся. Он носил костюмы-тройки с кожаными заплатами на локтях и на лекциях держался на редкость высокомерно. Я восхищался им с пылом, присущим юности. Он быстро лысел. Хотя тогда ему было лет двадцать восемь – двадцать девять, выглядел он по меньшей мере на сорок с небольшим. Всемирно признанный специалист в своей узкой области, он происходил из бедной и необразованной семьи мясников, портных и полицейских. За полуголодные годы учебы в колледже и аспирантуре он очень похудел. И когда однокашник шепнул мне, что профессор – член Организации, я подумал, что разгадал секрет его аскетизма и преданности делу.

Я не сразу признался Крэнстону, что интересуюсь Организацией. Постеснялся. Мне хотелось предложить ему нечто посерьезнее, чем простое любопытство. Прежде чем к нему обратиться, я почитал об истории Организации. Из прочитанного я, непосвященный, понял не много, но вызвался написать курсовую о принципах веры в Организации в начале XIX века. Ассистент Крэнстона неохотно одобрил мою тему. Далее предстояло встретиться с самим Крэнстоном, это было непросто, поскольку после лекций он всегда спешил уйти. Я постарался подобрать подходящий вопрос, который мог бы ему задать, – не слишком глупый и дерзкий.

– Вы согласны с тем, что члены Организации объединяются, чтобы помочь друг другу в трудных обстоятельствах, а не из снобизма или клановости? – однажды после лекции выпалил я Крэнстону в коридоре.

Предлогом служила всё та же курсовая.

– Мы проповедуем всеобщее братство, – сухо ответил он.

Я потерпел неудачу, и за это зауважал его. Потом, через неделю, ничуть не обескураженный, подошел к нему снова. На этот раз я напечатал список вопросов, который сунул ему в руки.

– Это для курсовой? – хмуро спросил он. Пальцы у него были длинные, тонкие, с красивыми бледными заостренными ногтями.

– Не совсем, сэр, – ответил я. – Это скорее личный интерес. Я подумал, что, поскольку вы… Я хочу сказать, что слышал, будто вы…

Вторая причина, почему я заинтересовался Организацией (я перечислю их все), состояла в том, что мать была решительно против моего вступления. Ничего, что моя тетушка вышла замуж за Джорджа, мы тут не ханжи, и прочее, так заявила она. Но я-то знаю, что ей никогда не нравилась родня мужа. Убежденная, что ее брак с отцом – типичный мезальянс, она подумала, что для сестры ее мужа в самый раз пасть еще ниже, выбрав в мужья Джорджа. А вот ее избалованному, не по годам развитому единственному дитяте, который собирается стать великим писателем, связываться с этой вульгарной, подозрительной, ограниченной компанией негоже. И вообще это опасно. Правду говорят, что их деятельность незаконна? Я с удовольствием бросил ей вызов: наконец-то она нашла причину для беспокойства. (Я рос чересчур послушным ребенком.) Спустя несколько лет она сама примкнула к Организации. Я был поражен.

К своему удивлению, я заметил, что Крэнстон вдруг потеплел ко мне. Он неловко вцепился мне в локоть.

– Как вас зовут?

Крэнстон пригласил меня в свою однокомнатную квартиру около университета и начал готовить растворимый кофе на электроплитке. Потом перегорел шнур. В тот день мы проговорили несколько часов, первая беседа из многих. Он снимал с полки старинные фолианты в кожаном переплете – XVII века! – и показывал их мне. (Один назывался «Океания».) Я был польщен! Передо мной стоял человек, каким я и представлял себе члена Организации: достойный, умеющий связно излагать мысли, сдержанный и всё-таки (такое не спрячешь) охваченный страстью.

Мне до той поры еще не встречался член Организации (притом что этот тип весьма распространен), который стыдится принадлежности к ней и всячески это скрывает.

Крэнстон улыбнулся – понимай как хочешь. Его крупная, похожая на череп голова выглядела красивее, когда он не улыбался. А в улыбке обнаруживалось, что у него проблемы с деснами. Мало-помалу он начал рассказывать мне об Организации. В отличие от дяди, Крэнстон не хвастался участием в движении. Его замечания были беспристрастны, основаны на фактах. Для него я по-прежнему был посторонним, и он не пытался обратить меня в свою веру. Я сидел в сломанном кресле, очарованный его целеустремленностью, и мечтал принять участие в том, что его вдохновляло.

Мне лучше пропустить этапы вступления в Организацию, поскольку я чувствую, что возвращаюсь к тому благоговейному настрою, который привел меня сюда. Коль скоро я пытаюсь собрать воедино причины ухода, объяснить их и, возможно, исповедавшись, укрепиться в решении.

По-моему, основная причина в том, что, несмотря на провозглашаемый дух товарищества, я чувствую себя одиноким. Объяснить это нелегко, ведь вокруг собратья, в Организации я приобрел друзей, любовь, профессиональные связи и девять лет назад женился. Я никогда не бываю один. Хотя в нашем движении участников немного, крохотная частица мирового населения – во многих местах Организация так и не утвердилась, – мне иногда чудится, что мир населен одними «нашими». Куда бы ты ни отправился (а я путешествовал по трем континентам), всё время с ними сталкиваешься. Может быть, это иллюзия, часть особого склада ума, уникальный взгляд на окружающее, который ты приобретаешь, вступая в Организацию, некий вид защитной близорукости, сопутствующий приему в сообщество. Бывало, заводишь разговор с незнакомцем, не подозревая, что он состоит в Организации (хотя должен заметить, никогда нет полной уверенности, что он не из наших рядов, уверенности, которая порой раскрепощает, но зачастую и сдерживает общение), а человек оказывается твоим собратом.

Возможно, по каким-то личным причинам он это скрывает или боится новых гонений.

А может, он несознательный участник, прекративший платить взносы и посещать собрания. И пусть так оно и есть на самом деле, я отношусь к нему как к полноправному члену Организации. Среди особенностей нашего движения есть и такая: мы старательно подбираем кандидатов и принимаем новых членов (по крайней мере напускаем такой вид), мы не допускаем и мысли о том, что кто-то мог покинуть Организацию. Никогда. Даже после исключения проштрафившихся участников не упускают из виду, наблюдая за ними вполне благосклонно.

Однажды я спросил Организатора, почему движение так привязано к бывшим участникам. Что это, сентиментальность? Мы вроде избавились от недовольных и людей, не приносящих пользы. Лучше разработать четкие образцы недостойного поведения и надежную процедуру исключения из Организации; вот так же, заключая брачный контракт, знаешь, что всегда можно развестись.

Разговор происходил четыре года назад, когда я и не помышлял об ином отношении к Организации, кроме гордости за нее. Старик только что оклемался после первого инфаркта. Я редактировал перевод его третьего сборника полемических статей. Только теперь я сознаю, что у меня был шкурный интерес: я заранее ходатайствовал за возможность бегства.

Я не говорю о том, что исключение из Организации невозможно. Вполне возможно. Но только после безобразных публичных поступков. Одни настаивают, что достаточным основанием можно считать вступление в другую организацию. Для других это переезд в страну, где «наших» нет совсем, даже небольшой ячейки, зародыша. (Мало кто считает, что второе равноценно первому.) Третьи исключили бы любого, кто осуждает Организацию или раскрывает ее секреты чужакам, снисходительно относясь к проступкам, которые не получают огласки. И всё же никто не может с уверенностью сказать, за что тебя исключат, а за что нет. Организатор частенько удивлял непокорных своей снисходительностью. Вот еще одна причина, и далеко не единственная, почему я до сих пор не предпринимаю конкретных шагов. Куда проще было бы знать, что подобный случай уже когда-то произошел и некоторые шаги, на которые я решусь, будут иметь последствия.

Вы наверняка заметили, что я отвлекаюсь. Дело в том, что причины, по которым мне трудно уйти, не совпадают с побудительными мотивами. Именно это я собираюсь объяснить.

Я ведь упоминал об одиночестве, от которого страдаю, несмотря на постоянное окружение. Вряд ли мне удастся описать свое одиночество точнее, чем выражением «отрезанный ломоть». Но от чего отрезанный? После каких-то двенадцати лет принадлежности к Организации я плохо помню, как живется без нее. Поймите, я не отрицаю преимуществ и привилегий членства, но чувствую, что, вступив, я что-то потерял, и если выйду, то вряд ли обрету снова, потому что Организация на каждом оставляет отпечаток (так говорят Учителя). Кроме того, я теперь на двенадцать лет старше, молодость прошла. Движению отданы лучшие годы жизни.

Справедливости ради следует уточнить, что Организация не умалчивает о жертвах, которых требует от своих членов (опасность мученической смерти никогда не была для меня вполне реальной: к счастью, я гражданин страны, до сих пор не впавшей в этот соблазн). «Через тернии – к звездам» – один из лозунгов Организации, над которым стоит задуматься каждому кандидату. («Кто много читает, тот много знает» – еще один, более туманный, на который обращают внимание лишь некоторые кандидаты на поздней стадии посвящения.) И всё же, по-моему, Организация преуменьшает отдельные жертвы, которые влечет за собой членство. Нас неустанно предупреждают о неприязненном отношении мира и о высоких моральных требованиях, традиционно предъявляемых к участникам движения. И ни слова об остальных жертвах. Их что, пропустили при обсуждении? Или намеренно замалчивают? Не думаю. (На что бы я ни жаловался в дальнейшем, я не обвиняю руководство в лицемерии или вероломстве.) Нет, по-моему, большинство наших президентов, да и рядовые участники о них просто не знают. Такова горькая правда.

Возьмем, к примеру, аскетический образ жизни, который Организация поощряет. Хотя наше движение основали отшельники, живущие в малонаселенных местностях, привлекало оно почти исключительно жителей крупных городов. Словно для создания движения и его идеалов необходимо было одиночество, как в пустыне, а для его увековечения нужны толпы людей, как в большом городе.

Лифт опять сломался. Ли придется подниматься целых шестнадцать лестничных пролетов. Соседская собака лаять перестала. Соседи готовят ужин. Где-то неподалеку под небрежный аккомпанемент настройщика фортепиано играет скрипка.

Наши собратья проводят отпуск за городом, иногда живут в амбарах, но там они редко чувствуют себя как дома. Они не любят возиться в земле или развлекаться на природе. Отчасти это объясняется правилами Организации (или, скорее, традициями) не применять методов насилия. Но это касается не только охоты или рыболовства, они отказываются и от фермерства, разведения домашнего скота. Большинство инстинктивно избегает любых видов спорта, поскольку там ты полностью теряешь голову и подчиняешься своему телу. Собратья, которые играют в футбол, охотятся на лис, ходят под парусом, прыгают с парашютом, носятся на гоночных автомобилях, танцуют танго или выращивают пшеницу, будто занимаются ненормальной, сомнительной и утомительной ерундой.

И всё-таки инстинкт тут ни при чем. Ведь когда-то эти же самые люди, по крайней мере в детстве, занимались боксом, ездили верхом или играли в теннис так же свободно, как и остальные. А теперь им всё это опротивело. Причина кроется в характере, который изменился под влиянием Организации (скорее под влиянием примера собратьев, а не каких-то правил и законов). Мы еще и гордимся своей несостоятельностью. Мы научились возражать: «Это не для меня».

То же самое касается еды. В молодости будущие участники движения, несомненно, жевали шпинат, брюссельскую и белокочанную капусту, как и все остальные, но вступив в Организацию, когда перед ними ставят тарелку с теми же овощами, большинство воротит нос. «Трава», – фыркают они. Могу поручиться, что причина не в старинном предрассудке о зеленом цвете – дурацкое поверье, распространяемое о нас не состоящими в Организации. И не давнишнее религиозное табу. Мы, мясоеды, избегаем овощей, потому что растительная пища ассоциируется у нас с умственной тупостью. И, как бы компенсируя это отвращение, собратья склонны к обжорству, и наши совместные трапезы часто превращаются в пиршества.

А вы не замечали, что упреки в нашу сторону, даже справедливые, часто противоречивы? Одни обзывают нас грязнулями, другие говорят, что мы свихнулись на чистоте. (Члены Организации редко оставят в мойке грязную посуду.) Кто-то считает нас ханжами, иные обвиняют в сладострастии. (Поесть мы любим. Не говоря уж о сексе.) В этом и состоит гениальность нашей Организации: мы одновременно и рассеянные, и сплоченные, похожие и такие разные. Только потому мы, видимо, сумели пережить столько гонений.

Ну, скажете вы, тогда поезжайте в деревню. Поваляйтесь на солнышке, позагорайте, измените жене, займитесь гимнастикой, подводным плаванием, собаководством, погоняйте на мотоцикле, съешьте салата. Это не просто. Я пробовал. Многим занимаюсь до сих пор. Без хвастовства перед собратьями. Но для меня это экзотика. Словно запретный плод. И даже если я себе это позволю, что-то тут не так, раз на это требуется разрешение.

К сожалению, я еще ни разу не уезжал за город без пишущей машинки. У меня всегда полно работы.

Не получать истинного удовольствия от деревенской жизни и плотских наслаждений глупо. Еще глупее заниматься этим из принципа, через силу. (Силы лучше сохранить для расширения кругозора и совершенствования своих принципов.) Я всё же продолжаю осторожно осуществлять мои жалкие планы. Разбил сад на крыше нашего дома, где, несмотря на загрязненный воздух, умудряюсь выращивать стручковую фасоль.

В прошлую субботу я поехал навестить мать. Она сидела в комнате и читала книгу о войне. Глаза у нее покраснели, она то и дело их вытирала. Я был в добром здравии и настроении, в ладу с самим собой.

– Ты всегда был немного чванлив, – пробормотала она. – Потому тебя и взяли в Организацию. – Она взглянула на свои руки, пораженные артритом. – У нас полно самодовольных хлыщей с благими намерениями.

Я не возражал против ее оскорблений, пускай, раз от этого она чувствует себя лучше. И отметил это «у нас».

– А знаешь, – добавила она, откладывая книгу, – есть и другая организация.

Я подумал, что ослышался.

– Что? – воскликнул я.

– То, что слышал, – ответила она.

– Ты говоришь про группу соперников? – осторожно спросил я.

– Нет, я имею в виду другую организацию, подобную нашей, – пробормотала она. – Только с более передовыми взглядами. Тебе бы наверняка понравилось.

Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

– Мне ничего не нужно, – с напускной веселостью ответил я, но меня сковал страх.

Если б я только смог совершить преступление и покончить с этим вопросом.

В этой стране члены Организации начали смягчать правила. Если правила существуют, я бы предпочел видеть их более жесткими.

Наверное, следует рассказать о структуре движения. Иерархия у нас довольно свободная: в каждой местности, где много участников, есть свой Организатор. В некоторых странах участники избирают Центральный комитет, в других – президента. Письменной конституции не существует. От создания постоянной международной штаб-квартиры отказались еще несколько поколений назад, посчитав, что это рискованно; ежегодно проводят конференцию Организаторов, каждый раз в другой стране. Централизации как таковой нет. В мире действуют несколько раскольнических групп, называющих себя филиалами Организации. Их участники (которые настаивают на том, чтобы называть себя ее членами) ежегодно вносят значительный вклад в содержание центрального архива. Издавна ходят слухи о существовании совершенно секретных отделений, таких как секта на юге Индии, которая составила свою антологию цитат и комментариев. Кроме академии для обучения передовых участников единственное учреждение в каждом населенном пункте – суд из десяти старших членов Организации. Он собирается всякий раз, когда возникает угроза преследования движения, и разрабатывает план защиты жизни и имущества участников. Решения суда не требуют единогласного голосования. В обществе никогда не бывает единодушия.

Суд также рассматривает заявления кандидатов и контролирует учебу новых членов. В суде местного филиала сторонники и противники старика часто проводят уроки по нашей истории и доктрине. (Сам он сейчас из-за болезни привязан к дому и пишет очередную книгу.) После лекции тема обсуждается. Движение традиционно придает большое значение свободным дискуссиям. Однако их участники весьма миролюбивы. Во всяком случае, до кулаков дело никогда не доходит. Наших медом не корми – дай поговорить, мы упиваемся речами. Еженедельные сходки по расписанию должны заканчиваться в полночь, но частенько затягиваются до трех ночи. А самые словоохотливые продолжают обсуждение на улице до рассвета.

Неужели этими дебатами мы себя увековечим? За двенадцать лет в Организации я не припомню, чтобы на этих собраниях решили хоть какой-нибудь вопрос. Слова для нас – самоцель. Мы тратим уйму времени на болтовню.

Возможно, поэтому физически многие члены выглядят недоразвитыми. Живущие в северных странах необычайно чувствительны к холодам и слишком кутаются по сравнению с остальными. Когда рано утром на пустых улицах из люков поднимается пар, я смотрю на сотоварищей, толпящихся перед домом собраний и обсуждающих какой-либо важный вопрос, и мысленно представляю их в свитерах с высоким воротом и длинных пальто – какое бы ни было за окном время года.

Возможно, я преувеличиваю.

В тропической стране, куда я мечтаю переехать с Ли, мы бы постоянно жаловались на жару. Наша дочь знала бы всё о пираньях. Плавала бы голышом с деревенскими детьми в местной речушке и спала под москитной сеткой. Я бы печатал, обливаясь потом, а случись что с пишущей машинкой, чинить ее было бы некому.

Ли ходила бы в деревню, раздавала таблетки хинина, лечила детей и больные ноги водоносов. Раз в месяц я бы отправлялся на плоту по реке до ближайшей почты, чтобы отослать свои переводы, забрать небольшой гонорар за предыдущую книгу или получить новую рукопись на языке, который учил в колледже, но с которого никогда раньше не переводил.

Недавно мне вздумалось закаляться. Вот только что открыл окно. На столе шелестят бумаги. Что это за звук, пожарная машина? На лестничной площадке шумно резвится стадо слонов… Детей.

В тропическую страну, куда мы с Ли могли бы уехать, почта идет три месяца и работает с перебоями. Если в столице правые произведут государственный переворот и мы с Ли об этом услышим, то даже не возмутимся. Нас это не касается. Мы иностранцы.

Однако работать в той отдаленной зеленой деревеньке придется гораздо больше, чем здесь, чтобы скорее адаптироваться. (Мне придется переводить больше книг. Ли – принимать больше младенцев, утешать больше умирающих.) Вдали от собратьев, от «семейной» поддержки у нас часто портится настроение. Даже по-детски радуясь природе, мы начинаем терзаться. Это не наше дело.

Ни малейшего возмущения? Но знаем ли мы, какой ужас там творится на самом деле? Дойдет ли до нас, до наших смоковниц, весть о том, что десять дней назад десять тысяч профсоюзных лидеров, журналистов, студентов и других сторонников прежнего правительства согнали на современный футбольный стадион и держали там без пищи? Шестьсот из них пытали, искалечили, потом вывезли в муниципальный парк и расстреляли у бетонной стены.

Мне понятно, почему члены Организации живут в городах. Там мы можем принести больше пользы. В городах происходят основные события, где, по нашему мнению, без нас не обойтись. В городах рождается искусство и сосредоточена власть. В городах принимаются решения, которые, хорошо ли, плохо ли, влияют на всех. Сельская местность кажется нам красивой, но, в сущности, пустой. Там можно тренировать физическую, но не моральную силу. Деревня не предназначена для развития нравственных качеств. Сельская местность безнравственна. Город либо обладает нравственностью, либо нет.

Часть рукописи Организатора сдуло на пол. Я закрываю окно.

Нужно ли еще говорить о морали? Прошлым летом я чуть не променял Ли на другую. Иногда, сказав, что встречаюсь с редактором или беседую со стариком, на самом деле я отправлялся в центр города, в мастерскую художницы. В постели с Ники я страдал от чувства вины. Единобрачие членами Организации соблюдается строже, чем посторонними. Мы славимся душевными и прочными семейными узами. Переводчик вознамерился поговорить о сексе. Вместо рассуждений о морали я бы поговорил о сексе. Но тут возникает одно препятствие, которое я придумал себе сам. Я рассказывал вам, что женат. Упомянул о супружеской измене. Но мне не хочется смаковать подробности. Боюсь, от вас ускользнет типичность проблемы. Вот почему ранее я хотел скрыть, мужчина я или женщина. Но теперь передумал, ведь в любом случае это только отвлечет от того, чтó я пытаюсь объяснить.

■■■■■■■■■■. ■■■■ ■ ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■, ■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■. ■■■■ ■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■, ■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■: ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■. ■■■■ ■■■■■, ■■■ ■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ «■■■■■■■ ■■■■■■», ■ ■■■, ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■ ■■!

■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■, ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■. ■■■■■■■, ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■, ■■■■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■ ■. ■.; ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■. ■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■! ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■. ■ ■■ ■ ■■■■ – ■■■■■■■. Ники, вероятно, блондинка, жует жвачку и носит бюстгальтер большего размера, чем Ли. Ники читает рок-журналы и курит травку. Ли носит очки. Но всё это необязательно должно быть так. Я мог бы быть женщиной, похожей на подростка, лет тридцати пяти, с длинными прямыми волосами, маленькой грудью, светлокожей, с обкусанными ногтями, женщиной, которая носит джинсы и рубашки, застегнутые на все пуговицы. Если я женщина, Ли может быть моим измотанным работой, хорошо воспитанным, подобострастным мужем, а Ники – нищим, забрызганным краской, любящим пиво грубияном любовником. В любом варианте, как вы понимаете, секс с Ники ярче, чем с Ли. К сожалению, вынужден с вами согласиться.

Как переводчик, я понимаю, что это, пожалуй, единственный язык в мире, который позволяет мне оставить вопрос открытым. (Кроме того, не употребляя предательских «его» и «ее», это будет нетрудно.) В других языках, насколько мне известно, без упоминания рода не обойтись. Мне повезло. Я сам смогу писать такое, что невозможно перевести.

Хотя это не единственное различие между упомянутым языком и другими. Только представьте, сколько вариантов перевода существует у следующих слов: «пария», «натиск», «врожденный», «мятежный», «страх».

Мне совсем неохота писать о себе из опасения, что излишние подробности помешают вам серьезно отнестись к моей проблеме. Но я могу описать вам Ники и таким образом, через перестановку ролей, опишу себя. У Ники много качеств, каких мне явно недостает: например, она никогда не осуждает других. Ее ничто не возмущает.

Как-то в постели этим удушливым летом я попытался вызвать у Ники сочувствие к моему желанию выйти из Организации. И в ответ получил только улыбку, правда не ехидную. (Не ответ постороннего, который рад услышать о нас любую гадость.)

Вообще-то, в детстве я хотел стать святым. Полностью сознавая, насколько это нелепо. Отчаянные мечтатели часто желают стать ангелами или святыми. К сожалению, ангелы – не святые. И святые – не ангелы. Ники (к счастью?) была ангелом.

Однажды Ники объяснила мне, как прожить день, никого и ничего не осуждая. Искусство состоит в том, чтобы не пропустить ни минуты между событиями и своими действиями. Осуждение, по мнению Ники, – крик беспомощности. Если человек не может изменить ситуацию, что ему остается, кроме осуждения? А почему бы не подумать, прежде чем что-либо предпринять? Разве в наших поступках нет хотя бы скрытого осуждения?

– Нет, – ответила Ники.

По словам Ники, в действиях содержится не больше осуждения, чем беспомощности в силе.

Что касается осуждения самого себя – моего любимого занятия, – можете представить, что об этом думает Ники.

■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■, ■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■. ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■, ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■ ■. ■., ■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■. (■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■ – ■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■. ■■■■■. ■ ■■■■■ ■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■.) Мне всё хотелось, чтобы Ники что-то добавила.

– Чего еще ты хочешь? – спросила Ники.

– Вот это лицо, – ответил я. – Я не такой спокойный, каким ты меня нарисовала.

– Хочешь, чтобы я отобразила сомнение? Горе?

Как только Ники отошла от полотна к холодильнику за пивом, я покачал головой.

– Мне хочется, чтобы ты показала переломный момент, когда человек меняется, но чтобы портрет не потерял линейности и метафоричности, чтобы краски не растекались, не размазывались, не расплывались.

– Ты не можешь стать совершенно другим. Только более или менее таким, какой ты есть. Выше головы не прыгнешь.

– Могу, могу, Ники, – пробормотал я. – Именно это я должен сделать.

Ники, разумеется, оказалась права, но это не удержало меня от возвращения к Ли. И не вина привела меня назад, а необычная тоска по дому, тоска по разговорам. С Ники я мог поговорить кратко и емко, но полнокровный словесный союз, который сложился у нас с Ли, в конце концов перевесил. Вернувшись к Ли, я вновь окунулся в душевную атмосферу бесед, без которых вряд ли смогу обойтись.

Неважно, каким плотским наслаждениям я предавался с Ники. В конечном счете в жизни членов Организации главное – слово. Разговоры затягивают так же, как спиртное (его участники движения, как правило, избегают) и работа, к которой они особенно привязаны.

Перечитывая всё, что написал, понимаю, насколько мы любим поболтать. Но другого пути не вижу. Если я буду молчать, может, смогу прыгнуть выше головы. Может, даже научусь летать. Но молча я не смогу рассуждать. А не рассуждая, как я найду выход? Если не говорить, как тогда жаловаться, обвинять, делать выводы? Для всего этого нужны слова.

Подведем итог. «Я обвиняю Организацию в том, что она лишила меня невинности. В том, что усложнила мои планы.

(Не спорю: она развила мое мышление, научила смотреть на мир честно и без ложных ожиданий. Но что хорошего в правде, если она заставляет презирать других людей? Презирая других, презираешь только себя.)

Я обвиняю Организацию в том, что она выделяет меня из общей массы. Внушает мне ложную гордость.

(Не спорю: во всём этом присутствует альтруизм. Честолюбив я не ради себя, но ради славы Организации, ради того чтобы сделать ей честь. Но какой толк от альтруизма, если тщеславие бьет через край?)

Я обвиняю Организацию в том, что она выжимает из меня все соки. В том, что учит бояться иноверцев. Обвиняю в том, что она лишает меня глупости. В том, что я становлюсь чванливым, неповоротливым, желчным…»

Вы на моей стороне? Я вас удивил? Где, где вздохи восхищения? Где аплодисменты?

Я бы сорвал их, выступив с такой речью на наших еженедельных собраниях. Но ничего криминального я не совершил – разве что не смотрю на выступающих собратьев. На сходках я в основном отсиживаюсь молча, а если говорю, то с непривычной горячностью.

Раньше я был искусным оратором и благодаря этому таланту занял скромный пост в иерархии Организации. Однако сейчас, когда я выступаю, у меня пылает лицо и горят даже глазные яблоки. Я запинаюсь, размахиваю руками, где не надо, говорю нудно и получаю вежливые укоры старика.

В такой внутренней сумятице я выражаю отношение к самой безупречной вере. Я сгораю со стыда, потому что обманываю собратьев, предаю их доверие. Чем излагать с прежней уверенностью Восемь уроков и другие догмы, мне бы набраться смелости и откровенно очистить душу от сомнений. «Взгляните на меня! – мучительно хочется сказать. – Я вас больше недостоин. Всё, что я говорю, – ложь. Не слушайте меня. Я сам не верю своим словам. Я вас заражу, и вы тоже начнете сомневаться. Научите меня. Понизьте в звании. Исключите».

Конечно, я ничего такого не говорил. Я боюсь насмешек, какими меня встретят, презрительных улыбок или снисходительного сочувствия к моему временному затмению.

А может, боюсь, что меня поймают на слове и исключат, и я буду страдать от изгнания. Привыкший к битвам, фанатичным дискуссиям, я окажусь в пустоте. Меня исключат из списков организации. Я больше не буду получать ежемесячные публикации и внутренние циркуляры. Вечером никто не сообщит по телефону о срочном заседании. Для меня их вообще не будет. Я останусь в одиночестве.

Мне не хочется, чтобы подобное решение вынесли из-за моего необратимого порыва, о котором я, несомненно, пожалею. Показная бравада, театральный жест обернутся против меня. Я хочу покинуть Организацию по своей воле. Хотя и не ожидаю, не надеюсь, что меня будут уговаривать остаться (кого я сейчас обманываю?), мне бы хотелось, чтобы мой уход невольно произвел впечатление на собратьев.

Ну, хватит болтологии. Только правильные шаги приведут к желаемому результату. Но даже тогда местное руководство может отказаться признать меня свободным и будет продолжать относиться как к участнику движения.

О, гениальная идея: уходя, надо будет прихватить с собой кого-нибудь еще (желательно такого же преданного и надежного). Может быть, с помощью обдуманного двойного преступления я хотя бы добьюсь исключения для себя.

А может, моего личного недовольства будет недостаточно для каких-либо сдвигов, что вполне соответствует основным положениям доктрины; в равной мере личные качества и недостатки старика ни в коей мере не оспаривают его права оставаться стариком. Ногти и шея у него грязные, как и всё остальное. Из ушей и ноздрей торчат волоски. Галстук заляпан яичницей. Ширинка нараспашку. Когда я наклоняюсь над ним, чтобы показать кусок рукописи, который перевожу, в нос шибает кислятиной. На стенах квартиры развешаны картины, но лучше на них не смотреть – полная безвкусица и уродство. Меня бесит то, как он изводит жену. Но какое кому дело до моей щепетильности?

Его высокий статус, ценности, которые он олицетворяет, не имеют ничего общего с огромной родинкой на подбородке.

В последний раз я навещал Организатора в среду вечером. Ли перед этим провела регулярный медицинский осмотр, который делает раз в два месяца, и сказала, что с сердцем у старика всё наладилось. Он и впрямь кажется крепче, чем был в начале месяца, но с его хрупким здоровьем никогда не знаешь, что будет завтра. Когда я пришел, он начал жаловаться на поясницу. Я выразил сочувствие. Он повеселел и посреди рассказа о том, какой Ли замечательный врач, вызвал жену и попросил принести два стакана чая с виски. Я обалдел – не оттого, что никогда не видел, как Организатор пьет, но оттого что Организация, и это общеизвестно, настаивает на трезвом образе жизни. Скажу Ли, пусть с ним потолкует.

Моя мать выпить не прочь, хотя алкоголичкой ее не назовешь. Именно поэтому я не ожидал, что она захочет вступить в Организацию. (Ей был сорок один год, когда она примкнула к движению.) Если она пьет сейчас – а я предполагаю, что ничего не изменилось, – то тайком. Наверное, стыдится. Несчастная женщина, ей не позавидуешь. С годами она сильнее чувствует свою вину!

Забирая стакан из рук Организатора, я снова ощутил кислый запах у него изо рта. Мы продолжили разговор. Старик был в приподнятом настроении.

Я кружил вокруг да около любимой темы. Не выдавая, насколько серьезны мои предубеждения и недовольство, я хотел получить от Организатора разъяснение и оправдание смысла нашей деятельности. И вдруг смутился, что подвергаю сомнению дело, которому этот хрупкий почтенный старец посвятил жизнь, дело, за которое (еще до его переезда в эту страну) казнили всех его родных.

В соседней квартире снова стучат.

Вместо разговора об организации я небрежно поведал о своем беспокойстве. Старик уловил в моих вопросах скрытый смысл и настаивал на том, что личные терзания необходимо отбросить.

– Сейчас это неуместно, – сказал он.

С его точки зрения, он прав. Мои проблемы действительно ничтожны, по сравнению со страданиями, о которых знает Организация, со страданиями человечества, самой истории. В них, в конце концов, наша тайна. Благодаря им мы так важно шествуем по миру. Для этого у нас есть легендарное чувство юмора, наше язвительное веселье. Нам ли не знать о страданиях.

– Сохрани тайну! – крикнул он мне вслед, когда я вскочил и ринулся к двери.

Спьяну, что ли? Ему нельзя пить, у него больное сердце. Надо сказать Ли.

Тайну! Какую тайну? Что каждый человек страдает? Так это всем давно известно. А если есть такие, которые не страдают, благословенно будь их невежество. И будь проклято знание, которое передает мне боль многих людей, живых и мертвых, – от тех, кого я лично не знал, до грязного старика, к которому так неприятно прикасаться. Будь прокляты воспоминания о веках чужих страданий (хотя с моим темпераментом я склонен их признать). Будь прокляты тысячелетия одиночества и жалоб. Будь прокляты бумажные цепи, которые меня сковывают.

«Кто много читает, тот много знает». Где же Ли?

Начну сначала. Я пока не знаю, как выйти из Организации, зато понимаю, что помогло бы мне найти верный путь. Мне нужен человек, с которым можно поделиться проблемами, человек, который испытывает похожее мятежное недовольство. Чужому, не члену Организации, доверяться нет смысла. (С Ники ведь ничего не получилось.) И не потому что чужаки недостаточно умны или добры, чтобы помочь. Вообще я бы с удовольствием доверился не участнику; я не разделяю мнения, что друзей следует искать только среди собратьев, считая, что они заведомо умнее, добродетельнее и проницательнее остальных. К несчастью, я с этим не согласен. У меня другая причина: преданность Организации. Как бы я ни уважал ум и человечность многих людей, не состоящих в ней, меня не тянет им доверяться. Услышав поддержку своих критических замечаний от иноверца, я бы, вероятно, встал на защиту движения. И хотя я очень хочу выйти из Организации, я по-прежнему глубоко ей предан.

Если завтра начнется новое преследование и членов Организации вызовут из их скромных квартир, офисов, библиотек и прикажут явиться в полицейский участок, а оттуда отправят в тюрьму и казнят, я без малейших сомнений, где бы ни находился, как бы ни был недоволен нашими обрядами, даже совсем больной, поспешно оденусь, спущусь на лифте и пройду по улице, один, без конвоя, но торопливо, будто меня подгоняют прикладом винтовки, явлюсь в полицейский участок, допишу в конце списка свое имя и с гордостью разделю участь собратьев.

Я не хвастаюсь. Конечно, мое поведение предсказуемо. Ведь именно этому и учит Организация: не только как жить (отдельно от других), но и как за нее умереть. Наберусь ли я когда-нибудь мужества для предательства? Придется забыть о своей исключительности и обходиться без нее.

Именно поэтому мне хочется излить душу собрату, который также предан Организации и гордится ей, хотя это противоречит здравому смыслу. Убедить меня сможет только тот, кто сам разделяет мое разочарование. Любая критика от посторонних отвергается как жестокий предрассудок.

В дверях кабинета стоит дочь и жует черешок сельдерея. Она пришла узнать, когда вернется Ли.

Со стороны критиковать Организацию очень легко. Нападают на нас всегда: за упрямство, тщеславие, снобизм. Я вздрагиваю, понимая, что сам повторяю эти осуждения. Когда такое говорю я, как участник движения, это совсем другое дело. В конце концов, меня соблазнили идеалами Организации, воспитали ее дисциплиной. Для меня критиковать движение отнюдь не просто, а чужим это ничего не стоит. Но правда ли это? Чего я добьюсь? Ну обзовут «проклятым лицемером»? Но я еще и пальцем не пошевелил, нужно хотя бы высказаться.

