Мир вокруг меня утратил монолитность, распадаясь на мириады зыбких, пульсирующих линий. Всё вращалось в неистовой, слепой круговерти, будто реальность сорвалась с петель и в падении пыталась увлечь меня за собой. Мысли накатывали штормовыми волнами — бессвязные, ломкие, оглушительно громкие. Сознание превратилось в тесную комнату, набитую кричащими незнакомцами: чужие голоса, обрывки фраз и зазубренные осколки воспоминаний теснились в голове, норовя поглотить друг друга.

Сквозь этот внутренний гул пробивался рокот ветра. Его порывы ледяными иглами пробирались под кожу, смешиваясь с вязким шелестом листвы, а где-то на самой границе восприятия затихало едва уловимое эхо города. В этом хаосе звуков и движений я почти потеряла себя, но вдруг ощутила спасительный якорь.

Чья-то тёплая ладонь скользнула к моей. Она поймала мои пальцы, сжала их — крепко, до боли, с каким-то отчаянным упорством, словно человек на том конце боялся, что если ослабит хватку хоть на миг, я окончательно растворюсь в пустоте.

Мир вокруг грохотал, вибрировал и бился в такт моему рваному дыханию. Вся реальность натянулась, превратившись в одну сплошную, воспалённую жилу… И в миг наивысшего напряжения всё оборвалось. Наступила тишина.

Абсолютная, густая темнота поглотила всё. Не осталось ни звуков, ни боли — только это бездонное «ничто».

Затишье длилось вечность, пока в моё замершее небытие не ворвался резкий, почти агрессивный запах. Он не просто ощущался — он ударил, словно физический объект. Это был едкий коктейль из стерильности и химии: холодный спирт, горьковатая медь, приторно-сладкие ноты лекарств и что-то неуловимо кислое. Этот тяжёлый, многослойный аромат окутал меня плотным коконом, вызывая странное желание одновременно и вдохнуть его поглубже, чтобы убедиться в собственном существовании, и зажать нос от тошнотворного послевкусия. Казалось, моё обоняние обострилось до предела, впитывая все запахи этого нового, чужого мира разом.

Я попыталась открыть глаза, но веки ощущались свинцовыми, будто их намертво склеили за те долгие столетия, что я провела в забытьи. Собрав всю волю в кулак, я сделала одно короткое, упрямое усилие и приоткрыла левый глаз. Ослепительный, беспощадный свет тут же полоснул по зрачку, точно острое лезвие.

Я судорожно зажмурилась, отвернулась, пережидая мучительную пульсацию в висках. Лишь спустя несколько долгих секунд я рискнула повторить попытку и, наконец, разомкнула оба века.

Сначала пространство перед глазами качнулось, превращаясь в мутную картинку, увиденную сквозь толщу грязной воды. Оно распадалось на бесформенные пятна и причудливые тени. Но постепенно, медленно и неотвратимо, хаос начал обретать структуру. Сглаженные углы становились чётче, формы наполнялись смыслом, а цвета возвращали свою былую насыщенность, выстраивая вокруг меня стены моей новой реальности.

Я вновь откинулась на подушку, уставившись в безупречно белый, пугающе чистый потолок. Одинокая лампочка замерла там, наверху, словно смиренный страж, чей тусклый свет неустанно нёс свою вахту над моей кроватью.

Следом за зрением ко мне начал возвращаться и слух. Вязкая тишина, до этого плотно забивавшая уши, вдруг треснула и осыпалась мелкой пылью. Теперь я слышала всё, и каждый звук казался избыточным: в углу монотонно и раздражающе пиликал какой-то прибор; за стеной слышались приглушённые шаги и неразборчивый гул голосов; кто-то методично шуршал бумагой, проводя по ней чем-то острым. Из-за окна доносился тяжёлый, ритмичный вздох ветра, а где-то совсем далеко, на грани восприятия, прозвенел и рассыпался детский смех. Звуки врезались в сознание слишком остро, кололи барабанные перепонки, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира до предела. Я невольно поморщилась от этой внезапной звуковой атаки, но спустя пару ударов сердца шум поутих, приглушился и стал привычным фоном.

Я медленно повернула голову к окну. Его закрывала лёгкая, почти невесомая штора. Ветер едва заметно касался ткани, шевелил её так мягко и осторожно, словно пробовал на вкус саму текстуру тюля. С улицы проникал удивительно живой аромат: густой запах примятой травы, едва уловимая сладость цветов и бесконечная свежесть утреннего воздуха. Этот поток жизни тонул в мёртвой, стерильной химии палаты, но всё равно упрямо пытался пробиться сквозь неё, победить, вытеснить этот дух неволи. Я жадно, до боли в ребрах, вдохнула полной грудью, будто меня лишали возможности дышать целую вечность.

…Стерильность? Холодное слово обожгло мысли. Я резко, до хруста в шее, повернула голову в другую сторону. Взгляд наткнулся на глухую белую стену. Возле неё — аккуратно, по-канцелярски застеленная вторая кровать. Шкаф со скучными дверцами. Тумба. И эти жужжащие, бездушные машины, равнодушно подмигивающие мне своими огоньками. Самая обычная больничная палата. Чистая. Чужая.

Но… что, чёрт возьми, я здесь делаю? И — вопрос, от которого внутри всё похолодело — кто я такая?

Грудную клетку сдавило так резко, будто невидимая удавка затянулась в одно мгновение. Страх, липкая растерянность и ледяное ощущение абсолютной пустоты внутри смешались в удушающий ком. Он медленно и уверенно подкатил к горлу, лишая возможности мыслить связно. Я рывком села в постели, отчаянно надеясь, что резкое движение встряхнёт разум и заставит его проясниться, но вместо спасения меня накрыло новым ударом. В ту же секунду тысячи раскалённых гвоздей разом вонзились в мой череп. Тело прошили длинные, тонкие иглы — они вошли глубоко, до самых костей, выскользнули и тут же вонзились снова, вгрызаясь в нервные окончания.

Я рухнула обратно на подушки, судорожно хватая ртом воздух, который вдруг стал непозволительно редким, почти дефицитным товаром. Лёгкие протестовали, горели изнутри, словно кто-то развёл в грудной клетке костёр. Каждый вдох стоил мучительных усилий, а паника, почуяв мою слабость, туже затянула петлю на горле, подбираясь вплотную к самому рассудку.

И в этом багровом хаосе боли раздался голос.

— Ну что же вы так вскакиваете? — слова прозвучали тихо, почти буднично, диссонируя с моим состоянием.

Я через силу повернула голову на звук. У двери стоял человек. Невысокий мужчина в идеально чистом белом халате. Он приближался без спешки, ступая так мягко, будто боялся спугнуть раненого зверя. Подойдя к кровати, он положил ладонь мне на макушку — жест был тёплым, уверенным и по-отечески надёжным.

— Дышите медленнее… спокойнее… — начал он размеренно, словно задавая ритм моему сердцу. — Ещё глубже. Вот так.

Он говорил короткими фразами, выдерживая паузы: сначала ждал моего вдоха, затем выдоха, и только потом продолжал. Странно, но эта его неторопливая, почти гипнотическая манера действительно помогла протолкнуть живительный кислород в мои горящие лёгкие. Пожар внутри начал затихать, дыхание выровнялось. Паника чуть отступила, оставив после себя лишь горький осадок и звенящее напряжение.

Врач помог мне приподняться и устроил поудобнее, опирая на спинку кровати. Теперь я смогла рассмотреть его как следует. Тёмные, густые волосы без единого проблеска седины контрастировали с лицом, испещрённым мелкой сеточкой морщин — возраст легко угадывался в районе пятидесяти. Его карие глаза смотрели мягко и глубоко; казалось, они умеют слушать тишину и понимать то, что не выразить словами. Он протянул мне стакан воды. Я едва не вырвала кружку из его рук и жадно приникла к краю, буквально вливая в себя влагу. Один стакан… второй… третий… Лишь после четвёртого невыносимое жжение в горле утихло, а ощущение, будто я глотала песок, наконец исчезло.

— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина, когда я обессиленно откинулась назад, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Мой собственный голос показался мне чужим — надтреснутым, шершавым, точно старая пластинка.

— Странно, — выдавила я, прислушиваясь к отголоскам боли. — Тело ноет, голова… раскалывается. И я… — я запнулась, не решаясь произнести вслух то, что казалось абсолютным безумием. — Я ничего не помню. Совсем ничего.

Врач не вздрогнул. Он не охнул, не вскинул брови в изумлении. Его лицо осталось непроницаемым, даже уголки глаз не дрогнули. Возникло пугающее ощущение, что он не просто не удивлён — он заранее ждал именно этих слов.

— Вы находитесь в центральной городской больнице Верлинга, — произнёс он ровным, почти механическим тоном, словно зачитывал запись из истории болезни. — Ваше имя — Саманта Зинвер.

Имя обрушилось на меня, как удар под рёбра — тяжёлый, внезапный, выбивающий дыхание. На его фоне недавняя головная боль показалась лишь слабым эхом, детской прелюдией к настоящей муке. Это имя звучало знакомо до боли — слишком знакомо, — но одновременно чуждо, неправильно, словно надетое не на ту душу. Моё — и в то же время не моё. Запретное. Неверное. Словно кто-то произнёс его вслух, нарушив невидимый запрет. Я не стала спорить. Не возразила, не оттолкнула эти слова. Лишь коротко мотнула головой — жест резкий, почти механический, будто пыталась стряхнуть с висков липкую паутину мыслей и одновременно показать врачу, что услышала. Но дальше этого движения понимание не продвинулось ни на миллиметр.

— Как я здесь оказалась? — голос вышел хриплым, едва слышным.

Врач замер. Всего на мгновение — крохотную, почти незаметную долю секунды, — но в этой паузе вместилось нечто тяжёлое, вязкое. Словно он мысленно перебирал стопку возможных ответов, взвешивал каждое слово, решая, какую долю правды мне можно отдать, а какую следует оставить в тени. Молчание стало густым, осязаемым, как остывшая смола.

— Вы упали с крыши, — сказал он наконец, спокойно, без интонаций. — С десятого этажа.

Лицо моё вытянулось, застыло в нелепой, натянутой маске. В голове вспыхнула одна-единственная, яркая, как вспышка молнии, мысль: бред. Абсолютный, непроницаемый, запечатанный наглухо бред. После падения с десяти этажей не выживают. От человека остаётся лишь размазанное пятно на асфальте, которое потом собирают по частям в чёрные пакеты. Смех — короткий, рваный, больше похожий на всхлип — застрял где-то под рёбрами, колол острыми краями, но не вырвался наружу.

— Вы уверены? — прошипела я, чувствуя, как протест вырывается наружу, как горячая волна. — Именно с такой высоты? — Нервный смешок всё-таки сорвался, сухой и резкий. — Меня бы соскребали с асфальта шпателем!

Он даже не моргнул. Продолжил тем же ровным, бесстрастным голосом, будто моя вспышка была всего лишь лёгким шумом на фоне кардиограммы.

— По словам очевидцев, вы падали вместе с молодым человеком. Оба. Ваше выживание… и то, что у вас почти нет серьёзных травм… иначе как чудом это назвать сложно.

Чудо.

Слово вонзилось в сознание, как ржавый гвоздь. Подходящее. Пугающее. Слишком громкое. Оно не желало укладываться в голове, сопротивлялось, скрежетало по нервам. Я заставила себя медленно выдохнуть, утопила это странное, колючее чувство глубже, под рёбра, и задала следующий вопрос — цепляясь за него, как за последнюю тонкую нить, способную удержать меня от падения в окончательную пустоту.

— И как долго я… была без сознания? — голос дрогнул на последнем слове, словно само произношение этой фразы требовало усилий.

— Ровно неделю, — ответил врач всё тем же ровным, почти бесцветным тоном.

Я выдохнула — медленно, с явным облегчением, будто внутри распрямилась туго натянутая струна. Неделя. Всего семь дней. Это звучало почти по-человечески. Не месяц, не годы, не вечность. Терпимо. Выносимо. Я даже позволила себе на мгновение закрыть глаза, чувствуя, как воздух мягко проходит через горло, уже не царапая.

— А парень?.. — вопрос вырвался сам собой, опередив любую осознанную мысль. Если чудо коснулось меня, то оно должно было коснуться и его. Иначе всё теряет смысл. Иначе я одна упала в эту пропасть.

Врач не заставил ждать.

— Состояние стабильное, — произнёс он спокойно, без лишних эмоций. — Он пришёл в сознание два дня назад.

Напряжение, которое всё это время сжимало грудную клетку стальным обручем, вдруг ослабло. Петля, незаметно затянувшаяся вокруг сердца, медленно разжалась. Из глубины груди вырвался тихий, почти невольный вздох — звук, который я сама едва услышала. Он был похож на первый настоящий вдох за долгое время.

— А с памятью…?.. — последние слова я почти прошептала, боясь, что ответ разобьёт и эту последнюю тонкую опору.

Мужчина чуть помедлил — не из жалости, а словно подбирая точные слова.

— Ретроградная амнезия. Он помнит момент падения — утверждает, что падал вместе с девушкой. Но кто она… кто он сам… этого он не знает.

— Понятно… — выдохнула я. Слово прозвучало тихо, чуждо, будто принадлежало не мне.

Я опустила взгляд на собственные руки. Пальцы, не слушаясь, переплетались, цеплялись друг за друга, сжимались в замок, разжимались и снова сплетались — маленький, бессознательный танец тревоги, который я уже не пыталась скрыть. Кожа на костяшках побелела от напряжения.

— Я сообщу ему, что вы пришли в себя, — продолжил врач, не повышая голоса. — Вам стоит встретиться. Иногда такие встречи… возвращают осколки.

— Почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, — ответила я. Улыбка, которую я попыталась изобразить, вышла тусклой, вымученной. Она не согревала лицо — скорее трескалась на нём, как тонкий лёд под ногой.

Да, где-то глубоко внутри действительно горело желание увидеть его — того, с кем я падала. Желание едкое, колючее, почти болезненное. Любопытство смешивалось с тревогой, тревога — с чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Но поверх всего этого лежала тяжёлая, непоколебимая уверенность: встреча не вернёт память. Она лишь покажет, что мы оба смотрим в одну и ту же пустоту — и это знание будет ещё тяжелее, чем одиночество в ней.

— Попробовать всё равно нужно, — мягко, но настойчиво сказал доктор. — А сейчас вам лучше отдохнуть. Я зайду позже.

Я молча кивнула. Мужчина поднялся, подошёл к двери и закрыл её за собой так тихо, почти беззвучно — словно боялся, что даже лёгкий щелчок замка может расколоть хрупкую, едва установившуюся тишину, в которой я теперь оставалась одна.

Палата снова опустела — до зябкой, почти осязаемой пустоты. Белые стены давили, словно свежий, безжалостный снег: холодные, слепящие, лишённые всякой тени и тепла. Только тонкая занавеска у окна продолжала жить своей лёгкой, равнодушной жизнью — колыхалась от дыхания сквозняка, мягко шуршала, будто шептала утешение, которого я всё равно не могла разобрать.

Где-то за стеклом продолжалась чужая, нормальная жизнь: звонкий детский смех, далёкое пение птиц, слабое потрескивание аппаратуры в углу, ровное, упрямое стуканье моего собственного сердца в груди. Всё это звучало невыносимо мирно. Слишком мирно для того, кто только что узнал, что упал с десятого этажа и остался цел.

Ничто здесь не было нормальным.

Тишина наваливалась тяжелее любой физической боли. Она заполняла каждый кубический сантиметр воздуха, просачивалась под кожу, обволакивала лёгкие, оставляя внутри единственный, раскалённый вопрос, от которого некуда было деться: Если я жива после такого падения… то кем я вообще являюсь?

Я медленно опустила голову на подушку. Тело отозвалось глухой, ноющей ломотой — будто каждая кость помнила удар о землю, которого не должно было быть. Мышцы ныли странно: не острой болью переломов, а глубокой, тянущей усталостью, словно их слишком долго держали в тисках, а потом внезапно отпустили. Кожа казалась слишком тонкой, слишком новой — я провела пальцами по предплечью и вздрогнула: под пальцами не было ни шрамов, ни синяков, только лёгкая, почти невидимая паутина мелких царапин, которые уже затягивались. Это тело не выглядело как то, что должно было разбиться вдребезги. Оно выглядело… перерождённым. И от этого становилось ещё страшнее.

Потолок над головой — ровный, бледный, без единой трещины — смотрел равнодушно. Одинокая лампочка висела там, как мёртвый глаз, и мне вдруг захотелось дотянуться и заклеить её хоть чем-нибудь — лишь бы не видеть этого безучастного света.

За стенами шумела другая вселенная: торопливые шаги медсестёр, обрывки разговоров, низкий гул лифта, далёкий рокот машин. Жизнь текла, дышала, спешила дальше. А я лежала здесь — пустая оболочка, из которой вытряхнули всё содержимое. Прошлое исчезло, и эта пустота болела сильнее, чем любая рана. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь вспомнить не события, а ощущения: тепло чьей-то ладони на щеке, запах кофе по утрам, звук смеха, который когда-то принадлежал мне. Но ничего не приходило. Только тоска — густая, тягучая, как старый мёд, разлитый по груди и медленно стекающий вниз. Тоска по тому, чего я уже не могла назвать своим.

Почему я полезла на ту крышу? Может, просто захотела посмотреть на город сверху — почувствовать ветер в волосах, вдохнуть холодный ночной воздух, сделать красивое селфи на фоне огней… А может, я поднялась туда совсем с другой целью. С той, от которой даже сейчас внутри всё сжимается в ледяной ком. И мысль об этом рождает новый страх — не страх смерти, а страх узнать, что я сама захотела её. Что правда, спрятанная где-то глубоко, окажется страшнее любой амнезии.

А тот парень…Кто он был мне? Случайный прохожий, бросившийся спасать? Тот, кто столкнул меня, а я утащила его за собой? Или мы знали друг друга — любили, ненавидели, кричали друг на друга до слёз? Мозг подсовывал любые картины — самые дикие, самые нежные, самые жестокие, — лишь бы заполнить пустоту. Но каждая из них заканчивалась одним и тем же: падением. И каждый раз, когда я пыталась представить его лицо, страх перед правдой становился острее. Что, если он вспомнит первым? Что, если он скажет то, чего я боюсь больше всего — что я сама выбрала этот край?

Если это было самоубийство… то почему? Из-за чего? Какой кошмар должен был стоять за спиной, чтобы я решилась? И самая едкая, самая беспощадная ирония — даже это у меня не получилось. Даже умереть я не сумела до конца.

Смех рвался из груди — короткий, рваный, больше похожий на всхлип. Смешно. Отвратительно. Беспомощно.

Вопросы роились — тяжёлые, липкие, настырные. Ни один не находил ответа. Внутри стояла глухая тишина — не та, что успокаивает, а та, что душит. Я тянулась в темноту памяти, но всё ускользало. Память не была потеряна. Она была спрятана. Утянута за тяжёлые двери, к которым у меня не было ни ключа, ни смелости подойти. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что где-то там, за этими дверями, ждала правда. И я не знала — хочу ли я её услышать. Или лучше навсегда остаться в этой пустоте, где хотя бы нет боли от того, кем я была раньше.

— Может, оно и к лучшему… — прошептала я, и голос дрогнул, будто слова сами испугались собственной тяжести.

Грудь снова налилась свинцом — медленно, неотвратимо, как будто кто-то невидимый подливал туда холодный металл по капле. Дышать стало труднее, словно воздух вокруг сгустился и отказывался входить в лёгкие без боя.

Взгляд невольно скользнул к прикроватной тумбочке. Пусто. Абсолютно, безжалостно пусто.

Ни единого цветка, даже самого скромного, купленного в ближайшем ларьке. Ни открытки с торопливо написанным «Выздоравливай». Ни смятой бумажки с номером телефона. Ни забытого кем-то стаканчика с недопитым кофе. Даже пылинка не осела иначе, чем везде. Полное, демонстративное отсутствие любого человеческого следа.

Это молчание кричало громче любых слов.

Ко мне никто не приходил. Никто не сидел у постели ночами, держа за руку. Никто не приносил домашнюю еду, не ругался с врачами, не плакал в коридоре. Никто не ждал моего пробуждения. Никто не искал меня. Никто не спрашивал: «А где Саманта?»

Может, у меня просто нет родных. Может, нет друзей. А может… я была из тех людей, к которым не приходят. Из тех, кого не ждут домой. Из тех, о ком забывают через день после исчезновения. Из тех, чьё отсутствие никто не замечает.

Грудь сжало так резко и сильно, что я едва не вскрикнула вслух. Сердце дало короткий, болезненный укол — острый, как напоминание: да, именно так. Всё верно. Ты угадала.

Кто же я, чёрт возьми?!

Этот вопрос зудел в висках, как назойливый комар, которого невозможно прихлопнуть. Он возвращался снова и снова, впивался в мысли, не давая ни секунды покоя. Я зажмурилась изо всех сил, пытаясь вырваться из этого вязкого, тягучего болота. Просто выдохнуть. Просто провалиться в темноту. Просто перестать быть собой хотя бы на мгновение.

И вдруг — на самой границе между явью и сном — вспыхнул образ. Чья-то рука. Тёплая. Живая. Протянутая ко мне так близко, что между нашими пальцами оставалось всего несколько сантиметров воздуха. Ладонь была открыта, чуть дрожала. Стоило лишь чуть повернуть свою руку… протянуть… коснуться… Но я не сделала этого. Я отвернулась. Резко, почти зло. Словно прикосновение могло обжечь. Словно оно могло вернуть мне то, чего я боялась больше всего.

А потом пришёл сон — тяжёлый, чёрный, без сновидений. Он накрыл меня, как мокрое одеяло, и утянул вниз, туда, где не было ни вопросов, ни рук, ни пустых тумбочек, ни самой меня. Только темнота. И тишина, которая наконец перестала кричать.

Сон цепко держал меня в своих липких, вязких пальцах — тяжёлый, душный, без сновидений, только чёрная, густая пустота.

Но вдруг внутри шевельнулось что-то чужое: ощущение чужого взгляда, пристального, почти осязаемого, словно кто-то стоял совсем рядом и не отводил глаз.

Я дёрнулась, рывком открыла глаза — и сердце ухнуло куда-то вниз.

К несчастью или к счастью, интуиция не подвела.

В нескольких шагах от кровати стоял парень.

Чёрные волосы, растрёпанные, падали на лоб неровными прядями — будто он только что нервно провёл по ним рукой, пытаясь собраться с мыслями. Серые глаза смотрели внимательно, цепко, но без наглости: они словно сканировали меня, сравнивали с каким-то смутным образом в голове, искали совпадения. Лицо — светлое, открытое, красивое той редкой, ненавязчивой красотой, которая не кричит о себе, а тихо занимает всё пространство вокруг. От него исходило ощущение мягкой, но несгибаемой внутренней силы — будто он привык держать удар, но при этом не потерял способности улыбаться миру.

И это слегка раздражало.

Потому что в такой момент, в такой палате, в такой жизни слишком яркий человек казался почти оскорблением.

Он стоял здесь. В моей палате. Чужой.

Первый человек, которого я увидела после пробуждения, — и это был не врач, не медсестра, а именно он.

— Кажется, подглядывать за спящими девушками — не самая вежливая привычка, — произнесла я, приподнимаясь на локтях. Голос вышел хриплым, но я постаралась вложить в него толику привычной иронии. — Даже если ты, прости, очень… приятный тип.

Он слегка вздрогнул, отступил на полшага — почти незаметно, но я уловила. Замешательство мелькнуло на лице, но тут же сменилось улыбкой. Обезоруживающей. Тёплой. Такой искренней, что на мгновение я забыла, как дышать.

Улыбка была будто соткана из света — мягкого, золотистого, того, что пробивается сквозь тучи после долгого дождя. От неё хотелось одновременно отвернуться и смотреть вечно.

Рост высокий, плечи широкие, фигура — атлетическая, подтянутая, как у человека, который привык к движению, к нагрузкам, к жизни на пределе. Но одежда… простая хлопковая больничная пижама, слишком большая на нём, с короткими рукавами, открывающими сильные предплечья. Значит, пациент. Такой же, как я — выбитый из привычного мира, сломанный, но пока не сломленный окончательно.

— Прости, — сказал он тихо, поднимая руки в примирительном жесте. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — будто тоже только-только пришёл в себя после долгого молчания. — Не хотел напугать. Просто… сказали, что ты очнулась. Я подумал — стоит зайти.

А. Значит, это онТот самый парень. С которым мы вместе падали с крыши.

В этот момент версия, что он меня толкнул, показалась вдруг нелепой, почти детской. Скорее уж наоборот: он выглядел как человек, который скорее бросится под машину, чем даст кому-то упасть. И, видимо, именно поэтому и поплатился — улетел вместе со мной.

— Хотел увидеть меня в надежде хоть что-то вспомнить? — усмехнулась я, садясь полностью. Простыня соскользнула с плеч, но я даже не подумала её поправить — слишком занята была тем, чтобы рассмотреть его в ответ. Искать зацепки. Детали. Любую мелочь, которая могла бы пробить эту глухую стену в голове.

Но ничего. Кроме одной-единственной мысли: он чертовски красив. И это раздражало ещё сильнее.

Он стоял, чуть наклонив голову, и смотрел на меня так, будто тоже ждал от меня вспышки узнавания. В серых глазах мелькнуло что-то — смесь надежды и разочарования, почти незаметная, но я уловила. Мы оба молчали несколько секунд — и в этой тишине повисло ощущение, что мы смотрим друг на друга через толстое стекло: видим, но не можем прикоснуться к правде.

— Ну и как? — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, а не дрожал. — Есть успехи? Или я по-прежнему просто «девушка, с которой ты падал»?

Он медленно выдохнул, провёл рукой по волосам — тем самым жестом, от которого они и растрепались ещё сильнее. Улыбка вернулась, но уже без прежней лёгкости.

— Пока только «девушка, с которой я падал», — ответил он честно. — Но… ты кажешься знакомой. Очень. Просто не могу понять — откуда. И… твои глаза… — он замолчал на миг, словно подбирая слова, — они кажутся знакомыми. Как будто я уже видел их тысячи раз. Такие… сложно забыть.

— Мои глаза? — я приподняла бровь, стараясь скрыть, как дрогнуло внутри от этих слов. — Что с ними не так?

— Они… очень красивые. — Он нахмурился, будто сам удивился собственной откровенности, и щёки чуть порозовели — едва заметно, но я уловила. — Ты… не помнишь, как выглядишь?

Я мотнула головой — резко, почти зло.

Нет. Ни лица, ни отражения, ни даже смутного ощущения «это я». Зеркало сейчас было бы самым ценным предметом в этой палате — не потому, что мне хотелось полюбоваться собой, а потому, что я просто не знала, кто смотрит на меня изнутри.

— Даже имя своё еле вспомнила… точнее, мне его сказали. А ты? Сразу знал, как выглядишь?

Он кивнул — коротко, без торжества.

— Да. Лицо своё помню. Имя… тоже. — Голос стал тише, будто он признавался в чём-то постыдном. — Но всё остальное — пустота.

Его взгляд не отрывался от моего. Серые глаза, глубокие, как осеннее озеро перед штормом, словно пытались пробить эту темноту между нами, вытащить из неё хоть один осколок правды. А я думала — лихорадочно, почти болезненно: может, мы действительно знали друг друга? Может, даже близко. Может, он был тем, кто держал меня за руку в темноте… или тем, от кого я отвернулась во сне.

— Знаешь, — продолжил он, и голос его стал ниже, теплее, — есть такое мучительное ощущение… будто мы уже были знакомы. Очень давно. Но раз память нас обоих подвела… — Он медленно протянул руку ладонью вверх, открыто, без давления. — Давай начнём заново. Я — Идо Бутэрн.

Имя ударило в грудь — тихо, но глубоко, как эхо из запертой комнаты. Особенно фамилия. «Бутэрн». Словно кто-то внутри меня шепнул: «Бутер». Кличка. Я улыбнулась — почти непроизвольно, уголки губ дрогнули сами.

Я вложила свою ладонь в его. Кожа тёплая, чуть шершавая от жизни, настоящая. Пальцы сомкнулись осторожно, но крепко — не как чужие, а как те, что уже знают друг друга.

— Я… Анита Зинвер, — произнесла я вслух.

Не Саманта. Анита. Это имя всплыло само — не из слов врача, не из документов, а из глубины, где пряталась та, настоящая я. Оно село на язык легко, как своё, как-то, что всегда было моим. И от этого внутри что-то дрогнуло — смесь облегчения и ужаса: значит, я всё-таки помню. Хоть что-то.

— Рад знакомству… ещё раз, Анита, — сказал он, и улыбка его стала мягче, почти нежной. Ладонь не отпускала мою, но и не сжимала — просто держала, как якорь в шторм.

— Взаимно, Идо.

Улыбка вышла сама собой — впервые за весь этот бесконечный день она была искренней. Не натянутой, не защитной. Просто улыбка. От неё внутри стало теплее, словно кто-то зажёг крошечный огонёк в той самой пустоте, которая до этого только холодила кости.

Кем он был мне? Другом? Близким человеком? Тем, кто всегда был рядом в моей тьме? Или тем самым силуэтом, от которого я отвернулась во сне — из страха, из вины, из нежелания помнить?

Я не знала. Но отчётливо понимала одно: он точно не враг. Он — светлый контур в моей бесконечной ночи. Тот, кого мне до боли нужно вспомнить. Узнать заново. Не потерять снова.

— Кстати… — я чуть прищурилась, всматриваясь в его лицо, — в голове всё крутится кличка «Бутер». Похоже, это я так коверкала твою фамилию?

Он усмехнулся — коротко, тепло, с лёгкой искрой в серых глазах.

— Даже не сомневаюсь, — ответил он тихо.

И лишь после этих слов он осторожно разжал пальцы, отпуская мою руку. Тепло исчезло мгновенно — будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил единственный источник света в комнате. Кожа на ладони ещё помнила его прикосновение, но воздух между нами уже стал холоднее, пустее.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он мягко, почти виновато. — Позже загляну. До встречи, Анита.

— Пока… — выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Он поднял руку в лёгком прощальном жесте, улыбнулся уголком губ и вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно — лишь едва слышный щелчок замка эхом отозвался в тишине.

Я ещё долго смотрела на эту дверь. Будто ждала, что через несколько секунд она снова распахнётся: он вернётся — спросить что-то незначительное, просто улыбнуться, постоять рядом. Неважно зачем. Главное — чтобы не исчез. Чтобы не оставлять меня одну в этой белой, стерильной клетке. Но дверь оставалась неподвижной. Тишина вернулась — густая, вязкая, обволакивающая. Она заполнила палату, как вода заполняет пустой сосуд, и я вдруг почувствовала, насколько тяжело дышать в этой тишине.

Прошло ещё несколько долгих минут. Я сидела, бессмысленно уставившись в голую стену напротив, и мысли лениво кружились в голове, как мухи над лампой. Тело начинало затекать, мысли забивались липкой ватой — пора было хоть немного встряхнуться. Хватит быть овощем.

Я шепнула себе с вызовом: — Ну, встаём…

И тут же поняла, что переоценила свои силы. Стоило оттолкнуться от матраса, как ноги предательски подломились — будто я была не человеком, а мешком с костями, который кто-то неумело попытался поставить вертикально. Мир опасно качнулся, пол ушёл из-под ступней, и я едва не поцеловала его лицом, но в последний момент вцепилась обеими руками в спинку кровати. Металл звякнул жалобно, холодно. Я повисла на нём, тяжело, рвано дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а тело — чужое, непослушное, словно его собрали заново и ещё не научили жить. Пришлось постоять так пару минут — ноги дрожали, колени подгибались, но постепенно, с мучительной медлительностью, они начали понимать, что от них требуется: держать меня, а не заваливать. Когда угроза очередного обморока отступила, я сделала первый шаг. Неловкий, шаткий, будто была ребёнком, который только-только учится ходить. Но это был шаг. Ещё один. И ещё. Маленькими, осторожными рывками я добралась до окна и вцепилась в подоконник обеими руками — холодный, гладкий, реальный. Он дал мне точку опоры.

За стеклом была весна. Та самая весна, которую я будто проспала, пропустила, потеряла. Земля дышала свежей зеленью — яркой, почти ядовито-яркой после долгой зимы. Травинки сияли, будто их только что вымыли дождём, цветы горели пятнами алого, жёлтого, синего, а молодые листья на деревьях трепетали на ветру, словно аплодировали солнцу. Птичьи трели пробивались даже сюда — чистые, звонкие, беззаботные. Внизу, по дорожкам больничного двора, шли люди: кто-то торопился, кто-то смеялся, кто-то просто стоял, подставляя лицо ветру. Обычная жизнь. Живая. Настоящая. А я смотрела на них через толстое стекло — так, будто наблюдала за параллельной вселенной. Они были там, за гранью. А я — здесь. Отрезанная. Но всё ещё живая.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. В груди что-то болезненно сжалось — не страх, не тоска, а странная, почти нежная зависть к тем, кто может просто идти, дышать, смеяться, не задаваясь вопросом: «А кем я была до того, как упала?» Но даже в этой зависти была крошечная искра надежды. Потому что теперь у меня было имя. Настоящее. И был человек, который его произнёс в ответ. И это уже что-то.

***

Хотелось выйти.

Просто выйти — босиком ступить на траву, почувствовать, как прохладные, влажные стебли щекочут кожу между пальцами, вдохнуть запах сырой земли после дождя, подставить лицо ветру и на миг забыть, что я здесь, в этой белой клетке. Но прежде чем мечтать о свободе, нужно было сделать самое простое и самое страшное: посмотреть на себя. Потому что волосы… волосы ощущались так, словно я неделю пролежала в луже прогорклого масла. Они липли к пальцам, тяжёлые, спутанные, чужие. Я осторожно провела ладонью по голове — и поморщилась. Да, ситуация была плачевной. Волосы сбились в один жирный, пакляный ком — будто кто-то нарочно намазал их жиром вместо того, чтобы хотя бы раз провести расчёской. Брр. Отвращение пробежало по спине холодной волной.