А если б я высказался, внезапно выложил всё на собрании и обвинил Организацию, меня бы отпустили? В конце концов, для собратьев нет милее занятия, чем критиковать Организацию. В нашу недавнюю встречу со стариком, когда я слегка побранил недостатки Организации и ее членов, он со мной согласился:

– Кто ж спорит, мы спесивы и развращены.

Перед разговором мы пили чай с виски. Наверное, он был пьян.

Выхода я пока не вижу. Переводчик заходит в тупик.

Мне нужен друг, которому можно доверить сокровенные мысли и тайны. Но кто? Во всяком случае, не Ли. Иначе любое ее согласие со мной слишком легко было бы объяснить супружеской верностью, а не собственными убеждениями. Кроме того, Ли никогда и ничем не показала, что сожалеет о членстве в Организации или что недовольна руководством. Перспектива обратиться с таким предложением к друзьям из местного филиала меня заранее пугает. Я никогда не отважусь. Лучше положиться на судьбу.

Вот почему я всё это пишу, а завтра сделаю ксерокопии.

Обещаю вам, читающим эти строки, что они окажутся в руках исключительно членов Организации. «Что за чушь?» – возразите вы.

Согласен, всё, что я написал, кажется предназначенным для не состоящих в организации. Иначе зачем я так тщательно объяснял то, что участникам и без того хорошо известно? Однако пусть внешний вид послания не сбивает вас с толку! Как я мог всерьез адресовать его не членам организации? (Преступление будет слишком велико.) К тому же мне не нужен наперсник из чужих. Я разошлю сотню копий местным и зарубежным участникам.

Помимо Ли, которая имеет право знать о моих помыслах, помимо ученого (не Крэнстона), третьего члена Организации, с которого всё началось, моей матери и др., большинство имен в списке мне не знакомы, выбраны наугад из архивных файлов. Пусть ответит любой, кто заинтересуется.

Я уже заранее слышу возможные ответы.

Кто-то, может быть Крэнстон, напишет: «Проблема-то так себе, и решить ее невозможно. Проблема заурядного человека. И свобода, которую Вы ищете, примитивна, как и Ваше представление о зависимости, от которой хотите избавиться. Кому, черт побери, нужны Ваши мелкие болячки? Куда подевался Ваш здравый смысл?»

И что мне с этим делать? Наверное, у меня и впрямь плоховато со здравым смыслом. Но поверьте хотя бы в то, что в Организацию я вступил и двенадцать лет прослужил ей верой и правдой из любви к мудрости. И пусть мое представление о зависимости и свободе примитивно, проблема всё равно существует, ее смутно осознают миллионы людей: как обрести свободу.

Несколько человек осудят меня менее красивыми словами: предатель, трус, тряпка. Может, одно из писем придет от матери.

«Как такая мысль вообще пришла Вам в голову? – напишут в другом письме. – Не пудрите мне мозги, что идея зрела у Вас много лет. Наверняка Вас всколыхнуло нечто особенное, какое-нибудь событие или разговор».

– Да, – отвечу я, – кое-что было… но мне не хочется вдаваться в подробности.

– Почему?

– Потому что это мое личное дело, – заявлю я и добавлю: – Я не могу его описать. И это не причина, – скажу в заключение, – чтобы уйти из Организации. Только повод».

Какой-то высокопоставленный чиновник из Организации, возможно это будет Джордж, напишет: «Меня ты не понимал никогда. Для тебя я был менеджером по рекламе с тридцатью парами мокасин и жвачкой в зубах, который женился на твоей тетке. На самом деле меня послали в ваше захолустье с секретным заданием, а внешний облик служил только прикрытием. Теперь о тебе. Ты так ничего и не понял, несмотря на оказанное тебе доверие. Тебе невдомек, что Организация, как ты ее назвал, только „крыша“. Прекрати брюзжать, причитать и думать только о себе. Поверь мне, наше дело правое, лучшее. А сейчас оно в смертельной опасности». Далее следуют инструкции: мне приказано убрать министра соседней страны, который вот-вот начнет там преследование наших собратьев с помощью толп безграмотных местных патриотов. К письму прилагаются билет на самолет и фальшивый паспорт. Завтра я должен отправиться с этой опасной миссией, получив мандат от Высшего международного совета Организации.

Что же я тогда сделаю?

Кто-то, возможно коллега Ли, напишет:

«Как-то Вы всё переворачиваете. Для Вас Организация – громоздкий набор обязательств. А для меня она ценна как источник утешения. Во-первых, в историческом смысле. Во-вторых, в личном». Далее в письме рассказывается история ее замужества: муж над ней издевается и ею пренебрегает. «Как Вы можете уходить, – добавляет она, – ведь Вы в Организации столько страдали?»

Организатор филиала в другом городе напишет: «Я направил в Центральный комитет предложение назначить Вас моим преемником. Отныне Вы новый Организатор».

Один ответ мог прийти от Морган, которую я не видел с тех пор, как мы учились в школе. Она вступила в Организацию на два года позже меня. (Я просмотрел ее досье в архивах. Ее жизнь в деревне кажется мне хорошим предзнаменованием. Но, как выяснилось, Морган тайно исключили полтора года назад – я не знал, – и только после этого она купила и отремонтировала заброшенный фермерский дом.)

От Морган я получу не ответ, а зеркальное отражение того, что написал сам.

Ее письмо начинается так: «Я хочу вернуться. Но не могу».

И так далее. Я стараюсь представить, какие ответы могу получить. Это практически непредсказуемо, потому что не все собратья язвят.

Некоторые сочувствуют.

Странно было бы узнать, что я не выбиваюсь из общей массы, что я не одинок в поисках наперсника – таких полно.

Не исключено, что желание выйти из организации далеко не редкость и по всему миру ходят тысячи жалоб, похожих на мои. Если так, может, мне остаться? Хотелось бы уточнить у самого Организатора. (Ему я тоже пошлю ксерокопию.) Маловероятно, что он ответит, но как знать?

От него можно ожидать чего угодно.

Рассказывают такую байку: в какой-то стране Организатор вершит суд в присутствии ученика. К нему приходят две женщины. Он выслушивает одну из них, размышляет и выносит решение: «Вы правы». Та уходит. Приходит вторая, ее соперница. Организатор с серьезным видом выслушивает и ее версию, задумывается и говорит: «Вы правы». Вторая тоже уходит, довольная справедливым решением. Как только Организатор и ученик остаются наедине, младший возмущается: «Учитель, их истории противоречат друг другу, а вы сказали каждой из них, что она права. Это невозможно, вы рассудили неправильно». Организатор на мгновение задумывается и говорит ученику: «Ты прав».

Я помню великолепное эссе старика о принципе противоречия, которое было темой Третьего урока. Хотя мне легче представить, как он меня отчитывает, ругает за дерзость и легкомыслие, я могу допустить, что он со мной согласится. Возможно, я получу письмо от Организатора, в котором он напишет, что тоже хочет уйти. Всегда хотел, да не решался. К черту убитых родственников. К черту ответственность. Хоть он и стар, но не прочь повеселиться, потанцевать, поволочиться за молоденькими девицами, заняться сёрфингом и сыграть на альт-саксофоне. Короче, он предлагает уйти в отставку вместе.

Если так, то я останусь.

Я только что перечитал написанное. Конечно, заметил недостатки. (Я переводчик и в текстах знаю толк.) Перечитал – и мне неловко. Понимаю, что не в состоянии разобраться в ситуации, не претворив в жизнь мои намерения. Вот он, гнетущий, бескровный тон истинного члена Организации! Собратья сразу узнают меня по голосу, такому же удостоверению личности, как отпечаток большого пальца.

О, если б я мог изменить стиль! (Тогда и о смене страны думать ни к чему.) Сменить кожу!

Ники тогда сказала:

– Ты не можешь стать совершенно другим. Только более или менее таким, какой ты есть. Выше головы не прыгнешь.

– Могу, могу, Ники, – пробормотал я. – Именно это я должен сделать.

Если б я мог остаться… решительно и бесповоротно. Или уж и впрямь уйти.

Если всё это переписать, вышло бы убедительнее. Побольше лирики! Непредсказуемости! Лаконичности! Мне бы любить мир таким, какой он есть! Но, увы, жалкий, чересчур щепетильный голос принадлежит мне. И если бы его изменить, написать всё это иначе, я б и сам стал другим. И проблема бы исчезла.

Переводчик позволяет себе некоторые обобщения.

Моя проблема неотделима от языка. Не будь этого языка, не было бы и проблемы. А не будь этой проблемы, не было бы и языка. И ваша помощь была бы не нужна.

Но я отношусь к типу людей, которым доступен только этот язык, и на нем вынужден просить вас о помощи и сочувствии. Должно быть, этому языку не дано вызывать сочувствие… по крайней мере у тех, кого уважаю я.

Скажите откровенно, неужели я лишился вашего сочувствия из-за манеры письма? Неужели меня сбросили со счетов за бесстрастность? Закостенелость? Неопределенность? Безликость? Но у меня есть свое лицо, уверяю вас. О себе и о своей индивидуальности я не говорю только лишь потому, что проблема типична.

Я стараюсь не утратить хладнокровия. Не впасть в истерику.

Чья это ткань повествования, словесный поток? Да, мой. Но я от него отказываюсь. Я говорю не только за себя. Если я написал о своей проблеме с необычным подходом к подробностям и отсутствием конкретики, прячась за выхолощенным и несколько устаревшим тоном, значит, я смущен, застенчив и напуган. Потому что не свободен. Я такой, как есть. Я участник движения. Но несмотря ни на что, у меня есть желание измениться. Надеюсь, вы заметили.

Профессия тоже, наверное, внесла свою лепту в искажение языка. Я работаю с двумя (или более) языками. Но это как раз очень хорошо, потому что и проблема моя лежит между двумя (или более) проблемами. Если структура предложений и стиль, которые так естественно вышли из-под моего пера в этом тексте, не до конца укоренены в одном языке – красивом, богатом родном языке, который предлагает столько слов и ритмов, мною неиспользованных, – но, помимо того, содержит и слабые отголоски других языков, это вполне логично, поскольку моя проблема содержит отголоски других.

Язык, на котором я вам всё это рассказываю, парит над землей. И проблема, о которой мы говорим, порхает там же. Язык, может быть, и бедный. Защищать не буду. Но проблема никуда не делась, даже если давно всем знакома. Старая жалоба. Ностальгия еретика. Оправдание диссидента. Мольба предателя.

Понимая, насколько ничтожна моя дилемма, представьте себе мои чувства. Вообразите, как это влияет на мое творчество: портит язык и сдерживает голос. Не спешите меня осуждать, прошу вас.

Если я начну с самого начала, поймете ли вы меня лучше? Не смейтесь.

Говорят, некоторые собратья вообще не открывают почту. Не до того им: читают, болтают. Или вздыхают. Или рубят воздух руками. Растят детей, будущих соратников. Совершенствуют себя и окружающий мир. Или поглаживают бородку. Убегают от возможных убийц. Или ничего не предпринимают и гибнут. Пишут книги. Или делают деньги. Или иронично взирают на всех выразительными глазами с поволокой. Но это не ответ. Всё это я умею и сам.

Поговорите со мной! Ответьте!

Я буду ждать.

Доктор, мы решили, что лучше всего посоветоваться с человеком сведущим, с профессионалом. Видит Бог, мы сделали всё, что могли. Но иногда приходится признать поражение, поэтому мы обращаемся к вам. Нам кажется, что лучше приходить поодиночке. Скажем, один может прийти в понедельник, среду и пятницу, а другой – во вторник, четверг и субботу; таким образом, вы услышите обе точки зрения.

Долги? Не без того. Немного. Мы стараемся жить по средствам.

Ну конечно, мы можем себе это позволить. И экономить не будем. Хотя, по правде говоря, цены у вас привлекательнее, чем у других. И доктор Гринвич сказал, что вы как раз специализируетесь на подобных вопросах.

Нет, в настоящее время мы ничего не предпринимаем. Просто ждем, пока всё не разрешится само собой. Конечно нет. Именно это мы и хотим у вас выяснить.

Какие сведения вам нужны? Да, в прошлом году мы оба прошли медицинское обследование.

Оба родились в этой стране, добрая местная порода.

Почему вы спросили? Вы думали, мы иностранцы? Вот вы иностранец, верно, доктор? Ничего, что я спрашиваю?

Поначалу, представьте себе, мы крепко стояли на ногах. Хороший доход, дом без ипотеки, членство в трех…

Иногда. Конечно. Как у любой пары. Но всё преходяще. Потом мы обычно отмечаем это просмотром фильма. Раньше еще ходили на спектакли в Форум-театр. Но теперь на это нет времени.

Ой, мы в нем души не чаем. В конце концов, когда у вас…

Довольно регулярно. Один-два раза в неделю. Слава богу, с этим всё в порядке.

Нет, проконсультироваться у вас нам посоветовали в группе. Мы не приписываем себе чужие заслуги. Но, скорее всего, мы бы тоже над этим задумались.

Да-да, конечно. Да. А что такого? Мы прекрасно друг друга понимаем, несмотря на разницу в образовании.

Или наша проблема кажется вам нелепой?

Нет-нет, мы не то хотели сказать.

Хорошо.

Та дверь?

Всё дело в Малыше, доктор.

Что?

Ой, полными предложениями с места в карьер. Он только-только начал.

Мы по очереди. Здесь недалеко.

Ему нравится. Утром, как прозвенит будильник, Малыш приносил нам чашки с горячим кофе в постель.

Мы стараемся не вмешиваться. У Малыша в комнате полно мусора. Мы предлагали ему комнату попросторнее, но он заупрямился…

Весной прошлого года мы отправились на две недели в турпоход в Биг-Сур. Хотели взять с собой Малыша, но он отказался. Сказал, что на носу экзамены и он будет готовиться.

Конечно, он прекрасно позаботится о себе и поесть приготовит. Но мы всё же иногда беспокоимся.

Это он любит.

Но мы боимся, что Малыш испортит себе зрение. Он не хочет играть с другими детьми.

Комиксы, По, Джек Лондон, энциклопедия – читает всё подряд. Когда в девять мы выключаем свет, он читает под одеялом с фонариком. Мы несколько раз его ловили.

Только уроки игры на ситаре.

Нет, мы на Малыша не давим. Кем бы он ни захотел стать, когда вырастет, мы одобрим его решение.

Мы не верим в традиционный семейный уклад. Ютиться друг у друга на головах…

Мы даже обсуждали, не проводить ли отпуск порознь. Надо хоть иногда отдыхать друг от друга, вам не кажется?

И на воскресных встречах нашей группы мы обычно не садимся рядом.

Нет, интрижек мы решили не заводить. Врать друг другу было бы ужасно, а мы еще оба по натуре ревнивцы, так что лучше обойтись без этого.

У вас довольно циничный взгляд на человеческую природу, доктор. Вы, наверное, часто работаете с проблемными клиентами.

Да, так. С самого начала. В отличие от других, мы считаем, что быть честными не так уж сложно. Всего-то и нужно немного смелости. И самоуважения. Возможно, мы старомодны.

Мечта. Как вам угодно, доктор. Но давайте отложим вопрос до следующей встречи.

Вероятно, многие клиенты хвалятся детьми. Но Малыш и впрямь развит не по годам. Когда он был маленький, мы старались не показать, что он намного умнее других детей. Чтобы не возгордился.

Может быть, если б мы были помоложе…

Нет, не как снег на голову. Нет. Но и не по плану.

Мы против абортов. С нашей точки зрения, даже эмбрион имеет право на жизнь. Мало ли что говорят врачи.

Нет, мы никогда не думали усыновить еще одного ребенка.

Малыш вполне здоров.

Это вовсе не то же самое, верно?

Конечно, иногда нам хотелось бы, чтобы Малыш занимался спортом. По правде говоря, он и плавать толком не умеет. Даже в надувном бассейне просто неуклюже барахтается. Не стоит даже приобретать настоящий бассейн.

Наверное, мысль не нова, доктор. Вряд ли у спортсменов высокий интеллект, тут мы согласны. Но почему умный ребенок должен всё время сидеть дома и отказываться даже поехать в лагерь?

Конечно же, уговариваем.

Он всегда был с характером. Такой настырный. Не боится трудностей. И любопытства хоть отбавляй.

А еще любит коллекционировать. Старинные вещи. От экспозиции с динозаврами в музее не оторвать.

Вы знаете, мы оба помним ту ночь, когда зачали Малыша.

Нет. Он всегда обращается к нам со своими маленькими проблемами.

Отшлепали один раз – и всё. Как отрезало.

Горничная.

Да, он раньше грыз ногти. Но вроде перестал.

Мы подумываем переехать в более приличный район. Вероятно, это превосходит наши возможности. Но дети из Кадахи, с которыми Малыш водится, такие невоспитанные. А не так давно, в воскресенье, когда мы ездили в Топангу, то увидели эту двухуровневую асьенду – вряд ли она обойдется дорого, просто первоначальный взнос с ипотекой лет на двадцать – как раз то, что нам нужно. И рядом гараж на три машины – Малыш мог бы занять часть под свою химическую лабораторию и сарай для его уток и шести цыплят.

Утки две.

Лори и Билли. Смешно, правда?

Нет, у цыплят имен нет.

В этом полугодии только отличные отметки. Мы обещали ему велосипед, если он попадет в список отличников. Ой, школа прекрасная. Высокого уровня. Со старомодной дисциплиной. И они принимают все необходимые меры предосторожности. Вчера Малыш заболел корью. И сегодня утром, около десяти утра, нам позвонила его классная, чтобы узнать, в чем дело. В школе все очень внимательны. Особенно после того, как два года назад у них похитили ученика.

Нет, мы не обсуждаем между собой ваши слова. Вы же не велели. Мы не глухие, доктор.

Уже?

У Малыша в тумбочке лежала упаковка с презервативами. Доктор, вам не кажется, что он для этого маловат?

К нам домой пришла учительница Малыша. Хотела узнать, что случилось. Может, Малыша нужно отвести к врачу.

У Малыша странный почерк. Не принести ли вам образец?

Только скажите.

Малыш ведет дневник. Запирает его на замок, заметьте.

Мы об этом не мечтаем. Так недолго потерять его доверие, верно?

Мы полностью согласны. Молодежь много о себе мнит.

Хорошо, что вы это сказали.

Хуже всего у него с арифметикой. Про чистописание я вообще молчу. Тихий ужас.

История. И химия.

Не много. У него такая хорошая память, что ему и не нужно. Читал бы побольше.

Всё. Он помнит наизусть прошлогодние цены, уровень загрязнения воздуха, диалоги из телепередач, средние показатели цен перед закрытием фондовой биржи. Телефоны наших друзей.

Вечером без запинки перечислит номера машин, мимо которых мы ехали по шоссе. Мы проверяли. Не голова, а мусорный бак с бесполезной информацией.

Он часами торчал у The Greenhouse, потому что иногда там обедает Стив Маккуин.

Баскетбол. В волейболе тоже делает успехи.

Ну конечно, для своего возраста он высокого роста. В нашем роду все такие.

Маленьким болел корью, свинкой, ангиной, обычное дело. Три года носил брекеты.

Во сне храпит. Аденоиды удаляли дважды.

А знаете, что самое странное? Каждое утро в четыре часа он смеется. Наверное, ему что-то снится. Но если попробуешь его разбудить, ничего смешного он не помнит.

Нет, вы не понимаете. Всегда в четыре ровно. Даже когда мы летали на Гавайи, там разница в два часа. Всё равно в четыре, тютелька в тютельку. Как вы такое объясните?

Честно! По нему хоть часы сверяй.

Смех у него чудесный. Чудесный. Слышишь его из соседней комнаты – и на душе теплеет.

Однажды мы попробовали. Стояли под дверью его комнаты, ждали до четырех утра. Услышав смех, бросились к нему, разбудили и спросили, что ему приснилось. Бедняга был такой сонный. Сначала молчал. А потом знаете что сказал?

Угадайте.

Ни за что не догадаетесь.

«Рыба». С закрытыми глазами, заметьте. Потом засмеялся и повторил: «Рыба». И снова заснул, захрапел.

А стали расспрашивать утром – ничего не вспомнил.

И в другой раз. Но тут мы его даже не разбудили. Когда в прошлом году, весной, мы ходили в поход в Биг-Сур и спали в одной палатке. Ясное дело, точно в четыре раздался смех. На всякий случай мы сверили часы. И тихонько позвали: «Малыш?»

Знаете, что он сказал? Во сне, конечно. Он сказал: «Наполеона в опечатанном вагоне везут на Эльбу». И потом долго смеялся.

Довольно умно, как вы считаете? Этому ребенку и сны снятся умные.

Глупо так беспокоиться из-за ребенка. Вы это хотите сказать, доктор?

Мы постарались дать ему всё, что могли, но…

Да. Иногда. Не часто.

Вы полагаете, зря?

Хорошо. Мы тоже так думали.

Во всяком случае, застукала его горничная.

Ох, Хуанита любит Малыша. Все, кто с ним знакомятся, понимают, что он особенный.

Главным образом дети.

Мы раздумывали, не показать ли Малыша вам. Тогда вы бы поняли, что мы имеем в виду.

Вчера в школе у него пошла кровь из носа.

Педиатр говорит, что он здоров, если не считать аденоидов.

Думаете, нужно обследоваться еще раз?

Нам кажется, очень важна белковая пища.

Но в некоторых случаях это чистая физиология. Согласны, доктор?

По совету доктора Гринвича, мы пытались справиться сами. Но как-то несправедливо на групповых занятиях занимать слишком много времени личной проблемой.

Возможно, у вас никогда не было такого случая, как наш.

Конечно, мы уговаривали его записаться к психологу. Но он отказывается. Нельзя же тащить его против воли, как вы считаете, доктор? Человек должен хотеть, чтобы ему помогли.

Вот именно. Поэтому мы решили, что, поговорив с вами, сможем Малышу помочь.

Бесполезно. На прошлой неделе мы увеличили сумму на карманные расходы. «Премиальными» марками. Но вряд ли из этого что-нибудь получится.

Малыш говорит, что, когда вырастет, станет священником. Спит с Гедеоновой Библией под деревянной дощечкой.

Из The Wigwam в Барлоу. Мотель в форме вигвама. Жара стояла невыносимая. Вы представляете, как в Барлоу летом. Мы чуть не задохнулись. Но Малышу жара нипочем.

Мы, наверное, чокнутые, что ринулись туда в июне, но, когда долго сидишь в четырех стенах, хочется сесть в машину и куда-нибудь уехать.

Вы не возражаете, если мы включим кондиционер? Вам не жарко?

Так хорошо, ох. Спасибо.

Знаете, Малыш у нас мастеровитый. Как-то вечером в гостиной он починил телевизор, который сломался как раз перед ужином, когда мы ждали восьмерых гостей.

Иногда мы жалеем, что он пристрастился к науке. В доме как будто поселился доктор Франкенштейн-младший. Неважно, что говорят, признайте: наука ожесточает сердце.

Например, прошлым летом от полиомиелита умер его лучший друг Мики. За год до этого они вместе занимались сёрфингом в лагере Сил-Бич. Мы скрывали от Малыша новость – боялись, что он будет сильно переживать. Но когда рассказали, он, похоже, ничуть не опечалился.

Нет, не вы, доктор. Вы неиссякаемый источник сочувствия. Но тогда мы бы не назвали то, чем вы занимаетесь, наукой.

Что вы говорите!

Ну, это не то, что говорит доктор Гринвич.

Вы правда хотите, чтобы мы его спросили? А если он не согласится?

Знаете, доктор, за всё время наших консультаций вы впервые улыбнулись. Вам нужно улыбаться почаще.

Договорились. Что ж вы сразу не сказали?

«Что хуже, чем укусы злой змеи…»[62]. Ничего, что мы немного сентиментальны, доктор? Об этом так приятно поговорить.

Мы хотели, чтобы он учился играть на фортепиано.

Нет, с волосами проблем нет.

Ну, это зависит от того, что вы называете «таблетками».

Нет.

Только в школе.

Баловался понемногу, по чуть-чуть, но клянется, что бросил.

Никогда, слава богу! Они разрушают разум навсегда.

Но Малыш подолгу таит обиды, и это осложняет дело.

Минуточку. А он не пытался повидаться с вами за нашими спинами?

Почему бы и нет? Слушайте, вы, кажется, не понимаете, какой он пройдоха.

Малыш заявляет, что он «родился на Криптоне» и что мы не настоящие его родители.

А что вы скажете о пятилетнем ребенке, который объявляет, что получит Нобелевскую премию? И мы будем якобы гордиться тем, что его знали. Он сказал это горничной.

По химии.

Первый раз, когда он убежал? Да.

С духовым ружьем.

Нет, не очень далеко.

Продавщица креветок в кляре из Оушен-парка заставила Малыша показать автобусный проездной и позвонила нам. Она заметила, что Малыш четыре часа катается на роллеркостере.

Полицию вызвали только на третий раз. Нам не нравится привлекать полицию, но тут, считай, выхода не было.

Детство у всех несчастное, верно? По крайней мере все, кажется, так думают. Да к вам ходят толпы с подобными проблемами. Что мы сделали не так? Конечно, в наши дни уважения к семье нет. Мы знали, что в школе Малыш нахватается глупостей. Но дома мы пытались это как-то компенсировать, научить его…

Нет, двоюродных братьев и сестер он не любит. Конечно, они не такие развитые, как он. Но мало ли что…

Его кузен Берт поступил в Калифорнийский технологический институт.

Малыш любит, чтобы к нему относились не как к ребенку, а по-взрослому. Он сияет, когда ему дают поручения и ставят задачи. И понимаете, он пунктуальнее нас, что в его возрасте совершенно необычно.

Если он чувствует, что с ним обращаются как с маленьким, то закатывает истерику.

Когда ему удаляли аденоиды впервые, мы всю ночь дежурили в больнице у его постели. Но на этот раз – что вы думаете? – он уже вырос.

Нет, мы не строги. Не хватает духу. Но иногда приходится быть суровыми, для его же блага.

Надо отдать ему должное. Мы понимаем, что бунтарство ему просто необходимо.

Это совсем другое.

Доктор, у вас есть свои дети?

В любом случае ребенок, развитой не по годам, сильно отличается.

Вы же не станете утверждать, что с восьмилеткой, который читает Шопенгауэра, легко справиться.

Может быть.

Хорошо. До завтра постараемся выяснить.

Ах да! Слушайте, как же мы проживем без вас целый день?

Конечно, мы не будем задавать прямых вопросов. За кого вы нас принимаете? За идиотов? Ну прямо как Малыш.

Вчера вечером после занятия в группе мы поругались. И в разгар ссоры застукали Малыша в пижаме, подслушивавшего под дверью.

Мы не смогли.

Утром обнаружилось, что он опять обмочился в постели.

Да, пробовали. И даже спали в отдельных кроватях. У Малыша привычка лезть к нам в постель по утрам в субботу и воскресенье.

Иногда у нас случаются романы. Мы не считаем, что должны воспринимать друг друга как данность. И мы ничего друг от друга не скрываем.

Послушайте, каждый должен жить своей жизнью.

Конечно, мы думали о том, чтобы завести еще детей. Но всякий раз казалось не ко времени. Такое следует планировать.

А сейчас уже слишком поздно. И давайте посмотрим правде в глаза: у нас и с тем, который есть, не очень хорошо получается.

Он никогда не скажет. Он предпочитает детей постарше. Его лучшей подруге восемь. Тельма Де Лара, но он зовет ее Шаровара. А она его Ваниль. Они прелестная парочка. Он сообщил нам, что женится на ней. Эти двое могут часами сидеть в прихожей в шкафу и хихикать.

Тельма сидит с ним, когда мы ходим к Тёрнеллам играть в бридж. Обычно по четвергам вечером. У них лодка, как у нас.

Тёрнеллы. Это друзья, доктор.

Нет, они не входят в группу. Им это неинтересно.

Что вы хотите сказать? С чего, черт возьми, вы это взяли?

Ох. Нет, это неправда. Нам это неинтересно. Мы, конечно, не возражаем. Другие могут заниматься чем хотят.

Почему вы задаете столько вопросов о нас, доктор? Ничего в нашей дружбе с Тёрнеллами не поможет вам понять проблему с Малышом.

Малыш с ними даже не знаком. У них нет детей его возраста.

Ну конечно, это большая разница. Воспитание детей – это, знаете ли, искусство. Вокруг столько родителей, которые не воспринимают это серьезно. Даже вы содрогнулись бы, доктор.

Вы не знаете и половины того, что делается вокруг!

Много ли у вас пациентов, которые принадлежат к какому-нибудь сообществу, доктор?

Просто интересно.

Однажды пытались. Мы решили развестись, но не смогли. Малыш бы очень расстроился. Он слишком мал, чтобы понять.

Сначала нужно научить его осторожности. Малыш такой доверчивый. Готов пойти со всяким улыбающимся незнакомцем, который пообещает отвезти его в Диснейленд.

В школу мы водим его по очереди. До нее всего шесть кварталов, но район небезопасный, и предосторожность не помешает.

А в какой части города живете вы, доктор? Это же не ваша квартира, верно?

Ой, повезло. В наше время так трудно найти хороший дом.

Малыша ограбили. Трое мальчишек-мексиканцев. Он пошел в Гриффит-парк запускать бумажного змея.

У него было семь долларов.

Просто приставили нож.

Нет, его не ранили.

Когда ему впервые купили набор «Юный химик», это было чудесно. Он сказал, что откроет волшебную формулу и мы будем жить вечно.

Нет, что и странно. Только мы двое.

Иногда мы беспокоимся, что у нас с ним не такие близкие отношения, как у других родителей с их детьми, ведь когда он родился, мы уже были в годах. Это, конечно, не разрыв между поколениями, ничего похожего. Но всё-таки…

Конечно, юность – это душевное состояние. Вы согласны, доктор?

Да, мы стараемся поддерживать форму. Бегаем трусцой. И не курим.

Мы, голыми, перед Малышом? Конечно нет! Нет, мы ничего против этого не имеем. Но Малыш такой красивый.

Мы до сих пор храним его первую прядь волос. Вчера возили его в итальянский мужской салон в Уэствуде. Малыш почти не плакал.

Иногда у нас возникает щемящее чувство, что время летит слишком быстро. Малыш уже так изменился.

Это заметно на снимках, которые мы делаем каждый месяц, чтобы запечатлеть, как он растет. Альбом убедительнее всех слов, которые мы тут выплескиваем.

Странно это слышать от вас, доктор. Вы прекрасно понимаете, чего мы хотим.

Убедить? Его? Да мы только этим и занимаемся. Но он такой замкнутый.

В прошлом году он отказался от завтраков. А сейчас – от молока. Мы предупредили, что он перестанет расти. Ага, как же! Но всё это не полезно для здоровья.

Сырные палочки, банановые чипсы, Squirt, Fritos, пицца, тако – вся эта дрянь, которой дети набивают желудки.

В основном он сидит у себя в комнате. Весь язык обобьешь, пока допросишься помочь с посудой.

Малыш говорит, что не одобряет хобби. Представьте! Но, конечно, они у него есть. Как у каждого юнца.

Модели самолетов. Но Малыш отказывается покупать пластиковые. У него модели собственного изготовления из пробкового дерева, а искусный пропеллер и хвост из палочек от мороженого и аптечной резинки. Чертова модель будто бы только и ждет, чтоб взлететь.

Конечно, мы в курсе, что клей нюхают. Ради бога, доктор! Мы же не вчера родились.

Послушайте, Малыш слишком дорожит своим гениальным мозгом, чтобы подсесть на наркотики. И он совершенно необщительный. Даже не знаем, разговаривает ли он с кем-нибудь в школе.

А может, оно и к лучшему. Видели б вы школу. Там такой бардак.

Присмотра нет. Дети предоставлены самим себе. Учителя их просто боятся.

Возможно, китайцы и правы. Не то чтобы нам хотелось там пожить. Но, по крайней мере, люди честные, у них настоящее чувство общности, есть соседи, браки не распадаются, дети почитают родителей. Конечно, у людей нет материального достатка и свободы мысли. Но и мы обошлись бы без трех машин, бассейна и всего прочего. Если хорошенько подумать, все эти блага нас доконали. А что касается постоянной работы мысли, посмотрите, куда это завело Малыша.

Вы этому не верите, доктор? У вас на лице самодовольная ухмылка. Думаете, вы нас раскусили, да? Может, вы наконец поймете, что мы не так просты, как вам кажется. Мы настоящие радикалы, хотя этого и не показываем.

Малыш тоже так считает.

Он переживает консервативный период, как многие дети. Мы его не критикуем. Просто надеемся, что он это перерастет.

У Малыша над кроватью висит флаг Конфедерации.

На прошлое Рождество мы подарили ему пластинку Пита Сигера с антивоенными песнями.

Его первый проигрыватель, вы знаете, очень прочный. Он не мог его сломать. Просто ставил пухлыми пальчиками пластинку. Он крутил те песни часами. И распевал их в ванной, играя с резиновыми утками.

Теперь на Рождество и на день рождения хочет только деньги. Мы не знаем, на что он их тратит. Нет, мы не скупимся. Послушайте, ребенок имеет право на нормальную жизнь. Просто он устраняется. А иногда, видя очередную совершенную им глупость, прикусив язык, молчим.

Малыш не любит веселиться, в отличие от других детей. Всегда-то он занимается. О чем-то беспокоится. Такой суровый.

Малыш сделал короткую стрижку. Мало того, знаете, что он о ней сказал?

Во всей, говорит, истории ни у кого не было такой малопривлекательной прически. Поэтому она ему нравится. Говорит, что стрижка предназначена переключать внимание с внешнего облика на внутренний мир.

Подумать только: Малыш такой пуританин.

Мы умоляли его отрастить волосы, как у других детей. У вас тоже короткая стрижка, верно, доктор?

Ну вот, опять! Вчера он вновь прогулял школу. Мы против прогулов.

Наверное, ходил в кино. По крайней мере мы надеемся.

«Большой побег» со Стивом Маккуином Малыш смотрел тринадцать раз.

Как вы считаете, этот фильм представляет…

Ах, вы его не смотрели.

Доктор, а вы часто ходите в кино?

Никогда. Даже когда он приводил к себе в комнату девушек, мы закрывали на это глаза. В конце концов, у нас нет возможности снять ему отдельную квартиру. Не на этой стадии игры. Но мы подумали, что наказывать за это не стоит. Это наша проблема.

Потом однажды мы поймали его на краже.

Нет. Он не знает, что мы его застукали.

Нет. Нельзя сказать, что с ним вечно что-нибудь случается.

Правда, прошлым летом в лагере он поранил ступню гвоздем. Вожатый сказал, что он держался молодцом.

Все прививки ему сделали.

Но плохое он от нас скрывает. Поэтому мы так беспокоимся.

После того как у него сразу удалили все зубы мудрости, мы взяли его на прогулку по реке Колорадо. Сели на прогулочный катер с другими туристами, на которых были тяжелые черные дождевики.

На порогах у Малыша открылось кровотечение. Катер заливало водой. Лицо Малыша было мокрым, и изо рта текла кровь. Но он не проронил ни слова.

Нет, решение было его. Он должен научиться сам принимать решения. А не бегать к нам.

Малыш мечтает о мотоцикле. Но мы сказали, что в городе это слишком опасно. Такое движение, не то что в старые времена.

Его кузен Берт попал в жуткую катастрофу и на восемь месяцев застрял в больнице. Раздроблены обе лодыжки; три операции.

До сих пор прихрамывает. Возможно, это останется на всю жизнь. И Берту еще повезло! Мы слышали об ужасных авариях.

Вы знаете детей. Их желания нескончаемы.

Малыш всегда хотел иметь собаку, но мы считаем, что ему пока не хватает ответственности. И он слишком мал, чтобы выгуливать собаку каждый вечер.

К тому же он и так каждое утро опаздывает в школу. А представьте, если до школы еще нужно выгулять собаку?

Быть может, через несколько лет.

Научить Малыша ответственности было трудно всегда. Он думает, что мы у него на подхвате.

Стоит только взглянуть на его комнату… Он никогда ничего не выбрасывает. Порванные журналы National Lampoon, Penthouse и Rolling Stone. Баночки с мелочью и бог знает с чем еще, корешки от билетов в кино. Бейсбольные карточки для подсчета очков, грязные бумажные носовые платки, окурки, конфетные фантики, пустые спичечные коробки, банки от кока-колы, одежда, разбросанная по всему полу. Не говоря уже о том, что припрятано.

В верхнем ящике комода, под нижнем бельем прячется свастика.

Малыш рисует непристойные комиксы.

Раньше мы входили и убирали в комнате, пока он был в школе, но он приходит в ярость, если что-то пропадает.

Теперь мы ни к чему не прикасаемся.

Если хочет жить как свинья, пусть убедится, что это неприятно.

Некоторые из них, скажем, вещи коллекционные. Конечно, Малыш их не продаст. Но не говорите, что телепрограммы шестилетней давности когда-то кому-то пригодятся. Нужно всё-таки выбирать, верно, доктор?

Если постепенно набираешь вес, это плохой признак, доктор? За полгода.

Не больше обычного.

Нет, он не курит. Слава богу. Малыш всегда подкалывает нас по поводу курения. У него ипохондрия. С детства.

Малыш боится инфекции. Он начал носить маску, как японцы.

Конечно, мы пытались бросить курить. Кто не пробовал?

А что, вас это беспокоит? Раз у вас тут кругом пепельницы…

Хорошо.

Неужто он боится, что мы умрем, прежде чем он вырастет?

Можно сказать, долгожители, с обеих сторон. Но с Малышом мы на эту тему не говорим: только заикнись – он злится. Вероятно, это напоминает о смерти. Конечно знает. Все даты. Малыш нарисовал генеалогическое древо и повесил над кроватью рядом с флагом Конфедерации. Вы не поверите, какие вопросы он задает. Представьте, он хотел узнать, не двоюродные ли мы брат и сестра.

Хорошенького понемножку, сказали мы ему, пытаясь обратить всё в шутку. А он был явно разочарован.

Самое главное – удержать Малыша. Иногда, отвечая на его вопросы, заходишь в тупик. Но когда он выражает интерес прямо, это всегда радует. Если бы он почаще смеялся. У него такой чудесный смех.

Малыш любит шпинат. И бараньи котлетки. Это его любимые блюда.

Он не дает нам усадить его на высокий стульчик, пока мы не назовем его Бараньей Котлеткой.

У Малыша кривые зубы. Акушерка сказала, что он родился с очень высоким нёбом. Именно из-за этого у него проблемы с аденоидами. Это было предсказано от рождения. И синеватое пятно на пояснице, так называемое «монгольское». Забавно. У нас определенно не было восточной крови. Акушерка сказала, что у белых детей это редкое явление.

Вы когда-нибудь слышали о «монгольском пятне»?

По крайней мере до тех пор. До половой зрелости он бегал по всему дому голышом. Мы намекали, но он и внимания не обратил – так и бросили. Нам, конечно, не хотелось, чтобы он подумал…

Совершенно нормальные.

Пятнадцать. Нет, вру. Четырнадцать с половиной.

Ну, наверное. С тех пор обнаженным его не видели.

Он любит приодеться. Можно сказать, тщеславен. Утром целый час решает, какую футболку надеть в школу – с мистером Натуралом или Конаном-варваром.

Иногда сидит в сауне часами. Нет, мы не покушаемся на его уединение.

Мы всегда чувствуем, когда Малыш что-то от нас скрывает. Чего-то стыдится.

■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■■.

Малыш редактирует школьную газету. Он и раньше ее редактировал.

Конечно, это нормально, до некоторой степени. Незачем нам это говорить. Но вы понимаете наши опасения. Мы не хотим, чтобы Малыша обижали. Мы видели, что получилось, когда Берг не похвалил одну из статей. Малыш неделю куксился.

Нет, мы не возражаем, если всё окажется так. Мы кое-что поняли, доктор: если человек хоть как-то счастлив, он уже победил.

Но скажем откровенно. Это вовсе не значит, что, когда Малыш женится, мы не вздохнем с облегчением. Мы не верим в ранние браки. Молодежь сначала должна найти себя.

Ее отец – системный инженер в Lockheed. Нужно вам о ней рассказать. Но сегодня уже поздно.

Если мы в прошлый раз что-то здесь забыли, значит, в глубине души нам не хотелось уходить.

Кажется, сломан.

Нет, вот тут, смотрите.

Неважно, это не имеет значения. Дома есть еще один.

Не удвоить ли количество сеансов? Мы могли бы приходить в тот же день. Один утром, другой днем.

Естественно. Но начнем с понедельника?

Что ж, похоже, лучше не становится.

Нет, не хуже.

Нет. Почему это мы пессимисты, доктор?

Мы по натуре не пессимисты. Просто стараемся всё оценивать реалистично.

Посещение группы придает нам уверенности в себе. Не чрезмерная ли это уверенность?

Лори умерла.

Утка. Помните? Мы рассказывали.

На заднем дворе. При свечах.

Не очень. Весьма удивительно. Если Малыш плакал, когда узнал, что Джорджа Вашингтона уже нет в живых, то уж по Лори сам бог велел.

Мы предложили ему найти другую утку, но он заявил, что предпочитает змею. В Калвер-Сити, куда они с другом ездили в прошлый четверг после школы, есть магазин, где продают змей. Малыш хочет, чтобы мы поехали с ним, но мы пока откладываем. Портить его, исполняя все прихоти, ни к чему, верно, доктор?

Рыбки, черепашки, ара. Нет, сначала ара, а потом черепашки. Они погибли. Малыш забывал их кормить. Потом цыплята и две утки.

Забавно, что теперь ему нравятся змеи. Раньше он так боялся укуса гремучей змеи, когда мы жили на Дохени-Хилл.

Полицейских он боится тоже. Еще с трех лет.

Мы притворяемся, что не чуем в комнате запаха травки. А он притворяется, что не знает о нашем притворстве.

Конечно, окна открыты.

Он, как нам кажется, покупает ужасно много порнографических книжек и руководств. А ведь всему этому можно научиться в школе.

Музыку Малыш слушает в наушниках. Заметьте, мы не принимаем это на свой счет, хотя таким образом он от нас отгораживается. И выражение лица у него при этом почти вульгарное.

Вы записываете то, что мы говорим? Забавно, мы бы никогда не додумались попросить вас. Магнитофона у вас на столе вроде нет. Но, конечно, это ничего не значит.

Многие ведут запись. Например, доктор Гринвич. Мы не против. Вероятно, это хорошая практика, особенно если подводит память. Продолжайте в том же духе.

Вы уверены?

Вообще, даже нам может быть полезно послушать самих себя.

Вы могли бы проигрывать какие-то фрагменты, а мы их комментировать.

Правда, подумайте, доктор.

Какое давление?

Когда он бросил Оксидентал-колледж, проучившись год, мы не настаивали, чтобы он шел работать. Мы сказали, что его комната на месте и ждет. Он слонялся без дела.

Это было позже, после того как он что-то попробовал.

Правильно. Потом мы раскошелились на летную школу в Лонг-Бич. Говорят, она лучшая в стране. Но его отсеяли из-за носа.

Три операции по поводу аденоидов. А с носом лучше не стало.

Узнавали? К кому только не обращались!

Конечно, будем снова пытаться. Нельзя же допустить, чтобы ребенок дышал ртом всю оставшуюся жизнь.

Надо видеть, как мы ходим вместе в кино. Люди пересаживаются от нас подальше, потому что сопит он очень громко.

В театре так не выйдет, потому что места зарезервированы.

Ой, вот что. Пока не забыли. Вчера вечером на собрании нас попросили рассказать о встречах с вами, доктор. Вы не возражаете? Наверное, нужно было сначала спросить вас.

Недовольны? Конечно нет.

Хотя, по правде говоря, иногда у нас создается впечатление, что недовольны вы. Нами.

Ну тогда нетерпеливы. Верно, доктор?

Послушайте, если вы думаете, что мы заинтересованы в том, чтобы продлить сеансы, вы глубоко ошибаетесь. Не говоря уже о том, что мы без толку тратим деньги.

Ладно, но представьте наше нетерпение. Нам приходится жить с этой проблемой каждый день, с утра до ночи. Вы сидите здесь, слушаете нас, а когда уйдем, сможете о нас забыть.

Конечно, у нас есть свои радости. Мы же не отрицаем.

У Малыша сегодня прорезался новый зуб. Конечно, это было приятно, но не избавило от всего остального.

Как? Мы не живем одним мгновением, словно полевые лилии, доктор. Как бы нам этого ни хотелось. У нас есть воспоминания и надежды. И страхи.

Боимся вас? С чего бы нам вас бояться, доктор?

Одно дело – чувства. Другое – разумный совет. Доктор Гринвич ручается за вас. Мы уверены, что группа вас полностью поддержит. Мы боимся Малыша.

Ликер «Южный комфорт». И еще какая-то дрянь под названием «Луна Джорджии».

Он совершеннолетний, как можно!

Моральные силы? Легче сказать, чем сделать.

У Малыша своя воля, доктор. Вот чего вы не понимаете.

Ужасная. Если попытаться его остановить, он будет делать назло. Он бросит нам вызов.

Даже причинив себе боль.

Нам пришлось поставить решетку перед переносным грилем, после того как Малыш прошел через всю столовую в своем манеже, раскачивая его во все стороны, и накрыл гриль ладонями. Он знал, что делает. Знал, что будет горячо.

Ужасные ожоги. Пухлые ручонки перебинтовали выше запястий, как перчатки. Но педиатр сказал, что обойдется без шрамов.

Когда-нибудь он себя убьет. Вот что нас беспокоит.

Мы уже не уверены, понимает ли он, откуда идет боль.

А еще – что гораздо хуже, Малыш превратился в бесчувственное существо.

Когда Тельма Де Лара переехала, Малыш был безутешен. Плакал целыми днями. Вы помните, мы рассказывали о Тельме. Его лучшей подруге в первом классе. Теперь его ничем не прошибешь.

Что бы мы ни затеяли, он против. Чем бы ни дорожили, он на это плюет.

Вчера вечером прицепил большой черный флаг к телевизионной антенне на крыше. Мы чуть шею не сломали, снимая его.

Терпение! А чем, вы думаете, мы занимались все эти годы? Вы слышали, что и у терпения бывает предел?

Мы искали какую-нибудь спецшколу. Не тюрьму, конечно.

Чтобы он не чувствовал себя в клетке, ничего такого.

Просто какое-то место, где люди знают, как с ним справиться.

Разумно, как вы считаете, доктор? Признать поражение, когда тебя приперли к стенке.

И чего этим достигнешь? Что сделано, то сделано, разве не так?

Но мы всё еще пытаемся что-то сделать. Как вы думаете, зачем, черт возьми, мы вообще сюда пришли? Разве это не доказательство того, что мы стараемся?..

Как, уже?

Доктор, вы простудились?

Голос у вас простуженный. Вам бы поберечься.

Конечно, это не по теме, но нам любопытно узнать ваше мнение. Вы верите в большие дозы витамина С?

Малыш верит. Он, похоже, помешался на здоровье.

Во всяком случае, это лучше, чем помешаться на Кришне, как его кузина Джейн. Раскраситься в синий – и всё такое.

Берту она не сестра, кузина. В день Малыш принимает пятьдесят таблеток витамина С. Но всё равно простужается.

Очень брезгливо относится к некоторым вещам, да. Однажды его стошнило от яйца всмятку, потому что белок был жидким. А еще отказывается целовать тетю Рэй, мать Берта, из-за черной родинки на щеке.

Нет, не выдумывает. Родинка у нее есть.

Ради бога, он не помешанный. Нам кажется, что причина на самом деле не в этом. Рэй очень добрая, но к Малышу нужен подход. Сначала нужно завоевать его доверие. Он не неженка, но очень чувствителен, как все не по годам развитые дети.

К нему нельзя просто кинуться и схватить в охапку. Лучше всего встать на колени, опуститься до его уровня и сначала поговорить. А уж потом прикоснуться к нему.

Малыш не из тех детей, которым нравится, когда их обнимают и целуют просто так, он не прыгнет к вам на колени, как Берт. Все дети разные.

И понимают гораздо больше, чем вы думаете, еще до того, как научатся говорить. Мы это тоже поняли.

Знаете, доктор, ваши слова нас удивляют. Если это какое-то недоразумение, нам лучше прояснить его прямо сейчас. Малыш не сумасшедший.

У нас нет вашего медицинского опыта, но мы понимаем разницу между нормой и безумием.

Конечно, мы приведем вам пример. Недавно Малыш рассказал нам, что в последние два года, каждый раз, когда он входит в школьный автобус, то слышит голос, который говорит: «Садись с левой стороны. Или умрешь». Или: «Садись справа. Или умрешь». И каждое утро он не знает, какую получит команду.

Да. Но дослушайте до конца. Мы, конечно, огорчились. В то утро, во время завтрака перед школой, когда Малыш нам это рассказал, как бы между прочим, мы встревожились. Когда ты начинаешь слышать голоса, которые угрожают смертью, если им не повинуешься, это уже серьезно.

Но потом мы решили задать Малышу вопрос. А бывало ли так, спросили мы, что в автобусе, там, куда тебе приказали сесть, не оказалось свободных мест? И ты был вынужден сесть с другой стороны?

– Конечно, – ответил Малыш. – Много раз.

– И что потом? – спросили мы, подумав, а заметил ли Малыш, что, несмотря на невыполненную команду, он не умер.

– А тогда голос говорит, – весело ответил он. – Сегодня неважно, куда ты сядешь.

Что скажете, доктор?

Что ж, это очевидно. Клянусь, вы не смогли бы привести более четкий пример разницы между психозом и неврозом, даже если б занимались своей сомнительной профессией сто лет. Вы понимаете, что мы хотим сказать? Психически больной человек в последнюю минуту не услышит голоса, говорящего: «Сегодня это неважно».

Согласны, доктор?

Мы не просим нас обнадеживать. Но он не сумасшедший. Дело не в этом.

Может быть, всё гораздо хуже.

Малыш стал вегетарианцем. Мы ему потакаем. Перерастет и это, как вы считаете?

Творог и свежий ананас. И много сырого гороха. У него в карманах всегда есть запас.

А карманы у него с дырками. Вот, если кратко, вся его суть.

Об одежде он не заботится. Она у него быстро выходит из строя.

Он перестал носить нижнее белье. Что это, среди учеников теперь пошла новая мода, доктор?

Малышу нравится нырять под воду в ванне и задерживать дыхание.

У него есть секундомер.

Малыш не мылся два месяца.

Встал на воинский учет. Резервист, категория 1Y, их призывают, лишь когда в стране чрезвычайное положение. А он уже собрался в Канаду. Мы чуть с ума не сошли. Но аденоиды не подвели. Конечно, лучше бы он совсем никуда не годился, мы бы не дергались. Но он говорит, что это одно и то же и беспокоиться не о чем.

Он больше не обращает внимания на условности. На выпускном вечере в школе, когда играли гимн «Страна надежды и славы», мы плакали. Малыш даже не пошел в школу.

Не подумайте, что мы жалеем себя. Нам, вероятно, повезло больше, чем большинству родителей. Двое друзей Малыша умерли от передозировки. Один покончил с собой. А его лучшему другу грозит от года до пяти лет тюрьмы за ограбление бензоколонок.

Он, если разобраться, держится молодцом.

Не иначе, мы слишком много от него ожидали. Как от единственного…

И всё же мы надеемся, что какой-то недостаток можно исправить. Мы ведь многого не просим?

Если б он только нам доверился, рассказал о своих проблемах. Мы бы скорее ему помогли. Мы понимаем, что его поколению живется нелегко.

У нас жизнь тоже была не сахар. Нас никто не опекал, приходилось полагаться только на себя, чтобы добиться нынешнего положения. Но мы, по крайней мере, хоть что-то могли воспринимать как само собой разумеющееся.

Семью, например.

Бедняга Малыш! Доктор, помогите нам ему помочь. Мы никогда не простим себе, если не сумеем.

Его жизнь только начинается, наша уже наполовину пройдена. Это несправедливо, доктор! Мы сделаем всё.

Но что еще можно сделать?

Малыш не раз спрашивал, откуда берутся дети. Мы ему рассказываем, но он забывает и через некоторое время спрашивает опять, видимо, из-за того, что своего опыта у него нет. Мы, как идиоты, объясняем ему снова и снова. А если перестанем отвечать на вопросы, у него может появиться подозрение, что в этом есть что-то непристойное.

Он такой ловкий. За утро одним махом научился завязывать шнурки на деревянных сабо.

На день рождения наш друг подарил Малышу бронежилет. Конечно, он ему великоват. Придется немного подрасти. Ронни Йейтс. У него вертолетная площадка в Венис-Уэст. Во время войны он увлекся вертолетами. Малыш любит слушать рассказы Ронни о войне.

Малыш хочет штангу и тренажер. Нам кажется, что у него и так достаточно тренировок. Чистый выпендреж, самолюбование, на наш взгляд.

Он всегда подтягивается на перекладине.

Малыш хочет сделать татуировку. Черное солнце между лопатками, больше серебряного доллара. Да, но, если она ему надоест, ее не снимешь. Говорят, это очень больно. Он, может, и стойкий, но не настолько.

У каждого человека свой болевой порог, верно, доктор?

Конечно, он здоров. Дело не в этом. Неважно, что педиатр дает ему справку о хорошем здоровье, у нас тоже есть глаза.

Малыш нашел себе гуру. Доктор, вы бы видели этого лохматого типа. Отвратительный. Гуру живет во внедорожнике, припаркованном у гавани Сан-Педро. Малыш планирует поехать с ним и его шайкой в экспедицию в Гватемалу, собирать лекарственные травы.

Мы ему много раз угрожали. Сказали, что прекратим давать карманные деньги. Но те предупредили, что это будет часть его посвящения.

Нам неприятно считать, что наш авторитет для Малыша основан на простейшем понятии: мы его содержим.

Жена гуру явно ехать не хочет. Это наша единственная надежда.

В апреле у нее запланированы полуденные и полуночные поэтические чтения на Фермерском рынке, и она не хочет упускать такую возможность.

Да, но всё зависит от того, любит ли ее Малыш.

Откровенно говоря, мы считаем, что Малыш не знает, что такое любовь.

В этом его проблема.

Чего мы боимся, доктор? Надо сказать, это ужасно. Малыш нас травит.

Вчера вечером мы обнаружили, что в лаборатории в гараже он пытается получить паратион. Когда мы спросили его, чем он занимается, он испугался и сначала ничего не ответил.

Вы правы. Надо было сказать вам раньше. Но некоторые вещи просто больно видеть. Даже самые храбрые из нас иногда зарывают голову в песок, как страусы.

Мы слышали, что достаточно трех капель.

Мы не говорили, что он выиграл городской конкурс среди старшеклассников, проявивших себя в научной деятельности, и получил почетную премию Bausch & Lomb?

И он основал химический кружок в школе.

И астрономический тоже. На Рождество Малыш попросил телескоп.

Конечно, нам бы хотелось, чтобы он больше читал. Художественной литературы. Но он пошел по стопам одного из нас. Он не возьмет в руки книгу, если это не какой-нибудь справочник, полный схем и формул. Однако интересоваться наукой практичнее.

Вы когда-нибудь хотели стать кем-то еще, кроме врача, когда были ребенком?

Странные желания.

Малыш такой упертый. Если что-то решит, его не переубедить. Диву даешься, какой упрямый.

Конечно, ошибаться не любит никто. Но Малыш воспринимает всё гораздо серьезнее, чем другие.

Сменили тему? Как это?

А что мы можем сделать? Доказательств у нас нет. Полицию привлекать не будем.

Ой, мы выбросили всё. Когда он отвлекся. И он до сих пор ничего об этом не сказал.

Ну конечно, какой уж тут сон.

С включенным светом.

Само собой, сегодня вечером мы, как всегда, встречаемся с Тёрнеллами. Если не пойти, Малыш насторожится. Мы ведь делаем вид, что ничего не подозреваем.

Пока это наше единственное преимущество. Он думает, что мы дураки. Что ничего не заметили.

Нет, а чем может помочь доктор Гринвич? Малыша он никогда не видел.

Короче, если мы завтра не явимся, вы всё поймете.

Не любите остряков, доктор? Послушайте, если воспринимать всё серьезно, можно свихнуться.

Послушайте, не беспокойтесь. Вы хотите, чтоб мы позвонили вам около полуночи и просто сообщили, что не получили сорок и сорок один удар топором, как в том стишке[63], и до сих пор живы-здоровы?

Нет, Малыш идет с Бертом на турнир по йо-йо в театр Wilshire Ebell.

Он теперь считает себя всемогущим.

Нет. Более определенно. Что это значит? Он думает, что все, на кого он смотрит, получают благословение, что-то в этом роде. Даже если на мгновение, в толпе. Поэтому ему нужно путешествовать по свету, чтобы увидеть больше людей.

Он говорит, что это его обязанность.

Ну, не совсем благословение. Едва взглянув на человека, Малыш изменит его жизнь. Все получат по заслугам. Добро вознаградится. Зло, соответственно, будет наказано.

Мы тоже так считаем, доктор.

Нет. Он говорит, что не понял, действует ли его взгляд на людей, которых он видит на фотографиях или по телевизору. Это значительно расширило бы его возможности.

Нам бы радоваться, что он хоть тут сомневается.

Справедливость! При чем тут справедливость? Малыша она совершенно не интересует.

Он хочет, чтобы мы мучились и в собственном доме не находили себе места.

Почему вы так агрессивны, доктор? Если отказываетесь помочь, мы найдем кого-нибудь еще.

Тогда, можно сказать, настороженно настроены.

Ну конечно, всё относительно, не так ли, доктор?

Нам бы хотелось, чтобы Малыш был более самостоятельным.

Он хитер. Вот точное слово. Ничего нам не рассказывает.

Кровать с водяным матрацем. Малыша подпускать нельзя, он его проткнет.

Он хочет, чтобы мы стали изгоями. Мы истекаем кровью. Неужели вы не видите, доктор? Помогите.

Вы врач?

Да. Гораздо лучше.

Ой, а мы не говорили вам, что у Малыша в шкафу лежит винтовка? Он младший стрелок Национальной стрелковой ассоциации.

Значит, вы считаете, что приготовить яд с помощью набора «Юный химик» вполне возможно? Набор большой, дорогой.

Лаборатория у Малыша в гараже. По крайней мере, опасность не так велика. Однажды он обжегся горелкой Бунзена.

Во время антивоенной демонстрации на военно-морской базе Лонг-Бич Малыш отравился газом.

Он пацифист по натуре. Когда ему было четыре года, мы прочитали ему детскую версию «Илиады», и он заплакал, когда умер Патрокл. Мы прячем от него книгу, пока он не подрастет.

Малыш носит в бумажнике фотографию Стива Маккуина. Сейчас его кумир Стив.

Малыш отращивает усы.

Наверное, устал от своей чувствительности. Но не кажется ли вам, что перекос в противоположную сторону слишком крут? Мы не настраивали его стремиться ни в гении, ни в слюнтяи.

Сегодня утром зашел его учитель и рассказал, что Малыш избил одноклассника послабее и отобрал у него деньги на обед.

Мы не удивимся, если он примкнет к «Ангелам ада». Или к кому похуже.

Если примут. Малыш не такой крутой, как себя мнит.

Ой, доктор, разве это не ужасно чего-то требовать от ребенка. Малыш прав. Относиться к нему нужно как к инопланетянину.

Черт с ним, пусть занимается, чем хочет. Нам бы для разнообразия подумать о себе, а не швырять деньги на ветер.

Это не о вас, доктор.

Пришлось подрезать ему крылышки. Правую руку. Чтоб неповадно было. Рукоблудничал.

И левую ногу тоже, он ведь снова пытался убежать.

Мы смастерили для малыша маленькую коляску. И кроватку с бортиками, чтобы он не падал.

Мы всего лишь хотели, чтобы он был счастлив, зарабатывал на жизнь, создал семью, приносил пользу обществу и держался подальше от неприятностей.

Вы верите всему, что мы говорим, доктор?

Но это не ответ. Может, уклончивость и свойственна вашей профессии, но на этот раз мы задали вам прямой вопрос. Почему вы не отвечаете?

Конечно, мы говорим правду.

Насчет ноги?

Да.

И руки.

Мы же объяснили весь ужас ситуации, доктор.

Наверное, вы сталкиваетесь с людьми, которые стремятся преувеличивать, лишь бы привлечь ваше внимание.

Если хотите знать правду, мы стараемся как раз приуменьшить проблемы. Нам нравится смотреть на жизнь оптимистично.

Мир достаточно ужасен, чтобы изобретать что-то еще. Как вы считаете?

Конечно. Но у вас, видимо, взгляд на жизнь весьма унылый.

Вы ведь целыми днями слушаете одни жалобы.

Мы считаем: чем оптимистичнее настроишься, тем больше вероятность того, что всё закончится хорошо. По крайней мере в вашу пользу. Ведь и несчастья могут быть благословением? Они тоже учат. Прибавляют мудрости.

Что не убивает меня, то делает сильнее[64].

Точно. Так мы пытаемся подходить к проблемам с Малышом.

Малыш говорит: что не убивает меня, оставляет шрамы. Тоже прав.

Конечно ужасно. Что мы и пытались всё это время до вас донести. Вы нам не поверили?

Ради бога, доктор. Теперь самое подходящее время это сказать – после стольких недель. А потом спокойно посмотреть на часы и объявить, что сеанс окончен. Поставьте себя на наше место.

Ладно. Может быть, сегодня мы всё-таки чего-то добились.

Наш брак спас доктор Гринвич. До вступления в группу мы так увязли в этих крысиных бегах, что полностью потеряли связь друг с другом.

Просто посещение их собраний раз в неделю…

Иногда.

Да. Вы правы.

Какое облегчение поговорить о себе для разнообразия. Мы завидуем вашим другим пациентам, доктор.

Ну что ж, за работу.

Конечно, разве это неестественно?

Он мог бы подработать неполный день на почте или водить грузовик.

Джим Тёрнелл предложил ему должность кладовщика на складе в Ван-Найсе. Но он говорит, что не хочет ничего делать.

Мы предложили Малышу провести лето в Японии, Мексике, если он пообещает пойти на работу осенью, когда вернется. Но он говорит, что не любит путешествовать. Разве это не ужасно? В его-то возрасте!

Нет, ему не приелось, точно. Все дети его поколения немного избалованы. Но это не так.

Он как будто злится.

Иногда кажется, что путешествовать не стоит. Никто из нас в детстве не имел такой возможности. Но ему просто это не нравится.

А вы много путешествовали, доктор? Кроме того, что родились за рубежом?

Когда?

Так скоро?

Вы, вероятно, надеетесь закончить работу с нами к тому времени?

Неважно.

Послушайте, мы тут подумали. Два сеанса в день, пожалуй, дороговато выходит. Давайте сократим сеансы до одного в день.

Нет, доктор Гринвич тут ни при чем. Мы решили сами.

Вы такого не ожидали?

Завтра?

Насчет путешествий и жизненных наслаждений, пока можется…

Не помните? То, о чем толковали вчера.

Некоторым, как говорится, не в коня корм.

Речь не о вас, доктор. О Малыше.

Малыш думает, что будет жить вечно. Мы не хотим его разочаровывать.

Молодость и наивность – это так прелестно.

Кто бы сказал ему, что он не будет жить вечно.

Нет. Нам он не поверит. Пусть скажет кто-то старше, мудрее.

Если б он познакомился с кем-то похожим на вас, доктор. Вы могли бы ему сказать.

Скажите ему, что он не будет жить вечно. Скажите, что и мы тоже. Скажите, что один из нас умрет раньше и что мы составили новое завещание. Скажите, что не стоит нас ненавидеть. Скажите: мы всё сделали ради его блага. Скажите, что тут мы бессильны. Скажите, что мы не чудовища. Скажите, что он чудовищно относился к нам. Скажите: он не имеет права нас осуждать. Скажите, что нам необязательно жить вместе, если он не хочет. Скажите, что он свободен. Скажите, что он не может нас бросить. Скажите, что он нас убивает. Скажите, что ему это с рук не сойдет. Скажите, что он не наш Малыш, что он родился на Криптоне. Скажите, что мы его ненавидим. Скажите, что мы никогда не любили друг друга, а только его. Скажите, что уж так нас воспитали. Скажите, что мы уехали навсегда, дом и универсал принадлежат ему, а запасные ключи лежат под ковриком у двери, и что мы переписали завещание в его пользу и вычеркнули из него Берта. Скажите, что он нас не найдет. Скажите, что мы будем ждать его у фонтана во внутреннем дворике симпатичного домика в Сан-Мигель-де-Альенде. Скажите, что мы найдем ему репетитора по арифметике, чтобы он снова не провалился на экзамене за четвертый класс. Скажите, что он может взять себе собаку… маламута, старинную английскую овчарку. Лайку, сенбернара, любую, огромную и глупую, как ему нравится. Скажите, что мы пытались сделать аборт, но врач уехал в Акапулько. Скажите, что в прошлом году мы встретились со Стивеном Маккуином, но автографа не попросили. Скажите, что это мы отравили Лори. (Билли тоже, но не вышло, поэтому умерла одна Лори.) Скажите, что это мы – а не горничная – выбросили подборку старых журналов Rolling Stone и National Lampoon. Скажите, пусть наденет нижнее белье, потому что не носить его отвратительно. Скажите, чтобы принимал витамины, дрожжи и шиповник. Скажите, что мать Тельмы Де Лары – ■■■■■■■■■. Скажите, что он ничем не лучше нас. Скажите ему, что нам не следовало бы иметь детей, но мы посчитали, что нужно. Скажите, что мы не хотели бы, чтобы он был похож на нас. Скажите, что ребенка воспитать непросто, особенно единственного, он однажды это поймет, когда вырастет. Скажите, что молоко надо пить. Скажите, что с усами он смешон. Скажите, что брекеты на ночь не снимают, иначе его зубы не выпрямятся. Скажите ему, чтобы сморкался. Скажите, пусть собака гадит хоть на ковер в гостиной, нам всё равно. Скажите, что его надули, и вещество, которое он тайно хранит в баночке из-под арахисового масла, – это зерно для птичек и душица. Скажите, что однажды, когда у него будут свои дети, он нас поймет. Скажите, что мы родились на Криптоне и притворились его родителями, но устали скрывать свою силу под кроткой интеллигентной внешностью и улетели. Скажите, что он нас еще вспомнит, когда придется жить самостоятельно. Скажите, пусть ему будет стыдно. Скажите, пусть прекратит выпендриваться и прикидываться Суперменом. Скажите, что ему ни в жизнь не получить Нобелевскую премию, а если и удастся, то к тому времени он состарится и она ему будет совсем не нужна. Скажите, что мы всегда им гордились и гордимся. Скажите, как он нас пугал. Скажите, что мы знаем: деньги украл он. Скажите, чтобы убирал свою комнату. Скажите, чтобы поблагодарил тетю Рэй за роликовые коньки. Скажите, что ему необходимо продлить страховку машины и нельзя гонять на «тойоте» с одной фарой. Скажите, что мы его обманывали. Скажите, что нам очень жаль. Скажите, что мы жертвы, такие же, как он. Скажите, что наше детство было не лучше, чем его. Скажите, как мы плакали от радости, когда он родился. Скажите: когда он родился, мы начали умирать. Скажите, что мы пытались его убить. Скажите: мы понимали, что делаем. Скажите, что мы его любим.

О Господи, доктор, почему нашему Малышу пришлось умереть?

Джекил думает. Где-то вдали Габриэль Аттерсон просматривает личное дело Джекила – толстую, слегка замусоленную папку песочного цвета, на клапане лиловыми чернилами выведены печатными буквами фамилия доктора и инициал «Г.». Джекил лежит на покатом пляже, не слишком многолюдном для субботы в мае, водит языком по зубам, вычищая песчинки. Его маленький сын бродит, вихляясь вдоль кромки воды, жена пошла наверх к минивэну переодеться из сырого бикини в сухое. Вжимаясь спиной в раскаленный песок, втягивая живот под палящим солнцем, Джекил думает о войне; Аттерсон, восседая на высоком архитекторском кресле, старомодном (из тех, что не вращаются), думает о Джекиле, и между этими точками можно было бы провести линию – связующую нить между этими людьми, вполне материальную, наподобие длинной нейлоновой лески. Она могла бы протянуться от вульгарного ковбойского ремня (им Аттерсон опоясался сегодня, чтобы смутить умы своих безудержно преданных учеников в городе) прямо до правой щиколотки Джекила здесь, в Ист-Хэмптоне. Аттерсон в очках, бифокальных с тонированными стеклами. Если бы Джекил энергично потянул за свой конец лески или внезапно встрепенулся, Аттерсон сорвался бы со стула. При падении его очки запросто могут разбиться.

Джекил разглядывает бледные пальцы своих ног, шевелит ими. Можно ли передавать по этой леске словесные сообщения? Зашифрованные, само собой. Или транслируется только физическая агрессия? Правая щиколотка Джекила начинает зудеть. Идея отправлять сообщения напоминает о проблеме, над которой Джекил бьется уже несколько месяцев. У Аттерсона явно есть источники информации, к которым Джекил не допущен. Красивая нога Джекила подрагивает – так сильно ему хочется тоже получать эти сообщения. Возможно, существует некая проводная сеть? Вот бы подключиться. Песчаный краб покусывает палец на его ноге. Джекил злобно встряхивает правой ступней.