Собрав остатки сил, я добрела до шкафа в дальнем углу комнаты — это путешествие тоже далось нелегко: каждый шаг отдавался в коленях лёгкой дрожью, пол качался под ногами, как палуба старого корабля. Дверца шкафа открылась с тихим скрипом, и я приготовилась увидеть просто одежду. Но первым делом взгляд упёрся в огромное зеркало, висевшее на внутренней стороне дверцы. Я замерла. В отражении стояла девушка в белой больничной сорочке — слишком большой, мешковатой, с рукавами, которые свисали ниже локтей. Рост… средний: не миниатюрная, но и не высокая, не та, кого называют «модельной». Фигура обычная, но странно… целая. Ни переломов, ни гипса, ни даже заметных шрамов — только лёгкая бледность и несколько мелких ссадин, уже почти затянувшихся. Волосы — да, именно тот кошмар, которого я ждала: корни зализаны, будто их намазали воском, концы спутаны в невообразимые узлы. Но сквозь весь этот ужас проглядывало что-то живое: густые, каштановые, с тёплым, шоколадным отливом, длиной до лопаток. Они явно были красивыми — когда-то, до всей этой истории. Я наклонилась ближе, почти прижавшись носом к холодному стеклу.

Глаза… Вот на них я зависла по-настоящему. Ярко-голубые, как весеннее небо сразу после ливня — чистые, прозрачные, почти светящиеся. А в радужке вились тонкие фиолетовые прожилки — едва заметные, но живые, будто внутри зрачков тлел крошечный фиолетовый огонь. В них было что-то нереальное, почти потустороннее. Словно они принадлежали не совсем человеку. Или человеку, который пережил то, чего переживать не положено.

Я медленно провела пальцами по щеке — кожа оказалась мягкой, ровной, почти идеально гладкой, будто меня всю жизнь оберегали от солнца, ветра и любых царапин. Но под этой гладкостью проступали следы недавнего ада: мелкие синяки на скулах, уже пожелтевшие, тонкая царапина на виске, едва заметная ссадина на подбородке. Они были — и в то же время их почти не было. Словно тело само решило стереть доказательства падения.

Когда я наконец оторвалась от собственного лица, от этих чужих-знакомых глаз, я перевела дыхание и посмотрела ниже — на содержимое шкафа. На одной из полок лежали вещи. Тёмные. Простые. И сразу — ощущение: мои. Я взяла их в руки — осторожно, почти благоговейно. Серая футболка, мягкая, слегка потрёпанная на рукавах. Тёмные джинсы с парой аккуратных дыр на коленях — не от падения, а как будто нарочно, в модном стиле. Размер — идеальный, будто их шили по мне. На нижней полке стояли обычные чёрные кроссовки, слегка потрёпанные, но целые. Никаких следов крови, грязи, разрывов. Словно кто-то аккуратно собрал меня заново — и вещи тоже. Я аккуратно вернула стопку вещей на место и потянулась за следующей. Белые футболки — простые, мягкие. Свободные серые штаны на шнурке. Лёгкая кофта с капюшоном, тёмно-серая, почти чёрная в полумраке шкафа. Несколько полотенец — белых, пушистых, пахнущих свежим бельём. И в самом низу — аккуратно сложенное бельё. Чёрное, хлопковое, без лишних кружев, но явно женское. Бровь сама собой поползла вверх.

«Так-так… значит, здесь предусмотрено всё».

Я усмехнулась — коротко, почти недоверчиво. А потом от неожиданности чуть не присвистнула вслух, когда, повернувшись, обнаружила за узкой дверцей справа маленькую, но вполне настоящую душевую кабину. Кафель на стенах — светло-серый, с едва заметными прожилками, будто под мрамор. Узкая полочка с одноразовыми флакончиками шампуня, геля для душа и лосьона. Упакованное мыло в бумажной обёртке. Даже зеркало над раковиной — небольшое, но чистое, без единого пятнышка. Это вообще больница? Или меня по ошибке положили в VIP-палату какого-то дорогущего санатория для важных персон? Может, перепутали с кем-то другим — с дочерью министра, рок-звездой или богатой наследницей?

Разбираться в этом не хотелось. Сил на вопросы уже не оставалось. Тело требовало одного — горячей воды. Хотелось смыть с себя эту неделю — эту липкую, тяжёлую, чужеродную плёнку, которая осела на коже, в волосах, в порах. Запах больницы — смесь антисептика, резины и чего-то металлического — въелся так глубоко, что казалось, он теперь часть меня. Хотелось стереть его, смыть дочиста, чтобы хоть на миг почувствовать себя… живой. Настоящей. Не оболочкой, не перерождённым телом, а просто человеком. Я взяла полотенце, флакончик шампуня и шагнула в душевую. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком — и в этот момент палата осталась за спиной, как другой мир.

Вода полилась горячая, почти обжигающая. Я стояла под струёй, запрокинув голову, и чувствовала, как она стекает по волосам, по плечам, по спине — смывая жир, пот, больничную пыль, воспоминания о падении, о пустой тумбочке, о тишине. Пар поднимался к потолку, заволакивая зеркало туманом, и я наконец позволила себе закрыть глаза. Вода была живой. Она текла, шумела, массировала кожу, смывала не только грязь, но и часть той тяжести, что сидела в груди. С каждым вдохом пар входил в лёгкие — тёплый, влажный, почти ласковый. Я провела руками по волосам — они наконец начали распутываться под пальцами, становились мягче, тяжелее от воды, возвращали себе естественный блеск. Каштановые пряди падали на плечи мокрыми верёвками, и я вдруг поймала себя на мысли: они красивые. Они мои.

Когда я выключила воду, тишина вернулась — но уже не такая гнетущая. Она была мягче, чище. Я подошла к зеркалу над раковиной и стёрла ладонью туман. В отражении стояла всё та же девушка — но уже другая. Волосы мокрые, блестящие, тёмно-каштановые, с лёгкими волнами у кончиков. Глаза — ярко-голубые, с теми же фиолетовыми искрами — смотрели прямо, без страха. Кожа порозовела от горячей воды, синяки казались почти незаметными. Я выглядела… живой. Я улыбнулась своему отражению — осторожно, почти робко.

— Привет, Анита, — прошептала я тихо.

***

После душа, когда горячая вода наконец смыла с меня эту липкую, тяжёлую корку последних дней я почувствовала себя чуть легче, чуть чище. Словно часть той чужой оболочки осталась в сливе вместе с грязной водой. Но внутри всё ещё зияла пустота, и я решила проверить прикроватную тумбочку. Сама не понимала зачем. Просто вдруг возникло странное, почти болезненное предчувствие — будто там спрятано что-то важное, что-то моё, что-то, что ждёт, чтобы я его нашла. И предчувствие не обмануло. В самом нижнем отделении стояла небольшая сумка — простая, чёрная, ничем не примечательная, из тех, что покупают на распродаже и носят годами. Я вытащила её на колени, расстегнула молнию — и внутри будто раскрылся маленький, аккуратный ящик чужой, но одновременно моей жизни. Связка ключей — тяжёлая, с потёртым брелоком в виде серебряной звезды. Паспорт — тёмно-синяя книжечка с моим лицом на фото. Водительские права — с той же фотографией, с той же улыбкой, которую я сейчас едва узнавала. Кошелёк — тонкий, кожаный, с несколькими картами и неожиданно приличной пачкой наличных — купюры ровные, будто их недавно меняли. Телефон — чёрный, экран треснут в углу, батарея полностью мертва.

И всё.

Я смотрела на эти вещи, как на улики с места преступления. Или как на письма от той, кем я была раньше. Пальцы перебирали их медленно, осторожно — будто боялись, что они рассыплются в пыль.

Взял бы человек, который сознательно идёт прыгать с крыши, паспорт? Права? Ключи от квартиры? Зачем тащить с собой доказательства собственной личности, если собираешься стереть её одним прыжком? Это нелогично. Абсурдно. Но в голове по-прежнему стояла тишина. Ни ответа, ни даже намёка на ответ. Только вопросы — тяжёлые, вязкие, как мокрый песок.

Я методично сложила всё обратно в сумку — ключи в боковой карман, паспорт в отделение для документов, кошелёк в центр. Телефон я сунула последним и почти сразу застегнула молнию — резко, будто боялась, что если задержу взгляд на нём чуть дольше, он внезапно оживёт и покажет то, чего я пока не готова увидеть. Заряжать его сейчас казалось самым последним делом на свете. Не хотелось. Совсем. Я обсушила волосы полотенцем — они всё ещё были влажными, пахли больничным шампунем, но уже не липли к шее. Наскоро пригладила их пальцами, накинула лёгкую кофту поверх футболки — капюшон мягко упал на плечи — и вышла из палаты.

Коридор встретил меня мягким, приглушённым шумом жизни. Ничего оглушительного — просто ровный фон: неторопливые шаги медсестёр по линолеуму, тихий шёпот разговоров, лёгкий звон металлического подноса, перекатывающиеся колёсики тележки с лекарствами. Люди сидели на стульях вдоль стен — кто-то листал телефон, кто-то смотрел в пустоту, кто-то ждал вызова. Мир продолжал течь своим чередом — спокойно, размеренно, равнодушно. Ему было всё равно, что я ещё вчера (или неделю назад?) балансировала на грани между жизнью и чем-то совершенно чёрным. Хотелось бы спуститься на лифте — ноги всё ещё дрожали, напоминая о своей слабости при каждом шаге. Но именно поэтому я выбрала лестницу. Пусть привыкают. Пусть вспоминают, как держать тело, как служить мне. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой — вниз. В икры вливалась лёгкая, тянущая боль — но она была живой, правильной, почти приятной. Каждый спуск приближал меня к земле, к реальности, к тому, что находится за пределами белых стен.

На первом этаже людей было больше. Они ходили, переговаривались, держали в руках бумаги и папки, направлялись в кабинеты и обратно. Кто-то ругался в регистратуре — громко, но без злобы, просто от усталости. Кто-то смеялся — коротко, облегчённо. Кто-то суетился в поисках врача. Повседневность бурлила вокруг меня, как вода в кипящем чайнике — шумная, горячая, живая. И почему-то именно это вызвало у меня мягкую, почти незаметную улыбку. Жизнь кипела. Простая. Обыкновенная. Непритворная. И в этот момент я вдруг поняла, что хочу быть её частью. Не той, кем я была раньше — кем бы она ни была. А просто — частью. Живой.

Я доковыляла до двери, ведущей во внутренний двор больницы. Стоило лишь толкнуть тяжёлую створку, как свежий весенний ветер сразу ударил в лицо — прохладный, живой, пахнущий молодой травой, влажной землёй и далёким дымком костра. Он зацепил мои ещё влажные волосы, швырнул пряди на глаза, щекоча кожу холодными пальцами. По спине пробежали приятные мурашки — те самые, от которых хочется зажмуриться и улыбнуться одновременно. Я вдохнула глубоко, полной грудью, будто впервые за долгое время дышу настоящим воздухом, а не стерильной смесью из кондиционера и антисептика. Прошла чуть дальше, туда, где маленький больничный парк раскинулся аккуратными кустами, короткими извилистыми дорожками и несколькими старыми клёнами, чьи молодые листья трепетали на ветру, словно аплодировали солнцу. Нашла свободную скамейку — деревянную, выцветшую от времени, с облупившейся зелёной краской — и опустилась на неё медленно, осторожно, словно боялась спугнуть это внезапное спокойствие. И вдруг внутри меня будто выключили шум. Остался только тихий, ровный гул мира: щебет птиц где-то высоко в кронах, шелест листвы, далёкие голоса пациентов и медперсонала, мягкое постукивание костылей по асфальту. Голуби важно вышагивали по дорожке, кивая друг другу, как важные чиновники на совещании. Солнце грело щёки — не жарко, а ласково, почти матерински. Я смотрела по сторонам, слушала, дышала — и впервые за всё это время мне стало… всё равно. На прошлое. На провал в памяти. На то, кем я была раньше — или кем я могла быть. В этот миг это не имело значения. Пустота внутри не пугала — наоборот, она вдруг обернулась странным, почти тёплым покоем. Словно кто-то невидимый, очень близкий, шепнул мне на ухо:

«Тебе пока не нужно вспоминать. Не сейчас. Дай себе время».

А где-то глубоко-глубоко, на самом дне груди, всё-таки кололо — болезненно, настойчиво, как заноза, которую не вытащить. Это тихое предупреждение звучало почти как забота: «Отдохни, пока можешь. Пока есть такая возможность».

***

Когда стрелка на больших, старых часах, висевших на кирпичной стене парка, медленно подползла к четырём, я наконец поднялась со скамейки. Ноги уже не дрожали так сильно — они привыкали, вспоминали, как держать вес тела. Ветер ещё пару секунд поиграл с моими волосами, будто не хотел отпускать, но я мягко отстранилась и двинулась обратно к зданию.

Возле двери палаты я почти лоб в лоб столкнулась с врачом — он шёл уверенно, с той лёгкой торопливостью человека, у которого каждый час расписан по минутам, но при этом без суеты. Мы вошли внутрь вместе.

— Уже на ногах, — произнёс он с тихой, искренней радостью, будто констатировал маленькую, но важную победу. В его голосе не было ни капли профессионального равнодушия — только тепло. — Это замечательно, Саманта.

Я улыбнулась ему в ответ — коротко, благодарно, уголками губ — и опустилась на край кушетки. Он подошёл ближе, привычным, отточенным движением коснулся моего запястья — пальцы тёплые, уверенные. Проверил пульс — секунду, две, три. Затем поднёс термометр, подождал сигнала. Осмотрел синяки и ранки — задерживал взгляд на каждом следе, будто пытался понять, какие из них появились раньше, а какие позже, какие уже уходят, а какие ещё будут напоминать о себе. Проверил реакцию зрачков — маленький фонарик мигнул в глазах, оставив после себя лёгкие зелёные пятна. Попросил глубоко вдохнуть и выдохнуть, послушал лёгкие через стетоскоп — холодный металл коснулся кожи под футболкой, и я невольно поёжилась.

Задал несколько уточняющих вопросов — спокойно, без нажима:

— Хватает ли воздуха?

— Кружится ли голова?

— Есть ли дрожь в пальцах?

— Болит ли что-то сильнее, чем утром?

Я отвечала коротко, честно. Он кивал, записывал что-то в планшет — быстрые, точные движения. А потом протянул мне стакан с водой и две маленькие белые таблетки на ладони.

— Я скоро смогу отсюда выйти? — спросила я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри уже накатывала волна надежды — горячая, нетерпеливая, почти болезненная.

Даже если память так и останется капризным туманом, бесконечно сидеть в четырёх белых стенах я больше не могла. Внутри поселилось что-то беспокойное, невыносимо живое — будто невидимая нить тянула меня наружу, к неизвестности, к воздуху, к движению. К жизни.

Врач ответил сразу, без паузы, без колебаний: — Да. Ваше состояние… я бы даже сказал, близкое к идеальному. Вы большая молодец.

Слова прозвучали так искренне, так тепло, что внутри у меня что-то мягко, почти нежно дрогнуло. Я подняла глаза — и встретила его взгляд: спокойный, добрый, чуть усталый, но полный настоящей, человеческой радости за меня. В этот миг что-то изменилось. Не в комнате. Не в его лице. А во мне. Словно кто-то незаметно повернул внутри скрытый переключатель — тихий щелчок, и мир на мгновение замер. А потом в голове вспыхнули образы. Яркие. Живые. Будто вырванные из чужой жизни.

Мальчик. Лет восемь. Он сидит на полу в маленькой комнате, прижимая к груди огромную медицинскую энциклопедию — книга почти больше него самого. Страницы пожелтели, уголки загнуты, но глаза мальчика горят счастьем. Он плачет — тихо, беззвучно, — но слёзы эти не от боли, а от восторга. Мама рядом, на коленях, гладит его по голове, улыбается сквозь усталость и морщинки вокруг глаз. Я чувствую её жертву — последние деньги ушли на эту книгу, на этот кусочек мечты. Она не жалеет. Ни секунды.

Кадр сменяется.

Тот же мальчик, но уже старше — лет тринадцать. За его спиной группа шумных ребят. Они сбрасывают его учебники с парты, толкают локтем, хохочут. «Ты всё равно никогда не станешь врачом, у тебя денег не хватит!» — издёвка режет слух, как нож. Я ощущаю, как внутри мальчика что-то замирает — тонкая, хрупкая струна внутри натягивается до предела, но не ломается. Он сжимает кулаки под партой. Молчит. Но в глазах — сталь.

Новый образ.

Юноша с ровной, упрямой осанкой. Он стоит на сцене актового зала, держит в руках диплом — красный, с золотым тиснением. Глаза блестят, губы дрожат — не от страха, а от того, что он сделал это. Закончил институт с отличием. Несмотря ни на что. Несмотря на всех, кто смеялся.

И последнее видение.

Мужчина в белом халате. Он надевает его впервые — ткань ещё пахнет новым, крахмалом и надеждой. Кто-то пожимает ему руку — крепко, по-мужски — и говорит: «Спасибо вам большое». Голос дрожит от благодарности. А сердце этого мужчины наполняется тёплым, золотистым светом — тем самым, ради которого он шёл все эти годы. Шаг за шагом. Через слёзы, через насмешки, через бессонные ночи. Ради этого момента.

— Саманта? — голос врача стал беспокойным, в нём скользнула тревога, как тень по воде.

Я моргнула несколько раз, пытаясь вернуть фокус. Черты его лица медленно собрались воедино — знакомые морщинки у глаз, мягкий изгиб губ, взгляд, который только что казался таким далёким и родным одновременно. Я смотрела на него так, будто видела впервые — и в то же время знала слишком много.

Потому что только что я видела… его. Его мальчика с огромной энциклопедией. Его упрямого подростка, сжимающего кулаки под партой. Его юношу с дипломом в дрожащих руках. Его мужчину, впервые надевающего белый халат и слышащего «спасибо» от чужого сердца. Меня захлестнуло странное, почти невыносимое чувство — восторг, смешанный с облегчением, как будто пазл сдвинулся всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы краешек истины блеснул в темноте. На мгновение внутри стало светло — тепло, золотисто, почти больно от этого света.

Но миг прошёл. И пришла боль. Резкая. Беспощадная. Она прорезала голову, как раскалённый нож, — от виска к виску, от лба к затылку. Словно кто-то внутри меня с силой захлопнул дверь в то, что я только что увидела. Или, наоборот, — распахнул её слишком широко, а тело не было готово принять этот поток. Боль пульсировала, билась в висках, как второе сердце — злое, упрямое, требующее тишины. Я постаралась улыбнуться — уголками губ, через силу.

— Всё в порядке, — выговорила я, не позволяя себе прижать ладони к вискам, не давая боли победить на его глазах. — Просто… задумалась.

Он кивнул — медленно, внимательно, но не стал задавать лишних вопросов. Просто положил на тумбочку ещё несколько таблеток — маленьких, белых, почти невесомых — и ровным, успокаивающим тоном объяснил, когда и как их принимать. Голос его был тихим, ровным, как всегда, но в нём сквозила та же забота, что и в воспоминании о мальчике, который когда-то мечтал стать именно таким врачом.

Потом мужчина вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно — лишь лёгкий щелчок замка эхом отозвался в тишине палаты. Как только его силуэт исчез за порогом, я наконец позволила себе обхватить голову руками. Это не помогло. Боль пробивалась сквозь пальцы — горячая, острая, неумолимая. Она пульсировала в черепе, будто пыталась вырваться наружу, разбить кости изнутри. Я завалилась на подушку — медленно, тяжело, словно тело весило втрое больше обычного.

Что это было? Я в самом деле только что видела его воспоминания? Или мой измученный, сломанный мозг решил сыграть со мной жестокую, изощрённую шутку — подсунуть мираж, чтобы потом ещё больнее ударить пустотой? Ответов не было. Только всё та же пульсирующая боль в висках — тупая, упрямая, как второе сердце — и странное, тихое облегчение, которое разливалось внутри медленно, почти против воли. Словно какой-то внутренний голос — спокойный, уверенный, почти ласковый — шептал на самом краю сознания: «Так и должно быть. Всё идёт правильно».

Но это было неправильно. Невозможно. Нельзя просто так заглядывать человеку в голову, врываться в чужие воспоминания, как вор в чужой дом. На каком основании я это сделала? Откуда взялась эта связь — внезапная, живая, болезненно яркая? И почему тело реагировало так яростно — будто отвергало что-то слишком знакомое, слишком родное, как мышца, которая годами не двигалась, а теперь её заставили резко согнуться и разогнуться?

Я ничего не понимала. Абсолютно ничего. Паника снова поползла вверх по горлу — холодная, липкая, как змея. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. Сердце рвалось в грудной клетке — билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит наружу, оставив меня пустой оболочкой. Я пыталась просто дышать — не думать, не анализировать, не искать логику, просто удержаться за тонкую, дрожащую нить сознания.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но силы были на исходе. Тело больше не слушалось. Боль в голове достигла пика — ослепительной, белой вспышки — и в какой-то момент сознание просто отключилось. Не провалилось в темноту. А именно отключилось — резко, как лампочка, перегоревшая от перегрузки. На самой границе сна вспыхнули размазанные силуэты — нечёткие, но отчётливо живые. Огромный замок с высокими, устремлёнными в небо башнями — каменными, древними, покрытыми мхом и трещинами времени. Перед ним — толпа людей, замершая в благоговейном молчании. В центре — фигура человека. Высокая, мужская. Он поднял руку — и из ладони хлынул язык света. Ослепительный, белоснежный, почти жидкий — как расплавленное серебро. Свет рос, ширился, заполнял всё пространство, и я падала в него. Без крика. Без сопротивления. Без страха. Просто падала — легко, почти радостно, — и растворялась в этом сиянии.

А потом — темнота. Густая. Полная. Без снов. Без боли. Только тишина.

***

В очередной раз я проснулась, когда за окном уже мягко сгущались сумерки, а стрелка старых настенных часов медленно подползала к восьми. Голова больше не ныла — та острая, пульсирующая боль, с которой я засыпала, исчезла, будто её и не было вовсе. Тело, ещё утром откликавшееся на каждое движение тихим, почти обиженным протестом, теперь ощущалось лёгким, почти невесомым, живым. Словно кто-то внутри меня незаметно перезарядил батарейки — или, может, просто дал передышку.

И вместе с этим чудесным приливом сил пришёл голод. Самый обычный, приземлённый, но такой своевременный, что от него внутри разлилось почти детское облегчение. Я вспомнила указатели к столовой — видела их, когда спускалась во двор, — и решила не тревожить персонал звонком. Дойду сама.

Коридор встретил меня полумраком и тишиной — вечер уже сделал своё дело: большинство пациентов разбрелись по палатам, оставив после себя лишь слабый запах лекарств и далёкий гул вентиляции. Лишь две пожилые женщины сидели на скамейке у окна — тихо переговаривались, словно сами стали частью этой спокойной, почти сонной картины. Одна из них улыбнулась мне уголком губ — без слов, просто по-доброму, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

На этот раз я выбрала лифт. Двери распахнулись прямо напротив столовой — будто приветственно хлопнули створками, приглашая войти.

Внутри было так же тихо и мягко, как в коридорах. Несколько пациентов сидели за столами: кто-то медленно ел, кто-то просто молчал, уставившись в тарелку, словно пытался найти в еде ответы на вопросы, которые не задавал вслух. Свет ламп был тёплым, приглушённым — не резал глаза, а обволакивал. Я выбрала дальний столик у окна — там, где можно было смотреть на темнеющий двор и чувствовать себя чуть менее заметной.

Набрала себе двойную порцию: свежий салат с помидорами и огурцами, картофельное пюре — густое, кремовое, с лёгким ароматом сливочного масла, — и кусок курицы, ещё горячий, с хрустящей корочкой. Для позднего ужина это, конечно, тяжеловато, но после недели, когда я почти ничего не ела, я могла бы и целую кастрюлю умять без малейших угрызений совести.

Оставалось всего пара ложек пюре — я уже почти расслабилась, чувствуя, как тепло еды медленно разливается по телу, — когда напротив вдруг отодвинулся стул. Тихо, но уверенно. Кто-то сел.

Сердце вздрогнуло — странно, радостно, почти болезненно. На долю секунды я подумала об Идо: его улыбка, его тёплая ладонь, его голос, который всё ещё звенел где-то внутри. Я подняла взгляд — и замерла.

Совсем не он.

Я снова уткнулась в тарелку, словно там было что-то невероятно важное.

— Я присяду, ты не против? — раздался над головой низкий, уверенный мужской голос.

Ну разумеется! Мест же тут категорически не хватало. Осталось последнее, со мной.

— Вы уже сели, — ответила я, позволяя взгляду стать холодным и скользнуть по нему медленно, оценивающе. Белый халат — значит, персонал. Лет двадцать пять — двадцать семь, не больше. Светлые волосы, чуть взъерошенные, будто он только что провёл по ним рукой; светлые глаза — почти прозрачные, с лёгким зелёным отливом; и эта самодовольная, слишком широкая улыбка, от которой хочется отвести взгляд. Красивая внешность — да, безусловно. Но меня от него отталкивало где-то глубоко под рёбрами, на уровне инстинктов — как будто тело знало что-то, чего разум ещё не успел осознать.

— Я Леон, — представился он, садясь напротив без малейшего смущения. — А ты можешь не называть своё имя. Саманта, я тебя уже знаю.

Это имя снова ударило по нервам — остро, как по живому. Но я промолчала. В документах именно так и записано, спорить бессмысленно. Только внутри что-то болезненно сжалось.

— Я рад наконец увидеть тебя в сознании, — продолжил он, не отводя глаз. — Заходил к тебе в палату. Воду приносил.

Он снова улыбнулся — той же ровной, почти идеальной улыбкой. А мне эта улыбка резанула по внутренностям — словно нож прошёлся по старой ране, которую я даже не замечала.

Я всматривалась в него — почти машинально, слишком сосредоточенно, будто пыталась вытянуть правду из самой глубины его взгляда. Потому что слова звучали слишком странно. Слишком… пугающе.

И реальность дрогнула. Мягко. Как вода под ногами, когда ступаешь на тонкий лёд.

Перед глазами больше не было столовой — ни запаха еды, ни приглушённого гула голосов, ни тусклого света ламп. Я видела свою палату. Себя — спящую, неподвижную, с бледным лицом и закрытыми глазами. И его. Леон стоял рядом с кроватью — каждый день на протяжении недели. Приносил стакан воды и просто смотрел. Долго. Слишком долго. Не как врач. Не как случайный посетитель. Как человек, который ждёт. Или проверяет. Или… любуется?

По спине прошёл противный, ледяной холодок — будто кто-то провёл мокрой ладонью вдоль позвоночника. Голова разорвалась болью — резкой, ослепительной, выдернув меня обратно в настоящее: в запах больничной еды, в свет ламп, в стук ложки о край тарелки. Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы не покачнуться. Дыхание сбилось — короткое, рваное. Перед глазами всё ещё мерцали осколки видения: его силуэт у моей кровати, стакан воды в руке, долгий, неподвижный взгляд.

— Забавно… — произнесла я, и голос мой опустился до холодного, почти шепотного тона, — я всегда думала, что менять воду в стакане поручают медсёстрам. Врачи обычно заняты чем-то более серьёзным.

— У меня было свободное время, — ответил он с лёгкой усмешкой, не отводя глаз. — Да и разве трудно принести воду такой красавице?

Он подмигнул — коротко, уверенно, будто это был комплимент, который должен был меня растопить. Меня снова передёрнуло — внутри всё сжалось, как от внезапного холода. И прежде чем я успела отвернуться или ответить, картинка всплыла в сознании сама собой — без спроса, без моего желания, резкая и живая, словно кто-то чужой включил проектор прямо в голове.

Та же столовая. Свет приглушён, почти интимный. Пустота вокруг — ни пациентов, ни персонала, только мы вдвоём. Леон сидит напротив — взгляд уже не человеческий, а хищный, раздевающий, жадный. Через мгновение он наклоняется ближе, и его губы почти касаются моих — дыхание горячее, тяжёлое, с привкусом чужой воли. Я чувствую его намерение — липкое, настойчивое, как паутина, — и от этого внутри всё сворачивается в тугой, тошнотворный узел.

Я резко вынырнула из видения — будто выдернули из воды за волосы. Новая вспышка боли пронзила виски, ослепительная, раскалённая. Что это было? Не может быть воспоминанием — я неделю провалялась без сознания, как мёртвая. Это было другое. Слишком живое. Слишком чужое. Как будто я увидела не прошлое, а его желание. Его намерение. Его фантазию. Меня затошнило — резко, до подкатывания к горлу. Какая же мерзость.

— Саманта, ты точно в порядке? — его ладонь накрыла мою — тёплая, уверенная, почти собственническая.

Я дёрнулась, будто меня тронули раскалённым железом. Кожа на запястье обожгло — не от температуры, а от отвращения.

— В полном, — выдавила я сквозь зубы. Ложка глухо стукнула о край тарелки — звук показался громче, чем должен был быть. Я поднялась резким рывком — единственное желание сейчас: выбраться отсюда, пока он снова не приблизился, пока не попытался снова прикоснуться.

— Подожди, — голос за спиной — низкий, настойчивый. Рука легла на моё плечо — крепко, не давая уйти.

Я вырвалась — резко, почти яростно — и развернулась к нему лицом.

— Приходи сюда в десять, — прошептал он так близко, что его дыхание коснулось моего уха, горячее и слишком интимное. — Я хочу тебе кое-что показать.

Внутри всё скрутило узлом — тугим, болезненным, как будто кто-то сжал рёбра ледяными пальцами. Я отступила на три шага — будто от пропасти, будто от него самого.

— Ещё раз тронешь меня — сломаю руку, — слова вышли шипением — тихим, но полным правды. Потому что если он попробует ещё хоть раз… я действительно смогу. И сделаю это без малейших колебаний.

На секунду свет над нами дрогнул — лампы мигнули, будто напряжение в сети скакнуло. Всё вокруг стало темнее, плотнее, воздух сгустился. Или это уже от боли у меня темнело в глазах — не разобрать.

— И свои мысли держи при себе, — добавила я, уставившись прямо в него, не мигая. — Или найди кого попроще, кому это понравится. Уверена, тебе хватит здравого смысла больше не попадаться мне на глаза.

Его взгляд дрогнул — на мгновение, едва заметно. Как будто он увидел в моих глазах не просто угрозу, а что-то ещё. Что-то, чего он не ожидал. Что-то, что заставило его на миг замереть. Он молча кивнул — коротко, без улыбки.

Я наконец смогла уйти.

***

Лишь в палате осознание обрушилось на меня почти физически — тяжёлым, холодным ударом под дых. Во мне просыпалось слишком много странного. Слишком чужого. Это пугало — не до дрожи в коленях, но отчётливо, глубоко, как будто кто-то внутри меня медленно поворачивал ключ в давно забытой двери.

Сила, что теперь жила во мне, ощущалась не моей. Будто тело сопротивлялось ей — каждый мускул, каждая клетка протестовали против этого вторжения. Но разум… разум знал.

Это моё.

Всегда было моё.

Видеть чужие воспоминания. Чужие желания. Чужие намерения. Проникать в самую глубину чужой головы — как в открытую книгу, как в чужой сон. Это часть меня. Не дар. Не проклятие. Просто часть. Та, которую я когда-то потеряла вместе с именем, вместе с прошлым, вместе с падением с крыши.

Только тело будто не хотело верить. Будто чужим во всей этой истории была именно оболочка — эта кожа, эти кости, эти мышцы, которые всё ещё ныли после «чуда» выживания. Словно они помнили другую меня — ту, что не умела заглядывать в чужие души, ту, что была обычной, уязвимой, без этой странной, болезненной силы.

Мысль пронзила меня новой вспышкой боли — острой, как раскалённая игла, вонзившаяся в висок. Я вскрикнула — коротко, глухо, почти беззвучно.

Что за дерьмо происходит?!

Я схватилась за голову обеими руками, пытаясь удержать мысли хоть как-то, пытаясь дышать ровно — вдох через нос, выдох через рот, медленно. Но каждый вдох приносил только новую волну — тошноту, головокружение, ощущение, что череп вот-вот треснет пополам. Если каждое воспоминание, каждый чужой взгляд, каждое намерение будет приходить вот так — с болью, от которой мутнеет мир, темнеет в глазах и хочется выть, — то лучше вообще ничего не вспоминать. Лучше позволить себе забыть всё и прожить какую-нибудь новую, пустую, безопасную жизнь. Без видений. Без боли. Без чужих теней в голове.

Я не заметила, когда снова провалилась в сон. Он пришёл тихо, без предупреждения — просто накрыл, как тяжёлое одеяло, и утянул вниз. И в этот раз я увидела Идо. Но совершенно другим. На нём была странная одежда, будто из иной эпохи, из книги или из другого мира. Лицо строгое, холодное, без тени той светлой, обезоруживающей улыбки, которую я видела в столовой. Только надменность в уголках губ и в прищуре серых глаз. И жалость.

Эта жалость была хуже удара. Она смотрела прямо в меня — глубокая, почти презрительная, как будто он видел во мне не человека, а сломанную игрушку, которую уже не жалко выбросить.

Мне стало жутко.

И больно — не в голове, а где-то глубже, в груди, там, где раньше теплилось крошечное чувство безопасности при мысли о нём.

Потом всё растворилось в пустоте — образы растаяли, как дым на ветру, и уже обычный сон смягчил остатки тревоги. Он пришёл тёплым, бездонным, без сновидений — просто темнота, которая укрыла меня, как старый друг.

Следующие два дня пролетели почти незаметно — как дым, который рассеивается, не оставляя следа. Я спала долгими, тяжёлыми отрезками, ела механически, без аппетита, но заставляя себя проглатывать каждую ложку, и снова спала. Между сном и сном я бесцельно бродила по территории больницы — по коротким дорожкам парка, по коридорам с запахом антисептика и кофе из автомата, слушая шорохи чужих шагов, обрывки разговоров, далёкий звон колёсиков тележек. Иногда позволяла себе слабость — заглядывала в чьи-то воспоминания, хотя уже знала, чем это закончится: острая, раскалённая боль, будто кто-то сжимает виски ледяными пальцами изнутри. Но порой казалось, что я начинаю к этой боли привыкать… или она действительно становится слабее, притупляется, как старая рана, которая ноет, но уже не режет до кости.

И всё же оно того стоило.

Я видела чужую жизнь так близко, будто проживала её вместе с ними — их тепло, их маленькие радости, их тихое человеческое счастье. Мужчина у регистратуры — его уютный дом с деревянным полом, двое детей, бегающих по гостиной, беременная жена, лежащая сейчас в отделении; как он каждой клеткой души ждал встречи с ней, как считал минуты до конца смены. Бабушка в коридоре — её память уносила меня к морю: она была молодой, звонкой, с развевающимися волосами, окружённая друзьями и солнечным светом, смех её звенел, как колокольчики. Столько теплоты, простого, непритязательного света, который не принадлежал мне… но хотя бы можно было погреться рядом, постоять у чужого костра, пока мой собственный давно погас.

Раз своих воспоминаний у меня не было. Так что я цеплялась за чужие — нежные, домашние, живые. Такими мои… наверное, никогда и не были.

За эти дни меня так никто и не навестил. Телефон лежал мёртвым грузом в сумке — я даже не пыталась искать зарядку. Пугала мысль о пустом экране, о тишине, которая могла оказаться громче любого крика. Казалось, будто эта тишина ранит сильнее, чем любая правда. Поэтому я оттягивала этот момент сколько могла — день за днём, час за часом.

Идо тоже не появился.

И, честно говоря, я ждала. Ждала его так, как не ждала никого и никогда. Хотела снова увидеть его лицо — ту тёплую, почти солнечную улыбку, которая на миг разгоняла холод внутри. Не знаю, что именно меня так тянуло к нему: его внешность, его свет, его спокойная сила — или моя обрывочная память, которая цеплялась за крошечную надежду: увижу его — и всё вернётся. Хотя бы кусочек. Хотя бы ощущение «это было моё».

Но он так и не пришёл.

Хотя я сама ничего не сделала. Не спросила у врачей, не узнала номер его палаты, даже не поинтересовалась его состоянием. Просто… позволила себе ждать. И теперь сидела в полном неведении — всё ли с ним хорошо? Выписали ли его? Или он вспомнил что-то важное… и понял, что связываться со мной — ошибка? Что я — ошибка?

В голове роились десятки «может быть». И ни на одно не было ответа.

Но и винить его я не могла — я ведь сама не сделала ни единого шага навстречу. Просто сидела и ждала, как ждут чуда, которое уже не верится. Да и было чувство — тихое, но настойчивое, — будто если я снова увижу его, память всё равно не вернётся. Словно наша первая встреча была случайной вспышкой, подарком судьбы, который уже исчерпал себя. Город слишком велик, люди слишком быстро рассеиваются, а случайности не любят повторяться — по крайней мере до тех пор, пока память не вернётся. А она молчала.

Что ж, значит, так и будет.

К тому же, сейчас у меня хватало других забот. Пора было перестать гонять эти бесконечные мысли по кругу, собрать вещи и наконец отправиться домой. Сегодня меня выписывали.

Тело больше не ныло — ни единой тянущей боли в мышцах, ни саднящих следов от падения. Синяки исчезли, царапины затянулись, будто их и не было никогда. Лишь пустота в голове — густая, бездонная — напоминала о том, что я каким-то невозможным чудом выжила после десятого этажа.

Наконец можно было сбросить эти бесформенные бело-серые больничные тряпки, переодеться во что-то человеческое и покинуть палату. Перед выпиской заглянул врач — тот самый, с тёплым взглядом и морщинками у глаз. Спросил, как себя чувствую, выписал пачку таблеток и… протянул направление к психиатру. Логично. По бумагам выходило, что я пыталась свести счёты с жизнью, так что осмотр у психолога и психиатра — вполне ожидаемый пункт программы. Я взяла бумагу, кивнула, не споря. Внутри шевельнулось что-то похожее на благодарность — не за направление, а за то, что он хотя бы спросил.

Заодно я попросила его подсказать, как добраться до моего дома. Показала адрес в паспорте — оказалось, место не из тех, куда можно дойти пешком за пять минут. Но транспорт ходит часто, маршрут простой, так что заблудиться почти невозможно.

Поблагодарив врача, я забрала сумку. На прощание помахала нескольким бабушкам, что уже успели со мной познакомиться и даже угостить конфетой из тумбочки. Они улыбнулись в ответ — тепло, по-матерински, — и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

И наконец вышла на улицу.

Утро встретило тёплым солнцем и живой суматохой — люди спешили кто куда: кто-то бежал с кофе в руке, кто-то толкал коляску, кто-то разговаривал по телефону, громко смеясь. А я, напротив, никуда не спешила. Шагала медленно, рассматривая всё вокруг: машины, блестящие после ночного полива, окна, в которых отражалось небо, кусты с первыми яркими цветами, лица прохожих — усталые, довольные, равнодушные. Эти мелочи казались успокаивающими — обыденными, настоящими, не требующими от меня ничего, кроме того, чтобы просто идти.

На остановке я простояла всего пару минут — нужный автобус подъехал почти сразу, будто ждал именно меня. Внутри было малолюдно: несколько человек дремали у окон, кто-то листал телефон. Я села у стекла и следующие полчаса просто смотрела, как шумный центр постепенно сменяется более тихим, ухоженным районом — деревья становились выше, дома — ниже и светлее, воздух — чище.

Оказалось, мой дом стоял почти у самого леса, рядом с озером — настоящий оазис среди каменных громад. Высокие здания из белого и тёплого коричневого кирпича вздымались словно башни, но между ними — детские площадки с яркими горками, зоны отдыха с деревянными скамейками, ровные ухоженные дворы, где уже цвели первые тюльпаны. Я прошла мимо стадиона, где кто-то в наушниках наматывал круги, мимо школ и детских садов с разноцветными заборами. Потом — через маленький сквер с фонтаном и прудом, где лениво крутились золотые рыбки, а утки важно вышагивали по берегу. И вот я стояла перед своим домом — высокой, современной многоэтажкой с панорамными окнами, отражавшими утренний свет и голубое небо. Дом выглядел… уютно. Дорого. И совершенно чужим.

Я могла бы сразу подняться наверх, но мысль о том, что продукты в холодильнике за эти дни наверняка мутировали в нечто живое и опасное, быстро отрезвила. Поэтому я завернула в ближайший магазин — буквально через дорогу — и набрала всего, что можно приготовить за считанные минуты: хлеб, молоко, яйца, йогурт, пачку замороженных овощей, кофе в зёрнах. Руки сами знали, что брать — будто тело помнило привычки, которых разум ещё не вспомнил.

Паспорт ещё раз подсказал номер квартиры: 298. Я вышла из магазина с пакетом в руке, подняла голову и посмотрела вверх — на своё отражение в стекле высотки. Девушка с тёмно-каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост, с ярко-голубыми глазами, в которых уже не было той потерянной пустоты. Она выглядела… живой. Усталой, но живой.

Я улыбнулась ей — осторожно, почти робко. И пошла к подъезду.

***

В лифте я нажала кнопку пятнадцатого этажа. Двери разъехались с тихим вздохом, открыв длинный, приглушённо освещённый коридор с мягким ковром и запахом чужого кофе. В самом конце, справа, ждала моя дверь — тёмно-коричневая, с аккуратной латунной табличкой.

Пакет с продуктами впивался ручками в ладонь — пришлось поставить его на пол. В сумке нашлась связка ключей — шесть штук. Я невольно скривилась. И зачем мне столько? Словно я когда-то жила в крепости с кучей секретов.

Первый ключ не подошёл.

Второй — тоже.

Третий застрял — я дёрнула его с раздражением, и он вышел с неприятным скрежетом.

Четвёртый болтался в замке свободно, насмехаясь.

Пятый даже не приблизился.

Оставался последний.

Я только поднесла его к скважине, как дверь слева распахнулась — резко, с такой силой, что воздух качнулся.

В проёме стояла высокая девушка — и если бы ведьмы из старых сказок решили поселиться среди людей, она бы точно возглавляла их ковен. Огненно-рыжие кудри падали на грудь тяжёлыми волнами, зелёные глаза — хищные, почти светящиеся — впились в меня так, будто могли прожечь кожу насквозь. В этом взгляде не было ни удивления, ни любопытства. Только холодное, почти осязаемое презрение и чёткое послание: «ты здесь лишняя».

Я ещё домой зайти не успела… Когда же я успела её так взбесить?

Гадать не пришлось. По одному этому взгляду было ясно: приятельницами мы никогда не были. И судя по всему — никогда не станем.

— Вернулась? — её губы сложились в полукривую усмешку, почти презрительную. — Где ты шлялась?

Она небрежно облокотилась на дверной косяк, скрестила руки на груди, словно наблюдала за чем-то неприятным, но неизбежным.

— Ждала меня, что ли? — я развернулась к ней, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она сначала вскинула бровь — будто я сморозила что-то абсурдное, — потом нахмурилась, почти оскорблённо.

— Не слишком ли много чести для такой, как ты? — фыркнула она, и в голосе сквозило презрение, острое, как лезвие.

— Тогда зачем спрашивать, где я была? — я ответила такой же кривой улыбкой, но внутри что-то глупо, болезненно дрогнуло — искорка надежды ударила под рёбра, как забытая привычка. — Меня что, искали?

Я заранее знала, что ответ будет ударом, но всё равно спросила. Потому что где-то в глубине всё ещё теплилась идиотская вера: вдруг кто-то беспокоился. Вдруг кто-то заметил моё отсутствие.

— Тебя? — Она медленно смерила меня взглядом сверху вниз. — Сомневаюсь. Ты только мешаешь. Слишком шумная.

И дверь захлопнулась перед моим носом — резко, окончательно, будто поставив жирный, неоспоримый штамп: нет.Да уж… не думаю, что я настолько ей мешала. Но настроение она подпортила идеально — одним взглядом, одним словом, одним щелчком замка.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри что-то тихо, почти беззвучно треснуло. Горькое подтверждение: я вернулась домой — и дома меня никто не ждал. Кроме тишины. И чужого презрения за стеной.

Я медленно повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал неожиданно громко в пустом коридоре.

Дверь открылась.

***

Я вошла внутрь, затащив пакет с продуктами в коридор. Он встретил меня светом и простором — высоким потолком, светлыми стенами и той особенной тишиной, которая бывает только в местах, давно покинутых людьми. Мягкая, гулкая, с едва уловимым эхом шагов. Я сняла обувь — босые ступни коснулись прохладного паркета — и прошла дальше.

Справа — ванная, маленькая, но аккуратная, с запахом сладкого мыла и влажной плитки. Чуть дальше — большая кухня, залитая дневным светом из окна во всю стену. За ней — просторная гостиная с выходом на балкон, где уже зеленели молодые листья в горшках. В самом конце коридора — спальня: меньше гостиной, но уютная. Широкая кровать с тёмно-серым покрывалом, панорамное окно от пола до потолка, встроенный шкаф, письменный стол у окна.

Сначала я полезла в шкаф — хотелось наконец сбросить больничные тряпки и надеть что-то настоящее, домашнее, понятное. Нашла шорты и лёгкий топ — чёрные, простые, но идеально сидящие. Потом взялась за холодильник. Открыла дверцу — и поморщилась: внутри царил хаос. Молоко давно скисло, овощи превратились в бесформенную массу, йогурты покрылись плесенью. Всё это я безжалостно выкинула в мусорное ведро — будто стирала следы чужой жизни, которая здесь когда-то текла без меня.

Потом заметила на мебели тонкий, почти незаметный слой пыли — сероватый, равномерный, как вуаль забвения. Пришлось устроить уборку. Сначала лёгкую — протереть поверхности, потом ещё одну — уже тщательную, с тряпкой и средством, пахнущим лимоном. Странно: этот процесс успокаивал. Руки двигались сами, тело вспоминало привычные движения, а разум — наконец-то молчал. Я разглядывала квартиру, вещи, мелочи — будто искала следы прежней себя. И кое-что действительно находила.

В письменном столе, в нижнем ящике, лежала аккуратная папка с документами. Школьный аттестат — хорошие оценки, не отличница, но вполне достойно. Диплом об окончании академии полиции… с отличием. Я замерла. Серьёзно? Что меня туда потянуло? Почему именно туда, где учат держать себя в руках, держать оружие, держать чужие жизни в прицеле?

В шкафу, запрятанная так глубоко, будто я сама пыталась скрыть её от себя, обнаружилась коробка. Внутри — медали и грамоты по тхэквондо. Пятилетней давности. Я взяла одну в руки — холодный металл, выгравированная надпись: «Первое место. Открытый чемпионат». Пальцы невольно сжались.

Я глянула на своё отражение в зеркале шкафа — тело и правда выглядело подтянутым, жилистым, готовым к движению. Шрамы и синяки исчезли без следа. Спорт я не бросала окончательно — тело помнило. Даже если разум забыл.

На столе под кучей бумаг лежал рабочий пропуск. Профессиональный тир. Для сотрудников служб, охотников и тех, кто привык иметь дело с оружием. Значит, я ещё и стреляла неплохо? Любопытная же я была особа…

И знали ли обо мне на работе? Потеряли ли? Или после недели молчания просто сняли с учёта и вычеркнули? Может, звонили, искали? Но телефон же был выключен… Интересно, должна ли я была надеяться?

Я включила зарядившийся смартфон. Экран загорелся — и надежда тут же погасла. Ни одного звонка с работы. Ни сообщения. И, как выяснилось из уведомлений, уволилась я сама — за пару дней до того, как решила шагнуть с крыши. Заявление на увольнение по собственному желанию. Подпись — моя. Дата — чёткая, уверенная. И лишь последний набранный мною контакт заставил меня на секунду замереть. Только одно имя в списке выглядело так, будто могло иметь значение.

«Бутер».

Я стояла с телефоном в руках и какое-то время просто смотрела на экран, не моргая. Пальцы замерли над кнопкой вызова, а губы сами собой растянулись в тихую, почти детскую улыбку.

Хотелось позвонить. Услышать его голос. Сказать, что меня выписали, что я вернулась домой. Пальцы уже тянулись к зелёной иконке… но так и зависли в воздухе, будто кто-то невидимый удержал запястье.

Он ведь видел мой номер. И не позвонил. Может, телефон у него тоже был разряжен. Может, сломан. Может, он вообще не записал мой контакт. А может… да какая разница. От этих «может» уже гудело в висках, как далёкий рой. Я не знала, что правильнее — набрать или забыть об этом раз и навсегда.

Что мне это даст? Услышать голос? Но мне нужны не голоса — мне нужны ответы. Свои собственные воспоминания. Хотя бы один осколок. Я положила телефон на кровать, будто он жёг пальцы. Решила: если когда-нибудь появится смелость — тогда позвоню. А пока… опять ждать. Только вот ждать чего? — язвительно спросило что-то внутри, холодное и усталое. Что он сам вспомнит обо мне? Что позвонит первым? Я уже сидела, сложив руки, в больнице, гадая, придёт он или нет. И ведь так и не пошла к нему. Так может, раз мне выпал ещё один шанс, не стоит снова прятаться? Может… если услышу его ещё хоть раз — что-то дрогнет в памяти? Хоть одна дверь приоткроется?

И пока разум не успел начать протестовать, пальцы сами нажали на вызов.

Один гудок.

Второй.

Третий.

Каждый будто опускал во мне что-то тяжёлое — как камни на дно. Трубку никто так и не взял. Запикал автоответчик — короткий, механический сигнал, и всё кончилось.

Дурость полная. С чего я вообще решила, что он ответит? Я бросила телефон на покрывало, сама рухнула рядом — лицом в подушку. Уборка закончена, квартира снова дышала — чистая, светлая, живая. А внутри меня всё сжималось, как будто кто-то медленно стягивал узел. Готовить не было сил, поэтому я заказала еду и какое-то время лежала, уставившись в облака за окном — будто они могли подсказать, как жить дальше.

***

После еды меня окончательно разморило — тёплая тяжесть разлилась по телу, как густой мёд, и я провалилась в сон так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ни снов, ни обрывков образов — только глубокая, бархатная пустота. Вынырнула только к девяти вечера, с ощущением, что проспала целую вечность.

Первым делом потянулась к телефону. Экран загорелся — и тут же погас. Пусто. Ни пропущенных, ни сообщений.

Да и плевать.

Я фыркнула, отшвырнула эту глупую надежду куда подальше и направилась в ванную. Хотелось смыть остатки усталости, тягучую тишину, которая липла к коже, как старая плёнка. Горячая вода хлынула на плечи, смывая запах больницы, пыль квартиры, вчерашний страх. После душа я переоделась в первое, что попалось под руку: чёрные спортивные штаны, простую футболку, лёгкую ветровку. Телефон оставила валяться на кровати — ненужный кусок пластика, который всё равно молчит.

Лифт спустил меня на парковку. По документам у меня был мотоцикл, и я надеялась, что хоть эта часть прошлой жизни уцелела. Искать долго не пришлось: он стоял на месте, под номером моей квартиры. Чёрно-фиолетовый, хищный, с обтекаемыми линиями — из тех, что выглядят одновременно быстрой тенью и опасной игрушкой. Я обошла его кругом, и тело странно откликнулось — привычным зудом в мышцах, лёгким, почти предательским желанием сесть, ухватиться, рвануть вперёд. Память молчала, но тело шептало своё: когда-то я ездила часто. Очень часто.

Сев в седло, я заметила, как руки и ноги сами принимают нужные положения — будто делают то, что делали сотни раз. Ключ повернулся легко, двигатель проснулся с низким, довольным рыком. Спустя пару минут, разобравшись с управлением, я выехала с парковки — и ветер подхватил меня, как родную стихию.

Каталась без цели — просто давала ветру выдувать лишние мысли. Город, который вроде бы был моим, открывался будто заново: знакомые улицы и чужие одновременно. Небо темнело, луна растекалась серебром между крышами. Город жил — яркий, шумный, будто вовсе не заметил наступления ночи. Люди прогуливались парами, машины проносились с гулом, окна светились тёплым жёлтым — и всё это создавало странное ощущение покоя. Уюта. Домашнего тепла, которого мне так не хватало. Но внутри всё равно зияла пустота — как будто в этом живом, дышащем мире отсутствовал какой-то важный штрих. Нечто, что должно быть, но его нет. Я долго не могла понять, что именно… пока слово само не всплыло.

Магия.

Нелепо. Но верно.

Мир вокруг казался слишком ровным, слишком обычным — плоским, как фотография. А я, с моими странными способностями, явно выпадала из общей картины. Сила внутри вяла и бунтовала одновременно — тело откликалось на неё болезненно, будто она здесь чужая, неуместная. Словно мир пытался вытолкнуть её, а я — удержать. И от этого становилось только тревожнее.

Может, потому что это тело действительно не моё?

Мысль эта шептала всё громче, всё отчётливее, как назойливый голос в темноте.

Я проехала ещё пару кварталов, пока впереди не вырос высокий каменный забор. На нём — яркая табличка «Опасно». За забором — руины. Сначала подумала, что это обычное заброшенное здание, но подъехав ближе, поняла: тут когда-то стоял замок. Высокие шпили, остатки арок, мёртвая тишина между камнями.

Ноги сами понесли меня туда — к серым глыбам, заросшим мхом и плющом. Я даже не заметила, как спешилась и подошла вплотную.

Атмосфера здесь была совершенно иной. В городе я чувствовала уют, почти домашнее тепло, но тут… воздух был плотнее, холоднее. В нём было что-то чужое, вызывающее тревогу. И одновременно — родное. Почти ласковое. Тут было то, чего мне не хватало.

Меня тянуло сюда так, будто кто-то невидимый дёргал нити, привязанные прямо к сердцу. Неприятно. Странно. Но невозможно сопротивляться.

И где-то в этом месте, среди мрака и развалин, я ощущала, как внутри просыпается сила.

Страшноватая. Но настоящая.

Пальцы сами потянулись вперёд. И прежде чем я успела испугаться, ладонь легла на холодный, шершавый камень.

***

Неделю назад.

Воздух в комнате давно стал тяжёлым, пропитанным сыростью, плесенью и тем особенным, липким запахом человеческого ужаса, который въедается в стены намертво, как грибок. Тени в углах шевелились самостоятельно, сгущались, словно сворачивались в живые комки тьмы, и их беззвучный шёпот почти заглушал дрожащий, на последнем издыхании, свет одинокой лампы под потолком. Лампа знала, что здесь ей не место. Здесь правила тьма.

У дальней стены, со связанными запястьями и лодыжками, сидела девочка. Маленькая, почти бестелесная от измождения. Кожа — сплошная карта свежих ссадин и кровоподтёков, будто по ней водили грубой наждачной бумагой или колючей проволокой. Голова клонилась набок, веки дрожали, и казалось, что ещё мгновение — и тонкая, уже истончённая до паутинки нить её сознания порвётся окончательно.

Чуть в стороне, прижавшись спиной к облупленной штукатурке, стоял мужчина. Он вжимался в стену так, словно та могла проглотить его, укрыть, сделать невидимым. В широко распахнутых глазах плескался животный страх, а поверх него — жалкая, почти комичная надежда, похожая на горячечный бред.

— Не подходи Монстр! — сорвалось у него, голос треснул. Я же смотрела только на девочку. Монстр… — Он придёт! Он спасёт меня! Слышишь? Я расскажу всем, что ты сделала! Он убьёт тебя! — он захохотал. Смех у него вышел рваный, с хрипотцой, но дерзкий, будто он всё ещё пытался удержать хотя бы видимость власти. — Ты сдохнешь в муках!

— Да заткнись уже, — бросила я устало, почти равнодушно.

Ленивый взмах руки — и тень, послушная, как живая змея, сорвалась с пола. Она вытянулась чёрной лентой, обвила его шею и рывком подняла в воздух. Легко. Словно тряпичную куклу, забытый на полу носок. Его ноги забились, пальцы заскребли по пустоте, пытаясь ухватить несуществующую опору. Воздух вырывался из горла сиплым, надрывным скрежетом, но он всё равно давил слова сквозь стиснутые зубы.

— Он… найдёт… — прохрипел он, глаза вылезали из орбит. — Но если… сейчас отпустишь… я… я ничего не скажу… клянусь

Пальцы судорожно царапали воздух, скользили сквозь тень, не находя ни сопротивления, ни надежды. Страх в его взгляде сменился отчаянным, торопливым торгом.

— Эй… послушай… мы же похожи! Ты и я! Мы в одной лодке, понимаешь? Ну же! Я не выдам! Мы можем уйти вместе!

Я шагнула ближе. Слушала, как ломается его голос — трещит, крошится, словно маска из пересохшей глины, подбирая новую роль, новую ложь, лишь бы выжить ещё несколько секунд.

— Может, лодка и одна, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза, — но гребём мы точно в разные стороны. Ничтожество.

Ещё шаг.

Он дёрнулся, уголки рта свело в жалкую, кривую улыбку — ту, которой он, видимо, привык выманивать прощение или отсрочку.

— Не-еет… — выдавил он, пытаясь растянуть губы шире. — Я знаю, кто ты. Анита Зинвер. Все знают. Все знают, что ты натворила. Ты убийца. Если отпустишь… мы уйдём отсюда вместе. Никто не пострадает. Люди поверят мне, а не тебе. Я даю тебе шанс. По-настоящему даю.

В последней фразе скользнула даже тень былой наглости — тонкая, уже почти испарившаяся, но всё ещё различимая.

Я остановилась в шаге от него. Тень на его шее сжалась чуть сильнее — ровно настолько, чтобы он почувствовал, как хрустят позвонки под кожей, но не настолько, чтобы сломаться. Пока.

— Шанс… — повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Забавно. А я думала, это ты здесь просишь о пощаде. Но в одном ты всё-таки прав.

Я шагнула ещё ближе, так близко, что видела, как дрожат ресницы в его расширенных от ужаса зрачках. Заглянула туда, где страх уже пожирал последние крохи надежды.

— Мне действительно никто не поверит.

Уголки моих губ дрогнули в злой, почти ласковой улыбке. Пальцы сомкнулись на его подбородке — крепко, но без лишней спешки, словно я примеряла ошейник.

— Только вот кто тебе сказал, что у тебя вообще будет возможность что-то кому-то рассказать? Правда думаешь, что монстр просто так отпустит добычу? Наивно.

Смех чуть не сорвался с губ, но я задавила его, оставив лишь ледяной блеск в глазах.

— Свободы не будет.

Он дёрнулся, раскрыл рот, чтобы выплюнуть очередную угрозу или мольбу — не важно. Тьма не дала. Она вползла ему в глотку, густая, как смола, подавляя звук, превращая слова в мокрое, бессмысленное бульканье. Его горло сжалось, глаза закатились, пальцы забились в воздухе, царапая пустоту.

— И я напомню тебе — почему.

Я коснулась его лба кончиками пальцев. Лёгкое, почти нежное прикосновение. И чужая память хлынула на меня — тяжёлая, вязкая, как поток гнилой воды из прорвавшейся плотины.

Новый город. Новая жена. Три девочки с одинаковыми светлыми косичками. Обыденность, отшлифованная до блеска: школьные ранцы у порога, запах жареной картошки по вечерам, тихие «спокойной ночи» перед сном. И под этой глянцевой поверхностью — сладковатая, гниющая тайна, которую он нёс в себе, как драгоценность. Подглядывания через приоткрытую дверь. «Случайные» касания, от которых девочки вздрагивали, но молчали. Потом — подвал. Полумрак, пропитанный сыростью и страхом. Разорванные платьица. Связанные тонкие запястья. Задавленные всхлипы, которые он заглушал собственной ладонью. Жизни, которые он ломал играючи, с той же лёгкостью, с какой другие люди рвут бумагу.

Я вырвалась из этого потока резко, словно вынырнула из ледяной воды, хватая ртом воздух. Грудь сжало болью — не его болью, моей.

И не успела я отдышаться, как всплыла другая картина. Та, что принадлежала мне.

Похороны двух светловолосых близняшек. Мать, согнувшаяся над гробами, будто её рвали изнутри на части. И он… он рыдал так мастерски, так убедительно, что люди вокруг сами начинали всхлипывать, обнимать его за плечи, шептать слова утешения. Тогда я, как и все, смотрела и верила. Жалела их семью. Даже не позволила себе хотя бы на миг подумать в его сторону — зачем? Он выглядел таким раздавленным горем, таким сломленным.

Я запомнила девочек навсегда. Живые, солнечные, упрямые — из тех, кто ловит жизнь за рукав и смеётся ей прямо в лицо, ещё не зная, как жестоко она умеет отвечать.

И была ещё третья сестра — Мирабель. Та, которую я хотя бы успела вырвать из его лап.

Младшие часто прибегали ко мне: чай с мятой в саду, тёплые пироги с яблоками, их звонкий смех, который разлетался по дому, как стайка воробьёв. Мирабель приходила реже — учёба, амбиции, мечты о академии. Но иногда младшие буквально затаскивали её за руку, и я до сих пор вижу, как она, смущённо опуская глаза, просит: — Можно мне ещё кусочек? Пожалуйста…

На похоронах Мирабель не проронила ни слезинки. Не от равнодушия — напротив, от слишком большой любви. Кто-то ведь должен был остаться на ногах, когда мать уже не могла стоять, а отчим разыгрывал перед всеми безутешное горе. Она держала семью одной лишь силой воли, тонкой, как натянутая струна. Но той же ночью я услышала её. Она сидела в моём саду, прямо на влажной от росы земле, среди жёлтых нарциссов — тех самых, что они когда-то сажали втроём. Теперь её тонкие пальцы медленно скользили по лепесткам, словно гладили воспоминания, и она шептала им что-то едва слышное — то ли молитву, то ли обещание, то ли просто слова, которые больше некому было сказать. В лунном свете она казалась почти призрачной: маленькая, хрупкая, будто один тяжёлый вздох мира мог накрыть её и погасить навсегда.

Я накинула ей на плечи свою кофту — ещё тёплую от моего тела — и села рядом. Не говорила ничего. Просто была. Мы просидели так до рассвета, пока усталость и слёзы наконец не сморили её. Я отнесла её в дом, уложила на диван, укрыла пледом и осталась смотреть, как она спит — сжимая во сне кулачки, словно всё ещё пытается удержать то, что уже ушло.

Через пару дней она снова пришла. Мы пили чай на кухне, говорили о пустяках, и я видела, как она старается улыбаться, как будто улыбка может заштопать трещины внутри.

А вечером за ней явился отчим. Вежливый. Заботливый. Такой внимательный отец, что любой посторонний растрогался бы. Он поблагодарил меня за чай, за то, что «присматриваю за девочкой», улыбнулся той самой отрепетированной улыбкой, от которой у людей внутри теплеет. Тогда я ещё не знала всей правды. Но что-то в его взгляде — слишком гладком, слишком правильном — уже царапнуло.

Правда раскрылась позже. Но я успела вмешаться. Успела спасти. Но цену знала заранее: раскрыть себя. — ту, настоящую, с тьмой за спиной и кулоном, который глотает чужие жизни. Ни секунды не пожалела. Потому что сейчас, в этой комнате, в его глазах наконец поселился настоящий, неподдельный ужас — тот самый, что иссушает кости и выжигает душу. Тот, который он столько лет раздавал другим. Теперь он принадлежал ему по праву.

Больше никто не погибнет от его рук. А он будет тонуть в собственных кошмарах — каждый день, каждую ночь, до самого конца.

Тень сжалась плотнее. Его тело дёрнулось дважды, коротко, судорожно — и исчезло, втянутое в кулон, словно в бездонную трещину между мирами. Комната разом опустела. Воздух выдохнул вместе со мной, унося с собой эхо бури, грохот сердцебиения, запах страха.

Я закрыла глаза. Облик дрогнул, как рябь на воде, и привычная маска легла на место: светлое каре, мягкие карие глаза, россыпь веснушек на носу, скромная, тихая девушка, к которой этот город давно привык и которую давно перестал замечать. Аманда. Травница с окраины.

Тени бережно подхватили лёгкое, почти невесомое тело девочки. Я понесла её через ночные улицы к больнице — той самой, где меня знали под этим именем. У входа в приёмный покой я опустила её на носилки, которые уже катили навстречу.

— Услышала крики, — сказала я ровным, чуть усталым голосом. — Выбежала на улицу, а она уже без сознания лежит. Кто это сделал… не видела. Слишком темно было.

Они сразу забрали девочку. Двери закрылись передо мной — белые, равнодушные, отделяющие жизнь от того, что могло её отнять. Я стояла ещё несколько секунд, глядя на них, чувствуя, как внутри всё медленно сжимается — не от боли, а от странной, горькой пустоты, которая приходит, когда сделано всё, что мог, а раны всё равно остаются.

Потом развернулась и ушла в ночь.

Только кулон на шее чуть теплее обычного — как напоминание, что один кошмар сегодня закончился. А другие… другие ещё ждут своей очереди.

***

Дом встретил меня гулкой, бездонной пустотой. Едва переступив порог, ноги подкосились, и я осела прямо на холодный пол, вцепившись пальцами в светлые пряди, будто они могли удержать меня от падения внутрь самой себя.

Грудь разрывало изнутри — острая, рваная боль, от которой хотелось заорать, биться головой о стену, разрыдаться в голос. Но ничего не выходило. Слёзы давно иссякли, будто их выжгли каленым железом вместе с той частью души, что когда-то умела быть мягкой, уязвимой и живой.

Я винила себя. Как всегда. За то, что опять не уследила. Опять опоздала на миг, на шаг, на вдох. Опять позволила смерти пройти мимо, задев плечом кого-то, кто был слишком близко ко мне. Сколько раз я пыталась разорвать этот проклятый круг? И сколько раз судьба — или что-то похуже — с ухмылкой возвращала меня в ту же точку, проверяя, сломаюсь ли я наконец?

Да и как у этого подонка только хватило наглости — угрожать именно ИМ. Хотя чему удивляться. Такие, как Жак, всегда цепляются за имя Идо Бутэрна, словно это щит, заговорённый доспех, который защитит их от меня. Бросают его в лицо, уверенные, что герой встанет на их сторону. Ведь он — светлый, правильный, спаситель. А я — тень за его спиной.

Только он не слепец. И не святой.

Узнай он всю правду — свернул бы таким, как Жак, шею одним движением, без тени сомнения. И его бы назвали героем. А меня — снова монстром. Потому что люди верят людям. Демону же не верят никогда. Эту истину я выучила много лет назад и больше не ждала от мира милосердия.

Я выдохнула тяжело, опустив затылок на холодную дверь. Он скоро будет здесь. Я почти физически ощущала, как слухи уже ползут по городу, как паутина: Анита Зинвер объявилась в новом месте, снова сеет хаос, снова оставляет за собой трупы и страх. Конечно, кто же ещё. Всегда я. Пальцы стиснули волосы так сильно, что кожа на голове заныла. Внутри всё кипело — расплавленный металл, медленно текущий по венам, обжигающий, не дающий забыться. Усталость наваливалась на плечи тяжёлым, мокрым плащом, пропитанным дождём и чужой кровью.

Шесть лет. Шесть проклятых лет я меняла лица, имена, дома, города — и всё равно возвращалась к одному и тому же. Он находил меня. Снова и снова. Словно невидимая нить, натянутая между нами, не рвалась, а только натягивалась сильнее с каждым разом.

Чёртов Идо Бутэрн.

***

Когда дыхание наконец выровнялось, я заставила себя подняться. Ноги ещё дрожали, но держали. Пошла в ванную — медленно, как сквозь воду. Хотелось смыть с себя этот день целиком: запах страха, привкус чужой смерти, липкую тяжесть чужих глаз. Просто встать под душ, закрыть глаза и позволить воде унести всё, а потом — заснуть. А утром, если судьба даст мне хотя бы несколько часов передышки, уйти из этого города навсегда.

Отражение в зеркале встретило меня чужим, почти ненавистным взглядом. Мягкое светлое каре, тёплые карие глаза, россыпь веснушек — добрая, тихая девушка, которой этот мир привык доверять. Маска сидела слишком плотно, слишком идеально, и от этого становилось тошно.

Я моргнула.

Чары растаяли, как дым. Тёмно-каштановые волосы упали тяжёлой волной по плечам. Голубые глаза — яркие, с тонкими фиолетовыми прожилками — посмотрели холодно, ровно, словно сквозь толстый слой льда. Но я знала правду: под этим льдом нет ничего, кроме защиты. Тонкой, хрупкой, готовой треснуть в любой момент.