В коттедже, арендованном супругами Джекил на Лабрадоре на весь июнь, наш добрый доктор пренебрегает возможностью расслабиться, хоть и поистрепал нервы, подолгу дежуря в благотворительной клинике во все сезоны. Он думает об Аттерсоне. Стены – ароматные, шершавые на ощупь. Простыни пахнут камфарой. Ельник фильтрует свежую северную жару, а, поскольку горы высятся со всех сторон, дни заканчиваются быстро, слишком быстро; солнце высовывается не раньше восьми утра, а в пять уже ныряет за снежную вершину.

Под открытым небом мысли об Аттерсоне приходят на ум реже. Другие риски становятся соблазнительней. Джекил прохаживается по лесу, как никогда беззаботный, с терпким привкусом свободы на языке. В три часа пополудни, нарушив свое неохотное обещание жене – обещание не затевать ничего опасного в смысле скалолазания, он приближается к вершине крутой горы. В обычных обстоятельствах это восхождение не было бы для Джекила крупным достижением: он умелый Alpinist с тех пор, как проучился год в аспирантуре медицинского факультета в Вене.

Однако сегодня и на Джекила может быть проруха, поскольку он взял с собой довольно неопытного напарника – Ричарда Энфилда, двоюродного брата жены, их соседа по коттеджу в первую неделю.

Джекил продвигается проворно, переставляя руки; Энфилд карабкается следом, воли ему не занимать, хотя тело изнежено благополучными пригородами. Глянув вниз, Джекил обнаруживает, что Энфилд замешкался, вступив в поединок с каменной глыбой. Джекил мигом останавливается, чтобы веревка – они идут в связке – не натянулась слишком сильно. Он уверен, что его двоюродный шурин более или менее справляется, и не хочет создавать неловкость подсказками, как проще обогнуть препятствие. Отворачивается, великолепно прямой, как вертикаль.

Джекил упоенно вдыхает воздух. Он может свободно двигать торсом при условии, что упирается левым локтем об расщелину на каменном склоне. Ступни налиты успокаивающей прочной тяжестью: его альпинистские ботинки, такое ощущение, почти что приварены подметками к узкому карнизу. Так Джекил стоит, дожидаясь, когда Энфилд перекинет другую ногу через глыбу и взберется сюда, к нему.

Джекил проверяет натяжение веревки, которая тянется от его пояса вверх и заканчивается петлей, накинутой на выступ. Энергично дергает веревку. Петля не соскальзывает. Он смотрит в небо. Солнце еще высоко. С пересохшим ртом, презирая себя за тоску по сигаретам, Джекил делает новый вдох, накачивает чистый воздух в свое долговязое крепкое тело. Об Аттерсоне он сейчас не думает. Но думал бы, будь возможна замена, будь на месте Энфилда Аттерсон – тоже связанный с Джекилом поясница к пояснице, такой же неумеха. В таком случае Джекил без труда вообразил бы, как обрезает веревку и предоставляет Аттерсону выкручиваться самому на этом финальном, самом тяжелом этапе восхождения.

Но Джекил вряд ли докатился бы до попытки вообразить, как Аттерсон паникует, как его пальцы соскальзывают с камня, пытаются ухватиться за воздух, и Аттерсон, визжа, словно освежеванный поросенок, скатывается со скалы на скалу до самого низа, прямо во фьорд.

Загорелый и подтянутый, вернувшийся из отпуска в Канаде, Джекил слоняется по безлюдной улице у подножия Северной башни Всемирного торгового центра. Ждет Хайда: тот должен принести ему некую весть.

Хайд почти всегда опаздывает, но не настолько же! Чтобы свидеться с ним здесь, Джекил пропустил ланч. Это Хайд настоял на встрече у ВТЦ, который никому не по дороге, и вдобавок в воскресенье. Значит, всё еще находит смак в рандеву в живописных местах.

Аттерсон, приехавший в город еще утром с отобранной наугад свитой и за последние тридцать лет не пропустивший ни одного приема пищи, съел уже половину ланча в «Русской чайной». Сейчас он посасывает мундштук незажженной трубки, смотрит голодными глазами, кипятится в ожидании второй порции борща с пирожками. Возможно, некая линия проведена от приплюснутого затылка Аттерсона к полосатому галстуку Джекила или шнуркам его новых оксфордских туфель. Но Джекил не принимает в расчет, что такое возможно. Он слишком разволновался из-за Хайда.

Молодой мужчина, чьей материализации Джекил ждет с минуты на минуту, теперь выбирается в город нечасто; сегодня он появится, если вообще появится, в качестве особого одолжения своему респектабельному потенциальному альтер эго. И вообще, если он появится, то будет непохож на свой стереотипный образ. В старые времена, во времена его урбанистических злодеяний, Хайда воображали высоким амбалом. Но то была лишь фантазия, которую в XIX веке породили кошмары среднего класса про иммигрантов из городских трущоб, а в нашем столетии растиражировали голливудские фильмы про монстров. Правда, когда-то ошарашившая Джекила, такова: Хайд моложе Джекила, болезненный, малорослый. И это вполне естественно, разъяснил Аттерсон. Зло в твоей натуре развито меньше, чем добро. Это аллегорическое объяснение их внешнего несходства кажется Джекилу неубедительным. Джекил находит его как минимум слишком лестным для себя и слишком унизительным для Хайда. Джекил не такой уж добрый. А Хайд – разве у него преступные наклонности недоразвиты? Джекил подозревает, что слабосильность и низкорослость Хайда имеют довольно банальную, чисто физиологическую причину – осложнения ревматической лихорадки в детстве, которую прозевал, поставив неверный диагноз, школьный педиатр и недооценили невежественные родители. У Хайда внешность скорее обездоленного бедняка, чем монстра. Клыкообразные зубы – не то чтобы звериные, а попросту плохие, хотя, когда Хайду было немного за двадцать, над ними немало потрудились дантисты (Джекил всё оплачивал). Кровоточивость десен так и не прошла. Густота и обширность растительности на теле Хайда тоже преувеличены. Правда, у Хайда гирсутизм ярко выражен, а у Джекила – относительно слабо для белого мужчины. Зато у Джекила ухоженная копна каштановых волос без единого седого волоса, никаких тебе залысин на лбу и висках, а черные волосы его младшего альтер эго – обычно сальные, отросшие до плеч – уже мало-помалу выпадают. Аттерсон лысый, абсолютно лысый. Джекил сегодня без шляпы – а был бы в шляпе, ее бы уже сдуло.

Джекил сопротивляется сильному, совершенно не июльскому ветру, который так и норовит прижать его к стене небоскреба. Возможно, с Карибского моря приближается скороспелый ураган. Джекил уже готов капитулировать, вернуться домой, но тут замечает тщедушную фигуру – вот он, его бывший протеже. Хайд в своем всегдашнем выпендрежном черном плаще (в стародавние времена лично стибренном из бутика в Ист-Виллидже) вышагивает тяжелой поступью, но быстро. Джекил машет ему. Хайд торопливо приближается, ближе, еще ближе… и проскакивает мимо, словно бы не заметив Джекила.

– Подожди! – кричит Джекил, хватаясь за развевающийся черный плащ.

Хайд пускается наутек, но Джекил нагоняет его у дальнего угла небоскреба.

– Я занят по горло, – скулит Хайд. – Некогда мне тут с тобой.

– Я должен с тобой поговорить, – говорит Джекил.

– Тогда приезжай ко мне в деревню, – отвечает Хайд, срываясь на хриплый лай. Он запыхался на бегу. – Меня тут уже ждет один чувак.

– Аттерсон. Он?

– Ни хрена подобного! Отвянь!

Хайд делает обманный финт, выскальзывает из рук Джекила, исчезает за углом. Разочарованный Джекил дает ему уйти. Задумчиво переходит улицу, входит в кафе, присаживается у окна, заказывает кофе со льдом. Как только официантка приносит заказ, Джекил снова видит костлявого человечка в плаще: тот, виляя, вновь огибает квартал, пыхтит, но темпа не сбавляет. Джекил закуривает, немедленно гасит сигарету (он ведь почти бросил курить), прихлебывает кофе, выжидает. Напиток на две трети состоит изо льда. Джекил выуживает чуть ли не все льдинки, швыряет в пепельницу. Несколько минут спустя Хайд опять выскакивает из-за угла.

Джекил почти уверен, что Хайд так и будет кружить здесь до вечера, и охотно понаблюдал бы еще немножко. Но подходит официантка, сует счет, требуя освободить столик. Джекил возмущается, возражает, что в кафе практически пусто. Официантка неумолима. Повторяет затверженное:

– Одна порция напитка дает вам пятнадцать минут. Правило нашего заведения. Не я здесь правила составляю.

– Но вы можете нарушить правило, – говорит Джекил.

– Как я могу его нарушить? – возражает она.

Джекил мешкает, дискутируя сам с собой: верность принципам или вторая чашка никудышного кофе со льдом? Вполне вероятно, забег Хайда скоро оборвался бы, если б протянуть трос от лямки парашюта, который мог бы надеть Джекил (если бы у него хватило дури увлечься бейсджампингом с крыши ВТЦ), до левого запястья Аттерсона, при условии что Аттерсон сейчас у себя в усадьбе в Ойстер-Бей (но он не там, а в Среднем Манхэттене, доедает, чавкая, третью тарелку борща, дожевывает восьмой пирожок). Ведь если завязать трос как следует, если Аттерсон будет на своем обычном месте северо-северо-западнее кафе, где сидит Джекил, Джекил мог бы подстроить, чтобы Хайд, мчась вокруг квартала, запнулся. Но без содействия Аттерсона фокус не удастся, а в благорасположении Аттерсона к своей персоне Джекил не слишком-то уверен.

«Куда подевалось твое доверие ко мне?» Сказано Аттерсоном, первая его фраза, адресованная Джекилу, с тех пор как Джекил занял место за длинным овальным столом в псевдосредневековой трапезной Ойстер-Бей. Аттерсон принимает гостя – некоего мистера Кэрью, своего амбивалентного поклонника и потенциального ученика; тот на своей должности в крупном издательстве – он старший редактор отдела неспециализированной литературы – сейчас хлопочет о переиздании в мягкой обложке величайшего труда Аттерсона – тысячестраничной «Странной истории Каина и Авеля», которая давно стала библиографической редкостью; прийти на ланч велено Джекилу, трем штатным сотрудникам и горстке учеников, проживающих при Институте. Аттерсон сидит в кресле, как обычно. Под конец трапезы он разговорился – подсчитывает вслух гигантские потиражные отчисления, которые принесет ему книга, жалуется на долги. Джекил сидит на стуле с прямой спинкой – такие стулья Аттерсон сконструировал для своих учеников.

– Мальчик мой, я хочу сказать тебе кое-что, чего тебе, в сущности, знать не положено. Это знают только те, кто лучше развит, те, кто дальше продвинулся в Работе.

Два ученика, задержавшиеся за столом, уставились на Аттерсона жадно, на Джекила – завистливо. Аттерсон, даже не глянув в их сторону, поручает одному подождать его в Доме учения, другому постричь газоны перед домом и продолжает, лишь когда те, бережно отодвинув стулья, встают и уходят.

– Я получаю вести из будущего.

Привычка Аттерсона заявлять в ответ на любую новость «Я знал об этом заранее» бесит Джекила, но он при всём желании не может отнестись к этим заявлениям скептически, поскольку Аттерсон частенько демонстрирует мощный, необъяснимый дар ясновидения. Но чтоб с таким апломбом!.. Первый на памяти Джекила случай.

– Ну-с? – спрашивает Аттерсон.

– Я польщен.

– Ты, Генри, слишком много думаешь о телесном, – нетерпеливо говорит Аттерсон. – Вам, врачам, такой подход кажется естественным, но это однобокость. Ты никогда не улавливал духовных истин.

Джекил со склоненной головой выслушивает упрек Аттерсона, упрямо не признавая его справедливым. Плечи слегка сводит, и Джекил приосанивается. Спрашивает:

– И в чем секрет?

Аттерсон сидит по-турецки на помосте в центре круглого Дома учения, обращается к кучке учеников.

– Поступай по собственной воле[65], – говорит он, – и тогда обнаружишь, что твоей воли мало на что хватает.

Английский, его неродной язык (фамилия у него раньше тоже была другая), в устах Аттерсона приобретает торжественную, мелодичную интонацию.

– Лишь мизерная часть твоей жизни у тебя под контролем, – объявляет он. – Когда ты такой, как есть, у тебя вообще нет воли.

Он также говорит:

– Старайся понять, что чувствуешь. – И поясняет: – Наблюдай за собой, да. Но так, словно ты машина. Ты – это твое поведение и больше ничего. – Поменяв метафору, добавляет: – А твое поведение, твои слова – всё это обезьянничанье.

И чуть погодя:

– Самоанализ вреден. В тебе нет ничего, во что можно заглянуть.

И еще чуть погодя:

– Начни с тела. Других инструментов у тебя нет.

Тем временем Джекил после дневного дежурства в клинике, полураздетый, в трикотажных штанах и пляжных шлепанцах, тренируется в частном спортзале на Лексингтон-авеню. Тренер-никарагуанец выкрикивает через весь зал похвалы его работе с боксерской грушей. Джекил чувствует, что с каждым ударом по груше кровь веселее течет по жилам. Думает о Хайде, о том, что Хайду редко удавалось одолеть своих жертв одной лишь грубой физической силой: обычно приходилось пускать в ход какое-то подлое оружие, да и то поначалу требовалось деморализовать жертву, напугав свирепым уродливым лицом, сутулым нескладным телом, несусветным неодемоническим нарядом.

Всё это время Джекил ожидал, что Хайд станет плотнее, крупнее, выше – пусть не с течением времени, а благодаря гимнастике («движениям», как называет ее Аттерсон), которой Хайд занимался в недолгий период проживания при Институте. Одной духовной гимнастики мало, заключает Джекил далеко не в первый раз, нанося финальный удар по груше – остервенелый хук правой. Аттерсон – после того как он целый час говорил без умолку в Доме учения, его широкое лицо приобрело цвет розового кирпича – слегка пригибается, растирает свое блестящее, дубленое темя, а затем пошатывается от хохота. И в свой черед заключает, что стал неосмотрителен, говорит себе, что отныне за Джекилом нужен глаз да глаз.

Хайд особо не задумывается о Джекиле: таково равнодушие уродливых к изящным; Джекил же завидует Хайду: такова зависть тех, чья молодость уже проходит, к молодым. Тело Джекила движется уверенно, беспрекословно повинуется его воле, рабочий график у Джекила напряженный, однако же Джекил считает, что с жизненной энергией у него негусто («Пятьдесят ватт», – съязвил однажды Аттерсон за его спиной); и даже сделавшись образцовым врачом, обвиняет себя в хронической безынициативности. Хайд того же мнения. Институт Аттерсона – Институт депрограммирования потенциальных человеческих существ – притягивает слишком много людей такого типа.

Разумеется, Хайд (в той мере, в какой можно утверждать, что он побывал в руках Аттерсона) – исключение. Несмотря на свое хилое сложение и вечную простуженность, Хайд из тех, кто непременно обретает второе дыхание. Он всегда отличался предприимчивостью. Когда Хайд впервые попался Джекилу на глаза (пришел в клинику лечить кожное заболевание, по совету психиатра профтехучилища), то уже производил впечатление взрослого, хотя тогда в худшем случае угонял машины и едва начинал сколачивать свою прибыльную «конюшню» из тринадцатилетних проституток обоих полов. Ведь он вырос в малоимущей (отец – дворник) многодетной семье и с малолетства усвоил: всё, что тебе нужно, приходится добывать в драке. Джекил из состоятельной семьи (его отец до сих пор каждый день ездит на Уолл-стрит из Дейриэна); у него только одна сестра, ныне выдающийся биохимик, а братьев вообще нет. Аттерсон, давным-давно сменивший имя с «Гаврил Аньядес» на «Габриэль Аттерсон», утверждает, что был подкидышем. И возмущенно отрицает, что у него вообще могли быть сестры или братья (за исключением братьев по духу в далеком Тибете, где он сорок лет назад изучил трансцендентальную медицину), зато обожает чуть ли не по любому поводу хвалиться, что прижил в штате Нью-Йорк целый рой внебрачных детей. Джекил уверен, что к числу этих бастардов принадлежит малолетний ученик Пул, стоящий дрожа на пороге пубертата. При Аттерсоне Пул за камердинера, спит на раскладушке в коридоре у его дверей.

На уборку за Аттерсоном уходит почти весь день Пула, начинающийся поутру, когда Аттерсон кричит мальчику: «Входи»; Пул входит и видит, что постель мокра и в полном хаосе. На других предметах мебели и на ковре едко пахнущие, глубоко въевшиеся пятна. На стенах гардеробной – комья экскрементов. А ванная-то, ванная!.. Пула преследуют видения грандиозных непроизвольных физиологических эпопей, которые каждую ночь разыгрываются в гардеробной и ванной. Либо Аттерсон нарочно устраивает в комнатах погром: возможно, так он экзаменует Пула на развитость воли, его, в терминологии Аттерсона, подлинной воли, когда мальчик прислуживает ему, не жалея сил. В любом случае нет смысла приступать к уборке, пока Аттерсон не доест завтрак, а завтракает он всегда в постели; ведь даже питье кофе может вылиться в катастрофу: кофе разбрызгивается по всей комнате, не говоря уж о постели. Когда же Аттерсон под вечер пьет кофе дома в присутствии сотрудников и нескольких учеников, приходится брать свежие простыни и стелить постель по второму разу. Люди непочтительные или любопытные часто пытаются расспросить Пула, но тот, сознавая, что служить Аттерсону – великая честь, умалчивает о конкретных деталях состояния его покоев. Впрочем, не факт, что эти детали подтвердили бы упорный слух, что там происходит кое-что почище кофепития и развязок желудочно-кишечных драм. Исходя из картины ежеутреннего беспорядка, его вариаций и размаха, Пул мог бы чистосердечно заявить только об одном: минувшей ночью там могли иметь место чуть ли не любые виды человеческой деятельности.

Аттерсону подают яичницу, стейк и кофе на подносе. Рядом с Аттерсоном, погребенный под грудой одеял и выпачканных простыней, кто-то лежит. Кто именно – Пул определить не может. Что ж, слуга хорошо вышколен и не строит догадок. Он идет в гардеробную, оглядывает стены, прикидывая, понадобится ли ему сегодня стремянка. Тем временем Джекил осторожно, чтобы не разбудить жену, выскальзывает из-под одеяла, на цыпочках выходит из спальни и шествует через всю квартиру на кухню готовить завтрак. Босиком, но не из страха потревожить Аттерсона в Ойстер-Бей – тот всё равно уже проснулся и хлещет кофе прямо из горла облезлого старого термоса, – а потому, что ему, Джекилу, приятно чувствовать под ступнями ворсистый ковер.

Потный, с побелевшими губами, Джекил бегает трусцой в Центральном парке. Смеркается. Жидкая дымка какого-то глинистого цвета заволакивает деревья, но ветер беспрерывно нарезает смог ломтями и расшвыривает их так, что Джекил с размеренностью метронома движется сквозь сумерки разных градаций и оттенков: черные, темно-зеленые, рыжевато-коричневые, но неизменно подсвеченные кубическими сгустками электрического сияния, которые множатся с каждой минутой на бесстрастных бастионах вдоль Пятой авеню. Джекил бежит дальше, параллельно водохранилищу. Гравий под его кроссовками шуршит, глупо подозревать, что по пятам кто-то крадется: он не единственный бегун на весь парк. Когда-то в парке промышлял Хайд, охотясь на нянек с младенцами, на психов, на тех, кто выходит прогуляться или побегать. Но Джекил готов прогуливаться и бегать здесь в любой час. Ничего не боится. Жизнь научила Джекила, что в конечном итоге человек боится только самого себя. Джекил победил ужас перед Хайдом, победил себя. В графике Джекила, как и в нормальном графике любого осмотрительного горожанина, всегда выделено время для опасностей. Джекил бежит дальше. И тут с ним заговаривает голос.

– Этот голос у меня в голове? – спрашивает себя Джекил.

Некогда были другие голоса, наседавшие на него с обвинениями, но Джекил решил (после замысловатой правовой процедуры, когда он потребовал, чтобы каждый голос подтвердил свои полномочия), что все эти голоса – внутренние. Отпустил их. И они исчезли. Но сейчас, в случае с этим голосом, неясно, внутренний он или нет.

Джекил сбавляет бег. Замечает между двух кустов чьи-то ноги. Пара ног, обутых в туфли на шпильке. Бежать! Нет, стоять. Он возвращается, губы скорбно поджаты, пульс частит. За кустами, лицом вниз, постанывая, лежит темнокожая женщина в узкой красной юбке и розовой атласной блузке. Рядом валяется раскрытая дамская сумка. Джекил опускается на колени, переворачивает женщину на спину.

На вид примерно сорока пяти лет, типичные симптомы синдрома Кушинга, кровотечение – из рваной раны на лице, из глубокого пореза на левой руке. Джекил встает, возвращается на дорожку, озирается – кого бы позвать на подмогу? Женщина стонет. Сумерки лениво сгущаются. Ни души не видать.

Джекил в полуприседе берет женщину на руки, невольно падает, а затем всё-таки поднимается. «Теряю форму, что ли?» – спрашивает себя Джекил, ведь еще недавно он с легкостью приподнимал таких же грузных пациентов. И всё равно он справляется лучше, чем справился бы Аттерсон, если б Аттерсон здесь, у куста, пытался в полуприседе приподнять эту толстуху. Аттерсон только кажется сильным, в основном из-за своей упитанности. И карбункул на правом боку у него наверняка время от времени побаливает. Если б Аттерсон, большой любитель эффектных трюков, в этот самый миг попытался поднять над головой какого-нибудь послушного ученика, то, верно, грохнулся бы на пол, думает Джекил с нервозным удовольствием. А сам медленно, с обмякшей ношей на руках, бредет к выходу из парка, высматривая такси или патрульную машину.

Джекил сидит сбоку от камина двенадцатифутовой высоты (под фальшивым гербом) в тронном зале: главное здание усадьбы в Ойстер-Бей представляет собой лангедокский замок, выстроенный в 20-е годы ХХ века лонг-айлендским миллионером, королем смесителей; аренду всей усадьбы ежегодно оплачивает одна из самых щедрых поклонниц Аттерсона, вдова техасского нефтяного магната, ныне проживающая на Бермудах.

Аттерсон переоделся к ужину, надел накрахмаленную сорочку. Распирая ляжками боковины огромного мягкого кресла, он сидит напротив Джекила, поигрывает водяным пистолетом. В дальнем затененном углу комнаты, под витражом в стиле ар-деко (сага о Граале в десяти панелях), кто-то из учеников конспектирует беседу. Джекил приехал в такую даль, чтобы пожаловаться на слежку. Он уверен, что его телефон прослушивают, почту вскрывают.

Аттерсон – хотя обычно, что ему ни скажи, он никогда не выказывает изумления и почти никогда не перечит – на сей раз иронично улыбается.

– Возможно, у гражданских властей претензии к твоему поведению. Взять хотя бы твое отношение к войне. Или к твоей врачебной практике: допустим, выписал рецепт на запрещенный препарат, или недостаточно старался продлить жизнь пациента в последней стадии рака, или…

– Нет, – Джекил качает головой. – Тут совсем другое. Я уверен: это делают люди из Института.

– В таком случае я бы об этом знал, верно?

– Ты бы знал? – спрашивает Джекил.

– Я могу заглядывать в будущее. – И, покосившись на ученика в углу, согнувшегося над блокнотом, Аттерсон подмигивает Джекилу. – Разве нельзя предположить, что я могу заглядывать и в настоящее?

– И ты не видишь никаких опасностей, никого, кто ходит за мной по пятам, отслеживает мои передвижения, пробует меня запугать, чтоб я не совершил то, что хочу?

Аттерсон адресует Джекилу один из своих знаменитых презрительных взглядов. – А как там твой друг Хайд? Я же тебе говорил: водиться с ним опасно.

– Чушь, – говорит Джекил. – Я нынче с Хайдом вообще не вижусь. Более того – ты же знаешь, до чего он докатился. Он ведь… – Джекил делает паузу. – Он просто ходит кругами.

– Не ухмыляйся как идиот. В твоих словах нет ничего смешного.

– Есть, – возражает Джекил.

– «Я», «я», «я», – орет Аттерсон. – Ты сам себя слышишь? – Направляет водяной пистолет на Джекила. – Кто имеет право произносить слово «я»? – Швыряет пистолет об пол. – Только не ты! Слышишь? Такое право надо заработать!

Джекил не опускает глаз, смотрит с вызовом. – А Эд Хайд? Может ли Хайд произносить слово «я»?

– Он может, почему бы нет? – отвечает Аттерсон. – При условии что он продолжает, как ты говоришь, ходить кругами. Теперь понял?

Нет, Джекил не понял. Но бог с ним, с пониманием – произошло кое-что получше. Аттерсон заронил в голову Джекила одну идею. Но поскольку Аттерсон намеревался заронить совсем другую идею, его огромная лысая голова не стала легче, и только у Джекила голова отяжелела. Если б Джекил сейчас вскочил со стула, навалился грудью на мягкое кресло напротив и сидящего в нем человека, стукнулся бы своей тяжеленной головой об голову Аттерсона… но только без заминки, пока у Джекила есть хоть какой-то перевес в физической силе… тогда, вполне возможно, голова Аттерсона раскололась бы, расплескав все идеи, и Джекил вместо Аттерсона завладел бы секретами гармоничного развития человечества. Но Джекил не уверен, что хотел бы стать хранителем всей этой мудрости. Только посмотрите, в какое отталкивающе противоречивое, языческое существо она превратила Аттерсона: тот одновременно молчун и болтун, рвач и аскет, пустозвон и мудрец, плебей и аристократ, развратник и чистая душа, лентяй и живчик, хитрец и простак, сноб и демократ, человек бесчувственный и сердобольный, непрактичный и хваткий, раздражительный и терпеливый, капризный и надежный, хиляк и крепыш, юноша и старик, пустой и глубокий, тяжелее бетона и легче гелия.

Как-то Аттерсон сказал: «Я человек без кавычек». Джекил о себе не столь высокого мнения. С него довольно, что он позаимствовал у Аттерсона новую идею насчет Хайда; а про запас, если первая идея не сработает, еще одну. Насчет Хайда.

С первой идеей Джекил приходит к своей сестре, работающей в Рокфеллеровском университете. Спросить, не могли бы она и ее коллеги на досуге разработать препарат (для приема внутрь, в форме таблетки, облатки, суппозитория или сиропа), который возьмет штурмом цитадель индивидуальности. То есть препарат, с помощью которого он сможет иногда становиться своим молодым другом Хайдом. В смысле: становиться Хайдом физически. Ведь Джекил был бы не прочь время от времени, когда сочтет полезным, или духоподъемным, или просто в минуты томления, вселяться в приземистое тело Хайда. Наградой стал бы прирост энергии – не той, которая есть у Джекила, а энергии другого сорта, свойственной Хайду. Джекил также готов – при условии что срок обмена будет обговорен заранее – абсолютно по-братски одалживать Хайду свое интеллектуальное, надежное тело. Полноценный обмен, иначе было бы несправедливо; правда, Джекил любит свою жену и ни за что не допустит, чтобы ее лапали волосатые руки Хайда с прокуренными пальцами и обкусанными под ноль ногтями.

Само собой, Джекилу хотелось бы стать тем лиходеем, каким Хайд был еще несколько лет назад, Хайдом, совершавшим неординарные преступления, Хайдом, каким тот был, пока не прошел социальную реабилитацию (а может, упал духом), Хайдом, каким тот был, пока Аттерсон его не укротил, а переселение в сельские трущобы не изменило. И определенно Хайдом, каким тот был, пока не влюбился в рыжую девицу, сменившую стриптиз на честный труд стюардессы Mohawk Airlines; два года спустя, устав от его любовных измывательств, она ушла от Хайда к владельцу автосалона «Вольво» в Грейт-Неке. Джекил предполагает, вопреки общему мнению, что вовсе не духовное руководство Аттерсона, а неожиданная влюбленность (похотливый, пресыщенный, бессердечный Хайд, которого ничем не проймешь – и вдруг влюбился!) в конце концов сломила дух Хайда. Джекилу томительно хочется еще разок увидеть прежнего Хайда, увидеть, как он, скрипя зубами, газуя, мчит на своем «харлее» по темным припортовым улочкам Челси; на маленькой голове фетровая шляпа-котелок, какие носят индианки в Андах; дурацкий черный плащ развевается; на хилую спину Хайда наваливается, обхватив его поясницу, какой-то начинающий головорез в косухе с тремя выкидными ножами в кармане; Хайд сбивает старушек, развозит наркотики, швыряет «коктейли Молотова» в окна антивоенных организаций.

Джекил поясняет, что уже провел в своей лаборатории большую предварительную работу над снадобьем, сообщает, чтó мешает ему перейти к завершающему этапу и чем конкретно может помочь ему сестрица, располагающая новейшими и наилучшими технологиями взлома генетических кодов. Сестра, в белом халате, статная: ее мускулистая, как и у Джекила, спина параллельна металлическому дверному косяку ее сверкающей лаборатории, вежливо отказывает. Новый грант от Министерства обороны, сейчас вся команда чересчур загружена. Выглядит сестра великолепно, и Джекил припоминает, что в их роду красота переходит по наследству. Задерживается еще ненадолго, огорченный не столько ее отказом, сколько характером своей просьбы, пытаясь завуалировать его шутками.

– Профессор Гест. Мой брат, доктор Джекил, – говорит сестра вполголоса, когда мимо протискивается один из ее ассистентов, несущий штатив с пробирками.

В пробирках – жидкости красноватого, темно-лилового и блекло-зеленого цветов. Пожимая свободную руку Геста, Джекил припоминает, что обещал на обратном пути в клинику забежать к Лэньону – наскоро осмотреть его и сделать укол. И полчаса спустя, в конторе Лэньона на Среднем Манхэттене, наклоняясь со стетоскопом над престарелым адвокатом, воображает, что слышит стук сердца не Лэньона, но Аттерсона.

Где-то вдали, в лондонском предместье, некогда знаменитая оперная певица объясняет скептически настроенной подруге, что хорошего есть в Аттерсоне.

– Хотя он может довести человека до неистовства, гнева, уныния, но, стоило наладить настоящий контакт, казалось: это всё окупает.

– Но он же свинья! Господи, когда я вспоминаю, какие мерзости ты мне рассказала, как он попросил тебя…

– Да, да, – прерывает бывшая ученица Аттерсона. – Сама знаю, понять это непросто. – Вздыхает. – Как бы лучше объяснить? С самого начала… Впервые увидев мистера Аттерсона, я сразу почувствовала, что нас соединяют глубинные узы, и год от года они крепли. Поверь мне, ничего похожего на гипноз никогда не было. Учение мистера Аттерсона помогает человеку избавиться от внушаемости. Эти внутренние узы, наверное их можно назвать магнетическими, эти незримые связи означали, что мистер Аттерсон становился для человека кем-то максимально близким в подлинном смысле слова. Эта близость была… мучительной, почти непрестанно. Время от времени человеку доводилось увидеть «подлинного» мистера Аттерсона, того, с кем мечтаешь никогда не разлучаться. Но совсем иным был «обыденный» мистер Аттерсон, порой ласковый, порой весьма неприятный. От этого мистера Аттерсона человеку часто хотелось бежать со всех ног.

– Гаер, – перебивает подруга. – Пьяница. Садист. Шарла…

– Но даже тогда, – продолжает бывшая ученица, – человек оставался с ним, ведь иначе было невозможно выполнять Работу.

– Но в конце концов ты всё-таки ушла, – замечает подруга.

– Мистер Аттерсон велел мне уйти. Сказал, что энергии у меня теперь достаточно и еще больше я вряд ли получу.

– Ты по нему скучаешь.

– Естественно, – говорит бывшая ученица с жаром. – Но больше не желаю его видеть, никогда в жизни.

А тем временем, в другой день, в Ойстер-Бей Аттерсон сидит в большом зале главного дома и дает пятнадцатиминутную аудиенцию Рону Ньюкомену; этот бывший член «Синоптиков»[66] недавно вышел из подполья и с рюкзаком, вмещающим всё его имущество, добрался автостопом с Побережья в Институт, надеясь, что его примут в ученики. Аттерсон отказывается его принять, говорит, что Ньюкомен не годен для Работы.

– Далеко ты не продвинешься, всё забросишь. – Не давая Ньюкомену времени на писклявые возражения и заверения, Аттерсон продолжает: – Не умоляй меня. И не говори мне, что ты несчастен.

– Но так и есть! Я в отчаянии.

– Начнешь Работу со мной – узнаешь, каково быть в сто раз несчастнее. Сейчас ты сидишь на стуле, тебе удобно.

– Нет, неудобно! – кричит Ньюкомен.

Аттерсон нетерпеливо взмахивает рукой.

– Если, встав со стула, ты будешь не в состоянии выполнять Работу по этому методу, лучше не вставай. Покинув этот первый стул, ты никогда уже не подойдешь к нему снова. Всю жизнь проживешь на ногах.

А в совсем иной день, в том же внушительном зале один из учеников, вашингтонский журналист, сообщает Аттерсону, что ему придется повременить с запланированной учебой и проживанием при Институте – сначала надо закончить книгу.

– Забудь о книге, – говорит Аттерсон, насупившись. – Не приедешь сейчас – будет поздно. Будущей весной ты не сможешь приехать точно так же, как не можешь поцеловать себя в локоть.

В тот же миг Джекил, внимательно осматривающий плачущего ребенка в отделении неотложной помощи благотворительной клиники в Южном Бронксе, чувствует резкую боль в локте.

Молотя по полу босыми пятками, Джекил стоит в кругу вместе с девятью другими учениками и ученицами около низкой двери в стене огромного, пустого, величественного помещения – так называемого Зала упражнений. Здание с крышей на стропилах напоминает старинный ангар для аэропланов. За дверью каморка с железной койкой и небольшим окном, откуда открывается жизнеутверждающий вид на плодовый сад. Здесь много лет назад провела последние месяцы своей короткой жизни одна литовская поэтесса, высоко оцененная критикой. В Ойстер-Бей она приехала уже на очень серьезной стадии туберкулеза, которым заразилась в годы заключения в Дахау. Аттерсон вначале отправил ее работать в коровник, но, когда она вконец ослабела, ее перевели сюда, и безмятежные радости затворничества, которые она испытала, пока не захлебнулась кровью, стали одной из самых драгоценных легенд Института. Аттерсон – а некоторые диссидентствующие ученики винят его в смерти поэтессы – до сих пор иногда упоминает о ней в своих Беседах-Побудках.

– Вспомним братьев и сестер, которых мы потеряли, – говорит он.