Вот она — настоящая.

Та, кем пугают детей по ночам. Та, на кого вешают сотни смертей, даже не проверяя факты. Та, кому, по мнению большинства, место только под землёй, в безымянной могиле, где никто не придёт оплакивать.

Иногда я и сама ловила себя на этой мысли: а может, и правда проще умереть? Может, смерть хотя бы принесла бы кому-то облегчение — чистый лист, на котором больше нет моего имени, нет моих теней, нет этой бесконечной цепи вины и крови.

Ведь никто даже не пытается услышать мою правду. Людям куда удобнее прятаться за страшилками: монстр, убийца, демон. Гораздо проще, чем принять историю о том, что за всю свою жизнь я убила только одного человека. Того, кто уничтожил мою семью и уже тянул когти к новой. Его смерть никогда не была моей целью — я просто хотела защитить тех, кого любила до дрожи в кончиках пальцев, до боли в груди, до звенящей пустоты в горле.

В итоге я всё равно их потеряла. Не потому, что кто-то отнял — потому что я сама отступила. Сделала шаг назад, потом ещё один, потом исчезла совсем, чтобы ни один из них больше не оказался на линии огня. Это решение раздирало меня изнутри, словно когтистая лапа медленно проводила по рёбрам, выдирая куски души. Но они остались живы. Дышали. Смеялись где-то там, далеко. А значит, выбор был правильным. Чем дальше от меня люди, тем безопаснее их завтра.

Я медленно провела ладонью по волосам — будто могла пригладить не только пряди, но и мысли, которые давно торчали острыми осколками, впиваясь в виски при каждом движении. Тяжёлый, прерывистый выдох сорвался с губ сам собой. Холодная вода из-под крана обожгла лицо, немного отрезвила, но не очистила. Никакая вода не способна смыть прожитые годы — они въедаются в кожу, в память, в саму суть.

Комната обняла меня тёмной, вязкой тишиной. Ночь не принесла забвения — только медленное, неотвратимое погружение в густую темноту, где мысли шептали громче любых голосов, повторяя одно и то же: поздно, поздно, поздно.

А утром, ещё до того, как город окончательно проснулся и я успела собрать вещи, ноги сами понесли меня туда, куда я обязана была прийти. Будто долг тянул за собой незримой цепью — тяжёлой, холодной, неразрывной.

Я подняла голову только тогда, когда остановилась.

Две маленькие свежие могилки. Две аккуратные таблички с именами, вырезанными так старательно, будто кто-то пытался удержать их в этом мире хотя бы буквами. Две фотографии — яркие, солнечные улыбки, которые больше никогда не оживут. Я опустилась на колени, положив на тёмную, ещё влажную от росы землю жёлтые цветы. Мелочь. Почти ничего. Но больше мне нечего было им дать.

— Теперь с ней всё будет хорошо, — прошептала я, едва слышно, словно боялась спугнуть тишину кладбища.

Внутри рвалось многое. Хотелось крикнуть им, что я пыталась — изо всех сил, до крови на ладонях, до хрипа в горле. Хотелось попросить прощения за то, что опоздала. За то, что не спасла всех. За то, что моя тень легла на их жизнь слишком тяжёлой ношей. Но слова — всего лишь ветер. Они не воскресят мёртвых, не сотрут боль, не вернут утраченное тепло.

Поэтому я просто молчала. Осталась рядом ещё несколько долгих секунд, чувствуя, как земля под коленями холодит кожу сквозь ткань, как утренний туман оседает на ресницах влагой, похожей на слёзы, которых у меня больше нет.

Потом поднялась. Медленно. Словно каждое движение стоило части меня. Мне оставалось лишь одно место, которое я не могла обойти стороной.

***

Больница встретила меня привычно — слепящим белым цветом , резким, стерильным запахом лекарств и спирта, тихими кивками медсестёр, которые давно привыкли видеть здесь Аманду. Аманда не пугала. Аманда была своей — тихой травницей с окраины.

В палате Мирабель лежала неподвижно, почти безмятежно, словно обычная девчонка, просто вымотанная долгим, тяжёлым днём. Только синяки на запястьях и лодыжках — тёмные, уродливые следы от верёвок — да бледность, проступающая сквозь кожу, выдавали правду. Я остановилась у края кровати, позволяя себе просто смотреть. Дышать. Убедиться, что она здесь, живая, в безопасности. Что этот кошмар для неё наконец закончился.

Уже сделала шаг к двери, когда за спиной раздался едва слышный, надломленный шёпот: — Прости меня…

Голос был слабым, почти потерянным в подушке, но в нём дрогнуло нечто настоящее — не страх, не отвращение, а что-то живое, тёплое, почти невыносимое.

Я обернулась. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, конечно, была — люди всегда боятся Аниту Зинвер. Но глубже, под этой тенью, пряталась благодарность — чистая, трепещущая, как пламя свечи на сквозняке. И вина. Совершенно ненужная, несправедливая вина. Я понимала её без слов. Она произнесла моё настоящее имя — и услышали только его. Ей не дали договорить. Не дали рассказать, что произошло на самом деле. Не дали защитить мою репутацию — или, точнее, ту её часть, которая ещё оставалась человеческой.

Она попыталась приподняться на локтях, но я мягко, почти невесомо коснулась её плеча и уложила обратно на подушку.

— Ты ни в чём не виновата, — сказала я тихо, почти шёпотом, проводя ладонью по её золотистым, спутанным волосам. Пальцы дрожали — едва заметно, но я это чувствовала. — И тебе не нужно извиняться. Если кто и должен просить прощения… так это я. Я не смогла спасти твоих сестёр. Если когда-нибудь сможешь… прости меня, Мирабель.

Её губы задрожали. Глаза мгновенно наполнились слезами — большими, прозрачными, как у ребёнка, который ещё не научился прятать боль. Она потянулась ко мне всем телом — маленькая, тёплая, живая — и уткнулась лицом мне в грудь. Я обняла её инстинктивно, крепко, чувствуя, как её худенькие плечи вздрагивают от тихих, сдавленных всхлипов.

И в этот миг я возненавидела себя сильнее, чем когда-либо. За то, что чувствовала тепло там, где должна была остаться только пустота. За то, что это тепло казалось правильным, нужным, почти радостным. Недостойным меня.

Она видела во мне не чудовище. Не убийцу из страшилок. Она видела человека. Человека, который пришёл и вытащил её из тьмы. И эта правда резала острее любого ножа.

Цена оказалась слишком высокой. Чтобы увидеть меня живой, ей пришлось пройти через такую боль, через которую не должен проходить никто — тем более ребёнок.

Мне хотелось, чтобы она по-прежнему верила всем слухам обо мне. Чтобы боялась. Чтобы держалась подальше. Лишь бы её сёстры были живы. Лишь бы у них была та простая, солнечная жизнь — с пирогами в саду, с уроками, с первыми влюблённостями, с будущим, которое не обрывается на полуслове.

Но реальность была злобной, жестокой, упрямой стервой. Она никогда не делала скидок. Никогда не торговалась.

Мне оставалось только держать её — крепко, но осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Слушать, как её дыхание постепенно выравнивается, как всхлипы затихают, превращаясь в усталое, ровное сопение. Надеяться — глупо, отчаянно, — что хотя бы часть этой боли останется позади. Что она вырастет, забудет хотя бы часть кошмара, найдёт свой свет.

А я… я снова уйду. Как всегда.

Чтобы больше никто из них не оказался рядом со мной, когда тьма в очередной раз придёт за своей добычей. Чтобы моя тень не легла на их жизнь тяжёлым, неотмываемым пятном.

Как же хотелось задержаться в этом крошечном, почти нереальном тепле ещё хоть на несколько ударов сердца. Просто посидеть рядом с Мирабель, вдыхая её тихое, ровное дыхание, в месте, где никто не шипит мне вслед «монстр», где никто не смотрит так, будто я лично нашептала демонам их имена и адреса. Но по коридору уже катились те самые шаги — знакомые до дрожи в костях, тяжёлые, уверенные, как приговор. Они не просто приближались — они методично заколачивали крышку моего временного убежища, отсчитывая последние секунды, пока меня не выдернут обратно в холодный, беспощадный мир.

Был ли шанс снова раствориться во мраке? Конечно. Достаточно моргнуть — и я исчезну, оставив его с пустыми руками и разинутым ртом, как делала десятки раз до этого. Но усталость навалилась на плечи тяжёлой, когтистой лапой, придавив к полу. Сколько можно? Бездумно беги, меняй облики, прячься — итог всегда один.

Может, хватит дергаться, хватит притворяться, будто есть шанс выкарабкаться из роли, в которой меня уже давно похоронили?

Пожалуй, пора просто принять: для них я всё равно злодейка.

Я скользнула ладонью по мягким волосам Мирабель. Осторожно, так, будто боялась распылить её маленькую, хрупкую теплоту.

— Береги себя, — сказала почти неслышно, чувствуя, как что-то внутри вновь трескается.

Только поднялась на ноги, а дверь уже распахнулась. И в проёме стоял Идо.

Высокий, сияющий, словно высеченный из света и предназначенный для героических полотен. Светлая одежда — до абсурда чистая для человека, который месяцами колесит по грязным окраинам в погоне за демоницей. Чёрные волосы растрёпаны ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно», но я слишком хорошо знала его — это был расчёт, всегда расчёт. Серые глаза — глубокие, наполненные тем самым вечным, почти ослепительным светом — скользнули по мне сверху вниз: медленно, оценивающе, с привычным превосходством и той фирменной, едва заметной ухмылкой, от которой у меня каждый раз сводит зубы и хочется закатить глаза так сильно, что они застрянут где-то под веками.

Он узнал меня мгновенно. Узнал бы в любой оболочке, в любом теле, под любой маской. Моё искусство перевоплощений для него — не более чем жалкая детская игра в прятки.

— Тебе совсем не идёт такой видок, Анита, — протянул он лениво, почти ласково, задержав взгляд на простом платье, россыпи веснушек и светлых волосах. В его голосе сквозила та же смесь насмешки, что всегда выводила меня из себя.

За его спиной — толпа. Люди теснились в коридоре, всматриваясь в меня с жадным, почти животным любопытством. Страх, отвращение, жажда справедливости — или того, что они считали справедливостью. Все эти лица пришли посмотреть на демоницу, которая якобы убила Жака и сестёр, на чудовище, которое наконец загнали в угол. Идо, их сияющий охотник, привёл их на представление. На финальный акт.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как воздух в палате тяжелеет, густеет от взглядов, от дыхания десятков людей, от его присутствия — слишком близкого, слишком знакомого, слишком болезненного.

Кто-то всхлипнул так громко и надрывно, что звук пробил тишину, словно ножом. Через сомкнутые ряды людей протиснулась мать Мирабель — бледная, с запавшими глазами, в которых смешались отчаяние и отчаянная, почти безумная надежда. Она смотрела на меня так, будто хотела выцарапать из моего лица остатки той Аманды, которую знала и доверяла: тихой травницы, что приносила травы и утешение. Но надежда рушится быстро. Гораздо быстрее, чем строится. Женщину пробрала дрожь — мелкая, неконтролируемая.

— Чудовище! — сорвалось с её губ. Голос треснул, надломился, как сухая ветка. — Моих девочек! И Жака… что ты сделала с ним?! Верни его тело! Куда ты его спрятала, отродье?!

Она бросилась вперёд и вцепилась в мои волосы — пальцы судорожно, яростно, будто могла выдрать правду силой, вырвать из меня признание или хотя бы тело. Но силы оставили её почти мгновенно: горечь, бессонные ночи, слёзы, выплаканные до дна, забрали всё. Она осела на пол, колени подогнулись, и Мирабель тут же подлетела к ней — маленькая, решительная, — обняла, закрыла собой, словно щитом, пытаясь оградить мать от очередного удара судьбы.

Девочка начала объяснять — тихо, сбивчиво, искренне, задыхаясь от слов: что всё совсем иначе, что я спасла её, что Жак был… Но, поймав мой взгляд, смолкла. Поняла. То же, что я знала давно: люди верят в то, во что им удобнее верить. Жить среди привычных истин проще, чем столкнуться с правдой, которая разобьёт их мир вдребезги. Я пыталась доказывать обратное раз за разом — и каждый раз убеждалась: это нужно только мне.

Шёпот в коридоре стал колючим, как песок, поднятый ветром в лицо. Взгляды резали кожу — остро, целенаправленно, безжалостно. Говорят, к ненависти можно привыкнуть. Ложь. Она каждый раз новая: свежая, холодная, жгучая, как будто первый раз.

Я сбросила чары одним лёгким движением. Пусть видят настоящую. Пусть смотрят на ту, на кого кричат. На ту, на кого сбрасывают своё горе, страх и вину.

Холодная демоническая аура хлынула в воздух — густая, почти осязаемая, как морозный туман. Это была уже не Аманда. Это была я.

Толпа загудела громче — низкий, вибрирующий гул, полный ужаса и возбуждения. Страх пронёсся над головами, как крылья огромной тёмной птицы. Без Идо они бы уже разбежались, крича и давя друг друга в дверях. Но вера в героя держала их на месте — как невидимый поводок, натянутый до предела.

Я устала быть его злой тенью. Устала до дрожи в костях, до тошноты, до желания разорвать эту связь голыми руками.

Я могла исчезнуть. Просто сорваться, раствориться в ближайшей тени, дать себе роскошь не слышать ни одного их слова, ни одного проклятия. Это было так просто — бегство давно стало для меня старым, почти родным рефлексом. Но вместо этого я подняла голову. Медленно. И встретила их взгляды прямо — спокойно, почти ледяным равнодушием. Словно их плюющиеся ядом слова были не ударами, а всего лишь порывами ветра, скользящими мимо, не задевая.

Тени вокруг меня дрогнули — настороженные, живые, как стая зверей, привыкших охранять свою хозяйку. Одни тянулись яростно, готовые огрызнуться, показать клыки; другие — тревожно, почти умоляюще, шепча: «Не оставайся, уйди, мы утащим тебя от них, спрячем, укроем».

Я же знала исход заранее. Свет Идо всегда приходит первым.

Парень шагнул вперёд — и воздух дрогнул, словно лампа внезапно вспыхнула в полной темноте. Его свет хлынул мгновенно, ярко, до обидного естественно, разгоняя мою тьму, будто она была всего лишь утренней росой на траве, а не живой, неотъемлемой частью меня. Эта его способность… он никогда не замечает — или делает вид, что не замечает, — как легко, почти небрежно причиняет мне боль. Толпа выдохнула разом, зачарованная, ослеплённая его сиянием. Ни один из них не понимал, каково это — когда чужой свет перечёркивает тебя насквозь, оставляя ощущение, будто тебя стирают с листа бумаги.

— Побыстрее можешь? — бросила я, протягивая руки вперёд. Голос вышел ровным, почти скучающим. — Или ты предпочитаешь смаковать момент?

Он защёлкнул на моих запястьях подавляющие наручники — без лишних слов, без церемоний. Металл был холодным, липким, пропитанным чужим страхом и ненавистью десятков предыдущих «пленников». Для обычного мага такие оковы — приговор, полное обнуление силы. Для меня — всего лишь досадное неудобство на пару часов. Но и этого хватало с лихвой: чтобы выволочь меня по коридору, выставить напоказ, превратить в трофей.

Мы двинулись вперёд. Люди расступались — неохотно, жадно, словно боялись пропустить хоть миг зрелища. Никто не уходил. Они не просто смотрели — они пожирали глазами каждый мой шаг, каждое движение цепей, каждый проблеск лица под маской усталости. Как будто я была редким экспонатом на ярмарке уродств: диковинным, опасным, но теперь надёжно скованным.

На улице первый камень полетел в спину — потом второй. Они не долетели: чья-то ненависть оказалась мельче их же трусости. Даже в цепях я оставалась слишком страшной, чтобы подойти ближе. Даже униженная и беспомощная — всё равно монстр, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.

А вот что слышал Идо? Восхищённые вздохи. Восклики: «Герой!» «Молодец!» «Спаситель!»

Его свет грел им души, наполнял теплом, надеждой, чувством правоты. А мою тьму они воспринимали как холодный сквозняк, который нужно поскорее запереть, заклеймить, спрятать поглубже, чтобы не тревожил их уютный мир.

Больно ли это? Да.

Обидно? До безумия, до желания заорать или рассмеяться в голос.

Я ведь тоже когда-то была жертвой — просто другой истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее меня. Наказывала тех, кто причинял боль детям, женщинам, беззащитным. Делала всё то, что, по идее, делают герои в сказках и балладах.

И получила… вот это.

Я скользнула взглядом по толпе — жадные, горящие глаза, разинутые рты, смесь страха и восторга, — а потом перевела его на Идо. На такого сияющего, уверенного в каждом движении, в каждом вздохе. Их избранника. Их любимца. Солнце, вокруг которого они все кружат, не замечая, как тени становятся длиннее.

Я тоже когда-то хотела быть как он. Хотела стоять рядом, плечом к плечу, а не вечно за его спиной. Хотела, чтобы люди хоть раз посмотрели на меня и увидели не угрозу, не тьму, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно — чтобы они хотя бы попытались понять, а не просто бросали камни и кричали «монстр». Но вышло иначе. Я стала его мрачным фоном. Контрастом, на котором он сияет ещё ослепительнее. Тенью, которая делает свет ярче, а героя — героичнее. И, кажется, это представление закончится только тогда, когда один из нас перестанет дышать.

Если погибну я — его вознесут на пьедестал величайшего спасителя, высекают статую, напишут баллады.

Если погибнет он — меня объявят окончательной, непоправимой тварью, воплощением всего зла, которое только может существовать в мире.

Несправедливость давно стала моей верной, неотступной спутницей. Я тащу её за собой, как заколдованную цепь, прикованную к запястьям ещё до того, как я научилась дышать. С каждым шагом она тяжелеет, впивается в кожу, в кости, в саму суть, напоминая: ты никогда не будешь свободна от этой ноши.

Мы добрались до экипажа — аккуратного, добротного, явно предназначенного не для пленника, а для того, кто возглавляет процессию. Я шагнула внутрь без единого слова, без попытки огрызнуться, хотя колкости так и вертелись на языке. Забавно, в сущности: для «опасной преступницы» вроде меня куда логичнее было бы устроить целый кортеж — железную клетку на колёсах, оплетённую заклинаниями, обвешанную амулетами, чтобы только глаза оставались видимыми. Но нет. Идо всегда предпочитал держать меня ближе. Буквально в пределах вытянутой руки. Под своим сияющим, неусыпным надзором. Так ему спокойнее. Или, если быть честной до конца, так проще убеждать себя, что всё под контролем. Что его порядок по-прежнему торжествует надо мной.

Я опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило спину ледяной поверхностью, словно экипаж сам протестовал против моего присутствия, отталкивал, как чужеродное тело. Я откинулась назад, скрестив руки на груди, — насколько позволяли наручники, — и уставилась в узкое окошко, за которым проплывали лица, фонари, тени домов.

Он сел напротив.

И сразу впился в меня взглядом — прямым, слишком внимательным, слишком глубоким. Будто всерьёз намеревался прорваться сквозь кожу, сквозь кости, прямиком туда, где я прячу остатки себя. К тем тайным, истерзанным местам, где хранится всё: боль, правда, ненависть, усталое, истрёпанное сердце, которое давно разучилось биться ровно.

Он, конечно, ничего не увидел. Не мог увидеть. А если бы и смог — вряд ли понял бы.

Но вот я…

Если бы захотела — могла бы слегка приподнять завесу его сознания. Одним лёгким касанием дара заглянуть внутрь. Узнать, что думает герой, глядя на демона? Наверняка что-то до смешного предсказуемое, выверенное годами охоты: «Скольких она уже убила? Сколько ещё убьёт, если я не остановлю её прямо сейчас? Когда я наконец завершу то, что должен был сделать много лет назад?»

И, может быть, самая тихая, почти неслышная мысль — та, которую он сам боится признать: «Почему я всё ещё… тяну?»

Прошло ведь шесть лет. Шесть лет с того дня, как умер его учитель. Шесть лет ярости, клятв, бесконечных погонь, коротких, яростных схваток и встреч, которые каждый раз заканчивались не смертью, а очередным витком вокруг одного и того же заколдованного круга. Мир ждал, что он покончит со мной — быстро, красиво, по всем правилам героической саги. Он сам ждал того же.

Так почему же я всё ещё жива? Если его месть никогда и не заключалась в одном-единственном ударе магии, а в этих медленных, тягуче-болезненных уколах — в презрительных взглядах людей, в их криках, обвинениях, страхе, в том, как я превратилась в его мрачную тень, в фон, на котором он сияет ослепительнее, — тогда да, он давно победил. Победил выматывающей, почти незаметной местью, которая сочится в каждую трещину души, не давая ей зажить.

И я действительно устала. Глубже, чем позволяла себе признать даже в самые тёмные ночи. Устала до дрожи в костях, до тошноты от собственного дыхания.

Я подняла взгляд. Разумеется, он смотрел на меня. Прямо, уверенно, с тем самым фирменным спокойствием, за которое его обожают толпы. Всё как всегда — всё на своих местах, всё под контролем.

— Ты сегодня на удивление тихая, — произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом, словно констатировал факт погоды.

Тихая… Забавное наблюдение. Мне захотелось расхохотаться ему в лицо — громко, истерично, до слёз. Или ударить — всего один раз, резко, лишь бы стереть эту правильную, идеально выверенную маску спокойствия. Но внутри всё сжималось так туго, что даже дыхание выходило рваными, царапающими горло глотками воздуха. Боль была физической — острой, как нож, впивающийся под рёбра.

Всё, чего я когда-либо хотела, сводилось к пугающе простым вещам. Хотела делать добро. Защищать слабых. Быть на равных — просто человеком среди людей. Но за мной всегда тянулся кровавый след смерти. За ним — сияние, которое слепит всех вокруг. И каждый раз, когда я задавала себе вопрос «почему», ответов становилось только меньше. Почему мне досталась тьма? Почему ему — всё остальное?

— Ну? — он скрестил руки на груди, чуть наклонив голову. — Скажешь наконец, что там произошло?

Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали деревья — спокойные, равнодушные, бесконечно зелёные. Им было наплевать, что мы тащим за собой полкоролевства сплетен, ужасов, пророчеств и обвинений. Им было наплевать на нас обоих.

— Ты и так всё знаешь, — тихо ответила я, глядя на проплывающий мимо лес. — Я убила девочек. Убила мужчину, который полез под руку, чтобы спасти ребёнка. Что ты ещё хочешь услышать?

— Цель, — сказал он спокойно, как будто мы обсуждали маршрут дальнейшей дороги, а не смерть.

Внутри меня что-то хрустнуло — резко, сухо, как ломающаяся кость под ногой.

— Ты слишком мягок с убийцей, Идо! — вырвалось у кого-то из толпы, резко, болезненно громко, эхом отразившись от стен экипажа. Но это был мой голос. Мой собственный, искажённый злостью. — Я сделала это, потому что захотела! Понял?! Захотела крови! Чтобы она хлынула, горячая, густая, чтобы запачкала руки по локоть! Этого тебе недостаточно?!

Злость взметнулась мгновенно — плотная, раскалённая добела, как металл в горне, готовый прожечь меня изнутри насквозь. Хотелось завыть, вцепиться ногтями в собственную кожу, броситься на стены экипажа, разнести их в щепки. Хотелось исчезнуть — просто раствориться, лишь бы не видеть больше его лица: собранного, внимательного, без единого намёка на страх.

Он никогда меня не боялся. И в этом была его главная, смертельно опасная сила.

Магия дёрнулась внутри, рванулась наружу, как зверь, которому слишком долго зажимали пасть. Оковы треснули — коротко, жалобно, словно были сплетены не из зачарованной стали, а из старых, пересохших веток. Тени хлынули со всех сторон разом — густые, вязкие, чёрные, как смола, заполняя карету мгновенно, душно, до предела. Они закручивались спиралями, тянулись к нему, голодные, живые.

Но не коснулись.

Свет вокруг Идо вспыхнул — мягкий, но несгибаемый, как вода, которая принимает любую форму, но никогда не ломается. Он оттеснил мою тьму назад, рассеял её, заглушил, словно всё это — лишь слабый порыв пыли в солнечный день. Тени отступили, сжались, съёжились у моих ног, как побитые псы.

А его взгляд… Этот бесконечный, спокойный взгляд. Снисходительный. С сожалением. Без капли страха. Будто я — не враг, не угроза, а просто беда, которую нужно переждать. Ошибка судьбы, которая однажды пройдёт сама собой. От такого хотелось кричать до хрипоты, до крови на губах.

— Пора это заканчивать, Бутер, — прошипела я, чувствуя, как тьма в груди закручивается тугой спиралью, готовой взорваться.

Сколько можно топтаться на месте? Эти бесконечные схватки, которые неизменно заканчиваются одинаково: я рву цепи — он ставит новые. Я исчезаю — он находит. Толпа шипит. Мир осуждает. Всё повторяется снова. Если финал неизбежен, почему бы не приблизить его?

Дверца кареты разлетелась в щепки — будто была сделана не из дуба, а из сухой бумаги, подхваченной порывом ветра. Тени рванули наружу первыми, расползаясь по воздуху живыми, голодными потоками, и я выскочила следом — с жадным, почти болезненным вдохом свободы.

Воздух ударил в лицо сырой, густой, пропитанный запахом дождя, мха, мокрой коры и того особенного, тяжёлого покоя, который всегда приходит перед бурей. Он был холодным, но живым — как дыхание земли, уставшей ждать.

— Поторопись, герой, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. Голос вышел хриплым, но твёрдым. — Я собираюсь навестить твоих любимчиков.

Ответа я не ждала. И так знала: он пойдёт следом. Герой не посмеет оставить жителей наедине с демоницей.

Я помчалась к шпилю старого, умирающего замка, который маячил между деревьев. Когда-то он был гордым: стоял над лесом и следил за дорогами Эйрдана. Теперь же — одинокая башня, груда серых камней и смотровая площадка, где раньше делали предложения, назначали свидания, писали стихи…

Место для романтики, которое я выбрала для своей сцены.

Мне нужны были взгляды. Свидетели. Жители ближайших деревень, случайные путники, охотники за сенсациями, которые всегда появляются, стоит только крикнуть «монстр». Им только дай повод — и они соберутся, как мотыльки на огонь. Мне нужно было, чтобы всё стало видно. Чтобы больше не осталось места для сомнений, полуправды, оправданий. Чтобы этот раз — наконец — хоть что-то изменил. Навсегда.

Небо тяжело провисло над лесом, низкое, давящее. Тучи двигались быстро, резкими тёмными пластами, словно кто-то вспарывал их изнутри огромным ножом. Запах грозы стоял в воздухе такой густой, почти осязаемый — озон, мокрый камень, электричество, готовое вот-вот разрядиться. Казалось, небо вот-вот опустится на землю и раздавит всё под собой.

Ветер подхватил моё дыхание, рванул волосы назад и погнал вперёд — нетерпеливый, злой, союзник в этот последний час. Каждый шаг отдавался в груди ударом сердца — громче, быстрее, отчаяннее.

Самое время для конца. Или для начала — уже не важно.

Вот он — серый, шершавый, тяжёлый камень рухнувшего замка, будто напитанный веками тоски и забвения. Слои мха мягко скрывали трещины, превращая их в древние шрамы, которые ноют при каждой перемене погоды, напоминая о былой мощи. Вокруг царила обманчивая пастораль: несколько потемневших от времени скамеек, покосившиеся деревянные перила, маленький пруд, в чёрной глади которого отражалось низкое, набухшее тучами небо. И главное — люди. Много людей.

Они собрались плотной, шумящей массой, словно стая птиц, почуявшая бурю и слетевшаяся к месту, где вот-вот разыграется нечто, достойное войти в легенды — или в чьи-то ночные кошмары.

Именно то, что мне было нужно.

Стоило мне захотеть — и шаткий шпиль, державшийся на последних остатках каменной гордости, дрогнул. Он скрипнул, словно издал последний, усталый вздох, накренился и с оглушительным грохотом рухнул. Пыль взметнулась столбом, воздух задрожал, пропитанный запахом старого камня и сухой земли. Десятки голов разом повернулись ко мне — лица напряжённые, глаза расширенные от испуга и недоверия. Кто-то коротко вскрикнул, ребёнок разрыдался, несколько человек инстинктивно отступили на шаг, но никто не ушёл.

Мои тени выскользнули из-под обломков — густые, вязкие, ледяные, словно живое дыхание бездны. Они разливались по земле тёмными ручьями, извивались, как змеи, подбирались к ногам людей, касались обуви, лодыжек, заставляя кожу покрываться мурашками. Страх прокатился по толпе болезненной, почти осязаемой волной — острой, холодной, парализующей.

Мне не нужны были жертвы. Мне нужна была тишина. Мне нужен был чистый, холодный ужас — ровно столько, чтобы воздух стал густым, вязким, чтобы Идо не смог отмахнуться от происходящего одним взмахом света. Чтобы наша встреча стала неизбежной, как гроза, уже висящая над головами.

Магия просачивалась в сознание людей — мягко, но неотвратимо, касаясь самых уязвимых, самых тёмных уголков души. Они видели собственные кошмары: лица умерших близких, шепот предательства, тени, которые всегда следовали за ними по пятам. Слабые падали в обморок, оседая на землю бесформенными кучками. Кто-то лихорадочно молился, шевеля губами беззвучно, кто-то стонал, прижимая ладони к вискам, кто-то просто замер, боясь даже моргнуть, словно движение могло сделать кошмар реальностью.

Вопли, дрожащие мольбы, хриплые крики сливались в низкий, вибрирующий гул — словно всё пространство вокруг башни задрожало в унисон с их страхом.

Но как только вдалеке вспыхнуло знакомое сияние — чистое, ровное, почти ослепительное, — гул приглушился, отступил, словно волна, наткнувшаяся на скалу. Толпа, ещё минуту назад дрожавшая и беспомощная, подняла головы. В их глазах мелькнуло нечто новое — благоговение, смешанное с облегчением. Они узнали его. Узнали свет, который всегда приходил первым. И в этот миг я почувствовала, как внутри что-то окончательно сдвинулось.

Первая сверкающая сфера прилетела ко мне, как приветствие — или как предупреждение. Сияние рассекло воздух ослепительной дугой, я скользнула в сторону, и шар взорвался у моих ног золотыми искрами, которые мгновенно погасли в сырой земле. Я рассеяла остатки чар, позволяя иллюзиям окончательно раствориться. Теперь внимание толпы принадлежало только нам двоим — настоящим. Никто не ушёл. Кто откажется увидеть своими глазами, как сталкиваются свет и тьма, когда воздух уже звенит от предчувствия?

Небо нависло тяжёлым, низким сводом. Тучи клубились, словно сварливые великаны, готовые вот-вот обрушить на землю весь накопленный гнев. Воздух гудел напряжением — густым, почти осязаемым, будто сама природа затаила дыхание, понимая, что наш бой способен сдвинуть что-то в этом мире, даже если мы сами не знаем, что именно.

Наши взгляды встретились. Его — острый, как лезвие, уверенный, прожигающий насквозь, словно он мог одним взглядом выжечь из меня всю тьму. Мой — тяжёлый, пропитанный злостью и той усталостью, которую заметит только он, если посмотрит достаточно долго и достаточно честно.

Мне удалось его задеть. По-настоящему. Тонкая, тёплая искорка удовлетворения кольнула под рёбрами — почти болезненно сладкая.

Я скользнула взглядом за его спину — к людям, замершим в ожидании. Он снова стоял впереди. Снова принимал первый удар, закрывая собой всех, кто дрожит позади. Ноша, от которой гниют плечи. Ноша, которую он несёт так естественно, так уверенно, что толпа начинает верить: он и правда непробиваем. Герой, рождённый для этого.

И в какой-то искривлённой, тёмной части себя я радовалась, что это не моя роль. За мной никто не стоит. Меня никто не просит защищать мир. Я могу быть собой — тёмной, неправильной, несдержанной, полной ошибок. Я могу позволять себе падать, ломаться, ненавидеть. Потому что мне нечего терять. А ему есть.

Если он проиграет мне сегодня — он потеряет всё. Не жизнь — репутацию, веру, саму суть того, кем он стал для этого мира. Он перестанет быть героем. Один неверный шаг — и толпа, которая сейчас смотрит на него с благоговением, отвернётся. Они растопчут то, что он строил годами, с той же лёгкостью, с какой когда-то возносили.

И сделают это именно люди. Не я. Моя цель иная.

Заставить его свет разгореться так ярко, чтобы рядом с ним моя тьма потеряла всякое значение. Чтобы всё вокруг — страх, боль, вина, сомнения — растворилось в его сиянии. В его величии. В его мечте, наконец исполненной до конца.

Вот чего я хотела. По-настоящему хотела. И если для этого сегодняшняя сцена должна была стать началом конца — что ж, пусть она им и станет.

Я стояла на краю разрушенной площадки, чувствуя, как ветер треплет волосы, как пыль от рухнувшего шпиля всё ещё оседает на коже, как сердце бьётся ровно — слишком ровно для человека, который вот-вот может исчезнуть навсегда.

И впервые за шесть лет мне не было страшно.

***

Тьма сорвалась с моих пальцев резким, жадным рывком — словно стая голодных игл, выпущенных на волю. Они метнулись к Идо, рассекая воздух чёрными росчерками, и некоторые всё же достали цель: тонкие полосы на его коже мгновенно налились кровью, яркой и живой. Остальной шквал ударился о щит света — с шипением, с треском, растворяясь в золотистом сиянии, как снег на раскалённом металле.

Он ответил мгновенно. Яркие вспышки рванулись с его ладоней — каждая как удар кулаком в солнечное сплетение, каждая как попытка стереть меня из реальности одним движением. Я стянула тьму к себе, завернулась в неё плотным, густым бархатом, но последняя вспышка расколола мой купол в клочья, осыпав меня искрами и обжигающим ветром.

За его спиной посыпались камни. Мои тени сдёргивали их со стен, цеплялись за обломки, швыряли в героя — без разбора размеров, без жалости. Идо двигался так, будто читал мои намерения ещё до того, как они оформлялись в моей голове: изящно, уверенно, почти грациозно. Это бесило до скрежета зубов — его совершенство, его контроль, его вечная правота.

Толпа ревела ему в поддержку. Каждый его удачный удар встречали восторженными выкриками, каждый мой — испуганным, приглушённым шёпотом, который быстро тонул в общем гуле. Они видели не бой — они видели спектакль: герой против чудовища, свет против тьмы, добро против зла. И, конечно, они болели за свет.

Небо взорвалось громом — низким, раскатистым, от которого земля под ногами отозвалась тяжёлой дрожью. Это была его магия — она сотрясала воздух, заставляла атмосферу вибрировать. Он занёс руку, и между пальцев заплясала голубая, рваная искра.

Молнии. Быстрые, изящные, ослепительно-сверкающие. Они всегда вызывали у меня невольное восхищение — чистая, почти эстетическая сила. Но он так редко прибегал к ним, что каждый такой момент казался почти трагичным. А если он решился сейчас — значит, хочет закончить всё быстро. Решительно. Без лишних игр.

Что ж. Я тоже.

Но он по-прежнему держал себя в руках — омерзительно сдержанный, холодный, неприступный. Мне же нужно было обратное: чтобы он сорвался, потерял контроль, показал трещину в своём идеальном сиянии.

— Уже устал? — крик мой перекрыл даже грохот небес. — Мы ведь только размялись, Идо! Где же твой знаменитый пыл?

Смех вырвался сам собой — низкий, искрящийся, почти безумный. Я швырнула в него новую тень — она едва коснулась его кожи ледяными пальцами, и я почувствовала, как он дёрнулся, освобождаясь от прикосновения. В ответ — искра, вспыхнувшая у него в ладони. Она рассекла мне щёку длинной горячей линией. Кровь хлынула на губы — солоноватая, обжигающе живая, с металлическим привкусом собственной ярости.

Я ухватилась за огромный обломок стены — будто это была последняя надежда, последняя опора в этом хаосе — и метнула его со всей силы. Молния, рождённая в его руке, ударила в валун ещё в полёте, раскрошив камень в пыль и мелкие осколки, которые осыпались дождём вокруг нас. Ни один не долетел.

Мы стояли друг напротив друга — он в центре своего света, я в вихре своей тьмы. Гром прогремел снова, ближе, яростнее. Дождь вот-вот должен был хлынуть — тяжёлый, холодный, смывающий всё, кроме нас двоих.

— Ты сегодня прямо полна энтузиазма, — крикнул он, перепрыгивая через свежую трещину в земле, которая змеилась от его предыдущего удара. Голос звучал ровно, почти насмешливо, но в нём сквозила едва уловимая нотка раздражения. — Странно, что не сбегаешь, как обычно. Знаешь, в мои планы эта драка вообще не входила. Так что если хочешь — можешь всё ещё уйти. Перестать тратить моё время.

— Значит, всё-таки выдохся, — усмехнулась я, чувствуя, как уголки губ дёргаются в злой, почти болезненной улыбке. — Жаль. Сегодня я никуда не побегу.

Я шагнула ближе. Настолько близко, что пелена его защитной магии коснулась моей кожи — тёплая, почти обжигающая, как дыхание чужого солнца. Мрак сполз по моим рукам чёрными ручьями, скользнул к его плечам, обвил их плотными, холодными путами, удерживая, не давая отступить ни на полшага.

— Посмотри на них, — шепнула я, кивая на толпу позади него. Люди замерли, как статуи, лица бледные, глаза широко раскрытые — смесь ужаса и жадного любопытства. — Как я могу уйти, когда у меня такая преданная публика? Нельзя оставлять зрителей без кульминации.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание — ровное, сдержанное, но чуть участившееся. Шёпот вышел почти нежным, почти ласковым:

— Пусть будет шоу.

Разряд сорвался с его руки — сухой, хлёсткий, как удар кнута. Боль пронзила позвоночник молнией, расплескалась по рёбрам огненными вспышками, выбивая воздух из лёгких. Но я не пошатнулась. Не отступила. Встретила его взгляд прямо — в серых глазах кипела злость, раздражение и что-то ещё, невнятное, тягучее, от чего внутри всё сжималось до тошноты. Что-то, чему я не хотела давать имени.

На моей ладони вырос сгусток тьмы — плотный, тяжёлый, словно вобрал в себя каждую старую рану, каждую несбывшуюся надежду, каждое слово, которое я никогда не произнесла вслух. Он пульсировал в такт сердцу, холодный и жгучий одновременно. Я взмыла вверх — магия тянулась за мной длинным, чёрным шлейфом, как крылья из ночи. С высоты мир казался игрушечным: руины замка, чёрный пруд, лес, побелевшие лица людей внизу — крошечные, беспомощные фигурки, ждущие развязки.

Идо поднялся следом. Свет завивался вокруг него вихрем, превращаясь в маленькое, живое солнце на ладони — пульсирующее, опасное, готовое взорваться. Он задержал дыхание. Он ждал. Он всегда ждал, когда я сделаю первый шаг.

И я сделала.

Я вложила в эту тьму всё. От первого шрама до последней искры надежды. От мечты о мире, где я могла бы быть просто человеком, до горького осознания, что такого мира для меня никогда не будет. Я отпустила. Сгусток сорвался с ладони — чёрный, бездонный, как сама бездна, — и полетел прямо в него. В тот миг я не думала о победе. Не думала о поражении. Я думала только о том, чтобы наконец закончить этот бесконечный танец — свет и тьма, герой и демон, он и я.

Он бросил своё «солнце» навстречу — живое, пульсирующее, ослепительное, готовое поглотить всё на пути.

За пару мгновений до столкновения я щёлкнула пальцами. Поменяла местами себя и свою магию. В сердце его света летела уже не тьма — летела я.

И не было страха. Только странный, глубокий, почти благостный покой. Свет коснулся кожи — тёплый, ласковый, обволакивающий, будто шептал: «Хватит бороться. Просто отпусти». На один короткий, обманчивый миг я ему поверила.

Я улыбнулась — тихо, устало, почти нежно. Закрыла глаза. Развела руки навстречу теплу, словно обнимала старого друга. Пусть весь мир увидит. Пусть ликуют. Пусть это будет красивым, трагичным финалом. Героиней этой сказки я всё равно никогда не была.

Пусть в ярком свете сгорит Анита Зинвер.

— Надеюсь, это меня убьёт, — сорвалось с губ шёпотом, почти молитвой.

И странное дело… на секунду я действительно поверила, что так и будет. Что всё наконец закончится — чисто, ярко, без остатка. Но жизнь оказалась не только упрямой тварью — она была ещё и жестокой насмешницей. Увидела мой отчаянный, почти красивый замысел… и фыркнула в ответ. Решила оставить меня здесь, вопреки всем моим попыткам красиво исчезнуть, раствориться, сгореть.

Вместо мучительного жара, вместо ожидаемого растворения в ослепительном сиянии, я почувствовала только руки.

Тёплые. Сильные. Живые.

Они поймали меня в полёте — уверенно, без колебаний, будто и не сомневались, что успеют. Будто делали это уже сотни раз — ловили, удерживали, не давали упасть. Я резко втянула воздух — хрипло, судорожно. Его лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Серые глаза, обычно ясные, бесстыдно самоуверенные, теперь были мутными от ярости… и страха. Настоящего. Вязкого. Того, что липнет к горлу, перекрывает дыхание, когда теряешь что-то по-настоящему важное.

— Ты вообще в своём уме?! — сорвалось у него хрипло, грубо, срываясь на рык. Будто он кричал не на меня, а на собственную панику, на собственный ужас, который наконец прорвался наружу.

Я уже приоткрыла рот, готовая выдать что-нибудь язвительное, колкое — достойное этого безумного момента. Но мир решил оборвать нашу сцену громовым раскатом — таким мощным, что воздух словно лопнул, а земля под нами вздрогнула.

Я вскинула голову.

Там, в небе, наша магия — та, что не должна была встретиться, — всё же столкнулась. Его свет, который должен был рассеять мою тьму, теперь грозил погаснуть, раствориться в ней полностью — и он упрямо таял, уступая. Моя тьма, наоборот, распухала, раздувалась, как огромный чёрный пузырь, готовый вот-вот лопнуть и поглотить всё вокруг.

Ветер замер. Толпа застыла — лица побелевшие, рты открытые в беззвучном крике. Даже Идо смотрел вверх так, будто впервые в жизни не знал, что делать. И вот тогда мне стало по-настоящему жутко. Мои пальцы сами вцепились в его рубашку — до боли в суставах, до хруста ткани под ногтями. Я висела в его руках, как добыча в лапах хищника, но странное дело — там, в этом захвате, было не так страшно. Там было… тепло. Мы оба уставились вверх, когда мир треснул. Взрыв был не просто громким — он вывернул небо наизнанку. Ударная волна сорвала нас с места, как сухие листья, и Идо успел только прижать меня к себе, накрыв своим телом, будто я — не чудовище, не враг, а что-то хрупкое, драгоценное, чего нельзя потерять. Мы рухнули на землю вместе; воздух вышибло из груди одним тяжёлым ударом, рёбра заныли, словно их сжали в тисках. Следом прогремел второй грохот — ниже, тусклее, но в тысячу раз страшнее. Там, где только что пульсировали наши заклинания, зияли две дыры — прямо посреди неба, рваные, кровоточащие магией.

Порталы.

Первый — чёрный, глубокий, тихий, спокойный, как тёмное озеро на рассвете, когда вода ещё не колышется от первого ветра. Второй — разорванный, залитый багровым, белым и фиолетовым сиянием; прожилки света дёргались в нём, как свежие, воспалённые шрамы, пульсируя в такт далёкому, нечеловеческому сердцебиению.

Я знала этот разлом. Ужасно, до тошноты хорошо знала. Именно из него, по воле гнусной, насмешливой судьбы, когда-то вышла моя семья. Портал, ведущий в мой родной дом. В мир демонов.

Меня затрясло так сильно, что зубы застучали друг о друга. Ужас и вина сковали грудь ледяными обручами — не вздохнуть, не пошевелиться. Каждый мой выбор, каждая попытка сделать хоть что-то правильное неизбежно превращались в катастрофу. И сегодня это стало неоспоримым. Теперь я по-настоящему стала тем, кем меня называли все эти годы. Злом.

Но стоило перевести взгляд на Идо — и меня затрясло ещё сильнее. Он смотрел на порталы неподвижно, как статуя, не моргая, лицо застыло в странной, почти отсутствующей маске. Меня осенило ледяным, режущим ударом истины.

Это не только моя вина. Это его свет рванул туда, куда не должен был. Он толкнул магию за грань дозволенного. Мы разрушили покой вместе — свет и тьма, герой и демон, в равной мере виновные.

Я почувствовала, как внутри поднимается новая волна ярости — горячая, злоречивая, дикая, готовая пожрать всё на пути. На него. На себя. На судьбу. На этот проклятый мир. На всё.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться из его рук — почти царапая, почти рыча, ногти впивались в ткань рубашки, оставляя следы. Он отпустил резко, словно понял: ещё секунда — и я вцеплюсь в него зубами, разорву, чтобы хоть как-то выпустить эту бурю.

Я вскочила так стремительно, что мир качнулся перед глазами. Грудь сдавило, воздух царапал горло, как наждачная бумага. Сердце колотилось, как загнанное животное, каждое биение отдавалось болью в рёбрах, в висках, в кончиках пальцев.

Крик вырвался раньше, чем я осознала, что собираюсь его произнести. Он прорезал воздух, как сорвавшаяся струна — резкий, надрывный, полный всего, что копилось годами.

— Зачем ты это сделал?! — горло обожгло огнём, голос сорвался на хрип. — Зачем ты меня поймал?! Посмотри, что теперь творится! Это же из-за тебя!

Я ткнула пальцем в рвущие небо порталы — бесполезный, жалкий жест, но в него я вложила всё, что раскалывало меня изнутри: боль, злость, отчаяние, усталость, накопленную за шесть бесконечных лет. Пальцы дрожали так сильно, что казалось, они вот-вот сломаются.

Идо дёрнулся, выпрямился, шагнул навстречу. Двигался так, будто внутри него поднималась буря, готовая сорваться с цепи, — каждый мускул напряжён, каждый шаг тяжёлый, как удар молота.

— Я спас тебя, идиотка, — голос его вышел хриплым, ломким, пропитанным огненной яростью. Серый свет в глазах вспыхнул, как молния под тонкой кожей, готовой вот-вот лопнуть.

— Ты что?! — я рванулась к нему почти вплотную, голову пришлось задрать, чтобы не потерять его взгляд. — Кто тебя просил?! — палец врезался в его грудь, твёрдую, как камень. Он отступил на полшага, но я тут же нагнала, не готовая отступить ни на миллиметр. — Я не просила меня спасать!

Рука снова взлетела — кулак сжат, готовый ударить, — но он перехватил её резко, крепко, будто боялся, что я ударю сильнее, чем способна выдержать сама.

— Ты бы умерла! — теперь он кричал, голос надрывался, эхом отражаясь от руин. И шёл вперёд, заставляя меня пятиться. Земля под ногами казалась зыбкой, ненадёжной, как тонкий лёд под ногами. — Ты бы просто исчезла! И даже пепла… даже пепла от тебя не осталось бы! Ты хоть иногда думаешь?! Хоть иногда?!

— Да какое тебе дело?! — голос мой превратился в рваный, хриплый крик, вырывающийся из горла клочьями. — Ты должен был радоваться! Я бы избавила тебя от всей этой бесконечной охоты, от проклятой мести! Я хотела умереть, слышишь? Хотела! А ты… — горло сжало спазмом, слова ломались, рвались, — ты даже это у меня забрал…

Голос едва звучал, таял, срывался на шёпот. Слёзы хлынули горячими ручьями по щекам, падали на землю тяжёлыми каплями, будто могли впитать в себя всю мою боль, всю накопленную горечь. Но земля оставалась холодной и равнодушной.

Он молчал. Просто смотрел. Взгляд его был как штормовой прибой — тяжёлый, глубокий, запутавшийся в себе самом. В нём не было ни гнева, ни торжества. Только какая-то тихая, утомлённая вина — такая, от которой хотелось заорать ещё громче, чтобы заглушить её.

Он поднял руку — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть меня или порвать невидимую нить, что всё ещё связывала нас обоих. Хотел коснуться моей щеки — стереть слёзы, или просто убедиться, что я жива.

Я отбила его ладонь так резко, что хрустнули суставы — мои, его, не важно.

— Если бы не ты… всё было бы иначе, — слова рвались наружу сами, как кровь из свежей раны. Сейчас, когда порталы разрастались над головой, когда неизвестность становилась осязаемой, почти живой, страх будто выгорел дотла. И вместо него осталось только жгучее желание наконец сказать то, что я носила в себе шесть проклятых лет. — Ты бесишь меня, Идо Бутэрн. До дрожи бесишь. Твоя геройская морда, твой свет, твоя сраная слава! — я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я всю жизнь пыталась заслужить хоть тень благодарности. Хоть взгляд. Хоть «спасибо». Хоть что-то. Я делала всё, что могла. А рядом с тобой я всегда была никем. Твоей тенью, твоим фоном, грязью у сапог. Ты сиял сильнее только потому, что рядом стояла я. Даже когда не делал ничего! — дыхание рвалось, грудь горела. — Мчался за мной со своей местью, но так и не отомстил. И даже сейчас — когда я сама хотела поставить точку — ты опять всё испортил! Я ненавижу тебя, Идо. Всем сердцем ненавижу.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Толпа внизу замерла — ни шороха, ни вздоха. Только далёкий гул порталов и наше прерывистое дыхание. Я стояла напротив него, дрожа от ярости, от слёз, от всего, что наконец вырвалось наружу.

Меня трясло — мелко, неконтролируемо, словно внутри лопнула какая-то последняя нить, державшая тело в повиновении. Мир раскачивался перед глазами, как палуба тонущего корабля. Воздух загустел, стал вязким, почти осязаемым — в этой тяжёлой тишине я вдруг почувствовала, как что-то липкое, холодное, неумолимое обвилось вокруг талии.

Я медленно повернула голову.

Чёрный портал — тот самый, бездонный, тихий — тянул меня к себе настойчиво, неторопливо, как вязкая трясина, которая знает: сопротивление рано или поздно иссякнет, и человек сам шагнёт ей навстречу. Он не рвал, не дёргал — просто притягивал, как магнит притягивает железо, как ночь притягивает уставшего путника.

И я не сопротивлялась.

В краешке зрения мелькнул Идо — он рванулся вперёд, рука вытянулась, пальцы почти коснулись моего запястья, почти сомкнулись вокруг него. В его глазах — та же смесь ярости и ужаса, что и раньше, но теперь ещё и отчаяние, чистое, обнажённое.

Но я не взяла его руку.

Он не имел на меня права. Не имел права решать за меня. Держать. Спасать. Владеть моим концом.

Я отвернулась от него. От его света. От этого мира, который никогда не был мне домом, никогда не принял меня иначе, как тень, как угрозу, как ошибку.

Последнее, что я увидела: как края портала медленно смыкаются, словно веки, закрывающиеся навеки. Шум толпы, грохот грома, крики — всё стало ватным, далёким, приглушённым, будто кто-то набросил на реальность толстое одеяло. Краски выцвели, мир потерял очертания, превратился в размытую серую дымку.

Потом — провал.

Глубокий, бездонный, абсолютный.

Тишина, которая была глубже любой тьмы, глуше любой пустоты. Она обняла меня целиком — холодная, равнодушная, окончательная. Ни боли, ни страха, ни сожаления. Только это безмолвие, в котором наконец-то можно было просто исчезнуть.

***

Из нахлынувшей памяти я вырвалась резко, почти всхлипнув, с трудом втянув воздух в лёгкие, которые, казалось, стояли пустыми и неподвижными всё то время, пока я переживала всё заново. Словно тело забыло как дышать, пока разум тонул в прошлом.

И если уж быть до конца честной с собой… лучше бы я так и осталась в неведении. Потому что вернувшаяся память — подарок сомнительный, с привкусом ржавчины и горечи. Смерть родителей… предательство того, кого я считала другом… смерть Элиота… Это не те воспоминания, которые хочется пережить дважды. Но раз они всплыли — назад пути нет. Амнезия больше не щит. Я снова знаю, кем была. Что сделала. И от этого знания не спрячешься, не убежишь, не скроешься за новой маской.

Одно, пожалуй, радует — хоть что-то стало яснее. Падала я вовсе не с крыши. Я вывалилась из портала. А вот это тело… действительно шагнуло с края. С желанием умереть. И я, как паразит, как нелепая вселенская ошибка, влетела в её последний миг и испортила даже её собственный финал. Так же, как когда-то испортили мой.

Истерический смешок вырвался сам собой — короткий, надрывный, почти чужой. Я опустилась на ближайший камень, потому что ноги дрожали, отказываясь держать вес всего этого знания. Нужно было хотя бы попытаться разгрести эту кашу в голове, пока она не захлебнула меня окончательно.

В нашем мире — хаос. Мы с Идо впустили демонов. А потом оба влетели сюда. Хотя… оба ли? Я помнила, как не приняла его руку. Как отвернулась. Как портал сомкнулся за мной, оставив его на той стороне.

Тогда как он оказался здесь? Или… это вообще не мой Идо?

Мысли завязались в морской узел — тугой, скользкий, опасный. Стоило потянуть за первую попавшуюся верёвочку — и петля могла затянуться так, что не вырвешься. Лучше пока не трогать. Лучше подумать о другом.

Как мне вернуться? И главное — нужно ли?

Хотелось сказать «нет». Громко, твёрдо, с облегчением. Хотелось остаться здесь, в этом забытом уголке, где никто не ждёт от тебя героизма, где никто не ждёт вообще ничего.

Но ответ был другим — нужно. Была у меня эта дурацкая, упрямая привычка — спасать. Даже тех, кому моя помощь не нужна. Даже там, где меня ненавидят, боятся или просто не принимают. Даже когда это разрушает меня саму. Я не могу закрыть глаза на хаос, который мы выпустили. Не могу оставить их там — с демонами, с разрушенным небом, с порталами, которые продолжают кровоточить. Не могу.

Просто-напросто, потому что я такая.

Я сидела на холодном камне, обхватив колени руками, и слушала, как где-то вдалеке ветер перебирает листву, как будто мир вокруг меня всё ещё дышит спокойно, не зная о той буре, что я ношу внутри.

***

Я медленно втянула воздух — глубоко, осторожно, словно пробуя его на вкус. Нужно было проверить неприятную догадку: проникли ли демоны в этот мир вслед за нами. Ответ пришёл мгновенно, холодным сквозняком по коже. Их аура витала повсюду — тонкая, вибрирующая, как далёкий гул роя насекомых. К счастью, их было немного. Пока. Но я могла ошибаться — и эта мысль оставляла горький привкус на языке.

Подняла взгляд на руины замка. Он был точной копией того, что я помнила: слои мха, скрывающие трещины, древняя тяжесть камня, пропитанная веками усталости и упрямства. Когда-то величественный страж, державший удары судьбы столетиями, теперь лежал, опустив плечи, сломленный, но всё ещё упрямо цепляющийся за форму. Забавно. Место моего «конца» стало точкой нового старта. Ненавижу символизм — он всегда приходит в самый неподходящий момент, с ехидной ухмылкой.

И что теперь? Поймать всех демонов здесь, а потом лезть в тот мир и делать то же самое там? Смешно. Меня встретят не с цветами. Скорее с мечами, криками и обвинениями, что я пришла собрать армию для уничтожения их мирка. Никто не поверит, что я хочу помочь. Никто не поверит в то, что я вообще способна на что-то хорошее.

Разве только если кое-кто встанет на мою сторону.

Я вздохнула — тяжело, устало, будто выдыхала вместе с воздухом часть себя. Всё выглядело безнадёжно… и в то же время — неизбежно.

Но так или иначе, мне всё равно понадобится Идо. Портал без него не открыть. Я сглотнула — ком в горле встал колом. Откуда уверенность, что он поможет? Логика подала голос — противный, занудный, но неумолимый: вина общая. Он вмешался. Толкнул свой свет туда, куда ему не место. Тоже виноват. Он помог устроить катастрофу — значит, поможет и в её уборке. Хочет он того или нет.

Поиск не окажется сложным — тело знало этот мир. Память настоящей хозяйки отсутствовала, но её инстинкты, привычки, базовые знания никуда не делись. Я снова взглянула на свои руки — подвигала пальцами, сжала в кулаки, разжала. Встала, прошлась туда-сюда по каменистой площадке. До абсурда странно: это я, но не я. Как будто две души пытаются уместиться в одну тесную коробку, и моя занимает весь верхний этаж, не давая хозяйке даже слово вставить. Теперь понятно, почему тело сопротивлялось моей силе — оно не рождалось для такой тьмы. Оно было создано для другого: для тихой жизни, для простых радостей, для конца, который я украла.

Ладно. До сути доберусь позже. Сейчас важнее другое: Идо, демоны и хаос, который уже успел пустить корни в этом мире.

Как бы мне ни хотелось этого признавать, но не все представители моей расы были такими, как я. Большинство в прямом смысле слова были демонами — с крыльями, рогами, злой аурой, пропитанной кровью и пеплом, и неутолимой жаждой убивать. Неудивительно, что люди записали всю расу в чистое зло. Семнадцать лет назад первый портал вывалил на землю орду, и те устроили бойню такого масштаба, что местные легенды могли бы заплакать от зависти. Города горели, реки текли красным, а крики умирающих эхом разносились по континенту.

И если бы не Элиот Винс… Кто знает, остался бы их мир вообще жив. Он, герой, в итоге стал фанатиком. Решил добить остатки. И добил… мою семью.

Ладно. Достаточно.

Я поднялась резко, отсекая мрачные воспоминания так, будто рубила их мечом — одним точным, беспощадным взмахом. Дел слишком много, чтобы тонуть в прошлом. Оно и без того уже захлёстывает по горло.

Нужно найти Идо.

И если он вздумает возражать, упираться или снова играть в своего непробиваемого героя… я ему подробно, с энтузиазмом и без цензуры покажу, где и что стоит. С удовольствием. С чувством. С душой.

Если, конечно, это тот самый Идо...

Я стояла посреди руин, чувствуя, как холодный ветер с озера пробирается под одежду, как пальцы немеют от напряжения, как внутри всё ещё тлеет тот самый тихий, упрямый огонь. Вокруг — тишина, нарушаемая только далёким шорохом листвы и редкими всплесками в пруду. Но в этой тишине уже ощущалось присутствие чужаков: лёгкий привкус серы в воздухе, едва заметная дрожь земли под ногами, как будто мир сам затаил дыхание, ожидая, что будет дальше.

***

Я летела домой так стремительно, что мир вокруг превратился в размытый, ускользающий фон. Светофоры, машины, прохожие — всё сливалось в цветные полосы и пятна, а меня саму разбирал истерический смех от мерзкого, почти изысканного чувства юмора судьбы. Из всех возможных вариантов она выбрала самый издевательский: Идо оказался моим соседом. Его квартира стояла прямо напротив моей — дверь в дверь, как насмешка, как вызов, как напоминание, что от него не скрыться даже в этом мире.

Пока лифт неторопливо полз вверх, мысли кружились вихрем, как осенние листья под внезапным порывом ветра. Как он отреагирует? Как объяснить всё, не звуча при этом окончательно безумной? Идей — ноль. Ноль, поделенный на ноль. Значит, придётся импровизировать. Как всегда.

Коридор встретил меня знакомым, чуть приторным ароматом цветов. Бежевые стены, мягкий свет ламп, тишина — всё как обычно. Квартира под номером 300. Я подошла к двери неуверенной, почти крадущейся походкой, словно пол мог в любой момент уйти из-под ног и сбросить меня обратно вниз. Подняла руку, готовясь постучать — и в этот миг дверь сбоку, рыжеволосой соседки, распахнулась.

Я внутренне сжалась, ожидая увидеть злую зелёную искру в глазах Ариэлы. Да… Теперь я знала, кто она такая. Ариэла Воксен, принцесса Танверна — королевства, соседствующего с Эйрданом. Самая преданная фанатка Идо, его самопровозглашённая девушка, чуть ли не невеста по её собственному убеждению.

Но вместо неё передо мной стоял он. Идо.

Серые глаза — глубокие, тёплые, удивлённые. На губах играла улыбка — спокойная, искренняя, та самая, от которой я забыла как дышать.

Сердце ухнуло вниз, будто в груди внезапно открылась бездонная шахта.

Конечно. Ну где ему ещё быть, если не у неё?

— Анита? — удивление в его голосе было мягким, почти нежным. Улыбка стала шире, но не насмешливой — просто искренней.

Чёртова улыбка. До безумия прекрасная…

На мгновение я поймала себя на мысли: а может, не стоит возвращать ему память? Может, пусть живёт дальше без груза прошлого, без ненависти, без боли? Пусть смотрит на меня так же, как сейчас — будто я не его враг, не источник хаоса, а просто… человек. Обычная соседка. Девушка напротив.

Потому что стоило встретить его взгляд, и внутри что-то распахнулось — мягкое и жгучее одновременно. Там бурлило всё сразу: боль, раздражение, благодарность, радость, тоска. Его улыбка подталкивала мою собственную — как бы я ни сопротивлялась, как бы ни пыталась задавить её внутри. Я помнила тот холод в его глазах в прошлом мире. Его презрение, его ярость, его железную убеждённость, что я — зло воплощённое. А сейчас он смотрел иначе — по-человечески. Теплее. Серьёзнее. И от этого в груди стало тесно, неприятно, сладко-больно — как будто сердце пыталось одновременно сжаться и распахнуться.

Глупо надеяться, что всё могло бы сложиться иначе… но сегодня я позволила себе подумать: если бы мы не столкнулись лбами, если бы не кровь, не магия, не шестилетняя охота — мы могли бы стать союзниками. Может быть, даже друзьями. Я бы хотела. Честно. Хоть раз в жизни — хотела бы видеть эту светлую улыбку не как враг, а как кто-то, кому он может доверять. Кому он может улыбнуться просто так, без подвоха.

Но реальность обожгла — резко, как удар хлыста. Голос внутри рявкнул: «Очнись. Ты демон. Проблема, от которой он бежал всю жизнь». Я сглотнула. Улыбка, которая почти появилась на моих губах, замерла и угасла.

— С тобой всё в порядке? — его голос коснулся меня мягко, почти трепетно, как лёгкое дуновение тёплого ветра в холодный день. Он сделал шаг ближе, а я инстинктивно отступила — словно между нами пролегла невидимая черта, тонкая, но непреодолимая.

Надо взять себя в руки. Надо вспомнить, зачем я сюда пришла.

— У меня нет времени объяснять. Пойдём со мной, — сказала я резко, но в голосе, к моему собственному отвращению, дрогнула нота мольбы — слабая, предательская, которую я тут же возненавидела.

И он бы пошёл. На мгновение я ясно это почувствовала — он бы просто доверился, без вопросов, без сомнений.

Но, разумеется, судьба решила снова ткнуть мне в лицо своей ехидной ухмылкой. За спиной Идо появилась Ариэла. Она обвила его руками так собственнически, будто он был её вещью, её трофеем. Прижалась к нему всем телом — рыжая кошка, защищающая любимую игрушку от чужих лап. Глаза сверкнули ядовитой зеленью, острой, как осколки стекла.

— С какой стати он должен идти куда-то с тобой? — прошипела она, голос сочился презрением. — Что тебе вообще нужно?

Я даже не удостоила её полноценным взглядом. Она была всего лишь шумом — раздражающим, но несущественным. Главное — он. Он ключ ко всему, а я — ключ к его памяти. Этим я и воспользуюсь.

— Это касается твоей памяти, — слова сорвались тише, искреннее, чем я рассчитывала. — У нас очень мало времени.

Идо аккуратно, но твёрдо разжал её руки — словно извиняясь перед ней, но не отступая от решения. Сказал, что дело действительно важное. И без лишних вопросов последовал за мной.

Парень сел позади меня на мотоцикл, положил руки на талию так осторожно, будто боялся спугнуть или причинить боль. Всю дорогу до замка молчал. Ни единого вопроса. Ни одного упрёка. Ни слова. И за это молчание я была ему благодарна — глубокой, почти болезненной благодарностью, которую не смогла бы выразить вслух.

Ветер хлестал по лицу, вырывал слёзы из глаз, но я не сбавляла скорость. Мотоцикл ревел под нами, как живое существо, несущее нас сквозь ночь — к руинам, к правде, к тому, что мы оба боялись вспомнить. Его тепло за спиной ощущалось слишком отчётливо: руки, едва касающиеся, дыхание, ровное и спокойное. Это тепло жгло сильнее, чем любой огонь, потому что напоминало о том, чего никогда не было и, возможно, никогда не будет.

Я сжимала руль так сильно, что костяшки побелели. Впереди уже маячили очертания замка — серые, сломанные, но всё ещё упрямо стоящие под небом.

***

Я затормозила у каменного забора, за которым тянулись мрачные, поросшие плющом развалины замка. Мотоцикл замер с тихим рыком, а тишина вокруг легла тяжёлая, почти осязаемая — как перед грозой, когда воздух густеет от электричества.

Дальше всё случилось слишком быстро.

Идо снял шлем, замер, уставился на руины так, будто они окликнули его по имени — тихо, но настойчиво. В его глазах вспыхнуло то же странное, почти болезненное притяжение, которое накрыло меня час назад, когда я впервые увидела эти камни. Словно что-то внутри него узнало место и тут же отозвалось эхом забытой боли.

Он перелез через забор без колебаний — одним плавным, уверенным движением. Я последовала за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Парень остановился у большого валуна, покрытого толстым слоем мха, подточенного временем и дождями. Коснулся пальцами камня — осторожно, почти благоговейно, словно боялся, что тот рассыплется под рукой. Я застыла позади, не позволяя себе сделать ни шага вперёд. Для меня прошли секунды. Для него — целая жизнь.

Я так и не подошла ближе. Просто ждала — напряжённо, затаив дыхание. Готовилась к любому исходу: к крику ярости, к обвинениям, к внезапной драке или к гробовому молчанию. Я не знала, чего ожидать от него сейчас, и это незнание жгло сильнее любого огня.

В груди Идо поднялось тяжёлое, глубокое дыхание — словно он впервые вдохнул после долгого погружения. Он медленно поднял взгляд — и теперь в его глазах стоял тот самый парень, которого я знала все эти годы: холодный, пронзительный, непреклонный.

И от этого внутри неприятно кольнуло — остро, почти физически. Жаль Как чудовищно жаль.

Мне хотелось ещё хоть мгновение удержать того другого — удивлённого, тёплого, с улыбкой, от которой становилось так тепло. Того, кто смотрел на меня без ненависти, без приговора, просто… как на обычную девушку. Но время отсчитало своё — безжалостно, окончательно.

Он долго смотрел куда-то в даль, будто собирал по осколкам разбитую память. Затем резко развернулся ко мне — быстрым, уверенным шагом. Внешне я осталась спокойной, неподвижной, как каменная статуя перед надвигающейся бурей. Но внутри всё сжалось до предела. Страх поднял голову — холодный, липкий, знакомый.

Тени рванулись ко мне, готовые встать стеной, но я удержала их — усилием воли, почти с болью. Не потому, что боялась головной боли от дара. Просто хотела показать: я пришла не воевать. Не трону его. Даже если придётся стоять под ударом.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. И просто смотрел.

Его взгляд был тяжёлым, пронзительным, таким пристальным, словно он видел меня впервые по-настоящему — без масок, без иллюзий, без лжи, которую мы оба носили столько лет. Я выдерживала этот взгляд, хотя он прожигал меня хуже любого пламени — медленно, глубоко, до самых костей.

В тишине между нами висело всё невысказанное: шесть лет погони, кровь, свет и тьма, ненависть и что-то ещё — то, чему я так и не дала имени.

И в этот момент я поняла: он вернулся. Не сосед. Не тот, кто улыбался мне у двери. А он. Тот самый. И от этого стало невыносимо больно.

Я больше не могла вынести этой давящей, почти осязаемой тишины — она обволакивала, как густой туман, лишая воздуха.

— Может, ты уже что-то скажешь? — попыталась я разорвать её, голос вышел резче, чем хотелось.

— Слов нет, — коротко бросил он.