Но у Джекила нет возможности проверить, вправду ли к ее физическому здоровью, в отличие от духовного, относились халатно. Когда поэтесса умерла, Джекил еще не был знаком с Аттерсоном и еще не слыхивал об Институте.

Ноги нескончаемо отбивают медленный ритм. Джекил (приехавший в Институт на выходные освежить познания) участвует в срежиссированном Аттерсоном спектакле-пантомиме «Битва волшебников». По сюжету десять участников разделены пополам – пять Злых волшебников и пять Добрых. Все работают в полном молчании. Движения не изнуряют, в отличие от не одобряемых Аттерсоном упражнений Джекила с боксерской грушей и штангами в спортзале. На другом конце помещения сидит на складном стуле Аттерсон. Он в тонированных бифокальных очках, смягчающих воздействие его голубых глаз. Какой он волшебник – добрый или злой?

Джекил, играющий одного из Добрых волшебников, чует, что Аттерсон над ним насмехается. Джекил спрашивает себя: «Такой ли уж я добрый?» О доброте говорят все его добрые дела, его неизменные привычки достойного человека, его самоотверженная преданность медицине, радость, даруемая ему супружеской жизнью и отцовством. О порочности – по крайней мере мысленной – говорит его неопровержимое соучастие в преступлениях Хайда. Внутри цитадели добродетельности, которую выстроил себе Джекил, прячется романтическая, заурядная тяга ничем себя не ограничивать, тяга, которая довела его даже до стараний покрывать преступления Хайда. Джекил проклинает слабодушие, мешающее полюбить свою добродетельность, принуждающее все эти годы томительно ждать зова толстогубой сирены.

– Достаточно, – тихо окликает Аттерсон. Встает, подходит к группе, кладет руку на спину Джекила. – Ты работаешь слишком усердно. Позволь ступням не отрываться от пола.

Какое-то странное умиротворение вселяется в тело Джекила.

Аттерсон подходит к пухлой серьезной девушке, обнимает ее за талию, шепчет, приблизив губы к ее щеке, несколько слов. Из глаз девушки льются слезы, она улыбается. Когда Аттерсон отходит, остальные восемь учеников обступают девушку всей толпой, прикасаются к ней на пробу. Джекилу томительно хочется, чтобы здесь был Хайд: обхватить бы его руками, крепко, по-братски. Они подхватывают плачущую девушку, несут ее на середину зала, кладут на пол, рассаживаются вокруг. Кто-то принимается мурлыкать под нос. Джекил неотрывно смотрит на сияющее лицо девушки. Принимает решение о помиловании Хайда и о помиловании самого себя. Аттерсон стоит у него за спиной.

Джекила не всегда преследовало чувство, будто кто-то стоит у него над душой. Выдержка начала ему изменять, когда он перестал работать с Аттерсоном регулярно. Но и окончательно порвать с Аттерсоном, вырваться на волю тоже не мог. Правда, он ужасно боится заточения, а большинство учеников Аттерсона под конец рады безвылазно сидеть в четырех стенах. Приходят к Аттерсону, чтобы умножить свою энергию, а старик налагает на них какое-то заклятье. Джекил силится выпутаться из чар волшебника; но ему необходима помощь, необходима любовь, необходима ласка.

В каменной бане, построенной недавно на территории усадьбы в Ойстер-Бей, Аттерсон рассказывает похабные истории и требует всё новых и новых – такой у него по вечерам обычай. Смущенные ученики изо всех сил стараются ему потрафить – таков их обычай. В своей квартире близ Линкольн-центра Джекил нежно смотрит на жену. Вжимается мокрым лицом в ее длинные белокурые волосы.

– Я тебя люблю, – шепчет срывающимся голосом. – Можешь ли ты себе представить, как сильно я тебя люблю?

Они сплелись, лежа на диване в гостиной; дети спят. В бане целая ватага учеников мужского пола, выполняя указания Аттерсона, уже обмазала свои тела особой, импортируемой из Турции глиной, которая удаляет все волосы и делает кожу эластичной и мягкой. Нагишом – только бедра обмотаны полотенцами – они идут гуськом в парилку. Любить – значит толстеть, думает Джекил. А еще любить – значит худеть, сохнуть.

Джекил чувствует, что энергия утекает из его тела. Значит, и это тоже любовь. Эта неспешная, но непрерывная утечка, это ощущение, что лежишь со вскрытыми венами в ванне, наполненной теплой водой. Он встает, вытирается. Тем временем Аттерсон хлещет одного немолодого ученика по ягодицам мокрым полотенцем и покатывается со смеху, когда этот седой обрюзгший мужчина отскакивает, вздрогнув от нежданной боли.

– Вот чему ты так и не научился! – жизнерадостно вопит Аттерсон. – Играть!

Растерянный ученик, вообще-то привыкший доверять людям, забивается в угол, в клубы пара, сам не зная, смеяться ему или плакать.

– Не будь таким серьезным! – голосит Аттерсон, раскручивая полотенце над своим лысым черепом, словно ковбой – аркан. – Играй!

Джекил мечется, не находя себе места, снова присаживается на край дивана. Одной рукой расстегивая на жене блузку, думает, что с преогромным удовольствием схватил бы другой рукой то самое полотенце и дернул бы со всей силы: пусть Аттерсон грохнется, ткнется носом в теплые половицы.

Улечься, сердцу спокойно, телу уютно, как дома, воспарить, уснуть, коснуться, соскользнуть, взобраться. Темнота, сияние. Теплые запахи, изношенные простыни. Но всё это недолговечно.

В постели с женой у Джекила случается приступ горячечного отсутствия сознания. Излишне уточнять, что он выражается в отсутствии тела. Жена, вначале озадаченная сбоем в ритме его движений, подлаживается, и еще несколько минут всё идет хорошо. Жена крепко, признательно стискивает его в объятиях. Но Джекил словно бы ничего не понимает и еще больше сбавляет темп. Жена обескуражена. Вздыхая, шепчет его имя, затем принимается дергать за мочки ушей.

– Где ты, милый?

Аттерсон, как у него заведено каждый вечер, натужно делает отжимания от края своей исполинской кровати. Для мужчины столь немолодого и грузного, столь неумеренного в еде и выпивке он не в такой плохой форме, как следовало бы ожидать, часто подмечает Джекил. Джекил даже вообразить не может, кто лежит на свежезастланной кровати, дожидаясь Аттерсона.

– Милый!

Джекил пристыженно улыбается. Шепчет:

– Мне показалось, я что-то слышу.

– Малыш?

– Нет. У меня в голове. Неважно, – говорит он. Продолжает улыбаться.

– Нет, важно.

– Просто я о тебе постоянно думаю, – уныло говорит Джекил. – Даже когда я рядом с тобой.

– Но в том-то и дело, – говорит она. – Ты где-то далеко от меня.

Аттерсон, ощутив внезапную гложущую боль в левой части грудной клетки, спешно забирается на кровать. Фигура под одеялом перекатывается на другой бок и, словно ожидая чего-то, выбирается из кокона. Джекил включает лампу на тумбочке, смотрит на часы.

Джекил думает о невероятной способности Аттерсона передавать свою энергию другим. Эту прославленную способность Джекил несколько раз испытывал на себе, а также наблюдал, как Аттерсон применяет ее к другим.

Флешбэк из более беззаботных времен, когда Джекил находил, что Аттерсон чрезвычайно забавный, а порой, наоборот, потрясающе мудрый собеседник. Однажды, много лет назад, Джекил, впав в глубокую депрессию, возможно на грани суицида, приехал в Ойстер-Бей без предварительного звонка. Аттерсон, в тот день необыкновенно ласковый, отечески заботливый, принял посетителя в своей спальне. Увидев его, Джекил пришел в лихорадочное возбуждение; в голове загудело, совсем как сейчас, в этот вечер, в постели с женой.

– Ты нездоров. – Аттерсон обнял Джекила одной рукой за плечо. – Ничего не говори. – Усадил Джекила на стул. – Я угощу тебя кофе. – В его голосе звучала просто невообразимая нежность. – Выпей его максимально горячим.

Джекил помнит, как сидел за столом, глядя, как Аттерсон переливает в кастрюлю кофе из старого термоса, обычно стоявшего у его кровати, и греет кастрюлю на электроплитке. Джекил помнит, что не мог отвести глаз от Аттерсона, что Аттерсон выглядел очень усталым, что Джекил никогда никого не видел настолько утомленным.

Джекил помнит, как он, клонясь к столу, отхлебывал кофе и вдруг ощутил внезапный всплеск энергии внутри. Казалось, неистовый синий электрический свет хлынул из Аттерсона наружу и вошел в Джекила. Но едва Джекил почувствовал, что усталость куда-то пропадает, нелепое тяжеловесное тело Аттерсона обмякло, лицо посерело, словно от него отлила кровь. Джекил глазел на него с изумлением.

Джекил помнит, как Аттерсон пробормотал довольно нервно: «Теперь у тебя всё хорошо. Мне надо выйти». Джекил помнит, что вскочил помочь ему, но Аттерсон отстранил его жестом и, медленно ковыляя, вышел из комнаты.

Джекил помнит, как ждал Аттерсона, бездумно смакуя чудесное ощущение полного благоденствия. Он твердо полагал (и по-прежнему полагает): когда Аттерсон передает свою энергию другим, ему приходится платить за это огромную цену – иначе не получится. Но очевидно, Аттерсон умеет по-быстрому восполнять свою энергию, ведь Джекил помнит, как с неменьшим изумлением подметил перемены в Аттерсоне, когда тот пятнадцать минут спустя вернулся в спальню.

Аттерсон выглядел чуть ли не юнцом: живость, улыбка на губах, самое благодушное настроение. Он назвал их сегодняшнюю встречу большой удачей и заметил: хотя Джекил вынудил его предпринять почти невероятные усилия, для них обоих это был позитивный опыт. А затем объявил, что отобедает с Джекилом наедине: закажет обильную трапезу, откупорит свою лучшую бутылку превосходного старого арманьяка.

Джекил помнит: во время пиршества Аттерсон велел Джекилу рассказать обо всём, что его беспокоит. Джекил помнит, что начать было трудно: в тот миг он чувствовал себя так, будто у него вообще нет проблем. Хорошо, как никогда в жизни. А еще Джекил помнит: когда ему всё-таки удалось выразить свои печали и страхи, Аттерсон выслушал его без комментариев и наконец сказал, что всё, поведанное ему Джекилом, в действительности совершенно не важно, не стоит беспокойства. Флешбэк окончен.

Сейчас Джекил, прижавшись к жене, чувствует усталость. Допустим, он бросит в сторону Аттерсона нить, которая свяжет его солнечное сплетение с могучей правой рукой Аттерсона. Если б он дернул за нить, подавая сигнал бедствия, то Аттерсон, хоть в Ойстер-Бей, хоть в городе, почувствовал бы, как нить врезается в запястье, догадался бы, что Джекилу плохо, включил бы тот самый неистовый синий электрический свет, и лучи по кабелю хлынули бы прямо в грудную клетку Джекила, и тот ощутил бы новый, чистый прилив энергии, ему стало бы хорошо, стало бы ясно, что его проблемы – полная ерунда.

Но для этого необходимо, чтобы Аттерсон был не слишком погружен в то, чем в эту минуту занят, хоть сакральными, хоть мирскими делами. И чтобы он понял точный смысл сигнала Джекила и от кого сигнал, от кого конкретно из множества его мятежных бывших учеников.

И чтобы Аттерсон согласился хотя бы ненадолго рискнуть своей силой, хотя бы ненадолго испытать сильнейшую усталость.

В ординаторской на четвертом этаже клиники Джекил в хирургическом комбинезоне – так пока и не переоделся – откидывается назад вместе со стулом. Он только что из операционной, два часа спасал пациенту жизнь и всё-таки спас.

Джекил разрешает себе выкурить одну сигарету. Пока где-то вдали продолжается война, падают бомбы, дырявя и сжигая человеческую плоть, а госпитали со стенами из бамбука и крышами из листьев снова подвергаются бомбардировкам, Джекил рассматривает свои кисти: умелые пальцы, белобрысые короткие волоски, прорастающие изо всех пор, замысловатые тончайшие линии, которые соединяют все поры, образуя паутину, – похоже на карту, составленную по аэрофотоснимкам, или на игровое поле.

Меж тем как медсестра приходит доложить Джекилу о состоянии пациента (хорошее) и задерживается пофлиртовать, война продолжается: кости ноют, живот ноет, сердце ноет. В дополнение к ежедневным дозам зверств, транслируемым по телевизору, гражданские лица имеют возможность отправиться в вертолетные туры, чтобы увидеть всё своими глазами.

Бесчисленные люди тонкокостного телосложения, с тонкими чертами лица, мужчины с гладкими безволосыми лицами, женщины с черными волосами, ниспадающими на спину, моложавые даже в среднем возрасте, вооруженные ружьями и копьями, день за днем подвергаются истреблению. Как они восполняют свои потери?

Джекил, навеки моногамный, думает о ногах своей жены и заключает, что они не просто лучше, чем у медсестры, а пожалуй, самые красивые из тех, что он вообще видел. Медсестра уходит с инструкцией ввести пять миллиграмм нового лекарства пациенту, который находится в реанимации и пока не пришел в себя.

По словам Аттерсона, переживать из-за войны – попусту утомлять свой дух; людское безумие непреходяще; раз большинство людей – идиоты, проводящие всю жизнь в беспробудном сне, единственная обязанность тех немногих, кто пытается пробудиться, – совершенствовать себя. Для исцеления от меланхолии, навеянной размышлениями о войне, Аттерсон рекомендует выполнить несколько изнурительных духовных и физических упражнений, а также перечитать главу сто девять «Странной истории Каина и Авеля».

Заключив, что ему обрыдло безуспешно настраивать свое «я» – этот ноющий от боли инструмент, – Джекил делает и другой вывод: допустим, ему невозможно стать Хайдом самому, но можно попросить помощи у Хайда.

– О, гля, кто приехал навозом подышать! – ликующе верещит Хайд в окне с разбитым стеклом, когда Джекил вылезает из такси у почтового ящика на шоссе за окраиной Платсберга в штате Нью-Йорк. Почтовый ящик – пасть разинута, флажок опущен[67] – доверху забит рекламными листовками и буклетами. Джекил идет широкими шагами по обширному квадрату, заросшему сорняком под названием «росичка кровяная», добирается до крыльца, перелезает через груду мокрых газет: каждая сложена и перетянута резинкой, все гниют, слежавшись, у порога, перед облупленной дверью. Сегодня тоже ветрено, ветер приносит дождь.

За распахнутой дверью (не оборудованной ни звонком, ни дверным молотком) Хайд, крутанувшись, хватает габардиновый плащ Джекила, швыряет в угол своего убогого логова, и тот повисает на крючке рядом с черным плащом хозяина.

Когда Хайд захлопывает дверь, Джекил почти ждет щелканья запираемого замка и грохота цепочки.

– А ну, друган, дай на тебя посмотреть, – рычит Хайд. – Всё тот же красавец, всё тот же праведник. Ты вообще не изменился!

Джекил не может ответить Хайду тем же комплиментом, если это комплимент. За три месяца с прошлой встречи, когда Хайд бегал вокруг ВТЦ, он, хоть и моложе Джекила, ужасно состарился. Тонкие, давно редеющие волосы выпадают снопами. В этот миг Хайд с трехдневной щетиной на осунувшемся лице выглядит ровесником Джекила. Джекил начинает по-отечески тревожиться за Хайда.

Хайд с необычайным проворством толкает Джекила к ящику, заменяющему стул, наливает в два высоких синеватых стакана апельсиновый сок, подливает в оба (из бутылки из-под скипидара) какую-то жидкость, в которой Джекил быстро опознает джин. И наконец, торжествующе усаживается на корточках на другом ящике.

Гогочет:

– Как делишки, док?

Джекилу кажется странной эта пара стаканов на сломанном ротанговом столике. Насколько ему известно, Хайд живет один с тех пор, как девушка его бросила; раз приготовил стаканы, наверняка сегодня кого-то ждал. Его, Джекила? Джекил не предупреждал Хайда о визите ни письмом, ни телеграммой (а телефона у Хайда нет). Неужели Хайда кто-то известил, что Джекил приедет?

Джекил отхлебывает из стакана, расспрашивает Хайда о его доме.

– Ты приперся в такую даль не про мою лачугу трепаться!

«А не заскучал ли Хайд в деревенской глуши после эффектных рисков городской жизни: упоительных погонь за жертвами, увлекательного бегства от полиции?» – думает Джекил. А вслух говорит:

– Не надо меня торопить.

– Извини, братан, – отвечает Хайд, срываясь на карканье. – Просто я тут прям на стенку, вот на эту облезлую стенку лезу. Страсть как охота узнать, что ты задумал.

– Ты держишься так, будто уже это знаешь, – говорит Джекил наудачу, прощупывая собеседника. (Мало ли, вдруг Хайд частично перенял у Аттерсона дар ясновидца.)

– Знаю.

Джекил подавляет в душе тревогу.

– Тогда откуда это нетерпение?

– Фу ты, я же не сказал, что знаю всё до последнего слова, – жалобно пищит Хайд.

– Никак не пойму, почему ты живешь здесь безвылазно, – говорит Джекил.

– По себе не суди, братан. Видал бы ты эту помойку, когда я только въехал, – говорит Хайд с ноткой тоски. – Я всё сам привел в порядок, работал, как раньше в Институте. Вот этими вот двумя руками.

– Знаю, – рассеянно бормочет Джекил, разглядывая жилистые кисти рук Хайда, кисти хищника, обросшие шерстью землистого цвета, подмечая, что даже безмятежная сельская жизнь не отучила Хайда обкусывать ногти.

– Ага! – каркает Хайд. Его крохотные глазки торжествующе блестят. – Ты тоже знаешь всё.

– В свете моей проблемы, – угрюмо парирует Джекил, – твоя шутка в самом дурном вкусе.

– Дурной вкус, – пронзительно визжит Хайд, – это моя специальность, братан! – Он стискивает исхудалые кулаки. – Хочешь к этому прикопаться?

– Нет, – говорит Джекил.

Дурной вкус – также специальность Аттерсона. Но вульгарность Хайда вполне естественна: детство в трущобах, упорное нежелание пестовать в себе хорошие черты, а случай Аттерсона – проблема для Джекила и, вероятно, для всех, кто побывал под властью Аттерсона. Попробуй прими тот факт, что садистское, скабрезное чувство юмора Аттерсона уживается с его же основательными претензиями на духовное лидерство, совсем как к его откровенно звериному запаху примешивается почти неуловимое, но несомненное благоухание святости. С Хайдом такой проблемы нет. То, что его запущенная гостиная провоняла мочой, Джекила совершенно не коробит: он же врач, брезгливость для него – недопустимая роскошь. Хайд – он и есть Хайд. Но Аттерсон – всегда нечто большее, чем просто Аттерсон. Или меньшее. Аттерсон требует, чтобы поклонники принимали его таким, как есть, со всеми его чертами характера. Им не позволено что-то вычитать или добавлять.

То же самое касается слов, которые льются из уст Аттерсона, а рот у него никогда по-настоящему не закрывается, даже когда Аттерсон ничего не говорит. Длинные похабные истории. Прописные истины и трюизмы о правильной жизни. И неподдельная, тонкая, почти нечеловеческая мудрость. Но Аттерсон не разрешает тебе отбросить первые два компонента и впитать третий. Изволь впитывать всё. Может, это и есть секрет гармоничного развития, разносторонней личности, панацея от однобокости? В таком случае Джекил никогда не найдет верный путь: он не в силах впитать всё. Да и секрет, скорее всего, в чем-то другом.

Аттерсон никогда никого не призывает ему подражать. Наоборот, своим сардоническим тиранством словно бы заявляет ученикам: вольности, которые он позволяет себе, определенно не для них. Иначе зачем Аттерсон валяется в постели до полудня, ублажая себя завтраком, когда все остальные в Институте, и ученики, и сотрудники, встают в шесть утра и почти весь день посвящают обрезке деревьев, возделыванию огородов, доению коров, приготовлению еды, шитью, стрижке газонов, укладке асфальта и строительству новых зданий? Им – Работа, основа преподавательской методики Аттерсона, а ему – могущество самодура, купающегося в море свободы.

Джекил замечает на стене жалкой комнаты хлыст – наверное, остался на память о садомазохистских эскападах Хайда. Аттерсон обходится со своими учениками точно укротитель с дикими зверями. Но хотя физический и психологический садизм ему не чужд, хлыстов он не одобряет. Подметив, что каждый человек источает излучения и эманации (образующие, по Аттерсону, сущность человека), Аттерсон пускает в ход свои эманации мультиоктавного диапазона, чтобы подчинить, поработить, извести, впрячь в свою упряжку и, наконец, освободить каждого своего ученика вблизи и вдали ради обретения подлинной воли. Джекил предпочел бы хлыст.

Тем временем Джекил перебрался с ящика на более подходящее степенному человеку место – пластиковую, прожженную сигаретами кушетку сиреневого цвета у стены; Хайд – неподвижность ему дается трудно, он не в силах усидеть больше нескольких минут – соскакивает со своего ящика. Снова наливает апельсиновый сок, снова добавляет джина: теперь льет больше джина, чем сока. Отмечая про себя, что новые вкусы Хайда свидетельствуют о деградации – от демонизма к чудаковатости, – Джекил всё-таки одобряет апельсиновый сок, ведь Хайд вечно страдал от дефицита витамина С. Но сам Джекил жестом отказывается от второй порции.

– Будь проклята любовь! – воет Хайд.

– Что ты сказал? – переспрашивает Джекил.

– Что я сказал? – осипший голос Хайда переходит в рык. – Будь проклята любовь.

Хайд опустошает стакан в два глотка. Жизнь, похоже, не только отбила у него вкус к гнуснейшей безнравственности, но и, судя по этой пьяной околесице, подорвала его силу духа. Джекил разочарован.

– Будь проклята любовь, – опять шипит Хайд, если только Джекилу не послышалось.

Хайд мечется по гостиной как ошпаренный – от ротангового столика с бутылкой к своему ящику и обратно. Ни дать ни взять приунывшая горилла. Джекил, утомленный суетой Хайда, откидывается на сиреневой кушетке. Дремота подступает как прилив. Сколько еще ему придется гоняться за Хайдом? Неужели они будут кружить нескончаемо, точно фигуры на амфоре? Он никогда не нагонит Хайда. Хайд, несмотря на его странную походку, невероятно легок на ногу, подвижен. Его не заарканишь, а вот Аттерсона – запросто; Джекил легко может вообразить, как накидывает аркан на этого человека-быка, который движется с неуклюжей медлительностью и предпочитает восседать в кресле как на троне, а еще лучше при любом удобном случае полеживать в постели. Джекил воображает, как, заарканив Аттерсона, тащит его сюда, чтобы продолжить разговор. Но сейчас ему придется искать общий язык не с Аттерсоном, а с этим маниакально непоседливым мужланом, который безостановочно кружит по комнате.

Хорошо еще, что Джекил, будучи врачом, не страшится разрушительных выходок Хайда. По конституции Хайда ему ясно, что организм не в лучшем состоянии. Насколько можно заметить под мятой спецовкой, на которой не хватает двух пуговиц, Хайд, неизменно узкогрудый как цыпленок, еще больше похудел, а кашляет почище Дамы с камелиями.

Джекил делает еще одну попытку, будит в себе велеречивого, исстрадавшегося мечтателя, который вожделеет психического единения; и, не поднимаясь с кушетки, направляет на Хайда эту часть себя, словно пистолет. Обращаясь к Хайду, начинает монолог. Пока Хайд хлещет джин, Джекил обрисовывает основные очаги своей неудовлетворенности, разъясняет, что всей душой хочет изменить свою жизнь. Приплетает Аттерсона, нещадно клянет его и всех этих – каждой твари по паре – учеников и бастардов, живущих табором в Ойстер-Бей, в Институте депрограммирования потенциальных человеческих существ.

– Но Работа тебе здорово помогла, скажешь, нет? – бурчит Хайд, не прекращая перебежек.

Разве Джекил может отрицать, что Работа ему помогла? Разве он может отрицать, что без Работы не стал бы блистательным врачом, не обрел бы такого спокойствия, самообладания, основательности, способности к самоанализу, не сумел бы запросто внушать доверие коллегам, подчиненным и пациентам, а также подчинять их своей воле?

– Проблема не в Аттерсоне, – сознается Джекил. – Она во мне.

– Чё-то не пойму, – скулит Хайд, резко опускается на четвереньки, забивается в угол.

– Видишь ли… мне хочется отказаться от всего. Я бы охотно… Только не смейся! Я бы охотно стал тобой.

– Фьють! – Хайд хлопает ладонью по своему узкому, крысиному лбу. – Полная мура! Сразу видно – средний класс. Ты хочешь стать мной? – Он вскакивает, как всегда неуклюже. – Тебе охота пожить моей вонючей жизнью? Совсем со своего просветленного ума спрыгнул, а?

– Но, – говорит Джекил, – если такая жизнь тебе не в радость, почему бы не переехать обратно в город?

– Чтоб меня там замели? Спасибочки.

– Но ты же знаешь, всё можно уладить. Я поговорю с Лэньоном.

– Этим выродком? – Хайд разворачивается, сжимая в клешне бутылку. – Он давно из ума выжил.

– Ничего подобного. А ты пьян.

– Не думай, что ты обязан выгораживать этого адвокатишку, раз уж твои уколы держат его на этом свете, – озлобленно тараторит Хайд. – Лэньон не убедит прокурора скостить срок даже младенцу, который угодил в Могилы[68] за кражу пеленок.

– Зря ты так много пьешь. Боюсь даже вообразить, во что превратилась твоя печень.

– Уймись, а? – Хайд угрожающе скалит зубы, перестает прихрамывая кружить по комнате. – Хочешь мои дорожки посмотреть? – Возится с манжетой на левом рукаве, криво закатывает его выше локтя. – Теперь я чистый, гляди! А что меня спасло? Старое доброе бухло! – Погладив бутылку, плюхает ее на ротанговый столик.

Аттерсон приподнимает бокал с арманьяком, внимательно оглядывает длинный овальный стол в трапезной и произносит тост. Излюбленная тема его тостов – определенный подвид идиотов. Несколькими годами ранее, раздухарившись за ужином, Аттерсон изобрел целую таксономию духовной отсталости; «идиотов», как он их упорно именует, можно распределить по остроумным категориям и подкатегориям, и всё это затевается, чтобы установить, к какой категории относится каждый сотрапезник. В эту игру играют до сих пор, ученики нервно допрашивают самих себя, а право вынести окончательный вердикт остается за Аттерсоном.

Аттерсон прихлебывает арманьяк и ухмыляется.

Джекил продолжает разговор.

– Что ж, если не хочешь возвращаться в город, как тебе идея переселиться куда-нибудь еще? Мы могли бы… – Он мнется, а затем решается. – Мы могли бы уехать куда-нибудь вместе. Я хочу сказать, я поехал бы с тобой.

После этой фразы даже Хайд остолбенело замер. По крайней мере временно.

– Тебе-то это на кой черт? Не, чувак, у тебя и правда мозги перекипели!

Джекил чувствует крепкими корнями волос какое-то жжение в области темени.

– Понимаю, звучит дико… – Джекил делает паузу. – Но нам необязательно сидеть на одном месте. Мы могли бы почти весь год странствовать. Почти весь год в дороге.

– Это чё такое? Предложение мне делаешь? Только не говори, что после тысячи лет в счастливом браке вдруг поголубел. Это было бы уж слишком! – Хайд падает на пол, перекатывается на спину, словно собака, потягивается, корчась от смеха.

– Да будет тебе, Эдди! – Джекил подается вперед, смущенно ерзает. – Сам знаешь, тут совсем другое. Просто я… Я осознал, что у меня слишком мало… слишком мало воображения. Понимаешь, о чем я?

Хайд сучит в воздухе веретенообразными ногами, давит ладонями себе на ребра, чтобы унять смех.

– Думаешь, если будешь ходить за мной хвостом… – Подавившись смехом, закашливается, садится. – Нахватаешься… воображения?

– Выпей воды.

Хайд, сердито мотая головой, шатаясь, встает. – Чё-то не пойму. – У него одышка. – Ты хочешь наплевать на свою карьеру, съехать из шикарной квартиры, бросить свою благоверную…

– Нет, – прерывает его Джекил. – Я бы хотел, чтобы моя жена поехала с нами.

– Ну ты совсем! – фыркает Хайд. – Короче, решил тащить жену туда, где у нее нет подруг, расплеваться с Аттерсоном, подвести черномазых нищебродов, которые стоят на очереди в твоей клинике и держат тебя за доктора Швейцера, подвести медсестер, с которыми ты никогда не спишь. – Джекил кивает. – Ради чего?

– Дело в том, что у меня нет свободы.

– Свободы! – взрывается Хайд, пьяным голосом орет: – Когда же ты вырастешь, маменькин сынок?

– Но я говорю правду. Вся моя жизнь… распланирована наперед. Со мной ничего не случится. То есть я знаю, что со мной случится. Сейчас мне тридцать восемь, и, судя по моему здоровью и истории старшего поколения в моей семье, я наверняка доживу до девяноста. Но некролог себе я смог бы сочинить хоть сегодня.

– Маменькин сыночек!

– Повторяешься.

– Свобода! – Хайд трет глаза кулаком. – Чувак, ты рассуждаешь, как старый пень!

– Верно, – говорит Джекил. – Вот почему мне полезно с тобой общаться.

– Только не воображай, что я могу тебе помочь! У меня своих заморочек хватает. – Он снова принимается расхаживать по комнате. – Еще минута, и ты заговоришь о счастье. – Резко останавливается, свирепо смотрит на Джекила. – Или о любви. – Его маленькие глазки моргают.

– Послушай, Эдди, мне очень жаль, что она тебя… – Тут смуглое лицо Хайда багровеет от боли. – Что… что в твоей жизни такое случилось.

– Будь проклята любовь! – стонет Хайд. Утирает левой рукой нос, наливает себе еще стакан.

Но ничто и тем паче отчаяние не может остановить беспрерывной, неуклюжей беготни Хайда. У Джекила затекла левая ступня, он вспоминает, что час уже поздний. Встает с кушетки, потягивается.

– Не сваливай! – визжит Хайд.

Джекил опускает руки по бокам, а Хайд одним прыжком оказывается перед ним.

– Тебе всё равно придется вписаться ко мне на ночь. – Чуть ли не уткнувшись в грудь Джекила своим маленьким, похожим на циферблат, лицом, Хайд шепчет, почти шепелявит: – Ты опоздал на последний поезд.

Джекил кивает. Но не садится.

– А теперь-то что не так? – негодует Хайд.

– Я бы чего-нибудь съел.

– Чё вдруг? – косится на него Хайд. – Я вот не голодный.

Джекил отталкивает его с дороги, выходит в коридор, где находится уборная. Он уже собрался спустить воду, и тут Хайд начинает барабанить в дверь. Джекил тянет за цепочку. Вода не течет.

Хайд продолжает барабанить.

– Эй! – Пинает дверь ногой. – Я мамку попрошу чего-нибудь сварганить.

– Твоя мать живет здесь, у тебя? – спрашивает Джекил из-за двери.

– Ну да. – Хайд еще раз пинает дверь. – С тех пор… с тех пор, как та фифа ушла.

– Но ты ненавидишь свою мать! Я же помню, ты мне много лет назад говорил.

– Ну и что! – кричит Хайд. – Она живет по-своему, а я по-своему. Она в мои дела не встревает.

Джекил распахивает дверь.

– Мне не следовало докучать тебе своими проблемами.

Хайд стоит прямо у двери.

– Всё ништяк! – Губы Хайда кривит развязная презрительная ухмылка, задуманная как дружелюбная, обнажающая полный рот почерневших зубов. – Клево, что ты ко мне заглянул, Хэнк. И я рад, что ты мне про себя рассказал по чесноку, хотя крыша у тебя всё-таки едет.

Джекил еще раз пробует переубедить Хайда, хотя надежды больше нет. Наконец, говорит:

– Попробуй поставить себя на мое место.

– Издеваешься? На фиг мне это надо! – огрызается Хайд.

И в тот же миг Аттерсон – не будем уточнять, в какой позе и сидя или лежа – говорит одной из своих учениц, что, если она внимательно прислушается, ей откроется, какой смешной может быть Истина.

На следующее утро женщина с желтым, как слоновая кость, лицом, мать Хайда, приносит Джекилу в постель английский маффин и чашку Nescafé. Тем временем заспанный Пул подает завтрак Аттерсону. Джекил хочет спросить, как там Хайд, уже проснулся? Мается от похмелья? Но решает ничего не спрашивать и мигом переворачивается на живот, притворяясь, что снова задремал. Лучше не задавать старухе никаких вопросов – еще нарвешься на ответные. Джекил помнит закон военной истории, нагляднее всего доказанный в Перл-Харборе: достоверные сигналы нелегко расслышать сквозь фоновый шум, то есть сквозь всякие прочие вести.

Когда старуха уходит, Джекил встает с постели, откусывает от маффина. За окном мансарды, над покатой, посеревшей от старости шиферной крышей высятся платаны; водосточный желоб забит опавшими листьями. Аттерсон в кашемировом халате выходит в коридор и кричит одному из учеников:

– Возьми грабли и собери листья в кучи!

Затем Джекил надевает фланелевые брюки и вельветовый пиджак, спускается по задней лестнице, проходит через кухню (где миссис Хайд недвижно сидит перед телевизором, смотрит войну) в гостиную. В углу Хайд, стоя на коленях, чинит велосипед. Странно представить себе Хайда на велосипеде вместо смертоносного «харлея».

– Давно проснулся?

Хайд вскидывает голову, кряхтит. Перед Джекилом совершенно другое существо, не то что вчера вечером: гуманоид с ясными глазами, брутальнее, моложавее, страшнее, чем накануне. Хайд чешет лысину отверткой.

– Погодка нынче ничаво, а? – продолжает Джекил.

– Не надо со мной свысока, друган, – говорит Хайд с угрозой в голосе. – Я умею не хуже вас, студентиков, разговаривать, когда захочу. – Отворачивается к велосипеду, что-то делает пассатижами.

Джекил нерешительно медлит. А затем делает шаг в сторону Хайда.

– Как ходят поезда по воскресеньям?

– Делаешь ноги, а?

– Я должен вернуться к ужину.

Хайд швыряет пассатижи на пол, упирает руки в тонкие – хоть брейся ими – бедра.

– Стал быть, ты меня не увезешь, чтоб счастливо прожить всю оставшуюся жизнь, и мы не будем вместе грабить банки, как Бонни и Клайд? – Хайд ломает голос, переходя на фальцет.

– Угадал, – говорит Джекил. – Так что там с поездами?

– В три сорок пойдет местный, доставит муженька домой вовремя.

Джекил раздраженно отворачивается.