Но глаза его не отрывались от меня — тяжёлые, пронзительные, будто он всё ещё пытался разглядеть в моём лице ту Аниту, которую знал раньше, и ту, которой я стала сейчас.

Внутри тут же поднялся ехидный внутренний голос: «Ну ещё бы. Кто я такая, чтобы со мной разговаривать?»

Я едва не закатила глаза — привычка, въевшаяся в кости.

— Ладно, — я дёрнула плечом, отгоняя раздражение. — Тогда скажу я. Думаю, ты уже понял, что произошло. И понимаешь, что домой без моей помощи ты не вернёшься. Так что убить меня прямо сейчас ты тоже не можешь.

Я говорила быстро, не давая ему вставить слово, словно боялась, что пауза снова затянет нас обоих в бездну.

— Но и вернуться просто так у нас не получится. В этот мир попали демоны.

— Ты их чувствуешь? — всё же перебил он, голос ровный, но с едва заметной напряжённой ноткой.

Я кивнула.

— Двое — в этом городе. Трое — в соседнем. И ещё один… далеко. Точный адрес пока не скажу. Но чем ближе мы будем, тем точнее смогу их почувствовать. Их нужно поймать, пока не стало поздно.

— Шестеро? — он хмыкнул, уголок губ дёрнулся в короткой, почти насмешливой усмешке. — За неделю справимся.

Бровь сама поползла вверх. Какая же у него броня из самоуверенности — толстая, отполированная годами, непробиваемая.

— Это при условии, что они не станут сопротивляться, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Думаю, не мне тебе напоминать, насколько жестокими они бывают. Ты сам это пережил. Так что не строй из себя непобедимого. Их ещё нужно найти. А потом — поймать.

Он шагнул ближе, наклонив голову чуть набок. Губы растянулись в дерзкой, почти мальчишеской улыбке.

— А зачем мне тогда ты? — тихо сказал он, но в голосе сквозила та же знакомая сталь. — Разумеется, я бы справился и сам, но не оставлять же тебя тут одну.

Красиво звучит. А по сути — он собирается контролировать меня, чтобы чудовище не гуляло без присмотра.

— Да и твоя помощь пригодится, — добавил он, словно это было само собой разумеющимся. — Ты всё-таки знаешь их лучше.

Да, конечно… Потому что я такая же? Хотела возмутиться, вспыхнуть, бросить в лицо что-нибудь резкое и ядовитое, но правду не перепишешь. Я действительно одна из них — хотя едва ли могу сказать, что понимаю демонов лучше остальных. Я выросла в его мире. Моя семья не пользовалась демонической силой — они прятали её, подавляли, жили тихо, почти по-человечески. Это я… оказалась исключением. Той, в ком тьма расцвела ярче, чем у всех остальных.

— МОЯ помощь? — дерзкая улыбка тронула мои губы, и я шагнула ближе, сокращая расстояние между нами до опасной черты. — Напомнить тебе? Это я позволила тебе вспомнить всё. Потому что МНЕ была нужна ТВОЯ помощь. Тут мы не герой и не злодейка. Мы просто два человека, по уши в дерьме. И если хотим вернуться домой, нам придётся работать вместе. Так что поубавь своё эго и предоставь это дело мне. Я этих тварей знаю куда лучше, — передразнила я его тон, вложив в слова всю накопленную горечь.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но в этой усмешке сквозило что-то новое: не насмешка, а усталое признание.

— Как запела. Дерзости тебе не занимать, Анита. Но ты права, — он сузил глаза, и в них мелькнула тень прежней стальной решимости. — Только учти: если ты хотя бы на секунду покажешь что-то подозрительное, я медлить не буду.

— Да-да, разумеется, — я отмахнулась, стараясь, чтобы жест вышел небрежным, хотя внутри всё сжалось. — Ты меня уничтожишь без раздумий, наслышана. — Слова вышли колючими, острыми, как осколки стекла. — Но знаешь… ты мог сделать это гораздо раньше. И возможно тогда мы бы не оказались в такой ситуации.

Я обвела рукой развалины — серые, израненные камни, поросшие мхом и плющом, молчаливые свидетели нашей общей катастрофы.

— Я давал тебе возможность пожить. Насладиться жизнью.

— Как благородно, — прошипела я, чувствуя, как голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Как видишь, я ею «насладилась» сполна.

Он открыл рот, чтобы огрызнуться — губы уже сложились в привычную жёсткую линию, — но вдруг замолчал. Словно что-то внутри него остудило вспыхнувшую ярость. В его взгляде промелькнуло… печаль? Даже сожаление? Тонкая, почти незаметная трещина в броне, которую он так тщательно выковывал годами.

Я отвернулась первой. Если дам себе время подумать, скажу лишнее.

— Первый монстр недалеко, — сказала я тихо, но твёрдо.

Я села на мотоцикл. Идо уселся позади — молча, без единого слова. Руки легли на мою талию осторожно, почти невесомо, но я всё равно почувствовала их тепло сквозь кожу и ткань. Перед нами лежала дорога — длинная, опасная, но неизбежная.

Я притормозила, не доезжая до залитой неоновым светом заправки. На площадке замерло несколько машин, и в одной из них я отчётливо почуяла добычу — наш первый демон был совсем близко. Я жадно втянула носом прохладный воздух, пытаясь уловить след чужой энергии. Мощь не зашкаливала, аура была тонкой и едва ощутимой, а значит, серьёзных проблем не предвиделось.

Стоило мне сделать шаг вперед, как Идо тут же двинулся следом. Его поступь — тяжёлая, пропитанная раздражающей уверенностью — буквально била по нервам. Я обернулась, метнув в него колючий взгляд через плечо.

— Я сама, — отрезала я, надеясь, что резкость тона охладит его пыл.

— Сколько их? — спросил он с невозмутимым спокойствием. Парень либо проигнорировал мой выпад, либо просто не счёл нужным на него отвечать.

— Один. В синей машине, — я коротко кивнула в сторону неприметной легковушки. Водителя внутри не было — скорее всего, ушёл к кассе. Зато на пассажирском сиденье виднелась крохотная фигурка: девочка лет восьми вжалась в кресло, словно отчаянно пыталась слиться с обивкой и стать невидимой.

Идо нахмурился, вглядываясь в лобовое стекло.

— Там же обычный ребенок.

— Разумеется, — я не сдержала язвительного фырканья. — Ты ждал рогов и перепончатых крыльев? Наш истинный облик — человеческий, мы принимаем демоническую форму только в моменты крайней нужды или угрозы. Но с тех пор как «одичавшие» начали пробуждаться повсеместно, привычный порядок вещей превратился в хаос.

Он поджал губы, и в его глазах промелькнула тень замешательства.

— Извини, я не слишком углублялся в демонологию. — Брюнет обвёл машину цепким взглядом, профессионально оценивая дистанцию, возможные пути отхода и слепые зоны. — Ладно. Она мала. Управимся быстро.

Эти слова, брошенные так буднично, словно речь шла о назойливой мухе, заставили меня содрогнуться. Когда он сделал попытку пройти мимо, я резко преградила ему путь, буквально встав стеной.

— Ты меня не услышал, Идо? — прорычала я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Я сказала: я справлюсь сама. И что, чёрт возьми, значит это твое «управимся»? Перед тобой ребенок!

В его глазах на мгновение вспыхнуло раздражение, но оно тут же утонуло в старой, въевшейся в саму суть его существа убеждённости: любой демон — это прежде всего угроза. Зло, которое должно быть искоренено.

— Она демон, а не беззащитное дитя, — отрезал он.

На долю секунды мелькнула тень сомнения — едва заметная, почти чужая ему. И пропала.

— Она ребёнок, которого дома ждёт семья! — слова сорвались сами, горячие, резкие.

— Она монстр. Монстр остаётся монстром, — процедил он.

Этот голос ударил в виски тяжелым колокольным звоном. Те же самые слова… Один в один. Именно это Элиот Винс прошептал моей матери за мгновение до того, как вонзил клинок в ее сердце. Проклятые люди. Они всегда ломают то, что не в силах понять, и уничтожают каждого, кто на них не похож.

И я действительно когда-то находила в Идо что-то притягательное? Глупость. Смертельная, непростительная глупость.

— Её нужно устранить, — продолжал он, и его обыденный тон пугал сильнее крика.

Меня затрясло от нахлынувшей ярости.

— И после этого тебя величают героем? — мой голос стал ледяным, колючим. — Если ты не способен отличить чудовище от невинного существа, то грош цена твоим подвигам. Стой здесь. И не смей подходить.

Он разомкнул губы, собираясь возразить, но я не оставила ему ни шанса. Резко развернувшись, я направилась к машине. Время поджимало: водитель мог вернуться в любую секунду.

Девочка сидела поджав колени к подбородку. Её большие карие глаза, влажные от слез, лихорадочно блестели в полумраке салона. Она не шевельнулась, не закричала и не попыталась сбежать — она просто смотрела на меня с тем запредельным отчаянием, которое бывает только у детей, столкнувшихся с неизбежным.

Стекло жалобно дрогнуло под напором моей магии и послушно опустилось. В лицо ударил запах старой обивки и острого, едкого детского страха.

Девочка судорожно глотнула воздух и едва слышно прошептала:

— Ты… ты убьешь меня?

Слова Идо, брошенные в запале, всё-таки долетели до неё. Проклятье. Болтливый, заносчивый придурок.

— Нет, — я постаралась улыбнуться как можно мягче, вкладывая в этот жест всё тепло, на которое ещё была способна моя истерзанная душа. — Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Но я же… монстр, — пискнула она. Ее глаза на мгновение вспыхнули алым — коротким, бессильным всполохом — и тут же снова погасли, утонув в новой порции слез.

Как же знакомо.

Я была такой же. Малышкой, которую мир отказался принимать. Если бы Ночники тогда не нашли меня… я бы тоже исчезла в тишине.

Как я могу оставить её одну, в этом чужом мире?

— Я не считаю тебя монстром, — сказала я и осторожно коснулась её головы. Она дрогнула, но не отстранилась. Люди просто… не понимают. Пойдём со мной. Я верну тебя домой.

— Обещаешь? — она подняла ко мне глаза, полные такой отчаянной веры, что у меня кольнуло сердце.

К сожалению, обещать я не могла, но я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Сладкая ложь не бывает лучше горько правды, но порой бывают исключения, и это как раз исключение.

— Обещаю, — шепнула я.

Её плечи слегка расслабились.

Я потянулась к кулону… и замерла.

У этой версии меня его не было. Чёрт.

Паника подступила горячей волной, обожгла изнутри. Но показывать её я не имела права — ни перед девочкой, ни перед Идо, который, конечно же, следил за каждым моим движением.

К счастью, это тело любило кольца, не меньше чем я амулеты. Магия реагировала на них почти так же, как на кулон.

Тьма мягко окутала ребёнка. Камень в кольце на секунду вспыхнул — и потух. Девочка исчезла, спрятанная, как драгоценность.

Я выдохнула и быстрым шагом вернулась к Идо.

Он стоял прислонившись к фонарному столбу.

— Ого… — протянул он с той самой невыносимо лёгкой интонацией. — А я уж решил, что ты её прикончишь. Это же… — он хмыкнул, — вроде как твой фирменный стиль.

Я уловила в его голосе шутку. Знала, что он говорит не всерьёз. Он знал правду. Знал, что на моих руках — всего одна смерть. И знал, какой ценой она мне досталась. Но знание не спасало от удара. Слова всё равно били — метко, по старым трещинам.

— Ты, как всегда, прав, Идо, — я усмехнулась, но улыбка вышла кривой, натянутой. Внутри всё кипело, сжималось, готовое рвануть. — Я же чёртова убийца. Символ зла, ходячий кошмар. И чтобы не пачкать твоё сияющее имя… — я сделала паузу, наслаждаясь тем, как яд медленно просачивается в слова, — девочку, разумеется, убила я. Прости, что отняла у тебя такую честь. Герою ведь не пристало марать руки о невиновных, правда?

Я нарочно задела его плечом и прошла мимо, не оборачиваясь.

— Пошёл ты.

Он нагнал меня почти сразу — быстрым шагом, будто в очередной раз решил, что моя злость не заслуживает внимания. Будто её можно просто перешагнуть.

— Ладно, — сказал он уже серьёзнее. — А если без шуток. Где она?

— Не делай вид, будто тебе есть до этого дело, — огрызнулась я, ускоряя шаг. — Продолжай верить в то, во что тебе удобнее.

Он не отставал ни на шаг. Его голос всё равно висел над ухом.

— В кольце? Магия заточения? Значит, ты и раньше так делала?

Я стиснула зубы.

— Ты запирала их в кулоне, — продолжил он, слишком внимательно разглядывая меня. — Кстати… где он?

Какой наблюдательный. Слишком уж, для того, кто считается моим врагом.

— Радует, что ты наконец начал замечать детали, — бросила я. — А теперь будь добр — заткнись.

Но он не мог…

— Если ты их не убивала… — продолжил он, уже тише, — почему ты никогда не говорила об этом? Почему не сказала, что просто запираешь их?

Я остановилась так резко, что он едва не врезался мне в спину.

— А кто спрашивал?! — сорвалось с губ прежде, чем я успела себя удержать. — Кто, Идо?! Да никому не было дела! Для всех я была злодейкой — и точка. Никто не хотел знать, куда исчезают эти люди. Никого не волновало, что я с ними делаю. Всё, что творили ОНИ, вешали на МЕНЯ!

Голос дрожал, но я уже не могла остановиться.

— Я вижу мысли, Идо. Я видела каждого настоящего убийцу. Видела их страх, их удовольствие, их оправдания. Но тебе-то откуда это знать? — усмешка вышла злой. — Ты был одним из тех, кто предпочёл поверить слухам, а не задать вопрос. Одним из тех, кто сразу решил, что я виновата. Так что не надо. Не строй при мне героя. Мне это осточертело.

Он наконец-то заткнулся, растеряв весь напор. Наступила долгожданная тишина. Я отвернулась, глотая злость, потому что позволила себе слишком много. Потому что рядом с ним я становилась уязвимой, слишком живой, слишком настоящей.

— Второй — на другом конце города, — сухо сказала я. — Разберёмся с ним и разойдёмся по домам.

Я дошла до мотоцикла, натянула шлем, скрывая лицо и всё, что по нему можно было прочесть. Села, положила руки на руль и замерла, ожидая, когда он наконец устроится сзади. Мне хотелось рвануть с места. Убраться отсюда. Быстрее закончить эту ночь, пока она окончательно не вывернула меня наизнанку.

***

Мы мчались быстро. Слишком быстро, если честно. Асфальт под колёсами сливался в сплошную тёмную полосу, город расплывался в боковом зрении.

Каждый раз, когда я добавляла газу, его руки невольно сжимались сильнее у меня на талии — инстинктивно, резко, будто он ловил не только равновесие, но и саму реальность. От этой близости по коже пробегал мелкий холодок, неприятный и странно щекочущий одновременно.

Непривычно. Вот так ощущать его рядом. Не на поле боя, не через вспышки магии и крики, а почти… телесно. Напряжённые пальцы. Вес за спиной. Взгляд, которого я не видела, но чувствовала кожей, затылком, каждым нервом.

Где-то внутри шевелилась неприятная мысль: вот сейчас он решит, что хватит. Поднимет руку — и молния ударит мне прямо в спину. Положив конец мои приключениям.

Но он сидел спокойно. Дышал ровно, лишний раз не дёргался. Просто смотрел куда-то вдаль и, вероятно, старался не думать о том, с кем сейчас находится.

А я тем временем снова корила себя. За слабость. За то, что позволила ему увидеть больше, чем следовало. Хотя в его глазах всё это наверняка выглядело жалкой попыткой вызвать сочувствие. Или хуже — способом притупить бдительность.

И если он действительно так считает… пускай. Я лучше останусь в его голове хитрой, расчётливой тварью, чем загнанной в угол добычей, у которой дрожат колени.

И всё же… внутри теплилось странное, почти постыдное облегчение. Теперь он знает. Пусть не всё — но хоть часть правды. Знает, куда исчезали мои «жертвы». Знает, что за громкими обвинениями скрывалась совсем иная реальность.

Людям легко обвинить того, о ком они ничего не знают. Особенно когда настоящий преступник — человек. Человеку верят по умолчанию. Ему дают право на сомнение, на оправдание, на «он не мог». Для меня такой роскоши не существовало. Я была удобным злом.

Теперь эту правду знает и Идо. Видел всё собственными глазами, а значит, с этого момента спорить со мной ему будет куда сложнее.

Запах вывел меня к клубу.

Я сбросила скорость и остановилась неподалёку. Слезла с байка и замерла, вглядываясь в здание, будто оно могло само выдать мне ответы. Клуб пульсировал светом, музыкой, чужим весельем. С какой целью демон пришёл сюда? Потанцевать? Раствориться в толпе? Или найти очередную жертву?

Снаружи всё выглядело спокойно. Даже слишком. Громкая музыка, смех, очереди у входа — обычный вечер. Но я хорошо знала, что за этой оболочкой могло скрываться что угодно. Надеяться на чудо — глупо.

Людей вокруг было много. Даже думать не хотелось, сколько их внутри. А это означало одно: врываться туда и размахивать тенями я не могу. Придётся действовать аккуратно. Вытащить цель подальше от лишних глаз. А если не выйдет… значит, придётся импровизировать. Или использовать кого-то.

Взгляд зацепился за Идо.

— Он тут? — спросил парень, выгнув бровь.

— Нет. Мы приехали просто потанцевать. — огрызнулась я. — Что за дурацкие вопросы?!

— Кто знает, — уголки его губ дрогнули. — Может, тебе просто захотелось расслабиться в моей компании.

— Да. Конечно. В твоей компании только и расслабляться. — Я выдохнула и добавила уже серьёзнее: — Демон здесь. Но пока я не подойду к нему вплотную, не могу сказать точно, он это или нет. Придётся заходить и искать.

— И как я должен его узнать в этой толпе?

Я уставилась на него так, будто он только что признался, что не знает, что такое магия.

— Ты серьёзно?..

Мне даже смешно стало. Мы годами были по разные стороны баррикад, а он не знал таких элементарных вещей.

Он кивнул.

Я подняла руку, показывая пальцы. Над ногтями — маленькие чёрные точки. Метки, которые не скрыть никакой магией. Я столько раз замазывала их, меняя облики, лишь бы он меня не узнал. А он… он даже не знал. И всё равно всегда находил меня. Безошибочно.

— У каждого демона есть такие метки, — сказала я. — Чем они темнее, тем сильнее демон.

— Так вот что это… — он хмыкнул. — Я думал, тату. Ладно. Понял. И как действуем?

Я на секунду зависла.

Он… действительно собирался меня слушать?

— Заходим и ищем. Если это парень — с ним говорю я. Если девушка — ты. Желательно вывести из клуба подальше от людей. Если не получится — создаёшь вспышку, а я забираю.

— Ты не боишься, что он учует тебя и сбежит? Или нападёт, пока мы его ищем?

— Если бы был сильнее меня, он бы уже заметил, — спокойно ответила я. — А так… у меня есть свои преимущества. Я умею оставаться незаметной.

Я перебрала пальцами, давая понять: я всё ещё та самая Анита. Всё ещё демон. И всё ещё не слабее его.

Внутрь нас пропустили без единого вопроса. Ни подозрительных взглядов, ни лишних слов — обычные посетители, ещё одна пара, растворяющаяся в ночи. Стоило переступить порог, как на меня обрушился плотный, тяжёлый воздух: духи, алкоголь, пот, разгорячённые тела, смешанные в один вязкий коктейль. Он лип к коже и заполнял лёгкие, будто сам клуб дышал вместе с людьми.

Музыка била прямо в грудь, глухо, настойчиво, заставляя мышцы невольно подрагивать в такт. Поймала себя на том, что почти раскачиваюсь вместе с толпой — едва заметно, на автомате. Будь я здесь одна, без задач и напарников, вполне могла бы рвануть в центр зала и раствориться в этом хаосе. Но сейчас было не до танцев.

Мы с Идо разошлись Я нырнула в поток людей, полагаясь на чутьё. Энергия демона мелькала вспышками: то вдруг ярко вспыхивала где-то рядом, то тут же гасла, словно дразня. Казалось, ещё шаг — и я ухвачу её, поймаю след. Поворот. Ещё один. И… пустота.

Я почти обошла зал по кругу, когда взгляд зацепился за фигуру парня.

Идо.

…Который спокойно сидел за барной стойкой.

И заказывал себе коктейль.

Коктейль.

У меня дёрнулся глаз. Он что, издевается?!

Я уже была на полпути к тому, чтобы подойти, схватить его за шкирку и напомнить, зачем мы вообще сюда пришли, как рядом с ним устроилась девушка. И в ту же секунду запах изменился. Стал резче, ярче, будто кто-то чиркнул спичкой. Демон.

Парень это тоже понял. Его взгляд мгновенно метнулся по залу, выискивая меня. Я поймала его серые глаза и едва заметно кивнула.

Теперь оставалось только ждать, когда он выведет её наружу.

Самое простое задание в его жизни. Влюбить в себя кого-то за пять минут. В нашем мире ему и стараться не приходилось — это происходило само собой. И здесь, в человеческом, он всё так же притягивал взгляды: высокий, уверенный, красивый ровно настолько, чтобы не выглядеть нарочито. Та самая лёгкая самоуверенность, от которой многие теряют голову.

Я осталась в стороне, стараясь не слушать. Совсем не хотелось слышать, как он раздаёт комплименты, мягко и лениво, шаг за шагом ослабляя её настороженность. И всё же он то и дело бросал на меня взгляд — будто проверял, не устроила ли я пожар в дальнем углу клуба. Девушка это, разумеется, замечала. Он смотрел на меня чаще, чем на неё. Ещё немного — и она вообще решит, что он не заинтересован. А мне хотелось одного — закончить всё это как можно быстрее и убраться отсюда.

В очередной раз я ловлю его взгляд. Он слегка кивает. Сигнал. Сейчас будет вспышка — мне приготовиться. Не смог он её вывести. Ну конечно. Меньше нужно было глазеть по сторонам и больше внимания уделять спутнице.

Ладно. Что сделано, то сделано.

Свет резанул зал короткой, ослепляющей вспышкой — мгновенной, почти незаметной для неподготовленных глаз. В тот же миг мои тени сомкнулись вокруг девушки и втянули её в кольцо. Всё произошло за долю секунды. Музыка не сбилась, люди продолжили танцевать, будто ничего и не случилось.

А мы с Идо уже выходили из клуба, растворяясь в ночи, словно только что вышли подышать воздухом. Направились к мотоциклу.

— Не думала, что ты не сможешь охмурить девушку, — заметила я, с трудом удерживая смешок.

Он бросил на меня взгляд, но тут же отвернулся.

— Каким бы красивым и добрым я ни был… — он выдохнул и снова взглянул мне в глаза. — Для кого-то я всего лишь раздражающий идиот.

— Да ну? — я расплылась в широкой, откровенно озорной улыбке. — Прямо так и сказала?

Самому Идо. Любимцу девушек. Сказать такое — в лицо. Я едва сдерживала смех. Даже не мечтала, что кто-то, кроме меня, когда-нибудь сможет такое ему сказать.

— Ага, — буркнул он, натягивая шлем.

***

Уже поднимаясь в лифте, между гулом тросов и тихим писком этажей, я без лишних вступлений сообщила ему, что завтра утром мы выезжаем в другой город — за следующими демонами. Он не стал спорить, не задал ни одного лишнего вопроса. Просто кивнул, будто это было самым естественным решением на свете. Более того — сам предложил ехать на его машине.

Это застало меня врасплох. Вообще-то я и так это планировала: машина всё же куда комфортнее мотоцикла, особенно если путь будет долгим. Но в моей голове он должен был сказать что-то вроде: «Я поеду на машине, а ты уж как-нибудь сама». А он взял и предложил ехать вместе. Мелочь, но неожиданная. И оттого немного настораживающая.

В коридоре мы попрощались сухо и без лишних слов. Он ушёл в одну сторону, я — в другую. Двери закрылись, шаги стихли, и эта бесконечно длинная ночь наконец-то подошла к концу. Завтра нас ждал тяжёлый день. И неизвестно, во сколько таких дней он выльется.

Хотя если быть честной — что вообще может быть труднее, чем работать бок о бок с Идо? С человеком, который в любой момент может решить, что я — угроза, и ударить первым.

Впрочем, я не сомневалась: обо мне он думает ровно так же.

Мы оба держим руку на оружии. Просто пока не вынимаем его из ножен.

Оставалось лишь надеяться, что всё пройдёт гладко. Что между нами не вспыхнет очередной конфликт. Что мы просто сделаем то, что должны, и разойдёмся каждый своей дорогой, не добавив в эту историю ещё больше крови и ошибок.

В эту ночь я так и не сомкнула глаз. Сон даже не пытался подкрасться — мысли крутились в голове бесконечным, изматывающим кругом, цепляясь одна за другую, не давая ни передышки, ни тишины. Стоило одной исчезнуть, как на её место тут же вставала следующая.

Но среди всего этого хаоса была одна мысль, упрямая, тяжёлая, липкая, как смола. Она не отпускала. Не давала дышать.

Что делать потом? Что будет, когда мы закончим все дела здесь и вернёмся обратно?

Я прекрасно понимала: Эйрдан — не единственный. Во все королевства наверняка уже просочилось куда больше монстров, чем мы можем себе представить. Портал ведь не закрылся сам по себе. И пока мы торчим в этом мире, он продолжает работать. Демоны выходят. Может медленно, может по одному, но неумолимо.

Да, часть из них уже истребили. Но что делать с остальными?

Я могла бы собрать их души в кулон. Теоретически это решило бы проблему.

Но я не знала, выдержит ли моё «хранилище» столько сущностей. Особенно если речь идёт о демонических душах. Разница между человеческой и демонической — не колоссальная, но ощутимая. Если их станет слишком много, она станет критической. И тогда пострадаю не только я.

Самым логичным вариантом было бы вернуть их туда, откуда они пришли. Втолкнуть обратно, закрыть за ними дверь и больше никогда к этому не возвращаться.

Но тут начинались трудности.

Никто не позволит мне этим заниматься. По крайней мере — до тех пор, пока за моей спиной не будет стоять Идо. Его слово, его поддержка. Его имя.

Если, конечно, это вообще возможно.

Если сейчас я сумею доказать ему, что действительно хочу помочь, а не воспользоваться ситуацией… возможно, он даст мне шанс. Возможно, позволит действовать вместе с ним.

Но согласится ли он?

Ловить демонов здесь и ловить их там — не одно и то же.

Здесь он обычный человек. На него не смотрят, от него не ждут подвигов, не требуют быть символом. Здесь он свободен от чужих ожиданий.

А там…

Там тысячи глаз. Вечно устремлённых на него. Вечно голодных до побед, героических жестов и красивых легенд. Он слишком привык быть на виду, слишком любит это внимание, чтобы вдруг отвернуться от него. Он выберет путь, который одобрят. А не путь, который действительно решает проблему.

И даже если — чисто теоретически — он бы встал на мою сторону… вряд ли это принесло бы ему что-то хорошее. Жест доброй воли по отношению к «монстру» люди не оценят.

Я уткнулась лицом в ладони. Тяжёлое дыхание вырвалось из груди, будто внутри что-то надломилось.

— Не этого я хотела… — сорвалось шёпотом. — Совсем не этого.

Я подняла голову, глядя в пустоту, будто там мог быть хоть кто-то, кому не всё равно.

— Я хочу просто исчезнуть. Собрать всех демонов, отправить их домой… и уйти следом. Разве это так много? — Ответа, разумеется, не было. Лишь горячая слеза скатилась по щеке. — Я так хочу домой…

Дом… Под этим словом скрывалось то, чего уже давно не существовало. Тёплое, безопасное место, где тебя ждут. Где тебя принимают. Где не нужно быть кем-то другим. Ни этот мир, ни тот, и уж точно не мир демонов таким местом не были.

И всё же я отчаянно хотела его найти. Снова. Хоть когда-нибудь. И быть… счастливой.

Когда-то у меня было всё. Теперь не осталось ничего.

Слёзы лились без остановки — как напоминание о том, что я, к сожалению, всё ещё жива. И всё ещё чувствую.

Элиот отнял у меня слишком многое. И заплатил за это своей жалкой смертью.

Иногда я думала: будь я тогда старше, умнее, хладнокровнее — я бы не сорвалась. Я бы отплатила иначе. Ударила бы туда, где больнее всего. Забрала бы у него кого-то дорогого.

Хотя… это ложь. Я бы не смогла. Как бы я ни злилась, как бы ни убеждала себя — я бы не посмела убить невинного. Не посмела бы отнять чужую жизнь ради мести.

Я бы не смогла убить Идо. Он был всего лишь учеником. Приёмным сыном. Мальчишкой, который тоже рано потерял родителей.

В каком-то изломанном смысле мы похожи. Даже слишком.

***

Когда часы пробили десять утра, мы почти одновременно вышли в коридор. Никаких лишних слов — короткий кивок вместо приветствия. Этого было достаточно.

Молча спустились вниз и направились к машине Идо. Она стояла припаркованная рядом с моим мотоциклом — тёмная, массивная, внушающая ощущение надёжности. Созданная явно для дальних поездок. Внутри было достаточно места, чтобы вытянуть ноги, откинуть сиденье и не чувствовать себя сжатой в кулак, как на байке. В такой можно было ехать долго.

Мы уселись в салон и, прежде чем тронуться с места, обсудили всё до мельчайших деталей. Расстояние предстояло немалое. Теоретически можно было бы гнать без остановок, не спать и не терять ни минуты. Но это было бы глупо. Любая схватка могла начаться сразу по прибытии, без предупреждения. А магия тут была крайне нестабильной, силы были нужны как никогда.

Я настояла на нормальном сне.

Не только потому, что мы вымотались бы в дороге. Было и кое-что ещё.

Ночные трассы вызывали во мне глухой, иррациональный страх — тот самый, который невозможно объяснить логикой и так же невозможно выбросить из головы. Темнота за окнами, редкие огни, пустота, тянущаяся километрами… Всё это сжимало внутри что-то болезненное.

Идо возражал. Говорил, что терять время — плохое решение. Что каждая лишняя остановка даёт демонам фору.

Я стояла на своём. И, к моему удивлению, он довольно быстро уступил.

Мы договорились меняться: четыре-пять часов за рулём он, потом я. Так было честнее и безопаснее. Да и если что-то пойдёт не так, мы оба будем в состоянии реагировать, а не валиться с ног от усталости. Точной точки назначения у нас не было. Я не знала, куда именно нас приведёт дорога. Мы будем ехать до тех пор, пока я отчетливо не почувствую запах демона. Это мог быть день. Могло быть два. А могло и больше.

Единственное, в чём я была уверена — начинать путь голодными было бы верхом идиотизма. Так что первой нашей точкой стал обычный магазин. Последний островок нормальности перед дорогой, которая явно обещала быть долгой, тяжёлой и далеко не безопасной.

***

Первый день в дороге прошёл удивительно тихо — и при этом тянулся мучительно долго. В машине повисла плотная, вязкая тишина, такая густая, что временами казалось: она не просто давит, а буквально трещит под собственным весом. Мы почти не разговаривали.

Вряд ли Идо вообще испытывал желание говорить со мной… да и я сама не была уверена, что готова слышать его голос без крайней необходимости. Любое слово могло сорваться в спор, любое случайное замечание — задеть слишком больно.

Иногда в голове вспыхивала мысль задать какой-нибудь самый безобидный, ни к чему не обязывающий вопрос — про дорогу, погоду, музыку. Просто чтобы разрезать эту пустоту, дать воздуху движение. Но каждый раз я гасила это желание ещё до того, как оно успевало оформиться в слова. Вместо этого утыкалась в телефон: сериалы, игры, бессмысленный скроллинг — всё, что могло занять руки и отвлечь голову.

Идо, кажется, делал то же самое. Мы выглядели как два человека, запертые в одном пространстве и отчаянно старающиеся не столкнуться взглядами.

Пару раз мы останавливались. Придорожные кафе, быстрый перекус, туалет и кофе в бумажных стаканчиках. Потом снова продолжали свой путь.

Порой наши взгляды всё-таки пересекались — коротко, случайно. И сразу же снова тишина. Порой мне даже казалось, что он смотрит на меня слишком часто. Будто хотел что-то сказать… или, скорее, следил. Проверял. Ожидал подвоха. Да и пусть. Пусть наблюдает, контролирует и выискивает в моих действиях скрытый смысл. Ничего он всё равно не найдёт.

Когда стрелка часов приблизилась к одиннадцати, и мы уже подъезжали к месту, где можно было остановиться на ночь, он вдруг предложил перед сном посмотреть фильм. Сказал это почти небрежно, будто между делом, но я уловила, как его рука едва заметно дрогнула на руле. Словно он сомневался — стоит ли вообще это произносить вслух.

Я скосила на него взгляд, пытаясь понять, шутит он или нет. Он смотрел на дорогу, лицо спокойное, сосредоточенное, но в уголке губ застыло напряжение. Будто он сам удивился собственному предложению. Как будто хотел разрядить обстановку… и одновременно боялся, что я пойму это неправильно. Я просто кивнула.

Мы выбрали лёгкую комедию — нейтральную территорию. Боевики я любила, но их в нашей жизни и так было с избытком. А романтика… сомнительный выбор.

Припарковались, разложили кресла, открыли пачку чипсов. Я укуталась в тёплое одеяло, Идо включил фильм. Он оказался действительно забавным. Иногда меня пробивало на смех — почти до слёз, но я сдерживалась, давила звук внутри себя.

А потом услышала его смех. Негромкий, искренний, совсем рядом. И в этот момент я позволила себе рассмеяться тоже. Будто кто-то наконец разрешил мне дышать. О его смехе у меня были лишь обрывочные воспоминания — когда я наблюдала издалека, замаскированная, скрытая. Но так близко… он звучал иначе. Теплее.

Я поймала себя на том, что перестала следить за фильмом и просто смотрю на него. Улыбка, едва заметные ямочки на щеках — в такие моменты он выглядел не героем, не светлым магом, а обычным парнем, который давно устал быть сильным и безупречным.

Интересно, если бы мы были просто знакомыми… или друзьями, довелось бы мне видеть это чаще?