– Нет, погоди! – каркает Хайд, распрямляется, перепрыгивает через инструменты и велосипедную цепь. – Я тут подумал насчет того, за что мы вчера перетирали…

Джекил разворачивается к нему лицом.

– Слышь, я до всего додумался. Ты вполне обойдешься без меня. Сделай это своими силами.

– В смысле? – спрашивает Джекил.

– Сделай что-нибудь! С применением насилия, – шипит Хайд. – Иди обворуй слепого продавца газет. Соврати малолетку. Ограбь пидора. Придуши Аттерсона. Подложи… – заметив, что лицо Джекила побелело от страха, Хайд умолкает, хлопает по своим костлявым бедрам. – Что, подловил я тебя? – Издевательски хохочет. – Ошалеть, этот старый борзой козел и вправду взял тебя за яйца. Возьми у него всё, что тебе сгодится, и беги куда подальше. Я вот так и сделал. – Хайд, словно бы иллюстрируя сказанное, скачет по комнате на одной ножке, дергаясь, словно калека.

– Слышь, чувак, ты что, ни разу не совершал преступлений?

Джекил не отвечает. Он думает обо всех воображаемых преступлениях, которые совершил, и обо всех реальных преступлениях, которых даже вообразить не мог. Эх, если б у него хватило сил – не физических, а духовно-нравственных – на то, чтобы хотя бы стиснуть обеими руками шею Аттерсона с набрякшими венами.

– Сам знаешь, – скалит зубы Хайд. – Насилие. «Эн», «а», «эс», «и»…

– Я знаю, как это пишется, – Джекил почти стонет, ощутив мучительное стеснение в области сердца. – Какого рода насилие?

– Ну-у… – Хайд медлит, изображая мыслящее существо, как мог бы изобразить его комедиант (или горилла). – Кокнуть Аттерсона тебе слабо, мы это уже поняли. Верно говорю? Раз так… раз так… не начать ли с чего-нибудь полегче? К примеру, сжечь Институт. Можешь тешить себя надеждой, что никто не погибнет.

– По-твоему, я на такое способен?

– Возьми да попробуй. – Хайд замирает, начинает ковырять в носу. – Может, кого-нибудь уговоришь подсобить.

– В посторонней помощи я не нуждаюсь.

– Точно? Вчера ты совсем по-другому пел.

Джекилу хочется побыстрее убраться. Он стоит рядом с крючком, на котором висит его дождевик.

– Допустим… – бормочет Хайд на гребне нового прилива энергии. – Допустим, я тебе скажу, что кое-кто уже готовится раскурочить Институт.

– Допустим – или правда скажешь?

– Не веришь. – К лицу Хайда приливает кровь.

– Возможно, поверю, но ты расскажи, откуда узнал.

– Я свои источники не раскрываю. – Хайд откашливается, сплевывает. – Но я скажу тебе, когда это случится. В этом месяце. Ночью шестнадцатого октября.

Что чувствует Джекил – зависть или ужас?

– А… Аттерсону ты об этом скажешь?

Хайд не отвечает. Приплясывает вокруг велосипеда.

– Ты должен ему сказать!

– Зачем? – ярится Хайд. – Он же телепат, ясновидящий и всё такое, правда? Пусть этот змей сам догадается.

Джекил не находит, что ответить. Ему кажется, что тут дешевая уловка. Ведь все мы населяем одно пространство, не так ли? Джекил думает о преступлениях.

Думает об Аттерсоне.

Цитата из Аттерсона: «Когда Дьявол слишком долго изнывал в темнице, наружу он вырывается с ревом»[69]. У Джекила такое ощущение, будто из лоскутков синевы между облаками, виднеющихся за разбитым окном, из звуков, запахов, температуры снаружи сгущается что-то, надвигается. То, что он старается к себе не подпускать.

А затем – самозабвение; какой-то голос нашептывает снова и снова: «Свобода, свобода, свобода!»

Сцена, виденная Джекилом лично. Дело было так. Поздним летним вечером по Риверсайд-драйв идет пожилой мужчина с белоснежными волосами; наверное, еврей-беженец из Германии, ученый, преподает в Колумбийском университете; навстречу ему идет другой мужчина, молодой, низенький, в черной кожаной куртке. Когда они сближаются, старик кивает с величавой, старомодной учтивостью и останавливается. По-видимому, он спрашивает дорогу – указывает на что-то рукой. Лицо у него благодушное, красивое. Низенький юнец стоит лицом к нему, постукивая пальцами по гитаре в своих руках. Ничего не отвечает. Затем, словно пропеллер старинного самолета, мало-помалу начинает вибрировать от ярости, топая ногами в грязных сапогах, размахивая гитарой. Старик пятится скорее брезгливо, чем испуганно или удивленно. Он наверняка слыхал, что по улицам рыщут полоумные, но, возможно, рассчитывал, что никогда их не повстречает. Старик пятится еще на шаг. Низенький юнец бьет его гитарой, валит на тротуар. Град ударов обрушивается на голову, грудь и ноги жертвы. Старик стонет, один или два раза корчится, застывает. Низенький юнец продолжает, гнусаво мурлыча песню, топтать и калечить безропотное тело.

Наблюдая из подворотни неподалеку, Джекил чувствует, что та же песня вертится и у него на языке. «Ну и что, подумаешь!» – нашептывает какой-то голос. Джекилу, столько раз видевшему, как люди умирают в нищете и полном небрежении, видевшему и всякий раз неустанно находившему в своем сердце милосердие и негодование, ему, кто спас столько жизней, залатал и полностью исцелил не счесть сколько тел, наверняка простительно один-единственный раз наблюдать со стороны, не сжалившись, не вступившись, не ограничивая себя только благородными чувствами, наблюдать, словно это лишь снится. Кто ломал кости тому старику? Если Хайд, его необходимо остановить.

Джекил изыскивает в себе энергию, чтобы вынести собственные поступки. Мысленно принимается составлять новое завещание, которое завтра утром продиктует Лэньону. Теперь идея насчет помощи Хайда испаряется как призрак. Джекил осознает, что он совершенно один в мире чудовищ, а битва добрых волшебников со злыми – отвлекающий маневр или вообще иллюзия. Он должен атаковать их главаря, верховного волшебника, того, кто стоит выше добра и зла, того, кто задурил ему голову и вверг в искушение. Пусть Аттерсон передаст ему всю свою энергию, по любым каналам, которые сейчас открыты. На этот раз Джекил ее обратно не отдаст.

Пока в Ойстер-Бей Аттерсон перекатывается с боку на бок в постели, наблюдая, как Пул чистит ковер, а в Платсберге Хайд снова сидит на корточках у велосипеда, там же в Платсберге Джекил надевает дождевик. Хайд снова вскидывает голову. И воет истошно:

– Погоди! Я передумал!

Джекил, сосредоточившись на определенных – то ли реальных, то ли нет – ощущениях в грудной клетке, думая о синем свете, который Аттерсон то ли испускает, то ли нет в этот самый миг, – чувствует укол тревоги.

– Что-что?

– А может, ты прав? Ну ты вчера говорил, – в голосе Хайда сквозит какая-то странная, отталкивающая инсинуация, – что лучше в город вернуться.

– А как же мать? – спрашивает в полном отчаянии Джекил.

– Пусть сдохнет! – ликующе кричит Хайд. – Я еду с тобой!

Отплясывает вприсядку вокруг велосипеда что-то похожее на казачок, поочередно выкидывая тощие ноги, вытянув левую руку вверх, а молотком – он в правой руке – колотя по щиткам велосипеда.

– Щас только починю, – Хайд что есть мочи бьет по заднему щитку, оставляя глубокую вмятину, – и сбегаю наверх, взять джинсы и свитер прозапас…

– Ты со мной не поедешь! – вопит Джекил.

– Слушай, кореш, – скалится Хайд, схватив исполинские пассатижи. Выдергивает из переднего колеса спицы, одну за другой. – Я и сам на поезд сяду, если захочу. Мы живем в свободной стране.

Джекил срывает с крючка черный плащ, подскакивает к Хайду, набрасывает плащ ему на голову, хватает с пола велосипедную цепь. Хайд вырывается, словно курица, а Джекил бьет его один раз, второй, третий, пытаясь (как оказалось, безуспешно) убить, и в тот же миг Аттерсон в своей спальне в Ойстер-Бей снимает трубку своего телефона с очень длинным проводом, чтобы вызвать полицию.

Аттерсон стоит у грифельной доски в Доме учения. Джекил сидит на краю своей койки в промозглой камере. Он провел в одиночке уже два месяца. Джекила упрятали в одиночку не из-за тяжести преступления (покушение на убийство), а потому что на второй неделе тюремного заключения он участвовал в забастовке заключенных, требовавших улучшить питание; забастовка переросла в бунт, двоим надзирателям, взятым в заложники, перерезали глотки. Джекил, считавший себя обязанным проявить солидарность с другими заключенными – они в большинстве своем чернокожие или пуэрториканцы и намного менее обласканы судьбой, – теперь обнаружил, что наказан суровей, чем остальные. Надзиратели обходятся с ним скверно, а заключенные, избравшие его своим представителем на переговорах с чиновником из Олбани, подозревают, что он был слишком неуступчив и тем сыграл на руку губернатору: мол, губернатор потому и решился отправить Национальную гвардию на штурм западного крыла тюрьмы; при штурме было застрелено тринадцать зеков, в том числе все главари бунта, за исключением Джекила.

Очень холодно, самый холодный январь за много лет. Джекил думает, что на дворе еще декабрь. Впрочем, будь то в январе или в декабре, ослабление нескончаемых холодов всё равно не прогнозируется. Тюрьма формально отапливается, не поспоришь; регулярно завозят уголь, накладывают лопатами в печи. Но тепло не доходит вниз, до Джекила и остальных одиночных камер. Больше всего Джекила тревожит то, что нос у него всё время холодный. И ступни тоже. Когда заключенных привозят в тюрьму, им выдают шлепанцы: из натуральной кожи, подивился Джекил, пусть даже поцарапанные, изношенные и на размер больше, чем надо. Но носки не разрешены. Джекил, когда-то фанатик фитнеса, теперь весит сто сорок фунтов и страшно ослаб. Если Аттерсон будет слишком энергично вышагивать по своему помосту, Джекил рухнет на пол.

Вот что говорит Аттерсон группе пылких молодых адептов в Доме учения:

– Помните о наших братьях и сестрах, которых мы потеряли.

Джекил, уверенный, что сегодня четырнадцатое декабря, вспоминает, что в прошлое воскресенье у его жены был день рождения.

Ричард Энфилд, двоюродный брат его жены, пришел на свидание к Джекилу, переведенному из одиночки в восточное крыло, где заключенных держат по двое. Джекилу (его правая стопа загипсована, потому что вчера он неудачно спрыгнул с верхних нар) сегодня дозволено принимать посетителей в камере, а не в длинном прямоугольном зале свиданий, разгороженном решеткой с пола до потолка.

– Зря ты пытался это сделать – глупая затея, – говорит Энфилд, пытаясь взять легкомысленный тон.

Вначале Джекилу кажется, что Энфилд называет глупой затеей несчастный случай, в результате которого он порвал в клочья ахиллесово сухожилие и сломал пяточную кость, но он тут же догадывается, что Энфилд подразумевает попытку убить Хайда. Джекил не обижается. Он уже согрет любовью – после полудня приходила жена, принесла коробку шоколадных конфет и жареную курицу в желе. Конфетами пришлось поделиться с сокамерником – наркодилером, который во время бунта перерезал глотку надзирателю, но, к счастью, сокамерник брезгливо отворотил нос от курицы, и Джекилу удалось полакомиться ею в одиночку. Джекил уже слегка набрал вес (до ста пятидесяти фунтов), камера более или менее отапливается, но Энфилд находит, что Джекил выглядит кошмарно.

Джекил воображает, что закован в наручники и цепь тянется от его запястья к дверной ручке спальни Аттерсона. Дернув обеими руками, он может открыть дверь Аттерсона – главное, не стукнуть распахнутой дверью по голове Пула, спящего четырнадцатилетнего прислужника, – и всё-таки увидеть, какие именно непристойности творятся в той комнате глухой ночью.

– Тебе что-нибудь принести? – спрашивает Энфилд.

– Буду благодарен, – говорит Джекил. – Ты можешь принести мне весть о смерти одного человека.

Энфилд с жалостью и отвращением отворачивается, просит надзирателя отпереть дверь камеры.

– Прикрой ее за собой получше, – говорит Джекил. – Сквозит.

Сокамерник, сосланный на верхние нары, вжимает в подушку измазанные шоколадом губы и злобно кряхтит. Аттерсон, прилегший отдохнуть после обеда, перекатывается на другой бок на широченной загаженной постели и кричит Пулу:

– Принеси свежего кофе!

Ему пора встать и вернуться к своим ученикам в Дом учения, прочесть еще одну лекцию о внутренней дисциплине и пользе здравого эгоизма. Джекил смотрит, как захлопывается дверь.

В конце концов не кто иной, как дряхлый старец Лэньон, приносит Джекилу новость, которой он ждал. Хайд покончил с собой: повесился в подвале своего дома.

С визита Энфилда миновало две недели, и, казалось бы, Джекил уже смог бы принять Лэньона в зале свиданий, но сегодня утром он споткнулся о собственный костыль, ковыляя от койки к параше, и сломал левую лодыжку. Тюремный врач только что ушел; новый гипс розоватого цвета пока не высох.

– Говорю как твой адвокат: не знаю, изменит ли это твои шансы выйти по УДО.

Он про мои ноги, думает Джекил. Нет, не про ноги.

Лэньон не умолкает.

– Покушение на убийство остается покушением на убийство, даже если вскоре после покушения намеченная жертва умрет по какой бы то ни было причине.

– Он оставил мне записку? – требовательно, осипшим голосом спрашивает Джекил.

Лэньон вручает Джекилу маленький конверт. Джекил надрывает конверт. Внутри разлинованный листок из школьной тетрадки с оттиском губной помады – огромным ртом. Лэньон пытается заглянуть через плечо Джекила, но Джекил успевает скомкать бумагу и запихнуть ее под гипс на правой ноге.

– Что он пишет? Возможно, это пригодится для набора документов, который я собираюсь подать в совет по УДО.

Джекил качает головой.

– А другие письма он оставил? – спрашивает холодно.

– Аттерсону.

– И что написал?

– Сознался в том, что именно он пытался сжечь Институт шестнадцатого октября.

– Выпендрежник несчастный, – говорит Джекил, утаивая разочарование.

– Заткнитесь вы там! Я заснуть не могу! – ворчит убийца на верхних нарах.

На миг воцаряется молчание, Джекил рассматривает свои красивые исхудалые руки.

– А что сказал на это Аттерсон?

– Ты же знаешь Аттерсона, – смеется Лэньон своим дребезжащим стариковским смехом. – Он говорит, что не имел бы ничего против, если б Хайду удалось задуманное. Говорит, каждый обладает свободой делать всё, что пожелает.

– А-а, свобода…

Джекил жует ванильную помадку, которую ему утром принесла жена. Уютно устроившись на нарах, пристраивает ноги, закованные до середины икр в гипс (на одной гипс просох, на другой пока нет), на выданную ему дополнительную подушку. Улыбается.

– Не говори со мной о свободе.

…Ломкие длинные волосы, каштановые с рыжеватыми бликами, какие-то ненатуральные с виду, волосы актрисы, всё такие же, как в день нашего знакомства, когда ей было двадцать три (а мне – девятнадцать), волосы, тогда слишком юные, чтобы нуждаться в краске, но теперь слишком пожилые, чтобы сохранить неизменный цвет; усталое изысканное тело с широкими запястьями, робкой грудью, массивными лопатками; кости таза похожи на крылья чайки; тело отсутствующее, тело, которое как-то не решаешься вообразить раздетым, и, возможно, поэтому она всегда одета самое малое с претензией, а часто с королевской пышностью; муж, одна штука, при темных фаллократических усах; неожиданно преуспевший владелец истсайдского ресторана под смутно предполагаемым покровительством мафии; муж, с коим Джулия разъехалась, а затем развелась в пору скачков эмоционального развития; двое льняноволосых детей, выглядящих так, словно они родились от совершенно других родителей, благополучно эвакуированы в озелененные школы-пансионы. Чтобы дышали свежим воздухом, говорит она.

Осень в Центральном парке несколько лет тому назад. Посиживаем под платаном; наши велосипеды лежат парочкой на боку; у Джулии свой (раньше она каталась регулярно), у меня – арендованный; она признается, что в последнее время ей всё как-то труднее найти время на действия: секцию айкидо, готовку, звонки детям, продолжение отношений с любовниками. Зато для размышлений, полное ощущение, времени вдоволь: часы, целые дни.

Для размышлений?

– О… – говорит она, глядя под ноги. – Ну-у, я могу поразмышлять, как связан вот этот лист, – указывает рукой, – вот с этим, – указывает на соседний, тоже пожелтелый, с обтрепанным кончиком, почти перпендикулярным хребту первого. – Почему они лежат здесь именно так? А не как-нибудь иначе?

Что ж, подыграю ей.

– Потому что так они упали с дерева.

– Но есть какая-то связь, закономерность.

Джулия, сестренка, бедная, неприкаянная богачка, ты обезумела. (Вопрос безумный; о таком не спрашивают.) Но этого я не говорю. Говорю:

– Ты напрасно задаешь себе вопросы, на которые сама не в состоянии ответить. – Она молчит. – Даже будь ты в состоянии ответить, ты всё равно не определишь, правильно ли ответила.

Смотри, Джулия. Слушай, Питер Пэн. Вместо листьев – это же безумие – возьми людей. Несомненно, сегодня с двух до пяти пополудни в конторском помещении без окон где-то на Нижнем Манхэттене восемьдесят четыре озлобленных ветерана Вьетнама стоят в очереди за пособием, а тем временем в логове хирурга на Парк-авеню сидят на креслах, обитых сиреневым кожзаменителем, семнадцать женщин, ждут, чтобы провериться на рак груди. Но нет смысла искать связь между этими двумя событиями.

Или всё-таки есть?

Джулия, только не спрашивай, о чем размышляю я. О других вещах. Например:

У всех в легких накопилось какое-то вязкое желто-коричневое вещество, это последствие неумеренного курения, а также истории. Чувство стеснения в груди, тошнота после каждого приема пищи.

Джулия, худощавая от природы, в последнее время умудрилась еще больше сбросить вес. На прошлой неделе сказала мне, что ей только от хлеба и кофе не бывает дурно. «О нет!» – простонала я (мы разговаривали по телефону). В тот же вечер зашла проинспектировать ее холодильник: попахивает, внутри голо. Я хотела было выбросить бледный гамбургер в пластиковой упаковке, завалявшийся в дальнем углу; Джулия не разрешила. Буркнула: «Теперь даже курятина стоит недешево».

Она заварила Nescafé, и мы уселись по-турецки на татами в гостиной; после рассказов о ее нынешнем любовнике, этом скоте, переключились на воззрения Леви-Стросса касательно герметизации истории. Я преданно защищала историю до последнего. Хотя Джулия не перестала носить изысканные восточные одеяния и баловать свои легкие сигаретами Balkan Sobranies, у ее отказа от еды есть еще одна причина – скаредность зашкаливает.

Рассмотрим каждый слой боли отдельно. Да, Джулия вообще не желает никуда выходить, но теперь многим неохота покидать свои квартиры – такое уж у них настроение.

Этот город – не джунгли, не Луна и не «Гранд-отель». Дальним планом – космический подтек грязи, конгломерат кровоточащих энергий. Крупным планом – вполне удобочитаемая печатная плата, лабиринт звериных в обоих смыслах следов, превращенных в транзисторы, электронный реестр голосов с астматической хрипотцой. Лишь у некоторых жителей есть право на усиление своих голосов до уровня слышимости.

Чернокожая женщина лет пятидесяти пяти в матерчатом плаще коричневого цвета, чуть темнее коричневого бумажного пакета в ее руках, садится в такси, вздыхая.

– Угол Сто сорок третьей и Сент-Николас. – Пауза. – Идет?

Когда бессловесный лохматый молодой таксист включает счетчик, она пристраивает пакет меж распухших коленей и начинает плакать. Ее плач доносится до Исава сквозь исцарапанную пластиковую перегородку.

Чем больше людей, тем больше голосов, от которых сознательно отключаешься.

Вполне возможно, эта чернокожая женщина – Дорис, домработница Джулии (по понедельникам с утра); лет десять тому назад, когда она выбежала купить на Сент-Николас-авеню полдюжины банок пива и макаронный салат, оба ее малыша погибли при пожаре, частично уничтожившем их двухкомнатную квартиру. Но если это действительно Дорис, она не задается вопросом, почему они обгорели на столько-то процентов, а не больше, и почему два тельца лежали рядом перед телевизором именно под таким углом. А если это Дорис, сегодня определенно не понедельник, не день «миз Джулии», потому что в коричневом пакете лежит ношеная одежда, подаренная хозяйкой семикомнатной квартиры, где Дорис только что прибралась, а Джулия свою одежду никогда не выбрасывает и никому не отдает.

Столько трудностей с покупкой одежды. После случая на Пасху, когда на ярусе бутиков на третьем этаже «Блумингдейла» подложили бомбу, покупателей в крупных универмагах стали досматривать при входе. Нервозный город!

Если эта женщина не Дорис, не Дорис Джулии, то, возможно, перед нами Дорис Вторая, чья дочь (степень бакалавра искусств, Хантер-колледж, выпуск 1965 года) заколдована и теперь ■■■■■ ■ ■■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■, ■■, ■■■■■■, ■■■■■ – ■■ ■■■■ ■■■■■■■■, ■ ■■ ■■■■, – ■ ■■■■■■: ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■, ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■; ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■■■■, ■■■■■■■■■■-■■■■■■■■■■■, ■■■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■ «■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■»; ■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■. Дорис Вторая, тоже домработница, не получает весточек от дочери уже семь лет – пленение библейского размаха, а служит пленница помрежем в «Тотальном черном театральном институте Роберты Джорелл», бухгалтершей фирмы «Джорелл-недвижимость» с объектами в Дакаре, Кап-Аитьене и Филадельфии; расшифровывает и перепечатывает материалы для двухтомника переписки Р. Дж. с Бертраном Расселом; а также, по первому зову, лично прислуживает женщине, к которой никто, даже муж, не осмеливается обращаться иначе как Мисс Джорелл.

Доставив Дорис, если это действительно Дорис, на угол Сто сорок третьей и Сент-Николас, таксист останавливается на светофоре на Сто тридцать первой, где его грабят, приставив к горлу нож, трое смуглых мальчишек (двоим из них по одиннадцать лет, старшему – двенадцать) и отбирают у него все деньги. Сверкая сигналом «В парк», таксист спешно возвращается в свой гараж на Западной Пятьдесят седьмой и снимает стресс, усевшись с косячком в углу за торговым автоматом «Кока-кола».

Однако если таксист высадил на углу Сто сорок третьей и Сент-Николас не Дорис, а Дорис Вторую, его не ограбили – наоборот, подвернулся пассажир, которому нужно на угол Сто семьдесят третьей и Вайс-авеню. Таксист соглашается. Но боится заблудиться, не найти дороги обратно. Город в корчах, неконтролируемый город! Несколько лет назад город бросил искать подрядчиков на вывоз мусора из Моррисании и Хантс-Пойнта, и с тех пор уличные псы почти неуловимо мутируют, превращаются в койотов.

Джулия моется слишком редко. Страдания воняют.

Несколько дней спустя чернокожая женщина средних лет с коричневым бумажным пакетом в руках выходит в Гринвич-Виллидж из метро и бросается к первой попавшейся белой женщине средних лет.

– Извините, мэм, вы не могли бы сказать, как пройти к Дамскому центру заключения? – Это Дорис Третья, чья единственная дочь, двадцати двух лет, досиживает третий по счету девяностодневный срок, за то что занималась… и так далее.

Мы знаем больше, чем можем применить на практике. Посмотрите, сколько всего в моей голове: ракеты и венецианские церкви, Дэвид Боуи и Дидро, ныок-мам и бигмак, солнечные очки и оргазмы. Сколько газет и журналов вы читаете? Для меня они – всё равно что для моих соседей леденцы, или «Кваалюд», или первичный крик[70]. За ежедневной дозой иду к желчному ветерану Бригады Линкольна[71], который держит табачную лавку на Сто десятой, а не к слепому киоскеру, хотя его деревянная будка на Бродвее ближе к моему дому.

И вместе с тем мы знаем не так уж много.

Повсюду вокруг меня насколько хватает глаз люди стараются быть ординарными. Это требует огромных усилий. Ординарность – а по расхожему мнению, она безопаснее – встречается намного реже, чем в прежние времена.

Вчера позвонила Джулия отчитаться в том, что часом раньше спустилась на первый этаж получить вещи из стирки. Я ее поздравила.

Люди стараются интересоваться чем-нибудь поверхностным. Невооруженные мужчины красят глаза, сверкают блестками, пританцовывают на ходу. Каждый практикует своеобразный морально-психологический кроссдрессинг.

Люди стараются жить так, чтобы ничто их не коробило, а если коробит, то не слишком поддаваться. Стараются гнать от себя страх.

Дочь Дорис Второй видела своими глазами, как Роберта Джорелл величаво, бестрепетно окунула кисти обеих рук в кипящее масло, достала несколько ошметков теста из кукурузной муки, слепила из них маленькую лепешку и на миг снова опустила лепешку – и руки тоже – в масло. Ни боли, ни рубцов. Она сама к этому готовилась двадцать часов, непрерывно барабаня и распевая, делая книксены и асинкопически аплодируя; солоноватую святую воду передавали из рук в руки в жестяной кружке, прихлебывали по очереди; а руки и ноги ей намазали кровью козла. После церемонии дочь Дорис Второй и еще четверо последователей, в том числе ее муж Генри, доставили Роберту Джорелл в номер-люкс гостиницы в Песьон-Виле. В этой поездке Генри не дозволялось поселиться на одном этаже с женой. Мисс Джорелл распорядилась не будить ее, что бы ни случилось, объявив, что следующие двадцать часов будет спать. Дочь Дорис Второй отстирала окровавленную хламиду Мисс Джей и, усевшись на плетеном табурете перед дверью спальни, стала дожидаться.

Я стараюсь уговорить Джулию выйти из дома и провести досуг со мной (миновало пятнадцать лет с нашей встречи) – посмотреть город. В разные дни и вечера я предлагала роллер-дерби в Бруклине, выставку собак, магазин игрушек Schwarz, Тибетский музей на Статен-Айленд, женский марш, новый бар знакомств, кино с полуночи до рассвета в Elgin, воскресный базар на рынке «Ла Маркета» (Парк-авеню), поэтический вечер, что угодно. Она неизменно отказывается. Однажды я затащила ее слушать «Пеллеаса и Мелизанду» на старую сцену Метрополитен-опера, но после первого акта нам пришлось уйти: Джулию пробрала дрожь, по ее словам, от скуки. Когда занавес поднялся и нам открылись декорации первой сцены – поляна посреди темной чащи, я довольно быстро осознала свою ошибку. «Ne me touchez pas! Ne me touchez pas!»[72] – стонет героиня, опасно свешиваясь в глубокий колодец. Вот ее первые слова. Сердобольный незнакомец и потенциальный спаситель, такой же заблудший, как она, шарахается, похотливо разглядывая длинные волосы героини; Джулия вздрагивает. Урок: не водить Мелизанду на «Пеллеаса и Мелизанду».

Выйдя из тюрьмы, дочь Дорис Третьей пытается бросить такую жизнь. Но ей это не по средствам: как же всё подорожало! От курятины, даже крылышек и желудков, до коромандельской ширмы[73], когда-то принадлежавшей одному из ведущих кутюрье 30-х годов ХХ века: на аукционе Parke-Bernet мать Лайла предлагает за нее восемнадцать тысяч долларов.

Люди экономят. Те, кто ест с удовольствием – а к этой категории относится большинство людей, но не Джулия, – уже не могут закупаться продуктами на неделю за час в каком-то одном супермаркете, а поневоле прочесывают десять магазинов чуть ли не весь день, а покупок набирается в общей сложности всего одна корзина. Они к тому же скитаются по городу.

Зажиточные вложились в карманные калькуляторы и теперь ищут им применение.

Те, кто, в отличие от дочери Дорис Второй, пока не порабощены, откликаются на рекламные объявления, размещаемые магами и целителями в газетах. «Надо ль ждать, когда на небе Бог поднесет тебе сладкий пирог?[74] Получить его можно на блюдечке в этом мире, преподобному Айку внимая в прямом эфире». Церковь Айка[75] находится не… повторяю, не… в Гарлеме. Новые церкви без зданий мигрируют с Запада на Восток: люди поклоняются дьяволу. На Пятьдесят третьей, чуть западнее Музея современного искусства, светловолосый мальчик со стрижкой шегги, похожий на Лайла, пытается заинтересовать меня Церковью процесса Страшного суда.

– Вы раньше слышали о Процессе? – Когда я киваю, он продолжает свою речь так, словно бы я покачала головой.

Если я задержусь поговорить с ним, то наверняка опоздаю на пресс-показ в полшестого, но я даю ему полтора бакса за журнал; и мальчик увязывается за мной, рассказывает о программе бесплатных завтраков для неимущих детей, организованной Процессом, пока я не упархиваю в карусельную дверь музея. Программы завтраков – ну и ну! Я-то думала, маленьких детей они едят.

Люди снимают на видеокамеру свои подвиги в постели, прослушивают свои же телефоны.

Мое ежедневное доброе дело 12 ноября: звоню Джулии после трехнедельного молчания.

– Привет, как поживаешь?

– Ужасно, – отвечает она со смехом.

Я тоже со смехом:

– Как и я. – Слегка привираю.

Мы еще немножко смеемся вместе; какой же гладкой, какой же теплой кажется телефонная трубка в моей руке.

– Хочешь, встретимся? – спрашиваю.

И слышу:

– Ты не могла бы зайти ко мне, как в прошлый раз? Мне сейчас противно выходить из квартиры.

Знаю, милая моя Джулия, давно знаю.

Я силюсь не упрекать Джулию за то, что она вышвырнула своих детей.

Давеча утром Лайл – ему уже девятнадцать – позвонил мне по таксофону с угла Бродвея и Девяносто шестой.

– Поднимайся, – говорю я, и он приносит мне только что написанный рассказ, первый за несколько лет.

Читаю. Не такой блестящий, как рассказы, которые Лайл опубликовал в одиннадцать лет; был он тогда бледным малорослым мальчуганом с голосом младенца, Моцартом Partisan Review; впрочем, тогда на его счету еще не было столько доз кислоты, временной утраты зрения, поездки с Rolling Stones в мегатур в качестве групи, двух госпитализаций по воле родителей, трех попыток самоубийства… всё это он успел еще до окончания десятого класса Бронксской средней физматшколы[76]. Лайл после моих уговоров обещает не сжигать рассказ.

Taki 183[77], Pain 145, Turok 137, Charmin 65, Think 160, Snake 128, Hondo II, Stay High 149, Cobra 151 и еще несколько их друзей шлют нахальные послания Симоне Вейль, той, что еврейско-американской принцессой[78] не была ни дня, нет. Она говорит им, что страдание нескончаемо. Ты так думаешь, отвечают они, потому что у тебя были мигрени. Они есть и у вас, язвит она. Просто вы о них не догадываетесь.

Также она говорит, что одиознее, чем «мы», может быть только «я», а они всё равно рисуют геральдические знаки своих имен на вагонах метро.

Отрадно делиться своими воспоминаниями. Всё, что вспоминается, – дорого, умилительно, трогательно, драгоценно. Прошлое, по крайней мере, безопасно, хотя в моменте мы этого не сознаем. А теперь сознаем. Потому что оно уже в прошлом; потому что мы выжили.

Дорис, Дорис Джулии, украсила свою гостиную фотокарточками, игрушками и одеждой обоих своих погибших детей, и у нее в гостях тебе каждый раз приходится посвятить первые полчаса их внимательному рассматриванию. Она, глядя сухими глазами, показывает тебе каждую вещь.

Холодный ветер, сам поеживаясь, накрывает город; температура снижается. Люди мерзнут. Но хотя бы смог сдуло. Я могу со своей крыши на Риверсайд-драйв, прищурившись, разглядеть на просторах Нью-Джерси гряду гор Рамапо.

Помогает слово «нет». Однажды захожу к Джулии домой за книгой, и тут звонит ее отец, психиатр. По негласному уговору, к телефону подхожу я; прикрыв трубку ладонью, шепчу: «Кембридж!» – а Джулия через всю комнату шепчет: «Скажи, что меня нет дома!» Он понимает, что я лгу. «Я же знаю, Джулия никогда никуда не выходит», – говорит он возмущенно. «Она бы вышла, – говорю я, – если б знала, что вы позвоните». Джулия проказливо улыбается – душераздирающей детской улыбкой – и надкусывает гранат, который я ей принесла.

Помогает умение пронести неизменные чувства через всю жизнь. На мероприятии на Бикмен-плейс (сбор пожертвований на кампанию альтернативного – от Новой демократической коалиции – кандидата в мэры) кокетничаю с престарелым журналистом из идишской газеты; ему не хочется говорить о квотах и бойкотах школ в Куинсе. Он рассказывает мне о своем детстве в штетле в десяти милях от Варшавы. («Вы, конечно, никогда не слышали о штетлах. Вы слишком молоды. Это такие деревни, где жили евреи».) Он был неразлучен с другим маленьким мальчиком. «Я жить без него не мог. Он был для меня важнее моих братьев. Но знаете что: он мне совсем не нравился. Я его ненавидел. Когда мы играли вместе – как же он меня бесил, каждый раз! Иногда мы били друг друга палками». А потом рассказывает, как недели две назад в редакцию Forward[79] пришел старик в обносках, с розовыми одеревенелыми ушами, спросил, где его найти, подошел к его рабочему столу, постоял, сказал: «Вальтер Абрамсон, ты знаешь, кто я?» Рассказывает, как заглянул старику в глаза, всмотрелся в его голый череп, в его фигуру, похожую на бумажный пакет для покупок, и вдруг догадался. «Ты Исаак». А старик сказал: «Правильно».

– Пятьдесят лет спустя, представьте себе. Если честно, сам не знаю, как я его узнал, – говорит журналист. – Не по глазам. Но узнал.

– И что было дальше?

– Итак, мы упали друг другу в объятия. И я спросил о его родных, и он сказал, что их всех убили нацисты. А он спросил о моих родных, и я сказал, что их всех убили… И знаете что? На пятнадцатой минуте меня стало раздражать каждое его слово. Меня не заботило, что всю его родню убили. Меня не заботило, что он нищий старик. Я его возненавидел. – Журналиста затрясло от прилива жизненной энергии. – Мне хотелось его побить. Палкой.

Иногда помогает радикальное изменение своего отношения к жизни – всё равно что процедура, когда у тебя откачивают кровь и заменяют новой. Стать другим человеком. Но без волшебства. Не существует морально-психологического эквивалента операции, которая приносит счастье ■■■■■■■■■■■■■■.

Помогает чувство юмора. Я напрасно не разъяснила изначально, что Джулия – забавная, насмешливая, остроумная – умеет меня рассмешить. А то с моих слов выходит, будто она для меня всего лишь обуза.

Иногда помогает легкая паранойя. Хорошая сторона конспирологических теорий – их логичность. Когда выявляешь своих врагов, испытываешь большое облегчение, даже если для начала их приходится выдумывать. Например, Роберта Джорелл без тени юмора дала дочери Дорис Второй и другим штатным сотрудникам четкие инструкции, как противодействовать недругам ее финансируемого федеральной администрацией Южно-Филадельфийского центра «За возмещение ущерба черным», причем к недругам относятся белые банкиры, психиатры из Американской медицинской ассоциации, «Черные пантеры», полицейские, маоисты и ЦРУ, а к средствам и методам противодействия – порошки, сглаз и сверхъестественно гладкая галька, благословленная одной кубинкой, сантерой[80] из Майами-Бич. Джулия, однако, уверена, что врагов у нее вообще нет: к примеру, ее нынешний любовник опять отказывается бросить жену, но Джулия никак не возьмет в толк, что нелюбима. Но когда она спускается в вестибюль и выходит на улицу (всё реже и реже), ей представляется, что автомобили опасно непредсказуемы.

Помогают, со слов некоторых, перелеты. Дин и Ширли, родители Лайла, в прошлом году вывели деньги с фондового рынка и приобрели пай в кондоминиуме в Сарасоте, в штате Флорида, где Отцы города недавно, чтобы завлечь побольше туристов, проголосовали за демонтаж всех паркоматов, которые пятью годами ранее сами установили в центре. Родители Лайла не выясняли, сколько именно недель в году могут проводить в городе с родовой усадьбой братьев Ринглинг, но еще не бывало, чтобы недвижимость каждые десять лет не дорожала, согласны? И у этого чокнутого Супервикторинщика, их сына, там всегда, если он захочет, будет своя комната.

Помогает, когда не испытываешь ни малейшего чувства вины за свои предпочтения в сексе; правда, неясно, многим ли это действительно удается. Всё-таки отыскав дорогу из Хантс-Пойнта обратно, в хорошо освещенный мир прямоугольных кварталов, где рыщут более или менее знакомые хищники, таксист, который в начале нашего повествования отвез Дорис Вторую на угол Сто сорок третьей и Сент-Николас, берет нового пассажира – бледного белокурого мальчика со стрижкой шегги, тоже похожего на Лайла; тот залезает в машину и говорит:

– На Вест-стрит, к фурам, пожалуйста.

В последнее время моя сексуальная жизнь стала очень чистой. Не хочу, чтобы она походила на грязную порнушку. (Мне довелось с удовольствием смотреть много образцов грязной порнушки, и я не желаю, чтобы у меня так было в жизни.)

Давай полежим вместе, любовь моя, прильнув друг к другу.

Тем временем настоящий Лайл опять прогулял лекцию в четыре пополудни – сравнительное литературоведение, уровень двести третий («Де Сад и традиция анархизма»), и валяется перед телевизором в комнате отдыха в общежитии. С недавних пор он всё чаще смотрит телевизор, особенно сериалы типа «Тайная буря» и «Пока вращается планета». А еще стал посещать студенческие вечеринки, вместо того чтобы желчно отклонять добросердечные неуклюжие приглашения соседа по комнате. Хорошее правило: любая вечеринка удручает, если призадуматься. Но задумываться не обязательно.

Когда я танцую, я испытываю счастье.

Прикоснись ко мне.

Оттого, что читаешь «Последние письма из Сталинграда» и скорбишь по тем потерянным, слишком человеческим голосам среди самых дьявольских врагов. Никто не дьявол, если выслушать его в полной мере.

От ощущения, что все вокруг сошли с ума. Пример: и Лайл, и его родители. От ощущения, что голоса сумасшедших слышны всего отчетливее.

Оттого, что боишься.

Оттого, что знаешь: на следующей неделе Лайла представят Роберте Джорелл на изысканном приеме в Сохо в ее честь, после ее речи в Нью-Йоркском университете; знаешь, что он будет ею завербован, бросит университет; знаешь, что от него не будет никаких вестей следующие семь лет как минимум.

Оттого, что видишь, насколько все отчаялись. Дорис, Дорис Джулии, выселяют из квартиры. Повышенная арендная плата ей не по карману, но главное – она хочет остаться жить там, где погибли ее дети.

От известий, что на основе информации – которую по закону отныне обязаны записывать на магнитную пленку и неопределенно долго хранить банки, телефонная компания, авиакомпании и компании-эмитенты кредитных карт, – государство отныне сможет знать обо мне (по крайней мере о моих более или менее прилюдных действиях) больше, чем я сама. Если надо, я смогла бы перечислить почти все свои авиаперелеты; где-то в ящиках стола лежат корешки моих старых чековых книжек. Но я не помню, кому именно звонила четыре месяца назад в одиннадцать утра, и никогда не припомню. По-моему, не Джулии.

Оттого, что ловишь себя на ощущении: «Хватит, не хочу больше слышать о чужих страданиях».

Оттого, что тебе неясно, как воспользоваться силами и возможностями, которыми всё же обладаешь.

Однажды Джулия подпала под чары дамы, уверявшей, что знает, как ей помочь, – бывшей исследовательницы экстрасенсорики, а на тот момент специалиста по оккультизму североамериканских индейцев. Почти все новые знакомые Джулии, ошеломленные ее беззащитностью, пробуют прийти ей на выручку; свою роль тут играет и наслаждение ее красотой – единственное, что Джулия когда-либо дарила другим людям. Вышеупомянутая колдунья, Марта Вутен, белая уроженка Уэстчестера, держалась бодро, превосходно играла в теннис: ни дать ни взять учительница физкультуры; я снисходительно полагала, что она может принести Джулии пользу, пока в рамках программы избавления от демонов Марта не заставила Джулию встать на четвереньки и выть на полную луну. И тогда я снова спикировала в скудно меблированную жизнь Джулии и совершила старый добрый обряд контрэкзорцизма: разум! Самосохранение! Пессимизм интеллекта, оптимизм воли![81] И Марта Вутен исчезла, а точнее, совершила метаморфозу, перевоплотившись в одну из Злых Волшебниц Запада, обосновавшись в Биг-Суре под именем Леди Лямбды, главы единственной секты адептов Люцифера, где практикуют диафрагмальное дыхание и биоэнергетический анализ.

Правильно ли я сделала, что ее расколдовала?

Невозможность изменить свою жизнь. Дочь Дорис Третьей снова за решеткой.

Жизнь в дурном воздухе. Ощущение, что твоя жизнь безвоздушна. Ощущение, что земли под ногами нет: ничего нет, один лишь воздух.

Алеаторические. Монотонные. Как-то в понедельник таксист, доставив Дорис, Дорис Джулии, домой после уборки в квартире Джулии, останавливается на углу Сто одиннадцатой улицы и Второй авеню – ему машут трое четырнадцатилетних пуэрториканцев. Если они его не ограбят, то сядут в такси, попросят отвезти в безалкогольный бар в проулке около моста на Пятьдесят девятой и оставят щедрые чаевые.

Неважные. Рукописный плакат, наклеенный на уровне глаз на голой кирпичной стене муниципальной многоэтажки на углу Девяностой и Амстердам, умоляет: «Хватит убивать».

Раненый город!

Хотя все до одного правила более полнокровной жизни безосновательны, продолжать их формулировать – признак душевного здоровья.

Вот мощное консервативное правило, которое Гёте оставил потомкам при содействии Эккермана: «Всякое здоровое усилие направлено из внутреннего мира во внешний». Засунь это в свою гашишную трубку и выкури.

Но, допустим, мы скажем или предположим, что быть здоровыми нам не по силам. Тогда остается только один способ выйти в мир. Мы, пожалуй, обрадовались бы этому миру, если б летели в него в поисках убежища.

На самом деле этот мир – не один-единственный: теперь уже он не один. Как и этот город – на самом деле наслоение городов. Попробуй-ка нащупать под многочисленными слоями боли единую волю к наслаждению, которая пульсирует даже в жестокости улиц и постелей, тюрем и оперных театров.

Как говорит преподобный Айк: «Ты можешь стать счастливым прямо сейчас». По невероятному совпадению наступает день, когда Дорис, Дорис Вторую и Дорис Третью – а они между собой не знакомы – можно найти под одной крышей: у преподобного Айка, в его Объединенной церкви и Институте науки жизни, в три часа пополудни; все три пришли на воскресное целительно-благословительное собрание. Что до их перспектив на счастье, ни одна из трех Дорис не нашла обещания убедительными.

Джулия, ау… ау, кто-нибудь! Привет, как дела? Ужасно, да. Но ты это говоришь со смехом.

Некоторые из нас дрогнут, но некоторые поступят храбро. Чернокожая женщина средних лет в коричневом плаще, с коричневым чемоданом в руках выходит из банка и берет такси.

– Мне на Центральный автовокзал, пожалуйста.

Дорис Вторая садится на междугородний автобус до Филадельфии. Семь лет спустя она бросит вызов Роберте Джорелл и попытается вернуть себе дочь.

Некоторые из нас станут только малодушнее. Тем временем большинство из нас так и не узнает, что вообще происходит.

Давайте копаться в прошлом. Давайте восторгаться всем, чем только можем, всегда, когда только можем. Но нынче люди сочувствуют прошлому в лучшем случае скупо.

Если я надену в ресторан свой космический скафандр, наденешь ли ты свой? Мы будем похожи на Флэша Гордона и Дейл, наверное, но кому какое дело? Теперь все уверены: альянс можно заключить только с будущим.

Перспективы: будет всё то же самое, будет, как было. Как всегда. Но я не согласна.

Предположи, просто предположи, свинцовая ты душа, что попробуешь вести образцовую жизнь. Быть доброй, честной, добросердечной, справедливой. Кто ж тебя на это уполномочит?

И таким путем ты никогда не познаешь того, что всего томительнее хочется познать. Мудрость требует жизни, неординарной в ином смысле, а именно – извращенной. Чтобы побольше познать, тебе придется вызвать в своем воображении образы всех жизней, какие только есть, а затем вычеркнуть всё, что тебе не по вкусу. Мудрость требует немилосердности.

А как же те, кого я люблю? Вообще-то, я не считаю, что друзья без меня пропадут, но выжить на свете довольно непросто; а я, вероятно, без своих друзей не выживу.

Если мы не поможем друг другу, всеми покинутые, полоумные каменщики, позабывшие адрес здания, которое возводим…

– Такси! – Ловлю такси в среду под вечер, в час пик, прошу таксиста как можно быстрее доставить меня к дому Джулии.

Последнее время в ее голосе по телефону есть что-то такое… Но вот я пришла, а у нее, кажется, всё в порядке. Вчера она даже выходила из дома отдать в багетную мастерскую батик (изготовленный в прошлом году); будет готов через неделю. А когда я прошу одолжить мне старый номер феминистского журнала, обнаруженный мной под грудой старых газет на полу, Джулия три раза напоминает: «Верни поскорее». Обещаю зайти в следующий понедельник. Успокоенная этими приметами мелочности – так у Джулии часто проявляется воля к жизни, – собираюсь откланяться. Но тут она просит побыть еще несколько минут, а значит, обстановка изменилась; она хочет поговорить о печалях. Словно по щелчку, я, наподобие старой эстрадной артистки, отыгрываю свой номер, включаю обаяние секулярной части моего этноса. Вроде сработало. Джулия обещает, что постарается.

Часто покидаю город. Но всякий раз возвращаюсь.

Выудила у Лайла его рассказ, существующий, естественно, в единственном экземпляре, потому что знаю: хоть Лайл мне и обещал, если я верну ему рассказ, он его сожжет, как делает с пятнадцатилетнего возраста. Дала рассказ почитать знакомому журнальному редактору.

Убеждаю, вмешиваюсь. Проявляю нетерпение. Боже ж ты мой, жить – это не так уж трудно. Один из советов, которые я даю: не страдать от послезавтрашней боли.

Послушался человек моих советов или нет, сказанные слова чему-то учат меня, по крайней мере. Советы, которые я даю себе самой, довольно недурны.

Тогда, под вечер в среду, я сказала Джулии, что она поступила бы очень глупо, если б совершила самоубийство. Она со мной согласилась. Я думала, что говорю убедительно. Два дня спустя она снова вышла из дома и покончила с собой, продемонстрировав мне, что не считает зазорным поступить глупо.

А я бы сочла. Даже когда я объявляю друзьям, что собираюсь совершить какой-то глупый поступок, на самом деле я не считаю его глупым.

Я хочу спасти свою душу, этот робкий ветерок.

По ночам мне иногда снится, что я, ухватив Джулию за длинные волосы, оттаскиваю ее от края, когда она уже готовится прыгнуть в реку. Либо она снится мне уже в реке: я стою на крыше своего дома, лицом к Нью-Джерси; глянув вниз, замечаю, что она проплывает мимо, и тогда я спрыгиваю с крыши и, наполовину падая, наполовину пикируя по-птичьи, хватаю ее за волосы и вытаскиваю из воды.

Джулия, дорогая Джулия, ни в малейшей мере не предполагалось, что ты свесишься еще глубже в колодец, призывая всех, кто хочет тебе только хорошего: «Если не слабо, бегите ко мне, спасите меня, будьте добры». Предполагалось, что в худшем случае ты умрешь в теплой постели, безмолвно, окруженная виновниками, раззявами, которые тебя обожали, чтобы они всю оставшуюся жизнь корили себя за неудачу и держали на тебя обиду.

Не хочу думать о том, что Гудзон, по-королевски богатый на загрязнения, сделал с твоим телом, пока тебя искали.

Джулия, пластмассовое лицо в глянцевом гробу, как ты могла быть настолько старой, как на самом деле? Ты до сих пор та двадцатитрехлетняя девушка, которая под портиком Уиденерской библиотеки[82] завела со мной абсурдно педантичный разговор: такая худая, такая красиво претенциозная, такая наэлектризованная, такая же отсутствующая, такая юная по сравнению со мной, хотя я на четыре года моложе, уже настолько усталая, такая несносная, такая трогательная. Мне хочется тебя побить.

Как я кряхтела под бременем нашей дружбы! Но твоя смерть еще тяжелее.

Для меня загадка, почему ты пошла ко дну, меж тем как другие, столь же отсутствующие в собственной жизни, выкарабкиваются?

Скажи, что мы все спим. Хочется ли нам проснуться?

Справедливо ли будет, если я проснусь, а вы, большинство из вас – нет? «Справедливо!» – фыркаешь ты. При чем тут справедливость? Тут каждая душа – за себя. Но я не хочу просыпаться без тебя.

Ты – слезы вещей, а я – нет. Будешь меня оплакивать – тогда и я буду оплакивать тебя. Помоги мне, я не хочу сама себя оплакивать. Я не сдаюсь.

Сизиф – вот кто я. Цепляюсь за свой камень – приковывать меня необязательно. Посторонитесь! Я качу свой камень в гору, всё выше, всё выше, всё выше. И… мы с ним скатываемся вниз. Так я и знала. Смотрите, я снова встаю. Смотрите, я снова начинаю катить его в гору. Не пытайтесь меня отговорить. Ничто, ничто на свете не сможет оторвать меня от этого камня.

Сначала он просто похудел, ему слегка нездоровилось, так Макс рассказал Эллен, и к врачу, по словам Грега, он не пошел, потому что продолжал работать примерно в том же ритме, но вот курить бросил, подчеркнула Таня, наверное, всё-таки испугался, да просто, не отдавая себе отчета, хотел выздороветь или хоть чуть поправиться и, быть может, поднабрать килограммов несколько, заметил Орсон. Тане он признался: думал, на стенку полезу – так, кажется, говорят? – а, к своему удивлению, обнаружил, что без сигарет не страдает, и упивался тем, что впервые за много лет дышит легко, без боли. А врач-то у него хороший? – поинтересовался Стивен, потому что надо быть совсем чокнутым и не пройти осмотр, когда напряжение уже спало и он вернулся с конференции в Хельсинки, хоть к тому времени чувствовал себя лучше. И он пообещал Фрэнку, что пойдет, хотя и очень трусил, как он признался Джен, а кто бы на его месте не струсил, но, как ни странно, до сих пор, признался он Квентину, вообще не беспокоился, и только последние полгода во рту появился металлический привкус паники; всегда считал, что тяжелые болезни возникают только у других, обычное заблуждение, как он заметил Паоло, если тебе тридцать восемь и ты никогда серьезно не болел; ипохондрией он не страдал, подтвердила Джен. Конечно, делать вид, что ничего не происходит, не получалось, беспокоятся все, но до паники не доходило, ведь, как подчеркнул Макс Квентину, всё равно ничего не поделаешь, остается лишь ждать и надеяться, ждать и быть осмотрительнее, беречься и надеяться. И даже если болезнь обнаружили, не сдаваться, сейчас столько новых методик, которые обещают замедлить ее неумолимый ход, наука не стоит на месте. Все созванивались друг с другом несколько раз в неделю, чтобы обменяться новостями. Я никогда не висел столько времени на телефоне, посетовал Стивен Кейт, и хотя после двух-трех входящих звонков, перегруженных свежими новостями, я уже никакой, вместо того чтобы бросить трубку и передохнуть, набираю номер очередного приятеля или знакомого и передаю информацию. Мне кажется, я не смогу долго об этом думать, призналась Эллен, подозреваю, что на то есть причины, и к ужасному привыкаешь, беспокоишься, наверное, так чувствовали себя жители Лондона во время бомбежки. У меня, насколько я понимаю, нет причин тревожиться, хотя кто его знает, сказала Эйлин. Случай совершенно невероятный, буркнул Фрэнк. А вам не кажется, что ему не мешало бы записаться к врачу, настаивал Стивен. Послушайте, возразил Орсон, человека невозможно заставить о себе заботиться, в конце концов к чему сразу думать о худшем, может, он просто переутомился, в мире пропасть обычных болезней, жутчайших, чего вы зациклились на одной. А я только хочу удостовериться, ответил Стивен, что он понимает расклад, в отличие от большинства людей, которые не обращаются к врачам и не сдают анализы именно потому, что считают, будто ничего поделать нельзя. А можно ли что-нибудь поделать, – по словам Грега, так спросил он Таню, что я выгадаю, поговорив с врачом, если я болен на самом деле, – это и так скоро выяснится.

А попав в больницу, он, похоже, немного воспрянул духом, заметил Донни. Казался бодрее, чем в последние месяцы, сделала вывод Урсула, и плохая новость будто облегчила душу, по словам Айры, как совершенно неожиданный удар, согласно Квентину, но нельзя же ожидать, что он всем друзьям будет говорить одно и то же, ведь к Айре он относится не так, как к Квентину (это слова Квентина, он очень гордится их дружбой), и, возможно, он понимал, что Квентин переживет, увидев его рыдания, но Айра утверждал, что причина его разного поведения с каждым кроется не в этом, возможно, когда увидел Айру, он уже немного преодолел испуг, мобилизовал силы на борьбу за жизнь, но потом, когда пришел Квентин с цветами, его накрыла волна безнадежности, от цветов у него испортилось настроение, как Квентин сообщил Кейт, больничная палата была завалена цветами, букетик некуда втиснуть, – эк тебя заносит, улыбнулась Кейт, ты преувеличиваешь, кто ж не любит цветы. Ну а кого бы в данном случае не занесло, огрызнулся Квентин. Разве происходящее ты не считаешь преувеличением? Конечно считаю, спокойно ответила Кейт, я только поддразнила, не нарочно, так получилось. Я понимаю, со слезами на глазах сказал Квентин, а Кейт обняла его и добавила: что ж, сегодня вечером я не понесу ему цветов, чем бы таким его порадовать, и Квентин ответил, что, по словам Макса, больше всего он любит шоколад. А еще что, спросила Кейт: я имею в виду, такое же, как шоколад, но не шоколад. Лакричные конфеты, сморкаясь, буркнул Квентин. А кроме того? Кажется, теперь заносит тебя, улыбаясь ответил Квентин. Да, согласилась Кейт, итак, если я хочу принести ему кучу любимых сладостей, кроме шоколада и лакричных конфет, что бы такое взять еще. Мармеладное драже, вспомнил Квентин.

Паоло сказал, что он не хочет оставаться один, и в первую неделю пришло много посетителей, медсестра, родом с Ямайки, сообщила, что другие пациенты на этаже были бы рады лишнему цветочку. Теперь люди не боятся, как раньше, посещать таких больных, шепнула Кейт Эйлин, и в больнице их не изолируют, заметила Хильда, на двери палаты нет предупреждения, что можно заразиться, как несколько лет назад. У него палата на двоих, и, как он намекнул Орсону, старик за шторой (которому, ясное дело, осталось недолго, прокомментировал Стивен) болен чем-то другим, так что, продолжила Кейт, тебе следует его навестить, он будет рад, он любит, когда к нему приходят, или ты боишься идти? И вовсе нет, возразила Эйлин, я просто не знаю, о чем говорить, буду себя неловко чувствовать, он, конечно, заметит, только испорчу ему настроение, а кому это нужно. Да не заметит он ничего, Кейт погладила руку Эйлин, всё не так, как ты вообразила, он людей не осуждает, не допытывается, почему пришли, просто радуется встречам с друзьями. Да я, в общем, не была ему другом, возразила Эйлин. Ты друг, ты ему всегда нравилась, не ты ли говорила, что с тобой он вспоминает Нору, я знаю, что ему нравлюсь, его даже тянет ко мне, но тебя он уважает. Однако, как считает Уэсли, Эйлин избегает встреч потому, что ей не удается побыть с ним наедине, они всегда в окружении других, а когда те уходят, их сменяют новые посетители, просто она давным-давно в него влюблена, и мне совершенно ясно, говорит Донни, что Эйлин горько сознавать: если бы у него и была подруга, с которой он бы спал не от случая к случаю, женщина, которую бы он по-настоящему любил… то это была бы точно не она, – боже мой, сказал Виктор, который знал его в те годы, да он безумно любил Нору, какая это была потрясающая пара, два угрюмых ангела.

Когда его друзья, те, которые приходили каждый день, остановили в коридоре его врача, самые осмысленные вопросы задавал Стивен, который не только следил за статьями, появляющимися несколько раз в неделю в Times (Грег признался, что перестал ее читать, просто больше не выдержал), но и за публикациями в медицинских журналах здесь, в Англии и во Франции; он общался с одним из известных парижских специалистов, который проводил широко разрекламированные исследования о болезни, но его врач сказала лишь, что пневмония не угрожает жизни, температура нормализуется, пациент, конечно, еще слаб, но хорошо реагирует на антибиотики, ему придется пройти полный курс лечения с капельницами в больнице, как минимум двадцать один день, прежде чем назначить ему новое лекарство, и она с оптимизмом считала, что его включат в группу, которая получит новый препарат. А когда Виктор засомневался: если он плохо ест (его уговаривают попробовать больничной еды, он всем рассказывает, что она невкусная, от нее во рту возникает странный металлический привкус), то друзьям, наверное, не стоит приносить ему шоколад, врач улыбнулась и сказала, что в данном случае большое значение имеет моральное состояние пациента, если от шоколада у него улучшается настроение, то вреда в этом нет, что обеспокоило Стивена, как он позже признался Донни, потому что им хотелось верить обещаниям и запретам современной медицины, а тут ободряющий немногословный седовласый специалист, которого часто цитируют в газетах, рассуждает, как замшелый сельский лекарь, доказывающий семье, что чай с медом или куриный бульон принесет пациенту не меньше пользы, чем пенициллин. По словам Макса, похоже, они просто делают вид, что его лечат, а сами в растерянности, или скорее, вмешался Ксавье, не знают, что им, черт возьми, делать, а правда, настоящая правда, заключается в том, повысила ставку Хильда, что на самом деле врачи оставили всякую надежду.

Ой, нет, заныл Льюис, я этого не переживу, погодите минутку, мне не верится, а вы точно знаете, я хотел сказать, уверены ли они, что сделали все анализы, дошло до того, что, когда звонит телефон, я сам боюсь поднять трубку, думаю, сейчас кто-нибудь сообщит о новом заболевшем. Разве Льюис действительно ничего не подозревал до вчерашнего дня, вспылил Роберт, в это трудно поверить, все об этом говорят, но невозможно представить, что ему никто не позвонил; и, вероятнее всего, Льюис на самом деле знал, но по какой-то причине притворялся, что не знает, потому что, как вспомнила Джен, разве не Льюис раззвонил несколько месяцев назад Грегу, и не только Грегу, о том, что наш друг плохо выглядит, худеет, и, встревожившись, настаивал, чтобы тот показался врачу, чтобы всё это не свалилось как снег на голову. Что ж, нынче все обо всех беспокоятся, заметила Бетси, так мы живем, так теперь и живем. И в конце концов, разве они не были близкими друзьями, разве не у Льюиса до сих пор хранятся ключи от его квартиры, сами знаете, ты, бывает, даже рассорившись, оставляешь другу ключи, в слабой надежде на то, что как-нибудь поздней ночью он ввалится к тебе пьяный или под кайфом, хотя нет, в основном потому, что разумно раздать несколько связок ключей друзьям в разных концах города, особенно если живешь один, на верхотуре бывшего офисного здания, где, чего бы оно о себе ни мнило, никогда не появится швейцар или живущая там же консьержка, к которым поздно ночью можно обратиться за ключами, если обнаружишь, что потерял свои или случайно захлопнешь дверь. А у кого еще есть ключи, спросила Таня, и тут я подумала, что кто-нибудь мог бы зайти завтра к нему в квартиру перед походом в больницу и принести какие-нибудь дорогие ему вещицы, кстати, позавчера, по словам Айры, он жаловался на то, как безотрадна больничная палата и каково быть узником в мотеле, после чего все стали вспоминать забавные случаи про мотели, а от рассказа Урсулы про Luxury Budget Inn в Скенектади вокруг его кровати раздался взрыв хохота, а сам он молча, лихорадочно блестящими глазами наблюдал за всеми, жадно жуя чертов шоколад, как вспомнил Виктор. А Джен, которой ключи Льюиса позволили совершить экскурсию по холостяцкой берлоге с прицелом принести какой-нибудь предмет утешения, чтобы оживить больничную палату, не обнаружила на стене над его кроватью византийской иконы, и все призадумались, пока Орсон не припомнил, что он как-то подробно рассказывал, не особо расстроившись (тут Грег не согласился), что ее украл парень, от которого он недавно избавился, тот прихватил еще четыре лаковые шкатулки, расписанные в японской технике маки-э, как будто их так же просто продать на улице, как телевизор или стереопроигрыватель. Но он всегда был очень щедрым, подтвердила Кейт, и хотя любил красивые вещицы, никогда к ним по-настоящему не привязывался, к вещам, да, согласился Орсон, что для коллекционера необычно, заметил Фрэнк, а когда Кейт содрогнулась и на глазах у нее появились слезы, Орсон озабоченно спросил, не сказал ли он чего лишнего, она объяснила, что они начали говорить о нем в прошедшем времени: каким он был, что им в нем нравилось, словно его уже нет, словно он остался в прошлом.

Наверное, он устал от стольких посетителей, заметил Виктор, который, как ехидно упомянула Эллен, сам наведался всего раз-другой и, вероятно, подыскивал причину, чтобы появляться как можно реже, но, по словам Урсулы, больной, несомненно, пал духом, и, хотя от врачей никаких обескураживающих новостей не поступало, теперь он предпочитает одиночество. Он рассказал Донни, что впервые в жизни завел дневник, так ему захотелось запечатлеть свою реакцию на этот удивительный поворот событий, хоть чем-то ответить на заботу врачей, которые каждое утро совещаются у его постели, и даже неважно, о чем он пишет, всё сводится, как иронично заметил он Квентину, к почти банальному ужасу, удивлению тем, что это происходит именно с ним, да еще к обычному сожалению о прошлой жизни, о его простительном легкомыслии, приведшем к решению жить лучше, вникать глубже, больше времени уделять работе и друзьям и не обращать внимания на то, что о нем думают люди, мысленно он наставлял себя, что в подобной ситуации его желание жить значит больше, чем всё прочее, и если он на самом деле хочет жить, верит в жизнь и любит себя (сгинь, проклятый Танат!), он будет жить, пусть как исключение; однако смысл, как размышлял Квентин, беседуя по телефону с Кейт, не в этом, смысл в том, что, ведя дневник, он копил материал, который потом собирался перечитать, хитро застолбив себе место в будущем, где дневник станет реликвией, хотя он, может, и не станет перечитывать записки, если решит оставить суровое испытание позади, но дневник будет там, в ящике его великолепного письменного стола в стиле Мажореля, и он уже сможет, как заявил Квентину в один солнечный день, сидя в кровати с пятном от шоколада в уголке губ, расплывшихся в душераздирающую улыбку, представить себя в пентхаусе, в прозрачные окна которого, а не в мутное окошко палаты, светит октябрьское солнце, а трогательные дневниковые записи надежно хранятся в ящике.

Какое значение имеют побочные эффекты, возразил Стивен Максу, не понимаю, чего ты так о них беспокоишься, любые сильные препараты неизбежно дают серьезные побочные эффекты; ты хочешь сказать, что иначе лечение не подействует, вставила Хильда, и в любом случае, упрямо продолжил Стивен, побочные эффекты предполагаются, но это вовсе не значит, что они непременно возникнут: все сразу, поочередно или по отдельности. Это просто список возможных неприятностей, врачи хотят обезопасить себя и описывают худший вариант, однако это не то, что происходит конкретно с ним или с другими людьми, вмешалась Таня, худший прогноз, катастрофа, которую никто не предполагал, слишком жестока, а разве всё вокруг нельзя считать побочным эффектом, язвительно заметил Айра, даже нас, но мы ведь не вредный побочный эффект, возразил Фрэнк, ему нравится компания друзей, да мы помогаем не только ему, но и друг другу; ведь его болезнь связывает нас одной веревочкой, размышлял Ксавье, и какими бы завистливыми или обидчивыми мы ни были в прошлом, когда случается что-то подобное (небо падает, небо падает!), ты сознаешь то, что по-настоящему важно. Согласен, Цыпленок Цыпа, признал он. А не кажется ли тебе, заметил Квентин Максу, что наши старания к нему приблизиться, выкроить время на ежедневные посещения – это своеобразный способ бесповоротно утвердиться в том, что мы здоровы, не больны и болеть не будем, словно случившееся с ним с нами произойти не может, хотя вполне вероятно, что в скором времени и мы окажемся в том же положении, он и сам, наверное, это чувствовал, когда с нашей компанией навещал весной Зака (ты ведь не знал Зака?). И, как вспомнила вдова Зака Кларисса, он приходил не часто, говорил, что ненавидит больницы, что от его визитов Заку нет никакой пользы и Зак по лицу догадается о его смятении. Ах, вот он какой, удивилась Эйлин. Трус. Как и я.

А когда его выписали из больницы, и Квентин вызвался переехать и помочь готовить еду, отвечать на телефонные звонки, сообщать новости его матери в Миссисипи, а в основном удерживать, чтобы она не прилетела в Нью-Йорк, не обрушила свое горе на сына и не нарушила привычный распорядок назойливым участием; он работал час-другой в кабинете в те дни, когда не настаивал на выходе в свет пообедать или посмотреть фильм, отчего сильно уставал. Он оптимистично относился к жизни, так полагала Кейт, отличался хорошим аппетитом и заметил, по словам Орсона, что полностью согласен со Стивеном: необходимо всегда быть в форме, по натуре он был борцом, иначе бы не стал бы тем, кем стал; готовился ли он к большой битве, задал риторический вопрос Стивен (как Макс передал Донни), и он ответил: еще бы, и Стивен добавил: всё могло быть намного хуже, если б ты заболел года два назад, но сейчас столько ученых работают над лекарством, и американцы, и французы, и все жаждут в скором времени получить Нобелевскую премию, так что тебе следует продержаться еще годик или два, а потом найдется хорошее средство, действенное. Да, согласился он со Стивеном, я удачно зашел. Бетси, которая то садилась на десятидневную макробиотическую диету, то бросала ее, притащила японского специалиста и хотела, чтобы тот его осмотрел, но у него, слава богу, хватило ума отказаться, как передал Донни, однако он согласился проконсультироваться у эксперта по визуализации, которого предложил Виктор, хотя что там можно визуализировать, усомнилась Хильда, ведь цель терапии заключается в том, чтобы представить болезнь как нечто отдельное, с четкими границами, контурами, здесь, а не там, нечто ограниченное, находящееся в организме, но от чего можно избавиться, но не тогда, как сказал Макс, когда эта болезнь охватывает или охватит организм целиком. Но, слава богу, заметил Грег, что он не перешел на макробиотику, толстушке Бетси оно повредить не могло, а ему, худому от природы да еще курильщику, годами поглощавшему другую химию, подавляющую аппетит, ничего хорошего не дало бы, да теперь и не время, подчеркнул Стивен, чтобы исправлять ошибки и очищать организм от химических добавок и других токсинов, которыми мы все беспечно, или не так уж беспечно, наслаждались, потому что были здоровы, здоровы донельзя; до поры до времени, буркнул Айра. Я бы порадовалась, если б он ел мясо с картошкой, мечтательно протянула Урсула. И спагетти с соусом из моллюсков, добавил Грег. И богатые холестерином омлеты с копченой моцареллой, предложила Ивонн, прилетевшая на выходные из Лондона, чтобы его повидать. Шоколадный торт, заключил Фрэнк. Или какой-нибудь другой, возразила Урсула, шоколаду он и так ест много.