Заметив, что он поворачивает голову, я резко отвернулась. И краем глаза успела заметить, как его взгляд на мгновение задержался на моём лице — будто он тоже не сразу вернулся к экрану.

Какие ничтожные, бесполезные мысли. Не пересекись мы однажды на поле боя, мы бы, скорее всего, вообще никогда не встретились. Я была бы просто ещё одной из его фанаток — безымянной фигурой в толпе таких же восхищённых глаз.

Да и ко всему прочему я уже давно начала замечать одну вещь, от которой внутри становилось не по себе: у Идо попросту не было друзей. Настоящих, близких — тех, кому можно доверить слабость, а не только спину в бою. После Элиота он словно захлопнул все двери разом и больше никого не подпускал слишком близко. Будто решил, что легче держать дистанцию, чем снова рискнуть и однажды потерять того, кто станет по-настоящему дорог.

Люди его любят. Он их защищает, спасает, встаёт между ними и опасностью. Для них он герой, символ, опора. Но это не дружба. Это обязанность. Это роль, которую он играет слишком долго, чтобы позволить себе забыть, кем он должен быть.

А тех, кто мог бы стать ближе… он оттолкнул сам. Осознанно или нет — неважно. Результат был один.

Меня скрутил тугой узел вины. Глухое, тяжёлое чувство, от которого не скрыться. Ведь во многом это была моя заслуга. Моё существование, моя тень в его прошлом. Осознание этого жгло изнутри, но прошлого не переписать, как бы сильно ни хотелось. Оно уже случилось. И оставило следы — в нём, во мне, в нас обоих.

Разумеется, в его жизни есть Ариэла. Она часто вьётся возле него, и все вокруг пророчат ей будущие его жены. И это в самом деле был бы красивый, и возможно, правильный союз. Красивая, умная, воспитанная, принцесса — идеальный выбор. С ней у него могло бы быть ещё более безупречное, блестящее будущее.

Но я видела, как он, по возможности, избегает встреч с ней. Уходит раньше, отвечает короче, держит дистанцию. И это заставляло задуматься. Что же он на самом деле к ней чувствует? И чувствует ли вообще? Любит ли он её? А если не её… есть ли вообще та, кто могла бы завоевать его сердце?

— Ты...

Слово прозвучало внезапно, и я вздрогнула, резко повернувшись к нему.

— Ты о чём так задумалась? — в голосе мелькнула лёгкая усмешка, но в глазах было что-то другое. Мягкое, внимательное. — Пропустила момент.

Он отмотал фильм назад — к сцене, над которой я должна была смеяться. А я вместо этого утонула в мыслях, о которых мне думать точно не следовало.

После фильма он вдруг поинтересовался, какие жанры мне нравятся. Разговор пошёл неожиданно легко. Оказалось, мы оба любим боевики. Он ещё предпочитает детективы — я их терпеть не могу. Хотя, если быть честной, в нашем мире я пересмотрела столько всего, что пришлось признать: иногда даже детективы затягивали.

У нас вообще всё устроено иначе. Кристальные кассеты — особые кристаллы, на которые записывают фильмы. Они втягивают тебя внутрь сюжета, и ты видишь всё так, будто находишься среди героев. Иногда — даже от первого лица. Там кино — это настоящее приключение. Здесь — всего лишь картинка на экране.

Хотя и у этого мира есть свой уют.

Мы говорили о фильмах, о книгах, перескакивали с темы на тему, пока разговор сам собой не начал затухать. Слова становились короче, паузы — длиннее. Усталость навалилась почти резко, как волна. Я даже не заметила, в какой момент закрыла глаза.

Удивительно. Я была уверена, что рядом с ним не смогу уснуть. Что буду лежать с широко раскрытыми глазами, прислушиваясь к каждому его движению.

Но этот день выжал из меня все силы. А это чужое, слабое тело — всё-таки не моё. Оно не привыкло к бессонным ночам и постоянному напряжению. И потому сон пришёл легко.

Второй день пути медленно догорал, истекая закатным золотом, а дорога всё тянулась и тянулась, превращаясь в бесконечную пепельно-серую ленту, уходящую за горизонт. Демоны, по чьему следу мы шли, словно издевались над нами: они не подпускали ближе, но и не исчезали окончательно. Лишь изредка их присутствие напоминало о себе едва уловимым запахом в воздухе и липким ощущением чуждого присутствия, будто они намеренно держали нас на коротком поводке.

Мотор урчал ровно, баюкая своим монотонным рокотом, но внутри меня всё было натянуто до предела. Каждая мысль вибрировала, как оголенная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я ловила себя на том, что впиваюсь пальцами в руль до белизны в костяшках — особенно в те минуты, когда кожей чувствовала взгляд Идо.

Он молчал, но это безмолвие давило на плечи тяжелее любых слов. Слишком внимательный. Слишком цепкий. Его присутствие заполняло собой всё тесное пространство салона, не оставляя мне места даже для вдоха.

«И что я, по его мнению, должна ему сказать?» — раздражение ядовитой каплей обожгло изнутри.

Он наверняка сверлил меня взглядом, гадая, какого чёрта мы всё ещё в пути и почему добыча до сих пор не загнана в угол. Его подозрительность граничила с паранойей. Бесит.

Идо словно фиксировал каждый мой жест: каждый поворот руля, каждый мимолетный выдох. Будто ждал, что я в любую секунду сорвусь, резко выкручу колеса и отправлю нас в кювет — просто чтобы прекратить эту пытку ожиданием.

В какой-то момент плотина моего терпения окончательно рухнула.

— Может, ты уже перестанешь контролировать каждый мой вздох? — я бросила на него резкий, колючий взгляд. — У нас одна цель, Идо. Я не собираюсь выкидывать никаких фокусов. Так что уймись и просто смотри в окно.

Он даже не вздрогнул. Лишь уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке, будто он услышал нелепую детскую шутку.

— Тебя напрягает, что я смотрю? — его голос прозвучал обманчиво лениво, с той привычной ноткой насмешки, которая всегда выводила меня из себя. Казалось, всё происходящее его искренне забавляло.

— Да, — отрезала я, на мгновение снова повернувшись к нему. — Напрягает. Потому что ты буквально препарируешь каждое моё движение.

Он едва заметно приподнял брови, и в этом жесте промелькнуло нечто похожее на подлинный интерес — мой прямой ответ застал его врасплох.

— Мне просто интресно, — бросил он, и в его глазах блеснул опасный огонек.

— И что же именно вызывает такой интерес? — я не удержалась от едкой насмешки, стараясь скрыть за ней нарастающее беспокойство. — Всё ещё ждёшь подвоха? Какого-нибудь моего очередного трюка?

— Вовсе нет, — он расслабленно повел плечами и откинулся на спинку кресла, принимая непринужденную позу. — Просто я впервые наблюдаю за тобой вне поля боя. Согласись, судьба не часто баловала меня такими возможностями.

Он выдержал паузу, позволяя тишине в салоне стать почти осязаемой, а затем негромко добавил:

— А тебе разве не любопытно… понаблюдать за мной?

Идо закинул руки за голову — жест подчеркнуто открытый, почти демонстративный. Он словно заявлял: «Смотри, я не прячу козырей в рукавах, я сейчас перед тобой как на ладони».

— Ни капли, — отрезала я, продолжая упрямо смотреть на дорогу. — С чего бы? Твои сильные и слабые стороны мне известны уже вечность.

— Как и мне твои, — произнес он неожиданно мягко, и в этом мягком тоне мне послышалось нечто опаснее любой угрозы. — Но я говорю не о тактике боя. Я об обычной жизни. О том, чтобы узнать меня… с другой стороны.

Я медленно повернула к нему голову. Бровь сама собой изогнулась в немом недоумении.

— И зачем мне, по-твоему, узнавать тебя «с другой стороны»?

Он закатил глаза, но в уголках его губ промелькнула мимолетная, странно теплая усмешка.

— Ты, как всегда, бука, — бросил он легко, почти ласково. — Слишком серьезная, слишком закрытая, абсолютно равнодушная ко всему, что не касается дела. Но ты сама сказала — цель у нас общая.

Он перевел взгляд на лобовое стекло, туда, где серая лента шоссе поглощала свет фар, и продолжил:

— И если заглянуть чуть дальше… скорее всего, нам придется какое-то время работать плечом к плечу и в нашем мире. Разве плохо узнать напарника получше, пока есть время?

Я на мгновение забыла, как дышать. Сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, чужом ритме.

Он сам произнес это вслух. Озвучил то, что я старательно заталкивала в самые темные уголки сознания, боясь даже дать этому имя.

«В нашем мире. Вместе».

Это было... необычно. И почему-то выбивало из колеи сильнее, чем любой бой.

— Ты ведешь себя странно, Идо.

Мой голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы, разрезая уютный рокот двигателя.

— Для тебя дружелюбие — это уже аномалия? — он парировал мгновенно, но без привычного яда.

— От тебя — да, — я повернулась к нему, вглядываясь в его стальные глаза. Я искала в них подвох, знакомую насмешку, хоть что-то отрепетированное… но на мгновение мне почудилось иное. В самой глубине его зрачков мелькнула грусть — тихая, едва уловимая, словно оседающий пепел. — Я рада, что ты не прикончил меня при первой же возможности. Что дал мне этот шанс. Но такие перемены в тебе… это слишком внезапно.

— Прости, — он равнодушно пожал плечами. — Придётся привыкнуть.

В его «прости» не было ни тени раскаяния. Только ледяная уверенность человека, который уже всё для себя решил и просто поставил меня перед фактом.

— Ты точно всё вспомнил? — спросила я как бы невзначай, едва заметно улыбнувшись, хотя внутри этот вопрос царапался, точно кошка в закрытой коробке — осторожно, но настойчиво.

Идо ответил не сразу. Его взгляд уплыл куда-то вдаль, за пределы лобового стекла, а голос стал глуше, будто слова приходилось вытаскивать из себя по крупицам, преодолевая сопротивление.

— Да. Я помню всё, Анита, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало непривычно весомо. — Помню, что ты сделала. Помню, кем нас считали остальные.

Он взял паузу — слишком затяжную, тяжелую, полную невысказанного.

— Но… может быть, хотя бы здесь, ты перестанешь тыкать меня в это лицом?

В его тоне не было ни капли злобы. Ни упрека, ни обвинительного пафоса. Он говорил пугающе прямо, и эта честность ранила сильнее любого клинка. Это была правда, о которой не просили, но которую невозможно было проигнорировать.

Я замолчала. Фразы, уже готовые сорваться с губ, рассыпались в прах, так и не обретя формы.

«Почему он вдруг стал таким… мягким?»

Зачем он делает шаг навстречу именно сейчас, когда безопаснее было бы выстроить вокруг себя глухую стену и не сокращать дистанцию? И самое пугающее — должна ли я ответить ему тем же? Позволить ли себе хотя бы на дюйм опустить щит?

Я никогда не считала его плохим человеком. Даже в те времена, когда самозабвенно играла роль его заклятого врага. Эта вражда всегда была лишь маской — грубо сшитой, с неровными швами, состряпанной из первобытного страха его соплеменников перед моей силой и моей собственной отчаянной жажды выжить. Он видел во мне угрозу просто потому, что так ему велели. А я… я лишь послушно соответствовала ожиданиям. В его мире для таких, как я, не было полутонов: ты либо монстр, либо мертвый монстр. Третьего не дано.

На мгновение к горлу подступил вопрос, горький и острый:

«Ты всё ещё считаешь меня врагом, Идо?»

Но я так и не дала ему сорваться с губ. Слова застряли комом, не пробившись сквозь внезапно возникшую немоту. Потому что, даже если в глубине души он давно сменил гнев на милость, Идо не из тех, кто пойдет напролом против системы. Кем бы я ни осталась в его памяти — призрачным светлым пятном или пугающей тенью, — ему всё равно придется возвращаться в мир, где наши роли уже давно расписаны, а приговор — вынесен. Ему придётся жить среди тех, кто уже всё за нас решил.

***

Мы заехали в очередной безымянный городок, когда вечерние тени уже начали сливаться в сплошные сумерки. План был прост: пополнить запасы, заправить бак и перевести дух. Пока я бродила между стеллажами местного магазина, Идо остался караулить машину.

Когда я вышла на парковку, моему взору предстала сцена до тошноты предсказуемая.

Дребезжащий свет уличного фонаря путался в волосах незнакомки, окрашивая их в теплый, медовый оттенок. Мне не нужно было подходить ближе, чтобы распознать этот сценарий: восторженное щебетание, кокетливый наклон головы, лучезарная улыбка — флирт в чистом, концентрированном виде. А он… он стоял, опершись о капот, и улыбался ей в ответ. Своей фирменной, чертовски обаятельной улыбкой, от которой у наивных дурочек подкашивались ноги.

Мне, разумеется, было абсолютно всё равно. Плевать.

Но нам вообще-то нужно было ехать дальше, а не устраивать импровизированные свидания посреди пыльной заправки.

Я подошла достаточно близко, чтобы разобрать обрывки их беседы. Девушка, сияя нежностью, сокрушалась, что безнадежно заплутала в хитросплетениях родных улиц, и умоляла Идо проводить её. Она играла роль «потерявшейся принцессы» настолько искренне, что мне захотелось ехидно поаплодировать. Я была уверена: задержись я в магазине еще на минуту, и Идо уже шагал бы за ней следом. Хотя даже ребенку было ясно — она прекрасно знала дорогу. Просто заприметила симпатичное лицо и решила попытать удачу.

И этот «симпатичный парень», судя по его расслабленному виду, был совсем не прочь поддаться на провокацию.

Ну уж нет. Извините. Я против. У нас на счету каждая секунда, и тратить их на чужое кокетство я не намерена.

— Он не местный, — ровным, ледяным тоном произнесла я, материализуясь из-за его спины. — Боюсь, навигатором он вам не послужит. Поищите помощи у кого-нибудь другого.

Идо едва заметно вздрогнул от неожиданности — видимо, слишком глубоко погрузился в роль галантного кавалера. Девушка же ожгла меня взглядом, каким обычно смотрят породистые кошки, у которых прямо из-под носа умыкнули миску с молоком: в её глазах читалось искреннее возмущение, будто сам факт моего существования был личным оскорблением её персоне.

— Я не с тобой разговаривала, — процедила она, и её паточная улыбка мгновенно испарилась.

— А мне плевать, с кем ты разговаривала, — отрезала я, с подчеркнутым грохотом забрасывая пакеты в багажник. — Мы торопимся. Удачи в поисках дороги.

Я демонстративно заняла водительское место и захлопнула дверь, глядя прямо перед собой. Конечно же, Идо не смог уйти просто так. Он нашел время ещё раз ослепительно улыбнуться блондинке и извиниться — с таким видом, словно между ними только что разрушилась великая история любви.

Когда он наконец соизволил сесть в салон, я нажала на газ гораздо сильнее, чем того требовала ситуация. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя медовую незнакомку в облаке дорожной пыли.

«Вот же пройдоха», — злость внутри меня вскипала медленно, но верно. Даже в Богом забытом городке он умудряется обрастать свитой из поклонниц. И ладно бы подкат был стоящим, но это… До смешного нелепо. Неужели в её арсенале не нашлось ничего более изящного, чем роль заблудившейся овечки?

— Мне кажется, ты была… излишне резка, — Идо первым нарушил вязкую тишину, когда огни заправки растворились в зеркалах заднего вида, а дорога снова вытянулась перед нами бесконечной темной лентой.

— Возможно, — отозвалась я спустя долгую паузу.

Хотя, если быть честной с самой собой, я так не считала. Ни капли. В моих словах не было ничего из ряда вон выходящего. Или, по его версии, я должна была смиренно замереть в сторонке и вежливо дожидаться, пока он закончит свои… «дела»?

— Наверное, мне и правда стоило оставить вас наедине, на пару минут, — добавила я, не отрывая взгляда от полотна шоссе. Голос звучал ровно, почти безразлично, но пальцы на руле выдавали меня с головой. — Чтобы вы успели… пообщаться поплотнее.

— Девушка просто попросила о помощи, — он легко пожал плечами, словно этот жест мог мгновенно закрыть тему и оправдать его чрезмерную любезность.

— Разумеется, — ехидная, горькая усмешка сама собой скользнула по моим губам. — И какую же дорогу ты собирался ей показать, штурман? — я иронично вскинула бровь, бросив на него мимолетный колючий взгляд.

Он медленно повернулся ко мне. В полумраке салона я кожей почувствовала его ответную улыбку — ту самую, слишком самодовольную и обезоруживающе красивую. Внизу живота неприятно екнуло, сжавшись в тугой узел.

— Мне кажется… или в твоем голосе звучит ревность? — протянул он.

Идо выдержал эффектную паузу, явно смакуя момент и наслаждаясь моей реакцией.

— И почему всего «пару минут»? Обычно такие вещи длятся куда доль…

— Предпочту не знать подробностей, — перебила я прежде, чем он успел договорить.

Смысл его намека был ясен и без лишних пояснений.

— Прости, если задела твоё непомерное мужское эго этим «высказыванием», — я картинно закатила глаза, скрывая за сарказмом легкое замешательство. — Но мне абсолютно, понимаешь, абсолютно неинтересно, сколько, как и при каких обстоятельствах ты «можешь». Поверь. Я бы и слова не вставила, будь у нас в запасе вечность. Но времени нет.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как ладони потеют на кожаной оплетке руля.

— Мы всё еще в пути, — продолжила я уже тише, но гораздо жестче. — Я рассчитывала, что сегодня мы наконец настигнем демонов. И их след волнует меня куда больше, чем твои светские беседы с каждой встречной блондинкой.

Я на секунду снова повернулась к нему, поймав его взгляд.

— И к слову о ревности. Как у тебя вообще язык повернулся сморозить такое? Она ведь тебя даже не ударила. А значит, моё место, всё ещё при мне.

Он коротко фыркнул, и в этом звуке смешались ирония и что-то похожее на досаду.

— В таком случае ей стоило меня ударить, — усмехнулся брюнет, удобнее устраиваясь в кресле. — Глядишь, я бы наконец увидел на твоём лице какую-нибудь новую, живую эмоцию.

— Тебе так не дает покоя моё лицо? — я бросила на него колючий, прищуренный взгляд. — Разве я недостаточно эмоциональна на поле боя?

Моя ухмылка ещё держалась, но я кожей чувствовала, как она идет трещинами, точно тонкий мартовский лед. Надолго её не хватит.

Идо едва заметно дернул уголком губ, собираясь парировать, но вдруг замер. Я почти физически ощутила, как в его памяти всплыл тот день — момент, когда я на полном серьезе, глядя ему в глаза, кричала, что хочу сдохнуть. Его взгляд на мгновение потемнел, подёрнувшись тяжёлой, непроницаемой пеленой.

— Бывают… моменты, — наконец протянул он.

Его голос изменился. Стал тихим, осторожным, почти лишенным привычной бравады.

— Те твои слова… это было правдой? — спросил он так тихо, словно сам боялся этого вопроса или, что вернее, страшился услышать честный ответ.

— Разве это сейчас имеет значение? — моя вымученная улыбка медленно сползла, оставив после себя лишь натянутую, болезненную линию губ.

— Да, — его взгляд стал цепким, твердым как гранит. — Имеет.

— Ты до ужаса надоедливый, знаешь об этом? — мой голос сорвался на октаву ниже, становясь глухим и хриплым. — Да. Это было правдой. Я прекрасно понимала, что лечу прямиком в твою чертову сферу, чтобы окончательно свести счеты с жизнью. И мне было плевать. Потому что мне осточертел этот мир. Его фальшивые люди. Его гнилые правила. И… — я бросила на него быстрый, язвительный взгляд, — твоя рожа особенно.

Он разомкнул губы, явно собираясь возразить или что-то уточнить, но я вскинула ладонь, обрывая его на полуслове.

— Если ты пытаешься выяснить, не собираюсь ли я повторить этот фокус прямо сейчас, то расслабься — нет. У меня внезапно появились планы. И, к моему глубочайшему сожалению, остались кое-какие незакрытые счета в нашем мире. Так что лучше вернуться туда живой, — я криво усмехнулась, чувствуя на языке вкус желчи. — Хотя «лучше» — понятие весьма условное. Там меня, знаешь ли, никто с цветами и распростертыми объятиями не ждет.

— Они не посмеют сказать тебе ни слова, если я встану на твою защиту.

Он произнес это обыденно, без пафоса. Но в этой спокойной уверенности было нечто настолько монументальное, что меня пробрала дрожь.

Я едва удержалась, чтобы не дернуть руль и не вылететь на встречную полосу.

Защиту?

Он что, серьезно? Неужели он приложился головой о стойку машины, пока я ходила в магазин, и у него начался бред?

— Если ты вдруг вздумаешь разыграть роль моего защитника, Идо, — я издала короткий, сухой смешок, — тебя в ту же секунду клеймят чудовищем за компанию со мной.

Я медленно покачала головой, не сводя глаз с темного полотна дороги.

— И с каких это пор ты заговорил в таком тоне? Мне не нужен живой щит в твоём лице. Никогда не был нужен. Нам придется работать плечом к плечу, это факт, но давай обойдемся без лишнего пафоса и огласки. Я, может, и «злодейка» в глазах толпы, но совсем не горю желанием, чтобы твоё безупречное имя начали полоскать в грязи из-за меня.

Он улыбнулся. Светло. Слишком мягко и проникновенно для нашего разговора, который больше напоминал вскрытие старых шрамов. От этой улыбки у меня внутри всё болезненно перекосило, словно по нервам пропустили слабый разряд тока.

— Значит, ты всё-таки способна на сострадание, — произнес он вкрадчиво. — Они поймут, Анита. Если всё объяснить правильно... они увидят тебя настоящую. Ту, что скрыта за этой колючей броней.

— Это всё сказки для наивных дураков! — резко оборвала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ярость, смешанная с отчаянием. — Ты правда настолько ослеп? Или в твоей голове скопилось столько благородного света, что он выжег тебе остатки здравого смысла? Ты всерьез полагаешь, что стоит Великому Герою заявить: «Анита не монстр», и люди тут же хором ответят: «Ой, ну раз Идо так сказал, значит, мы ошибались»? Чушь! Да они скорее решат, что я окончательно лишила тебя рассудка или наложила тёмное проклятие.

— Всё будет иначе, — твердо отчеканил он. В его голосе зазвучала такая уверенность, будто он уже листал страницы книги нашего будущего.

— Ты не можешь этого...

— Как и ты, — спокойно перебил он, перехватывая мою нить рассуждений. — Возможно, я действительно наивен. Но я верю, что они увидят в тебе то же самое, что сейчас вижу я.

С моих губ сорвался короткий, почти истеричный смешок. Звук получился надломленным и горьким.

— Серьёзно? — я выдохнула, чувствуя, как в груди становится тесно. — И что же ты там разглядел? Разбитое, никчемное существо, которое лишь сильнее меркнет в лучах твоей славы?

Идо медленно покачал головой, не отрывая от меня своего невыносимо ясного взгляда.

— Я вижу сильную, смелую и бесконечно добрую девушку.

Его голос был мягким, обволакивающим, как теплое одеяло, и оттого — невыносимым. Это было хуже его карающих молний. Болезненнее, чем вся его былая ярость. Почему он это говорит? Что за безумие он несет с таким спокойным лицом?!

— Заткнись! Прекрати это немедленно! — я с силой ударила по тормозам.

Машину резко вильнуло, шины взвизгнули, вгрызаясь в асфальт, а инерция швырнула нас вперед — ремень безопасности больно впился в плечо. В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым рокотом остывающего двигателя.

Я развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости, почти рыча:

— Ты вообще слышишь, что несешь? Что с тобой стряслось?! Какая тварь так отшибла тебе мозги, что ты позволяешь себе… такое говорить?!

Я сверлила его взглядом, задыхаясь от возмущения:

— Я. Твой. Враг. Слышишь? Не подруга, не родственная душа и уж точно не союзник по интересам! Как ты смеешь произносить эти слова после того, как шесть лет видел во мне только мишень на поле боя?!

— Я просто говорю то, что думаю, — отозвался он, и это ледяное, непоколебимое спокойствие обезоружило меня сильнее любых обвинений.

— Ты думаешь неправильно! — выкрикнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Неправильно для кого? — его голос оставался ровным, без единой трещинки. — Для тебя? Для общества? Для героя?

Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда, и в его серых глазах не было ни тени сомнения.

— Мы не дома, Анита. Впервые за вечность я могу позволить себе роскошь быть просто парнем, а не символом. Здесь мне никто не орет в уши: «Убей монстра!». Никто не требует великих свершений, не взвешивает каждый мой жест и не диктует, каким идеалом я обязан быть. Здесь я — это я. И я намерен им оставаться.

Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию. Я не отстранилась — тело будто приросло к сиденью, скованное странным оцепенением.

— Хочешь — считай меня сумасшедшим. Хочешь — игнорируй, — добавил он тише, и в его тоне прорезалась пугающая нежность. — Но всё уже бесповоротно изменилось. И из нас получится чертовски хорошая команда.

— Напыщенный… самовлюбленный идиот, — прошипела я.

Слова казались жалкими и безвкусными; я просто не находила в себе сил придумать что-то действительно острое, что могло бы пробить его броню. Мне до дрожи в пальцах хотелось вмазать кулаком по этой его красивой, слишком правильной физиономии. Просто чтобы стереть это выражение уверенности.

Потому что его признания были хуже физической боли. Они липли к коже, как густой мед, и одновременно жгли, точно яд. Сладкая, смертельно опасная смесь, от которой хотелось зажмуриться и… сделать шаг навстречу.

Можно ли ему верить? И если я поддамся… кем я стану? Очередной уязвимой, жалкой дурочкой, которая купилась на его обезоруживающую улыбку и высокопарные речи?

А если не поверю… не растопчу ли я собственными ногами то единственное, о чем втайне мечтала долгими бессонными ночами? Не роль тени у его ног. Не клеймо грязи, в которую так привычно втаптывают «злодеев». А место рядом с ним. На равных.

Я не знала, как поступить.

Ни один из путей не сулил безопасности — впереди маячила лишь неизвестность, полная острых углов. И всё же что-то глубоко внутри меня уже дало трещину. Та тихая, хрупкая часть души, которую я годами старательно прятала под слоями ядовитого сарказма и непроницаемой колючей брони, вдруг предательски потянулась к нему. Словно к открытому огню: опасному, живому, первозданному. К пламени, которое способно выжечь дотла… или согреть так, что бежать больше не захочется никогда.

Мне до боли, до дрожи в пальцах хотелось, чтобы он не отвернулся. Чтобы встал вровень. Чтобы укрыл меня от оскаленного мира своим невыносимым светом, словно широкими крыльями.

Но в глубине сознания билась одна трезвая, беспощадная мысль: если однажды ему придется выбирать между мной и человечеством — он выберет их. Это его природа. Его проклятие. Герой, который отказывается истреблять зло, в глазах толпы сам неизбежно становится этим злом.

Люди отрекутся от него в ту же секунду, как узнают о нашем союзе. И тогда мы посмотрим, как долго продержится его хваленая уверенность. Посмотрим, как стремительно мир напомнит ему, кто он такой и какую роль обязан исполнять.

Когда этот день настанет — а он настанет, я в этом не сомневаюсь, — я буду во всеоружии. Я выдержу этот удар, как выдерживала тысячи до него.

Вопрос лишь в одном… Пока этот час не пробил, пока мы здесь, на этой темной дороге между мирами…

Могу ли я позволить себе хотя бы на мгновение… просто поверить?

Утро следующего дня встретило нас дождем — настойчивым, тяжелым, словно небо решило выговориться за всех сразу. Крупные капли с размаху бились о лобовое стекло, стекая мутными ломаными дорожками и искажая реальность снаружи. Мир за окном превратился в бесконечное серое полотно, лишенное четких контуров и ориентиров.

Идо был за рулем. Он вёл машину с той раздражающей уверенностью и спокойствием, будто скользкий асфальт и залитая водой трасса были для него лишь привычным, едва заметным фоном. На приборной панели тускло мерцали цифры — десять утра. Новый день. Было странно и почти дико осознавать, что он начался вот так обыденно, будто вчерашний эмоциональный взрыв нам обоим просто приснился.

Я украдкой взглянула на его профиль — всего на миг, не позволяя себе задержаться дольше. Вчерашние слова всё еще жили во мне: они цеплялись за мысли, не отпускали, перекатывались в сознании тяжелыми камнями, которые невозможно было ни выбросить, ни проглотить. Я не понимала, что пугает сильнее: то, что я до сих пор не смогла их переварить… или то, как пугающе быстро я с ними смирилась. Почти приняла.

— Доброе утро, — произнес он, на секунду повернув голову в мою сторону.

— Доброе, — отозвалась я едва слышно, почти шепотом, словно громкое слово могло вдребезги разбить хрупкое равновесие этого утра.

Он свернул к ближайшей заправке и мягко притормозил у края площадки. Я вышла под очищающий холод дождя, чувствуя, как капли мгновенно пропитывают одежду. Умывшись ледяной водой из-под крана в тесном санузле, я отчаянно пыталась привести себя в чувство: смыть остатки тревожного сна и тени мыслей, которые не желали исчезать по моему приказу. Из зеркала на меня смотрела всё та же Анита — собранная, колючая, с плотно сжатыми губами… но в глубине зрачков появилось нечто новое. И это «новое» мне категорически не нравилось.

Когда я вернулась в салон, Идо уже ждал, протягивая мне стакан обжигающего кофе и наспех купленную выпечку в шуршащей бумаге. Я молча кивнула, принимая этот беззвучный жест заботы, и мы снова выкатились на трассу.

След демона тянулся дальше. Слабый, едва уловимый, он наконец обрел четкость, став похожим на тонкую нить, которая упрямо вела нас сквозь туман. Это приносило странное облегчение. Если темп не изменится, уже завтра мы окажемся у цели.

Я снова повернулась к Идо, изучая его спокойное лицо. Мы были в пути третьи сутки, а он так ни разу и не спросил, когда именно мы прибудем. Не уточнял маршрут, не требовал графиков и точных сроков. Его будто совершенно не волновало, что мы несемся в неизвестность, а я до сих пор не произнесла заветного: «Мы на месте».

Мысль об его излишнем спокойствии зудела в сознании слишком настойчиво, чтобы и дальше её игнорировать. Это молчание казалось мне неестественным, почти пугающим.

— Тебя совсем не напрягает, что наш путь так затянулся? — наконец не выдержала я, нарушая мерный шелест шин по мокрому асфальту.

Идо едва заметно качнул базой, не отрывая взгляда от дороги.

— А должно? — отозвался он, поймав моё отражение в зеркале заднего вида.

— Ну… вообще-то, да, — я неопределенно повела плечом, чувствуя, как уверенность утекает сквозь пальцы.

— Ну, раз ты настаиваешь, тогда ладно, — он на мгновение повернулся ко мне, и в его глазах промелькнули озорные искорки. — Какого чёрта мы так долго тащимся, Анита? Где запропастился этот несчастный демон?

Я замерла, пораженная его легким тоном, и лишь беспомощно развела руками с какой-то глупой, почти детской растерянностью. Идо тихо, заливисто рассмеялся — звук был таким чистым, что на мгновение показалось, будто и дождь за окном стал тише.

— Я же не идиот, — продолжил он, возвращаясь к управлению. — Прекрасно понимаю, что они еще слишком далеко. И что с такого расстояния твое чутье выдает лишь примерное направление. Именно поэтому я не лез к тебе с допросами.

Я замялась, покусывая губу, а затем всё же решилась озвучить свой главный страх:

— А ты… не боишься, что я намеренно увожу нас по ложному следу? В сторону от них? Они ведь всё-таки мои сородичи. Кровь не водица, Идо.

Он изогнул бровь в притворном удивлении, а затем уголки его губ медленно, тягуче поползли вверх, формируя ту самую невыносимую усмешку.

— Так, значит, всё дело в этом? Ты просто отчаянно искала повод подольше насладиться моей компанией? — протянул он с лукавой теплотой. — Я так и знал. Сердце не обманешь.

Я картинно закатила глаза и поспешно отвернулась к окну, чувствуя, как к щекам приливает жар.

— Да ладно тебе, не строй из себя ледяную скалу, — не унимался он, явно почуяв мою слабость. — Чего засмущалась? Я всё понимаю: парень я видный, харизматичный, эталонный герой — даже неприступная Анита не устояла перед таким набором. Смелости не хватило признаться, что хочешь составить мне протекцию в этом путешествии, вот и состряпала легенду о демонах. Угадал?

Я резко развернулась к нему, внутри которой бушевал целый вихрь противоречий. Мне хотелось одновременно проигнорировать этот бред, заехать ему локтем под дых или… или всё-таки попытаться быть чуточку мягче. Сбросить эти колючие шипы хотя бы здесь, в тесном пространстве машины, пока судьба подарила нам эту странную передышку.

— Ну вот, — отозвалась я с нарочитым, почти театральным восторгом, всплеснув руками. — Поздравляю, ты меня раскусил. Тайный план раскрыт: мне и впрямь до безумия хотелось насладиться твоим обществом в неформальной обстановке. А то всё поле боя да поле боя, никакой личной жизни. А тут — сплошная романтика: нестись в железной коробке в никуда, преследовать демонов и попутно вести светские беседы, узнавая друг друга с «другой стороны». Неужели по мне не видно, как я безмерно счастлива?

— Врать ты совершенно не умеешь, — его улыбка стала еще шире, обнажая мягкие морщинки в уголках глаз.

— Считаешь? — я склонила голову набок, прищурившись.

Он уверенно кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Не переживай. Это навык приходящий, с возрастом научишься.

— Сказал так, будто тебе минимум пара сотен лет, старик, — фыркнула я, стараясь скрыть невольную симпатию к его тону. — И вообще, я предпочитаю горькую правду. В большинстве случаев.

— Ага, — усмехнулся он, и в его голосе прорезалась знакомая ирония. — Особенно когда вдохновенно расписываешь, как сильно я тебя раздражаю и до какой степени ты меня ненавидишь.

В его мимолетной усмешке мелькнуло нечто странное. Тень застарелой грусти? Мне почудилось… или в глубине его зрачков на миг отразилась та же пустота, что порой преследовала и меня?