А когда, не сразу, но всего через три недели, его приняли в программу испытаний нового препарата, что потребовало значительных усилий и переговоров с врачами, как заметил Донни, он стал меньше говорить о болезни, что, по мнению Кейт, казалось хорошим признаком, видимо, не ощущал себя жертвой или не болел, а, скорее, жил с заболеванием (так, кажется, говорят), это более мягкая формулировка, по словам Джен, вид гостеприимства, временное совместное проживание с намеком, что оно когда-то закончится, только вот как закончится, многозначительно добавила Хильда, и когда ты начинаешь произносить «гостеприимство», Джен, мне уже слышится «госпитализация». И с самого начала, подчеркнул Стивен, по крайней мере с того момента, когда его, наконец, убедили позвонить врачу, обнадеживало то, что он не боялся произносить название болезни часто и легко, как будто это просто еще одно слово вроде: «мальчик», «галерея», «сигарета» или «дело», как в сочетании «обычное дело», вставил Паоло, потому что, продолжил Стивен, когда произносят название, значит, человек мыслит здраво, признает, кто он по сути: смертный, уязвимый, без привилегий и исключений, и это значит, что человек по-настоящему готов бороться за свою жизнь. И мы тоже должны называть вещи своими именами, и почаще, добавила Таня, нам нельзя отставать от него в честности, когда добьешься честности перед самим собой, главное будет сделано и можно переходить к другому. Кто ж лучше нас ему поможет, отозвался Уэсли. В некотором смысле ему повезло, заметила Ивонн, которая уладила дела в нью-йоркском магазине и вечером возвращалась в Лондон, да уж, повезло, сказал Уэсли, никто от него не шарахается, продолжила Ивонн, никто не боится обнять или поцеловать, в Лондоне мы, как обычно, отстаем от вас на несколько лет, люди, которых я знаю, люди, которым вообще ничего не грозит, просто в ужасе, но я поражена, насколько вы все невозмутимы и рассудительны; это мы-то невозмутимы, удивился Квентин. Не могу умолчать, что он как-то признался, я в ужасе, ни читать не могу, ни думать, но обхожусь без истерик (а вы знаете, как он любит книги, заметил Грег; да, чтение у него на первом плане вместо телевизора, подтвердил Паоло). А вот я на грани истерики, признался Льюис. Но ты ведь можешь что-то для него сделать, и это замечательно, как бы мне хотелось задержаться, ответила Ивонн, это так прекрасно, не могу отделаться от мысли, что эта утопия дружбы, которой вы его окружили (грустная утопия, уточнила Кейт), затмила болезнь, заключила Ивонн. Да, вам не кажется, что здесь мы относимся более непринужденно к нему, к болезни, спросила Таня, потому что воображаемая болезнь пугает больше, чем реальный больной, которого мы все любим, каждый по-своему, сейчас для меня с болезни спала завеса таинственности, сказала Джен, я не пугаюсь, как вначале, еще до того, как он заболел, когда только появились слухи о знакомых, которых, с тех пор как они заболели, я больше не видела. Но ты знаешь, что не заразишься, напомнил Квентин, на что Эллен ответила: что, по ее мнению, дело не в этом, да и неверно, если разобраться, мой гинеколог утверждает, что рискуют все, кто имеет половые отношения, сексуальность – это цепочка, связывающая нас со многими людьми, нам неизвестными, а теперь великая цепь бытия стала смертельной. Для тебя это не столь актуально, как для меня, Льюиса, Фрэнка, Паоло или Макса, заявил Квентин, мне всё страшнее, и на то есть все основания. Я меньше всего размышляю, рискую или нет, сказала Хильда, раньше я боялась встречи с заболевшим, боялась того, чтó увижу, но, придя в больницу, почувствовала такое облегчение. Страх пропал и больше не вернется, для меня наш больной такой же, как и я. Такой же, согласился Квентин.

О тех, кто его чаще посещает, заметил Льюис, он говорит больше, так это же вполне естественно, кивнула Бетси, я думаю, он ведет счет визитам. И среди тех, которые приходят или звонят каждый день, кружка особо приближенных, набравших больше очков, идет дальнейшее соревнование, которое действует на нервы, как призналась Бетси подруге Джен; какая-то пошлая гонка за место у постели смертельно больного, и хотя все мы стали образцами добродетели из-за преданности (говори за себя, перебила Джен) до такой степени, что каждый день или через день выкраиваем время для посещения, хотя некоторые уже не выдерживают гонки, как заметил Ксавье, разве мы при этом не приобретаем столько же, сколько и он. Не знаю, засомневалась Джен. Нам так хочется уловить хоть малейший знак того, что он нам особенно рад, каждый тянется к латунному кольцу, чтобы достучаться до его расположения, хочет оказаться любимчиком, по-настоящему родным и близким, это неизбежно для тех, у кого нет супруга и детей или постоянного любовника, иерархии, которой никто не осмелится нарушить, продолжила Бетси, так что мы семья, которую он, сам того не желая, создал вокруг себя, семья без официальных титулов и рангов («мы, мы», фыркнул Квентин). И это совершенно ясно, хотя некоторые из нас, Льюис и Квентин, Таня и Паоло, среди других, его бывшие любовники, и все мы больше или меньше, чем просто друзья, кого же из нас он предпочитает, поинтересовался Виктор (ага, уже «нас», разозлился Квентин), иногда, мне кажется, ему больше хотелось бы встретиться с Эйлин, которая была у него всего три раза, два – в больнице и один – дома, чем с тобой или со мной; но, как говорит Таня, сначала он расстроился, что Эйлин не пришла, теперь он на нее сердится, правда, по словам Ксавье, на самом деле он не обиделся, просто покорно воспринял ее отсутствие как заслуженное. Однако он рад, когда вокруг него люди, заметил Льюис; без компании, если ему верить, его клонит в сон, он засыпает, а когда кто-то приходит, поднимает голову (добавил Квентин), главное, чтобы он не чувствовал одиночества. Но есть один человек, который здесь не объявлялся, подхватил Виктор, ей он наверняка обрадовался бы больше, чем многим из нас; но она вовсе не исчезла, даже после того, как они разошлись, он точно знает, где она теперь живет, сообщила Кейт, он рассказал мне, что звонил ей в прошлое Рождество, и она ответила, рада тебя слышать и поздравляю с Рождеством, и он расстроился, добавил Орсон, разозлился и говорил неуважительно, возразила Эллен (а чего вы от нее ждете, удивился Уэсли, она перегорела), но Кейт предположила: что, если он позвонил Норе, страдая от бессонницы, ночью, какая там разница во времени, а Квентин не согласился: не думаю, просто не хотел, чтобы она знала.

А когда он почувствовал себя лучше и набрал килограммы, потерянные в больнице, хотя холодильник начал наполняться пророщенными зернами пшеницы, грейпфрутами и обезжиренным молоком (надо же, забеспокоился насчет холестерина, посетовал Стивен), и сказал Квентину, что теперь и сам справится, и справлялся, он начал спрашивать у каждого, кто приходил, как он выглядит, и все отвечали: великолепно, намного лучше, чем несколько недель назад, это не совпадало с тем, что все говорили ему тогда; но узнать, как он выглядел раньше, становилось всё труднее, чтобы ответить честно. Между собой они хотели быть честными, ради самой честности и (как считал Донни) чтобы подготовиться к худшему, ведь так он выглядел уже давно, по крайней мере казалось, очень давно, словно он всегда был таким. А как он на самом деле выглядел раньше, но прошло всего несколько месяцев, и эти слова: бледный, слабый, в чем душа держится – не всегда ли они ему подходили? Как-то в четверг Эллен встретила Льюиса у входа в здание, и пока они поднимались на лифте, спросила, а как он себя чувствует на самом деле? Ну ты что, сама не видишь, саркастически ответил Льюис, хорошо, он абсолютно здоров, и Эллен поняла, что, конечно же, Льюис вовсе не считает, что их друг абсолютно здоров, просто ему не хуже, чем было раньше, это правда, но… что это за манера говорить так жестоко. Не вижу ничего обидного, ответил Квентин, но я понимаю, что ты имеешь в виду, я вспоминаю, как однажды беседовал с Фрэнком, тем, который пошел работать волонтером на пять часов в неделю в управление Кризисным центром (знаю, кивнула Эллен), и Фрэнк говорил о парне, которому год назад поставили диагноз, и далее о том, как тот по телефону доверия жаловался Фрэнку о безразличном отношении какого-то врача и сильно возмущался, а Фрэнк успокаивал, что расстраиваться нет причин, подразумевая, что он, Фрэнк, не вел бы себя так неразумно, а я не удержался и, едва скрывая презрение, ответил: но Фрэнк, Фрэнк, у него есть причины расстраиваться, он умирает, а Фрэнк лишь всплеснул руками: ой, об этом я думать не люблю.

Всё это происходило, пока он был еще дома, восстанавливал силы, проходил еженедельные процедуры, жаловался, что не может подолгу работать, но, по словам Квентина, почти всё время был на ногах и несколько дней в неделю появлялся на работе, когда вдруг пришли плохие вести о дальних знакомых, один жил в Хьюстоне, другой в Париже, Квентин перехватил эти сообщения, утверждая, что они его расстроят, но Стивен возразил: лучше не лгать, пусть знает правду; именно его честность была одной из первых побед, говорил прямо, даже принимался шутить о болезни, но Эллен считала, что нет ничего хорошего в том, чтобы напоминать ему о «конце света», заболевших слишком много, печальная судьба становится всеобщей, смерть кажется естественной и может отбить всякое желание бороться за жизнь. Ох, вздохнула Хильда, которая лично не была знакома ни с тем, из Хьюстона, ни с другим, из Парижа, но знала, что парижанин был пианистом, играл чешскую и польскую музыку ХХ века, у меня есть записи, очень ценный музыкант, и когда Кейт на нее уставилась, продолжила, защищаясь: понятно, что каждая жизнь равно священна, но есть еще одна мысль, все эти ценные люди, которые не доживают до восьмидесяти, как сейчас, они незаменимы, и это огромная потеря для культуры. Но сегодняшнее положение не может длиться вечно, возразил Уэсли, это невозможно, они обязательно найдут средство («они, они», пробормотал Стивен), а вы никогда не задумывались, вступил Грег, что если некоторые люди не умирают, то есть даже если их удается спасти («их, их», пробормотала Кейт), они продолжают быть носителями вируса, а это значит, если у тебя есть совесть, то ты не станешь заниматься любовью свободно, как имел обыкновение раньше… необдуманно вставил Айра. Но это лучше, чем умереть, заметил Фрэнк. И в своих разговорах о будущем, когда он, по словам Квентина, позволял себе надеяться, он никогда не упоминал, что даже если он не умер, если ему посчастливилось оказаться среди первого поколения выживших, и верно, никогда, подтвердила Кейт, не упоминал, что с той историей покончено и он до сих пор жив, но, как сказал Айра, он думал об этом: куда делись напускная смелость, безрассудство, он перестал доверять жизни, принимать ее как должное и относиться к ней по-самурайски, то есть думать, что готов легко и дерзко от нее отказаться. А Кейт, вздыхая, вспомнила, как два года назад они, по ее предложению, перепихнулись на банкетке, покрытой серой ковровой дорожкой, на верхнем этаже The Prophet, куда поднялись перекурить перед следующим выходом на танцпол, и как она нерешительно спросила, потому что глупо просить короля разврата, скажем так, не слишком отрываться, и ей не хотелось играть роль старшей сестры, роль, на которую, как подтвердила Хильда, он вдохновлял многих женщин, милый, ты принял меры предосторожности, ты понимаешь, о чем я. И он ответил, продолжила Кейт, нет, послушай, я не могу, просто не могу, эти отношения для меня слишком важны, всегда были (по словам Виктора, так он стал говорить после ухода Норы), и если со мной что-то случится, значит, так тому и быть. Но теперь-то он так не скажет, верно, заметил Грег; представляю, как по-дурацки он себя чувствует, сказала Бетси, как заядлый курильщик, который не мог ни дня прожить без курева, но, получив плохой рентгеновский снимок, даже самый прожженный смолить тут же бросит. Секс – не сигареты, заявил Фрэнк, и зачем вспоминать, какой он неосторожный, сердито буркнул Льюис, самое ужасное то, что тебе однажды не повезло, и всё было бы гораздо хуже, если б он три года назад угомонился и всё равно заразился, потому что самое жуткое в этой болезни то, что не знаешь, когда ее подхватил, может, десять лет назад, ведь она наверняка существовала задолго до того, как ее обнаружили и дали название. Кто знает, как давно (я часто об этом думаю, сказал Макс), и кто знает (понимаю, что ты хочешь сказать, перебил Стивен), сколько народу еще заболеет.

Я? Хорошо, так он, говорят, отвечал, когда его спрашивали о самочувствии, с этого вопроса почти всегда начинался разговор. Или: лучше, а вы? Но говорил и другое. Играю сам с собой в чехарду, так передал его слова Виктор. И: наверное, из этой ситуации тоже можно извлечь какую-то пользу, это, кажется, он сказал Кейт. Как это по-американски, отметил Паоло. Ты же знаешь старую американскую поговорку, откликнулась Бетси: если у тебя есть лимон, делай лимонад. Боюсь, болезнь меня обезобразит, так он сказал Джен, но Стивен поспешил подчеркнуть, что болезнь не всегда принимает такую форму, она мутирует, и в разговоре с Эллен появились такие слова, как «гематоэнцефалический барьер», никогда не слышала о таком, призналась Джен. О Максе ему лучше не говорить, заметила Эллен, он сильно расстроится, пожалуйста, не рассказывайте; он должен знать, мрачно заявил Квентин, и разозлится, что ему не сообщили. Для этого еще будет время, когда Макса отключат от аппарата искусственного дыхания, заметила Эллен; но как это невероятно, воскликнул Фрэнк, Макс был здоров, совершенно не чувствовал себя больным, и вдруг просыпается с температурой, задыхается, болезнь приходит совершенно без предупреждения, продолжил Стивен, у нее так много форм. А когда прошла еще неделя, он спросил Квентина о Максе и не сильно интересовался рассказом Квентина о кутеже на Багамах, но потом число постоянных посетителей уменьшилось, частично из-за старой вражды, которую отложили во время первой госпитализации и выписки домой, а теперь она всплыла снова, тлевшая неприязнь между Льюисом и Фрэнком разгорелась вновь, хотя Кейт сделала всё для сохранения мирных отношений, и он сам ослабил узы любви, объединявшие вокруг него друзей, воспринимая их как само собой разумеющееся, будто совершенно нормально, что столько людей выкраивают для него время и уделяют внимание, навещая чуть ли не ежедневно, неустанно разговаривают о нем друг с другом по телефону; и всё же, по словам Паоло, он не стал менее благодарным, просто ко всему привыкаешь, и к гостям тоже. Со временем обстановка стала обычнее, словно непрекращающаяся вечеринка, сначала в больнице, а теперь он дома, с трудом, но на ногах, ясно то, сказал Роберт, что я, похоже, из черного списка; ну что за чушь, возмутилась Кейт, какие еще списки; да есть, есть, только составлял не он, а Квентин. Он рад нас видеть, мы ему помогаем, и придется под него подстраиваться, вчера, когда он шел в туалет, упал, не стоит говорить ему о Максе (но он уже знает, как сообщил Донни), чтобы не было хуже. Дома, сказал он, я боялся спать, словно каждую ночь падал, так мне казалось, падал в черную яму, сон был похож на смерть, каждую ночь я спал, не выключая лампу; но в больнице я боюсь меньше. А Квентину однажды утром сказал: меня разрывает ужас, он рвет меня на части, Айре же признался: ужас меня стискивает, вжимает в себя. Страх всему придает свой оттенок, пьянит, будто б ты под кайфом. Я чувствую, но не знаю, как объяснить, полный улет, что ли, сообщил он Квентину. Беда – тоже удивительный кайф. Иногда я такой здоровый, сильный, так бы и выпрыгнул из собственной шкуры. То ли схожу с ума, то ли что? Или это всеобщая поддержка и внимание, которыми я избалован, как детская мечта: любите меня. Или от лекарств? Я понимаю, что это звучит дико, но иногда мне кажется, что это фантастическое испытание, смущенно сказал он; кабы не плохой привкус во рту, боли в голове, ломота в шее, кровоточащие десны, болезненное учащенное дыхание и бледность, кожа, как слоновая кость или белый шоколад. Некоторые плакали, когда им позвонили и сообщили, что он снова в больнице: Кейт и Стивену позвонил Квентин, Эллен, Виктору, Эйлин и Льюису – Кейт, Ксавье и Урсуле сообщил Стивен. Среди тех, кто не плакал, были Хильда, которая только что узнала об умирающей от той же болезни тетушке семидесяти пяти лет, та заразилась пять лет назад при переливании крови во время успешного двойного шунтирования, а также Фрэнк, Донни и Бетси, но, по словам Тани, это вовсе не значит, что они не расстроились и не пришли в ужас, а Квентин подумал, что если они не придут в больницу, то пришлют гостинцы: палата, на этот раз одноместная, наполнялась цветами, растениями, книгами и кассетами. Буря с трудом подавленной раздражительности последних недель, проведенных дома, утихла перед новыми больничными буднями, хотя многие заявили протест против журнала посетителей, что завел Квентин (это Квентин придумал, подтвердил Льюис); теперь, чтобы упорядочить поток гостей, предпочтительно не больше пары за раз (правила других больниц здесь не выполнялись, по крайней мере на его этаже, то ли из любезности руководства, то ли из-за того, что их всё равно не соблюдали, кто его знает), теперь сначала нужно было позвонить Квентину и договориться о времени визита, заскочить по пути, когда хочешь, теперь не получалось. И его мать было невозможно удержать: она прилетела и поселилась в отеле напротив больницы; но он, по словам Квентина, не так сильно возражал против ее ежедневного присутствия, как ожидалось; а нам не всё равно, призналась Эллен, как вы думаете, она останется надолго? В больнице, как подчеркнул Донни, гораздо легче великодушно общаться друг с другом, чем дома, где каждый боялся остаться с ним наедине; когда приходишь сюда, парами, нет никакого сомнения, в чем состоит наша роль, какими мы должны быть: сплоченными, смешливыми, веселыми, непритязательными, в хорошем настроении, последнее очень важно, потому что «смех сильнее, чем страх», как сказал поэт, продекламировала Кейт. (Глаза, глаза у него заблестели, заметил Льюис.) Глаза у него невеселые, потухшие, сказал Ксавье Уэсли, но Бетси возразила, что лицо, не только глаза, доброе, теплое; как бы то ни было, заявила Кейт, я никогда раньше не видела такого взгляда; а я боюсь, сказал Стивен, того, что можно прочитать по моим глазам, когда я на него смотрю слишком пристально или с фальшивой беспечностью, добавил Виктор. И в отличие от дома здесь он каждое утро чисто выбрит, во сколько бы его ни навещали, кудри всегда расчесаны; но он пожаловался, что медперсонал сменился, с тех пор как он лежал здесь последний раз, и перемены ему не нравятся, он хотел бы, чтобы медсестры не менялись. Палату теперь украсили некоторыми дорогими его сердцу безделушками (странное слово для личных вещей, заметила Эллен), а Таня принесла рисунки и письмо от девятилетнего сына-дислексика, который теперь, когда она купила компьютер, научился писать; а Донни принес воздушные шары, которые они привязали к ножкам кровати, и шампанское; расскажите, что происходит, спросил он, проснувшись и обнаружив у постели сияющих Кейт и Донни; расскажите про событие, с тоской попросил он, вспоминал Донни, который не знал, что придумать; событие – это ты, ответила Кейт. А Ксавье принес гватемальскую деревянную фигурку святого Себастьяна (XVIII век) с открытым ртом и поднятыми к небу глазами, а когда Таня спросила, что это – дань прошлому эротизму, Ксавье объяснил, на моей родине Себастьян считается защитником от заразы. Зараза – это стрелы? Да, стрелы. Люди обычно помнят только тело прекрасного юноши, привязанного к дереву и пронзенного стрелами (которых он будто не замечает, вставила Таня), они забывают, что у истории есть продолжение, добавил Ксавье, когда христианки пришли, чтобы похоронить мученика, они обнаружили его живым и выходили. И он, по словам Стивена, сказал: я и не знал, что святой Себастьян не умер. Это нельзя отрицать, сказала Кейт Стивену по телефону, смерть обладает очарованием. Мне становится стыдно. Мы учимся умирать, заметила Хильда, я не готова учиться, заявила Эйлин; а Льюис, который пришел из другой больницы, где в отделении интенсивной терапии до сих пор держали Макса, встретил выходившую из лифта на десятом этаже Таню, и они шли вместе по солнечному коридору мимо открытых дверей, отводя глаза от других пациентов в кроватях с трубками в носу, озаренных синеватым светом телеэкранов, вот уж о чем мне невыносимо думать, сказала Льюису Таня, так это о том, что кто-то умирает перед включенным телевизором.

Теперь он странно безразличен, сказала Эллен, вот что меня нервирует, хотя с ним стало легче общаться. Иногда он капризничал. Как мне надоело, что каждое утро у меня берут кровь, что они с ней делают, спрашивал он; и злился, надо же, удивлялась Джен. А в основном с ним было приятно поговорить, он всегда спрашивал, как ты, как ты себя чувствуешь. Он теперь такой милый, сказала Эйлин. Такой приятный, признала Таня. (Приятный, приятный, пробурчал Паоло.) Поначалу он был очень болен, но теперь выздоравливает, Стивен говорит, что опасений за его здоровье на этот раз нет, врач сообщает, что дней через десять, если всё пойдет хорошо, его выпишут, мать наконец уговорили вернуться домой в Миссисипи, Квентин готовит пентхаус к его возвращению. А он всё еще пишет в своем дневнике, не показывая его никому, хотя Таня, придя первой как-то зимним утром и обнаружив, что он спит, заглянула в записи и, по словам Грега, пришла в ужас – не от прочитанного, а от изменившегося почерка: на последних страницах он стал неразборчивым, как паутина, почти нечитабельным, строчки бежали по странице вкривь и вкось. Я вот думаю, заметила Урсула Квентину, что есть разница между рассказом и рисунком или снимком: в рассказе ты можешь написать «он всё еще жив». А на картине или фотографии этого «всё еще» никак не выразишь. Просто покажешь, что жив. Он всё еще жив, сказал Стивен.

«Морально я ушла» (франц.). – Здесь и далее – примеч. пер.

Книжная серия, а затем отдельное издательство в США; в наше время под эгидой издательского дома Random House. Упомянутые автором «Гиганты» – собрания сочинений в одном томе.

Персонаж американских вестернов, борец с беззаконием.

Уоллес, Генри (1888–1965) – вице-президент США в администрации Ф. Рузвельта в 1941–1945 годы, сторонник курса Рузвельта, выступал с леволиберальных позиций.

Полный список произведений Вольфганга Амадея Моцарта в хронологическом порядке.

Для двоих (франц.).

Пачуко – субкультура испаноязычных жителей США, весьма популярная в Лос-Анджелесе в конце 30-х – 40-х годах ХХ века. Чикано – в описываемый период оскорбительная кличка малоимущих испаноязычных американцев.

Рассказ основан на реальных событиях, но факты сплетены с вымыслом. Сонтаг действительно окончила среднюю школу в неполные шестнадцать лет (в начальной школе она перепрыгнула через два класса). Она и Меррил действительно побывали в гостях у Томаса Манна в его доме в Калифорнии. Но, как указано в дневниках Сонтаг и самого Манна, на самом деле встреча состоялась 28 декабря 1949 года, когда Сонтаг было не четырнадцать, а шестнадцать и она уже была студенткой Чикагского университета. И организовал встречу не Меррил, а еще один участник, не упомянутый в рассказе, – Джин Марум, друг Меррила.

Слова Германа Броха. Перевод с немецкого Г. Дашевского.

Милдред Розенблатт, во втором браке Сонтаг, мать Сьюзен Сонтаг.

Сестры Сун сыграли большую роль в жизни Китая в ХХ веке. Их отец, методистский проповедник, стал преуспевающим бизнесменом. Его дочери получили высшее образование в США и вышли замуж за политических деятелей. Сун Айлин (1890–1973) – за Кун Сянси, премьер-министра Китая в 1938–1939 годы. Сун Мэйлин (1897–2003) – за лидера Гоминьдана и президента Китайской Республики Чан Кайши. Сун Цинлин (1893–1981) – за Сунь Ятсена, первого главу Китайской Республики.

В русскоязычных источниках чаще – Смеющийся Будда (в японском варианте – Хотэй), изображается с большим животом и длинными мочками ушей.

Произведения искусства и безделушки в китайском стиле (франц.).

См. статью Гюго «Военная экспедиция в Китай», где он осудил уничтожение дворца.

Прозвище британского генерала Чарльза Джорджа Гордона (1833–1885). Он участвовал в войнах Великобритании с Китаем, а позднее, после заключения мира, сыграл решающую роль в подавлении восстания тайпинов, сделавшись главнокомандующим армии китайского правительства.

Роман (1933) французского писателя Андре Мальро о неудачном восстании коммунистов в Шанхае 1927 года. В русском переводе – «Удел человеческий».

Цы Си (1835–1908) – вдовствующая Великая императрица цинского Китая, с 1861 по 1908 год сосредоточившая в своих руках верховную власть.

В те годы в Китае было девять британских концессий. Скорее всего, подразумевается концессия в Тяньцзине. Иностранные концессии в Китае представляли собой обособленные кварталы, арендованные иностранными государствами. Там действовали свои законы, была своя полиция и т. п.

Подразделение американских летчиков-добровольцев, воевавших на стороне Китая в годы Второй мировой войны.

Под таким названием в англоязычных странах известен фильм Всеволода Пудовкина «Потомок Чингисхана» (СССР, 1928). Его главного героя, молодого монгола, обманывает европеец, скупщик пушнины.

При беседах всегда ценятся цепочки коротких фраз, где каждая логически вытекает из предыдущей, как велит традиционный китайский метод рассуждений (франц.).

Обычай деформировать ступни женщинам с детства, практиковавшийся в Китае (особенно в аристократической среде) с начала X до начала XX века. Невесты с маленькими деформированными ступнями высоко ценились, а дамам из высшего общества не полагалось ходить самостоятельно. Здоровые ступни ассоциировались с крестьянским трудом и низким происхождением.

Ссылка на идеологическую кампанию в послереволюционном Китае. На специальных собраниях трудящиеся «высказывали обиды», критикуя в лицо тех, кто до революции принадлежал к привилегированным классам.

Обыгрывается название статьи Т. С. Элиота «Заметки к определению понятия „культура“».

«Древний китайский писатель Сыма Цянь говорил: „Умирает каждый, но смерть одного весомее горы Тайшань, смерть другого легковеснее лебяжьего пуха“. Смерть за интересы народа весомее горы Тайшань, смерть за интересы фашистов, за интересы эксплуататоров и угнетателей народа легковеснее лебяжьего пуха». Мао Цзэдун. Выдержки из произведений. Пекин: Издательство литературы на иностранных языках, 1966.

Перевод Сергея Ильина, за одним изменением. В оригинале: «с Востока», Ильин перевел по смыслу: «с востока страны», т. е. с восточного побережья США.

Ср. с расширенной цитатой из эссе Арендт (перевод с английского Б. Дубина). Беньямин открыл, «что передачу прошлого заменило цитирование, а на место авторитетности встала странная способность прошедшего частично присутствовать в настоящем, лишая его „душевного покоя“, бездушного спокойствия самодовольных. „Мои цитаты – вроде налетчиков с большой дороги: совершают вооруженные нападения и освобождают бездельников от привычной убежденности“» (Schriften. I. P. 571). По Беньямину, примером которому тут служил Краус, эта новая роль цитат порождена глубочайшим разочарованием – но разочарованием не в прошлом, которое-де «не проливает больше свет на будущее» и обрекает человеческий разум на «блуждания во тьме», как у Токвиля, а разочарованием в настоящем – и тягой к его разрушению». Арендт Х. Люди в темные времена / пер. Б. Дубина, Г. Дашевского. M.: Ад Маргинем Пресс, 2024.

Перевод Г. Дашевского. Там же.

Мао Цзэдун. Выдержки из произведений. Пекин, Издательство литературы на иностранных языках, 1966. Переводчик не указан.

Возможно, отсылка к идеям американского писателя и мыслителя Дэниела Куинна. Он негативно оценивал переход к сельскому хозяйству в неолите и сетовал на «Великое забвение» – на то, что человечество якобы позабыло, что когда-то жило охотой и собирательством.

Временной интервал, когда могла состояться эта поездка, легко вычислить по биографии автора и ее родителей: Сьюзен родилась в 1933 году, ее отец умер в Китае 19 октября 1938 года.

Предоставим читателю самому вычислить, в составе какого государства был тогда Белосток при жизни Джека, умершего в 1938 году.

Жила-была в городе Тяньцзинь бабочка (франц.).

В русском переводе: «Сплоченность, оперативность, серьезность и жизнерадостность». Девиз, сочиненный Мао Цзэдуном для Китайской народной военно-политической академии сопротивления японским захватчикам.

Там же.

Отсылка к вышеупомянутому эссе Арендт «Вальтер Беньямин».

«Слезы вещей» – так переведено на английский выражение lacrimae rerum из «Энеиды» (Кн. I. С. 461–462). Слова Энея, увидевшего в Карфагене изображения событий Троянской войны: «Вот Приам. Он и тут награжден хвалою посмертной. / Слезы – в природе вещей, повсюду трогает души / cмертных удел; не страшись: эта слава спасет нас, быть может». Перевод с латыни С. Ошерова.

Росс, Бетси, урожденная Элизабет Гриском (1752–1836) – филадельфийская швея, которая, согласно легенде, сшила первый американский флаг.

Адамс, Генри Брукс (1838–1918) – американский писатель и историк. Наиболее известна его автобиографическая книга «Воспитание Генри Адамса».

Крейн, Стивен (1871–1900) – американский поэт, прозаик и журналист, представитель импрессионизма, основоположник верлибра в американской поэзии.

Джеймс, Уильям (Джемс, 1842–1910) – американский философ и психолог. Старший брат писателя Генри Джеймса.

Роско Конклинг «Толстяк» Арбакл (1887–1933) – американский актер немого кино, комик, режиссер и сценарист, работал с Мэйбл Норманд и Гарольдом Ллойдом, а также Чарли Чаплином, Бастером Китоном и Бобом Хоупом.

Anyone Who Had a Heart («Тот, у кого есть сердце») – песня, записанная с одного дубля на студии Bell Sound Studios на Манхэттене в ноябре 1963 года американской певицей Дайон Уорвик для второго одноименного студийного альбома.

Уортон, Эдит, урожденная Эдит Ньюболд Джонс (1862–1937) – американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии.

Розенберг, Юлиус (1918–1953) и его жена Этель (1915–1953) – американские коммунисты, обвиненные в шпионаже в пользу Советского Союза (прежде всего в передаче СССР американских ядерных секретов) и казненные за это в 1953 году.

Шрайнеры – американское парамасонское общество, основанное Уолтером Флемингом и Уильямом Ж. Флоренсом в Нью-Йорке в 1870 году.

Дучин, Эдвин Фрэнк, известный как Эдди Дучин (1909–1951) – американский пианист.

Суза, Джон Филип (1854–1932) – американский композитор и дирижер духовых оркестров, автор национального марша США «The Stars and Stripes Forever». Суза вошел в историю американской музыки как «король маршей».

Брайан, Уильям Дженнингс (1860–1925) – американский политик и государственный деятель, представитель популистского крыла Демократической партии. Трижды (1896, 1900, 1908) баллотировался на пост президента США, все три раза проигрывал.

Стэнфорд, Лиланд (1824–1893) – американский политик, восьмой губернатор Калифорнии, промышленник и предприниматель. Основатель Стэнфордского университета.

Браун, Джон (1800–1859) – американский аболиционист, один из первых белых аболиционистов, отстаивавших и практиковавших вооруженную борьбу как единственное средство преодолеть существование институтов рабства в США. Впервые обратил на себя внимание как лидер вооруженного отряда колонистов – противников рабства во время гражданской войны в Канзасе.

Хэммет, Сэмюэл Дэшилл (1894–1961) – американский писатель, журналист и литературный критик, автор ставших классикой детективных романов, повестей и рассказов. Один из основателей жанра «крутого детектива».

Гардинг, Уоррен Гамалиел (1865–1923) – 29-й Президент США с 1921 по 1923 год, от Республиканской партии.

Фуллер Оссоли, Сара Маргарет, более известная как Маргарет Фуллер (1810–1850) – американская журналистка, писательница, критик, защитница прав женщин, яркая представительница американского трансцендентализма. Ее книга «Женщина в XIX веке» (англ. Woman in the Nineteenth Century) считается первым значительным произведением феминизма в США.

Эррол Лесли Томсон Флинн (1909–1959) – голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда.

Судно на подводных крыльях (итал.).

Цитата из «Двух трактатов о правлении» Джона Локка.

Охота к перемене мест (нем.).

Еврейская пословица, насмешка над привычкой торопить других. Ср. у Зощенко: «„Спи скорей, твоя подушка нужна другому“, – сказал я сам себе, вспомнив, что такой плакат висел в прошлом году в Доме крестьянина в городе Феодосии».

Евангелие от Матфея, 8:22.

Слегка переиначенный афоризм Роберта Рома, писателя и профессора Университета Род-Айленда.

«Что хуже, чем укусы злой змеи… Детей неблагодарность». Шекспир У. Король Лир (перевод Б. Пастернака).

«Однажды Лиззи Борден прокралась ночью в дом / И сорок раз мамашу хватила топором. / Немного отдохнула, топорик подняла / И на разок побольше папаше нанесла». Этот детский стишок сочинили после страшного события. В августе 1892 года Лиззи Борден убила отца и мачеху топором.

Цитата из книги Фридриха Ницше «Сумерки идолов» (1888).

Принцип, сформулированный английским оккультистом Алистером Кроули.

Леворадикальная марксистская вооруженная группировка в США, действовала в 1969–1977 годы.

В США флажок на почтовом ящике в сельской местности – сигнал для почтальона. Если обитатели дома хотят отправить письмо, они кладут его в специальное отделение ящика и поднимают флажок. Почтальон забирает письмо и передает на почту. Опущенный флажок – знак, что исходящих писем нет.

Неофициальное название центра предварительного заключения в Нью-Йорке.

Дословная цитата из «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона. Перевод И. Гуровой.

Отсылка к «первичной терапии» – методу американского психотерапевта Артура Янова.

Бригада имени Авраама Линкольна – вооруженное подразделение, сформированное из американских добровольцев. Участвовало в гражданской войне 1936–1939 годов в Испании на стороне республиканцев.

Не дотрагивайтесь до меня! (Франц.)

Вид китайских лаковых ширм. На Западе их прозвали «коромандельскими», так как экспорт шел через индийский регион Коромандель.

Отсылка к сатирической песне Джо Хилла «Проповедник и раб».

Преподобный Айк – американский проповедник, полное имя Фредерик Айкеренкёттер. Уверял, что его молитвы приносят прихожанам, которые жертвуют деньги на его церковь, богатство и другие земные блага.

Государственная средняя школа в Нью-Йорке. Традиционно делала упор на углубленном преподавании точных и естественных наук (в наше время декларирует ее цель – дать всестороннее образование). Для поступления надо сдать специальные экзамены.

Один из основоположников субкультуры граффити в Нью-Йорке. Работал курьером, писал свой тег в метро и других местах. Статья о Taki 183 в The New York Times в 1971 году породила волну подражателей среди подростков.

Стереотипный образ избалованной девушки из богатой семьи американских евреев.

Американская еврейская газета, основана в 1897 году как социалистическая газета на идише.

Сантера – жрица сантерии, синкретической религии, распространенной на Кубе.

Слова Антонио Грамши.

Библиотека Гарвардского университета.