— Ну… что есть, того не отнять, — я неопределенно повела плечами, глядя на танцующие капли дождя на стекле. — Но должна признать: когда ты молчишь и не разбрасываешься карающим светом и молниями направо и налево, тебя вполне можно терпеть. В малых дозах.

— Буду иметь в виду, — негромко ответил он и внезапно посмотрел прямо на меня.

Я поймала его взгляд — глубокий, серый, как предгрозовое небо, и совершенно спокойный. На мгновение я застыла, не в силах разорвать этот зрительный контакт.

Как же это было непривычно. Болезненно ново.

Он сидел слишком близко. Улыбался мне не как врагу, а как старому другу. Говорил легко, почти по-домашнему, лишая меня привычной защиты. От этого всё происходящее казалось зыбким маревом, слишком теплым сном, из которого было одновременно страшно и невыносимо жаль просыпаться.

Я первой отвела взгляд, уставившись на уходящую вдаль трассу. Между нами снова разлилась тишина. Но теперь она не была тяжелой или давящей — скорее осторожной, выжидающей. В такой тишине каждое случайное слово кажется слишком громким, а любое неосторожное движение грозит разрушить что-то хрупкое и безымянное, что только-только начало зарождаться в полумраке салона.

Машина ровно гудела, убаюкивая нас своим монотонным, почти живым дыханием. Дворники размеренно, в такт сердцебиению, смахивали капли с лобового стекла, а серый пейзаж за окном тянулся бесконечной полосой — без начала, без конца, без единого яркого пятна. Мир вокруг окончательно выцвел, оставив в этой реальности только нас двоих и уходящую в туман дорогу.

Тишина продержалась недолго.

— А «Анита»… — начал Идо негромко, не отрывая взгляда от трассы. — Это полное имя? Или просто сокращение, которое тебе нравится?

Я на секунду замерла, вслушиваясь в звуки собственного имени, ставшего мне второй кожей. А затем честно пожала плечами.

— Не знаю, — ответила я, и голос мой прозвучал странно чужо. — Это не моё настоящее имя, так что я и сама не уверена.

— Вот как… — эхом отозвался он, и в его тоне проскользнуло искреннее удивление. — Я не знал.

— Кроме Ночников, об этом не знал никто, — я слабо улыбнулась, и сама поразилась тому, насколько горькой и одновременно теплой получилась эта улыбка. — Саманта… — имя сорвалось с губ почти бесплотным шёпотом, едва не затерявшись в шуме дождя. — Моё настоящее имя.

Грусть коснулась меня, словно ледяные пальцы призрака — мимолетно, но до костей пронзительно. Я из последних сил удержала улыбку, не позволяя губам дрогнуть. Перед глазами мгновенно вспыхнул тот день — день, когда я потеряла всё.

Маму. Отца. Братьев.

Я снова увидела себя маленькой: как бежала, захлебываясь горячими слезами, спотыкаясь о корни и не чувствуя собственных ног. Помню липкий ужас и мага, который гнался за мной, точно хищник за раненой добычей. Именно тогда я возненавидела свое имя. Оно стало синонимом слабости. Клеймом потери. Последней тонкой ниточкой, связывающей меня с теми, кого я, маленькая и беспомощная, не сумела защитить.

Имя, подаренное семьей… семьей, которую у меня вырвали с корнем.

Но что мог сделать шестилетний ребенок против опытного мага? Ничего.

Оставалось только бежать, забиваться в щели и надеяться на чудо. И чудо, как ни странно, явилось — в первый и, пожалуй, в последний раз в моей жизни.

Спасение пришло в лице главаря «Ночников» — тех самых благородных воров, что грабили зажравшихся богачей и отдавали последнее беднякам. Тех, кто хранил покой городских улиц, когда официальным властям было плеватель на закон. Тогда, в их лагере, я так и не смогла выговорить свое имя. Оно застряло в горле колючей, невыносимой занозой. И тогда мне дали другое.

Потеряв одну семью, я обрела иную. Ночники отогрели меня, укрыли от бури и приняли как родную — даже зная, какая тьма скрыта в моей крови и кем я являюсь на самом деле.

— Саманта… — негромко повторил Идо, будто пробуя забытое имя на вкус, проверяя его вес и звучание.

Из его уст оно выплыло удивительно мелодично, почти ласково, хотя внутри у меня всё еще ныло, отзываясь тупой болью на это прикосновение к прошлому.

— Ты тоскуешь по ним? — осторожно, почти невесомо спросил он.

Конечно, я тосковала. Каждой клеточкой своего существа. Ночники стали для меня всем: они научили меня выживать, держали за руку, когда ночные кошмары становились невыносимыми, и верили в меня даже тогда, когда я сама считала себя проклятой. Я потеряла и их тоже — судьба разбросала нас, — но, по крайней мере, они остались живы. Я сумела их защитить, уберечь от своей тени. И это знание было моим единственным искуплением.

— Скучаю, — выдохнула я, глядя на то, как капли дождя за окном сливаются в сплошную пелену. — Это имя… они дали мне его вместе с надеждой.

— Они выбрали для тебя великолепное имя, — Идо улыбнулся, и в полумраке салона его взгляд показался мне необычайно теплым. — Оно означает «благодать».

— Забавно, — я невесело хмыкнула, чувствуя укол горькой иронии. — Не самое подходящее определение для монстра, не находишь?

— Но ведь для них ты никогда не была чудовищем, — мягко, но решительно возразил он, перехватывая мой взгляд. — И я… я тоже считаю, что оно тебе подходит.

Почему он продолжает это делать? Зачем бьет наотмашь этой своей спокойной добротой? Его слова звучали так непривычно, так искренне, что у меня перехватывало дыхание. Или я просто слишком отчаянно, до боли в груди, хотела в это поверить?

— Значит, ты с самого начала раскусил, что «Анита» — это полное имя? — я выдавила усмешку, спешно уводя разговор в безопасное русло иронии.

Идо самодовольно кивнул, довольный своей проницательностью.

— А «Нита» — идеальное сокращение, — добавил он, и в его голосе промелькнула озорная нотка. — Если ты не против… могу я иногда называть тебя так?

— Что, язык заплетается произнести лишнюю букву? — моя улыбка стала шире, на этот раз настоящая, лишенная привычного яда.

— Вовсе нет, — усмехнулся он в ответ. — Но если тебе неприятно, я не стану настаивать.

— Я не против, — я повернулась к нему, окончательно сбрасывая маску безразличия. — В конце концов, я же зову тебя «Бутером». Справедливо будет, если и ты оттяпаешь кусок от моего имени.

Парень лишь мягко, почти невесомо улыбнулся, и я поспешно отвернулась к окну. Пыталась сосредоточиться на серой ленте шоссе, на мокрых бликах дождя и размытых силуэтах деревьев, мелькавших за стеклом, точно призраки. Но взгляд, вопреки доводам рассудка, упрямо возвращался к нему. Я рассматривала его профиль: непокорные, чуть взъерошенные пряди волос, прямую линию носа, непривычно длинные ресницы и сильные пальцы, уверенно лежащие на руле. В этом созерцании таилось нечто опасное и одновременно притягательное — что-то, от чего сердце пускалось вскачь, игнорируя истошные вопли разума: «Не смей! Остынь!»

— Значит, теперь ты всё же решила поменяться ролями и понаблюдать за мной? — произнёс он, и в его голосе прорезалась смешинка. Он мельком взглянул на меня, обнажив в улыбке ровные белые зубы. — Ну и как? Интересно?

Я невольно встретилась с его бездонными серыми глазами, и дыхание на миг перехватило, застряв в легких комом.

— Я просто… контролирую, чтобы ты не угробил нас и нормально вел машину, — выдавила я, отчаянно стараясь звучать невозмутимо. Но слова предательски спотыкались, торопясь вырваться на свободу.

— О, не сомневайся. Я первоклассный водитель, — он свободной рукой шутливо указал на себя, демонстрируя непоколебимую веру в собственные таланты.

— В нашем мире нет машин… — тихо напомнила я, скептически выгнув бровь.

— Это не имеет значения, — он снова поймал мой взгляд, и в глубине его зрачков на мгновение вспыхнула мягкая искра. От этого тепла напряжение в моей груди тревожно дрогнуло и начало плавиться.

В этот самый момент передние колеса с глухим ударом влетели в глубокую выбоину. На влажной трассе машину ощутимо повело юзом. Я не успела среагировать — инерция резко швырнула меня в сторону, и сердце испуганной птицей подпрыгнуло к самому горлу.

Идо оказался быстрее. Прежде чем я успела обо что-то удариться, его ладонь стальным обручем сомкнулась на моем локте — осторожно, но властно, удерживая меня на месте. Он молниеносно выровнял ход автомобиля, но руку так и не убрал.

В салоне повисла звенящая, густая тишина, пропитанная странным трепетом. Секунды растянулись, как капли смолы. Я пыталась выровнять дыхание, сдержать накатившую волну эмоций, но через мгновение не выдержала — и из груди вырвался короткий, нервный смешок.

— «Первоклассный водитель»? Да уж, это определение точно про тебя! — выпалила я, пытаясь этим сарказмом сбросить удушающее оцепенение.

— Яму в луже не разглядел, — невозмутимо отозвался он, хотя в уголках его губ всё еще плясала улыбка. — Ты как? Не ушиблась?

Я слишком остро ощутила жар его пальцев сквозь ткань рукава и инстинктивно высвободила руку, чувствуя, как по коже пробежали искры.

— Нет, нет, всё в порядке, — я выдавила ответную улыбку, судорожно ища повод сменить тему. — Слушай, нам бы на заправку… бак почти пустой, далеко не уедем.

Он молча кивнул, и мы двинулись дальше сквозь пелену дождя. Теперь я видела, с каким преувеличенным вниманием он всматривается в дорогу, стараясь объехать каждую, даже самую мелкую трещину в асфальте.

Прошло чуть более получаса, прежде чем впереди замерцали неоновые огни одинокой заправки. Двигатель затих, оставляя нас в обволакивающей тишине, прерываемой лишь стуком дождя по крыше. Идо, не теряя времени, направился к кассам. Я двинулась следом — не из нужды, а просто чтобы разогнать кровь в жилах и стряхнуть с себя вязкое оцепенение долгой дороги.

Внутри пахло дешёвым кофе и резиной. Я лениво скользила взглядом по полкам с пёстрыми упаковками снеков и автомобильным хламом, пока не вышла обратно под серое небо. Холодная изморось коснулась лица, и в тот же миг интуиция, отточенная годами выживания, подала сигнал.

Как выяснилось, решение выйти на улицу в одиночку было крайне несвоевременным. Или, наоборот, слишком удачным.

Их было трое. Они отделились от тени старого фургона и направились ко мне. Мой взгляд сканировал их автоматически, беспристрастно препарируя цели — привычка, вбитая в подкорку ещё в подворотнях старого мира.

Первый — грузный, с рыхлым телом, которое едва удерживали швы поношенной куртки. Его выпирающий живот и неприятная щербинка между зубами дополняли образ опустившегося маргинала. Когда-то сломанный и криво заросший нос соседствовал с редкими, сальными прядями волос, прилипшими к черепу. Он выглядел как человек, которого жизнь долго и методично била, но он так и не понял — за что именно.

Второй — полная противоположность: высокий, костлявый, с дёрганой, нервической походкой. Под глазом наливался свежий фиолетовый кровоподтёк, а губы кривились в заискивающей ухмылке, словно он каждую секунду ждал одобрения от вожака.

Третий выделялся мгновенно. Плотное телосложение, разворот широких плеч, уверенная, тяжёлая поступь. Он не суетился, не скалился в пустоту. Главарь. Это сквозило в каждом его жесте, в том, как двое других невольно подстраивали свой шаг под его ритм.

Обычные уличные отбросы. Шумные, пропитанные запахом перегара и дешевого табака. Самоуверенные в своей безнаказанности. И… абсолютно безвредные для меня.

Такие типы встречались мне сотни раз — в трущобах, в тёмных кварталах, в переулках, где крики тонут в сточных канавах. Обычно хватало одного моего взгляда или едва уловимого жеста, чтобы они, почуяв неладное, попятились назад.

Но здесь правила игры изменились. В этом мире меня никто не знал. Для них я была всего лишь одинокой девчонкой у ночной дороги.

Уголок моих губ невольно дрогнул, складываясь в предвкушающую, едва заметную усмешку.

«Так даже забавнее».

Внутри кольнуло острое, почти забытое любопытство. Мне вдруг стало интересно: не заржавела ли моя хватка в этом новом теле? Не забыла ли я, каково это — позволить им поверить, что я добыча… чтобы в следующую секунду стать их единственным ночным кошмаром?

Толстяк бесцеремонно сократил дистанцию, нависая надо мной всей своей рыхлой тушей и намеренно перекрывая обзор.

— Глядите, какая краля… и совсем одна, — протянул он сальным голосом, медленно и гадко облизывая губы.

По телу пробежала мгновенная судорога — не от страха, а от обжигающей, тошнотворной брезгливости.

— Заблудилась, крошка, — подхватил тощий, делая скользкий шаг ближе. — Пойдем с нами. Мы здесь всё знаем. Мы… поможем.

— Не подходите ко мне! — мой голос фальшиво дрогнул, сорвавшись на высокой ноте.

Я испуганно дёрнулась, сбив дыхание, и сделала поспешный шаг назад — ровно туда, куда и планировала. Спина ожидаемо врезалась в твёрдую грудь третьего.

Медленно, с напуганным видом я подняла голову, встречаясь с его тяжёлым взглядом. Главарь смотрел на меня оценивающе и беспристрастно — так смотрят на вещь, выбирая цену. В следующую секунду его грубая ладонь опустилась мне на плечо. Тяжело. По-хозяйски. Без тени сомнения в своем праве. Тонкие губы растянулись в торжествующей, мерзкой ухмылке.

— Я буду кричать! — взвизгнула я, вкладывая в этот крик всю артистичность, на которую была способна.

Огромная, мозолистая рука мгновенно впечаталась мне в лицо, накрывая рот и нос, обрывая звук на полуслове.

«Сколько девушек они так утащили в темноту?» — обожгла ледяная мысль.

«Сколько криков захлебнулось в этих грязных ладонях? Сколько жизней они пережевали и выплюнули, даже не задумываясь?»

Мерзкая, зловонная падаль.

Ярость вспыхнула внутри мгновенно — хищная, обжигающая, требующая немедленной расправы. Но я заставила её затихнуть, спрятала в самую глубину. Нет. Ещё не время. Я хочу досмотреть этот спектакль до финальных титров.

Я начала отчаянно брыкаться, извиваться всем телом, пытаясь вырваться из захвата, впиваясь ногтями в его запястья. Главарь даже не напрягся. Словно не замечая моих усилий, он перехватил меня поудобнее и потащил прочь от спасительных огней заправки — туда, где за кромкой асфальта начиналась глухая стена леса.

Я сопротивлялась, не прекращая своей игры ни на секунду: царапалась, дергалась, выгибалась дугой, имитируя агонию жертвы. Но всё было бесполезно. Ему было абсолютно плевать на мои попытки спастись — он уже считал меня своей законной добычей.

— Да угомонись ты, крошка, — процедил вожак, чуть сильнее сдавливая моё плечо до тупой боли. — Смотри, какая резвая попалась.

Двое других зашлись в хриплом, надрывном хохоте. Этот звук, лишённый и тени человечности, эхом разлетался по заправке, впитываясь в серые сумерки. Они упивались моментом, смакуя каждую секунду моего отчаяния.

— Будешь вести себя тихо — и всё пройдет гладко, — лениво бросил главарь, явно теряя интерес к моим попыткам вырваться.

Его ладонь наконец соскользнула с моего рта. Прохладный, влажный воздух тут же обжег губы, принося мимолетное облегчение.

— Вы… вы ведь не убьете меня? — выдохнула я сорванным, едва слышным шёпотом.

К этому моменту мы уже окончательно скрылись под тяжёлыми, нависшими кронами деревьев. Свет заправки остался позади, рассыпаясь рваными, блеклыми пятнами, а лесные тени сгустились, смыкаясь вокруг нас живой стеной. Воздух здесь был иным — плотным, сырым, пропитанным запахом прелой листвы и гнили.

Толстяк вырвался вперёд, расправив плечи и выпятив живот, наслаждаясь своей мимолетной властью.

— Малышка, мы что, на маньяков каких похожи? — он загоготал так оглушительно, что звук буквально резанул по барабанным перепонкам. — Проведешь с нами часок-другой — и топай себе на все четыре стороны. Мы ж не звери.

— Нет… нет, пожалуйста… — я забилась в руках главаря с новой силой, выгибаясь всем телом. Мой голос сорвался на истошный, вибрирующий визг: — Отпустите! Умоляю!

— Да заткнись ты уже! — рявкнул толстяк.

Терпение его лопнуло. Он резко вскинул грубую, сальную ладонь, намереваясь наотмашь отвесить мне хлёсткую пощечину, чтобы раз и навсегда приструнить «добычу».

Но его рука так и не коснулась моей кожи.

Она застыла в воздухе в паре сантиметров от моего лица, будто наткнувшись на невидимую монолитную преграду. Воздух вокруг кисти словно внезапно превратился в густой цемент.

Бандит замер. Хмельная спесь мгновенно слетела с его лица, уступая место тупому недоумению. Он медленно перевел взгляд на собственную конечность, застывшую в нелепом замахе, затем — на меня. И снова на руку.

— Ох… — я подняла глаза. Намеренно медленно, дюйм за дюймом, позволяя ему увидеть, как в моих зрачках разгорается холодное пламя. — Что же это такое? — уголки моих губ дрогнули, складываясь в хищный, предвкушающий оскал. — Неужели совесть внезапно проснулась в самый неподходящий момент?

Он отчаянно попытался пошевелить хотя бы пальцами. Затем дернул всей кистью, напружинив жирную шею.

Ничего. Его рука больше ему не принадлежала.

— Ты чего завис, идиот?! — рявкнул главарь, прожигая толстяка яростным взглядом.

— Я… я не могу! — тот побледнел до синевы, глаза расширились, в них плескалось безумие. Он снова и снова дёргал плечом, пытаясь заставить руку подчиниться, но кисть висела в воздухе, словно вмурованная в камень. — Она не слушается! Она как чужая!

Паника вспыхнула в нём мгновенно, точно сухая щепа от искры. Следом пополз страх — густой, сладковатый, почти липкий. Я вдохнула этот аромат с тихим, порочным удовольствием, ощущая, как он наполняет легкие.

— Чё ты несешь, придурок?! — худощавый с силой дернул приятеля за застывшую конечность.

В ту же секунду невидимый зажим исчез, и рука толстяка послушно, словно плеть, опала вдоль туловища.

— Я клянусь! — заикаясь и захлебываясь словами, затараторил тот, пятясь назад. — Я правда не мог пошевелиться! Она застряла!

— Заткнись, — отрезал худой, брезгливо морщась, и шагнул ко мне.

Я снова дёрнулась, изображая тщетную надежду на чудо. Жалобно и безнадежно.

— Ну что ты, милая, — ухмыльнулся он, наклоняясь так близко, что я почувствовала его зловонное дыхание. — Мы же по-хорошему хотим. Зачем усложнять?

— Пошел ты, — прошипела я, больше не трудясь скрывать ледяное отвращение за маской испуга.

— Грубая какая… — его холодная, костлявая ладонь с силой впилась в мой подбородок, заставляя смотреть вверх.

В следующую секунду его голову резко мотнуло в сторону, будто в висок на полном скаку врезалось нечто невидимое и тяжёлое. Бандит отшатнулся, взвыл и схватился за лицо, судорожно оглядываясь по сторонам.

Вокруг была лишь глухая лесная пустота. Только шелест листвы и наше дыхание.

Второй удар прилетел с противоположной стороны, едва не сбив его с ног. Худощавый зашипел от боли, закружился на месте, а его глаза метались в поисках незримого противника.

— Что-то не так? — моя улыбка стала шире, обнажая зубы. — Неужели камнями кто-то кидается? Или… просто показалось?

Он дико уставился на меня, а затем, подстегиваемый злобой, резко рванулся вперед — и замер, словно налетел на стену. Ноги намертво приросли к сырой земле, отказываясь повиноваться хозяину.

Испуг и дикое недоумение плеснули в его взгляде. Запах страха в воздухе стал ещё гуще, слаще, от него почти кружилась голова — этот нектар был лучшей наградой за скуку долгого пути.

— А вы и правда такие добрые, — я медленно вскинула голову, чтобы поймать взгляд их главаря, который всё ещё сжимал моё плечо, не понимая, что происходит. — Даже пальцем не трогаете. Может… вы меня всё-таки отпустите? — мой голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Пожалуйста…

Мужчина выругался сквозь зубы — грязно, резко, с клокочущей в горле яростью.

— Да что с вами, чёрт возьми, творится, идиоты?! — он полоснул бешеным взглядом своих пособников. — Ты чего застыл, как истукан?!

Мужчина с силой пнул худощавого в голень. Тот охнул, качнулся, едва не потеряв равновесие… но его ступни всё ещё вросшие в землю не шелохнулись.

Главарь, окончательно теряя терпение, рванул меня за плечо, вырывая из оцепенения и разворачивая к себе. Я вскинула голову, вновь изображая отчаянную попытку вырваться, но он лишь жёстче перехватил моё запястье. Грубые пальцы мёртвой хваткой впились в кожу, оставляя багровые следы. Силы этому зверю было не занимать.

— Отпусти меня! — мой крик полоснул по лесной тишине, сопровождая очередной рывок.

Я извивалась всем телом, используя каждый дюйм пространства: топтала его тяжёлые ботинки, пыталась достать коленом до паха, била наотмашь, надеясь проскользнуть под рукой. Но он хладнокровно гасил каждый мой выпад. Спокойно, с утробным, раздраженным рычанием, будто я была не человеком, а назойливым, мелким животным, решившим показать зубы.

В следующую секунду его ладонь метнулась к моему горлу. Широкие пальцы сомкнулись на шее, вдавливая кожу и перекрывая доступ к кислороду.

— Хватит брыкаться, дрянь, — прошипел он мне прямо в ухо, обдавая запахом табака и злобы.

Я не отвела взгляд. Напротив — впилась в его зрачки своими, чувствуя, как внутри закипает ледяной океан силы.

— Иначе… что? — прохрипела я, глядя на него в упор, не мигая.

Воздух вокруг нас внезапно стал тяжёлым, маслянистым. Тьма, до этого прятавшаяся в складках коры и между корней, начала медленно, тягуче стекаться к моим ногам. Лес вокруг мгновенно задохнулся, погрузившись в абсолютную, мёртвую тишину. Главарь инстинктивно подался назад, охваченный первобытной тревогой, но руки с моей шеи так и не убрал.

— Что ты мне сделаешь, ничтожество? — добавила я, и мой голос теперь звучал как шелест осыпающегося льда.

В то же мгновение его пальцы разжались. Сами собой, против его воли, словно их вывернула невидимая стальная клешня. Мужчина уставился на свою ладонь с таким выражением, будто она внезапно превратилась в ядовитую змею. Затем он медленно, с нарастающим ужасом, перевел взгляд на меня.

Самодовольная, хищная улыбка скользнула по моим губам. Тьма вокруг сгустилась до предела, став почти осязаемой — она замерла в волоске от того, чтобы коснуться его горла своими ледяными призрачными пальцами. Я уже предвкушала вкус его страха, но внезапно из-за его спины, со стороны заправки, донесся резкий, властный голос:

— Эй!

Главарь вздрогнул и резко обернулся на звук. Я выглянула из-за его широкого плеча, и моё сердце, только что холодное как гранит, пропустило удар.

На границе света и тени стоял Идо…

Какого дьявола?!

Я метнула в Идо резкий, яростный взгляд, который буквально вопил: «Не вовремя! Убирайся отсюда, не смей лезть!» Но вся моя выверенная злость рассыпалась в прах, стоило мне на мгновение встретиться с ним глазами.

Он смотрел на меня так, будто последние несколько минут лихорадочно прочесывал реальность в поисках моей тени. Не обнаружив меня ни в салоне машины, ни на залитой дождём заправке, он не на шутку испугался — и этот первобытный, не скрытый страх за меня проступил на его лице слишком отчетливо.

В груди болезненно, по живому кольнуло.

Да что с ним, черт возьми, происходит?! Мне не нужно его беспокойство. Не нужно это жертвенное выражение лица. Мне в гробу не сдалось его… участие.

Я снова нахмурилась, буквально испепеляя его взглядом и транслируя немую, однозначную угрозу: «Стой на месте. Не смей вмешиваться». Но он, разумеется, проигнорировал мой безмолвный приказ и сделал решительный шаг вперёд, в глубь лесной тени.

Я не успела среагировать — главарь уже полностью переключил внимание на незваного гостя.

— Чего ты тут забыл, пацан? — процедил он сквозь зубы, оценивая масштаб новой проблемы. — Шёл бы ты лесом, пока ноги целы.

Он резко, с пренебрежительной силой толкнул меня в сторону, словно тряпичную куклу, отработанный материал.

— Держите её! — рявкнул он подельникам.

Меня тут же перехватили те двое, что успели немного очухаться от моего «колдовства». Вцепились мёртвой хваткой подмышки, зажимая с двух сторон, как в тиски.

Мужчина тяжёлой, уверенной походкой направился прямиком к Идо. В его кулаке хищно, по крысиному блеснуло узкое лезвие выкидного ножа.

Я прекрасно осознавала: против такого, как Идо, эта железка — не более чем бесполезная игрушка, зубочистка в руках младенца. И всё же внутри что-то болезненно и звонко дрогнуло — слишком живо, слишком по-настоящему.

Да как этот подонок вообще смеет?! Нападать на Идо — это моя исключительная, выстраданная годами привилегия, а не какого-то придорожного быдла!

— Нет, пожалуйста, не надо! — взвыла я, вновь самозабвенно ныряя в свою роль жертвы.

Рванувшись вперед с неожиданной для «напуганной девчонки» силой, я без труда выпуталась из их грубой хватки и мёртвой хваткой вцепилась в рукав куртки главаря, преграждая ему путь.

— Не смейте его трогать! — мой крик разорвал вязкую лесную тишину.

Главарь с рычанием отшвырнул меня в сторону, а его пособники снова кинулись на перехват, надеясь скрутить «строптивую девчонку». Но игра в прятки закончилась. Едва заметный взмах ладони — и ожившие тени хищными змеями оплели их лодыжки, намертво пригвоздив подонков к сырой земле.

В одно неуловимое мгновение я снова оказалась за спиной главаря. Резкий захват, короткий, выверенный рывок — и я отшвырнула его тяжёлую тушу на несколько метров, словно назойливое, жужжащее насекомое.

— Ну зачем, зачем ты встрял?! — я обернулась к Идо, в моём голосе звенело искреннее возмущение. — Всё веселье мне испортил, герой! Я только вошла во вкус!

Идо замер, ошеломленно приоткрыв рот.

— Я… — начал он, но договорить не успел.

— Ты-ы-ы! — взревел вожак, вскакивая на ноги. Его лицо исказилось от ярости и непонимания, он бросился на меня, полосуя воздух ножом.

Лезвие хищно мазнуло по воздуху у самой моей щеки, но я изящно, почти танцуя, уклонилась от удара. Мужчина пролетел мимо по инерции, едва не зарывшись носом в грязь, но тут же развернулся и снова пошёл на таран — упрямый, свирепый и безнадежно глупый, точно разъяренный бык на красную тряпку.

Ленивый щелчок пальцами — и увесистый камень, подчиняясь моей воле, с глухим стуком впечатался ему в висок. Главарь пошатнулся, по лицу потекла тёмная струйка, но безумие гнало его вперёд. Ещё один яростный выпад. Нож снова полоснул пустоту в считаных сантиметрах от моего плеча — и снова впустую.

Я сделала обманный шаг навстречу. Короткий, сухой удар в солнечное сплетение, стремительная подсечка — и его грузное тело с чавкающим звуком рухнуло в придорожную жижу. Очередной взмах кисти, и угольно-черная тень удавкой сомкнулась вокруг его бычьей шеи.

Я потащила его за собой, как мешок с костями, к остальным подельникам, которые наблюдали за этой расправой с застывшим в глазах могильным ужасом. Им хватило одного взгляда на мою «забаву»: с истошными воплями «Ведьма!» и «Демон!» они бросились врассыпную, позорно бросив своего вожака на растерзание лесу.

Тьма нехотя, словно живое существо, отхлынула по моему приказу. Мужчина зашёлся в лающем, хриплом кашле, судорожно отползая назад, пока не упёрся лопатками в шершавый, холодный ствол дуба. Я медленно, с хищной грацией сокращала расстояние, наслаждаясь его агонией.

— Не трогай меня! Чудовище! Пошла прочь! — визжал он, теряя остатки мужского достоинства. — Отпусти!

— Вшивая дворняжка, — выплюнула я, глядя на него сверху вниз с бесконечным презрением.

А затем с размаху, вкладывая в удар всю накопившуюся за день досаду, ударила его ногой в пах. Мужчина издал тонкий, почти ультразвуковой скулёж и мгновенно свернулся калачиком на мокрой листве, хватая ртом воздух.

Довольная своей маленькой расправой, я развернулась и вальяжной, почти кошачьей походкой направилась к Идо. Каждым своим жестом, каждым изгибом губ я транслировала немое торжество: «Ну что, герой? Видишь теперь, насколько лишним и нелепым было твоё благородное вмешательство?»

На мгновение лицо Идо осветила мягкая улыбка. В этой мимолетной вспышке читалось чистое, незамутненное облегчение — он наконец удостоверился, что я цела, что угроза миновала и я стою перед ним живая. Но радость была недолгой, она истаяла быстрее, чем дыхание на морозе.

В следующую секунду его взгляд преобразился. Он стал свинцово-тяжёлым, пугающе тёмным, точно грозовой фронт, закрывший солнце. В серых глазах вспыхнуло нечто суровое и беспощадное — тот самый взгляд человека, привыкшего карать, вершить высший суд и единолично решать, на чьей стороне истина. От этого холода у меня по коже продрал мороз.

В его ладони, рождённая из ниоткуда, с яростным треском заплясала искра.

Молния сорвалась с его пальцев — ослепительно-белая, резкая, как удар хлыста, и смертоносная. Она устремилась прямо ко мне, без предупреждения, без тени сомнения в глазах бьющего. Всё произошло настолько стремительно, что сознание не успело выстроить логическую цепь. Я лишь инстинктивно сжалась, до боли напрягая мышцы в ожидании неминуемого удара.

«Ну вот и всё…» — пронеслась в голове горькая мысль.

Всё вернулось на круги своя. Его показное дружелюбие, эти разговоры в машине — лишь мимолётный морок, досадная системная ошибка. Я только что калечила людей. Пусть они были мразями, последними отбросами общества, но в его кодексе они оставались «людьми». Для истинного героя такое самоуправство непростительно. Он не может спустить подобное монстру. Его священный долг — встать на защиту человечества. Всегда. Против меня.

Я зажмурилась, приготовившись к темноте.

Но удара не последовало. Не было ни испепеляющей боли, ни разрывающего мышцы жара, ни знакомого запаха озона под кожей.

Вместо этого лес содрогнулся от резкого, сухого звука выстрела. Оглушительный хлопок, словно саму ткань пространства разорвали пополам. В то же мгновение чьи-то сильные, властные руки рывком дёрнули меня в сторону, заставляя потерять равновесие. Идо в ту же секунду вырос передо мной, заслоняя, закрывая меня своей широкой спиной, словно нерушимым бастионом. Он встал между мной и опасностью, превращая своё тело в живой щит.

Как…

Как он сумел оказаться здесь так немыслимо быстро?

Этот вопрос вспыхнул в сознании ослепительной искрой и тут же погас, когда я подняла на него взгляд. Его волосы, насквозь промокшие под непрекращающимся ливнем, тяжёлыми прядями липли ко лбу. Прозрачные капли дорожками стекали по вискам, очерчивая резкие скулы. Но его глаза — серые, пронзительные, как сталь под луной — смотрели прямо на меня. В них не было и тени страха, только кристальная сосредоточенность и жизнь. А на губах всё ещё блуждала та самая, до боли знакомая усмешка. Дерзкая. Почти озорная. Совершенно неуместная здесь, на пороге небытия.

— Как же выматывает эта чёртова сила… — пробормотал он будничным, почти интимным тоном, словно мы вели беседу на заднем сиденье машины, а не в лесной чаще под прицелом.

Его рука медленно потянулась к моему лицу, пальцы едва коснулись волос — мимолётное, обжигающе теплое прикосновение… И в то же мгновение рука бессильно опала, точно в ней разом перерезали все жилы. Идо качнулся. Его тело утратило опору, ноги подкосились, и великий герой неминуемо рухнул бы в грязь, если бы мои тени не среагировали раньше меня. Чёрные ленты метнулись навстречу, подхватывая его в последний миг, бережно принимая на свои призрачные руки.

Белоснежная ткань футболки в районе плеча на глазах тяжелела, стремительно наливаясь чернотой. Кровавое пятно расползалось с пугающей скоростью, жадно пропитывая волокна. Тяжёлые багровые капли стекали по его предплечью, смешивались с дождевой водой и бесследно исчезали в хлюпающей жиже под ногами.

Внутри меня всё скрутило в тугой, болезненный узел, от которого стало трудно дышать. В глазах предательски, до рези защипало.

Слёзы?

Нет. Глупости. Всего лишь едкая небесная вода.

Он… он действительно закрыл меня? Подставился под пулю, предназначенную монстру?

Я вновь вгляделась в его бледнеющее лицо. Веки Идо вздрогнули и медленно, свинцово сомкнулись. Его тело окончательно обмякло, безвольно распластавшись на моих тенях, которые баюкали его, словно самое ценное сокровище в мире.

Ярость вспыхнула мгновенно — первобытная, жгучая, испепеляющая всё на своем пути. Тьма густым потоком хлынула из-под моих ног, взметнулась вверх с яростным шипением и сорвалась в ту сторону, откуда секунду назад прогремел выстрел.

Этот идиот… этот невыносимый, праведный идиот принял свинец на себя.

Но мой теневой удар внезапно рассыпался прахом, словно наткнулся на абсолютную пустоту. Там, в зарослях, больше никого не было. Лишь иссохшее, наполовину обугленное дерево с искореженным ударом молнии стволом. Пистолет, брошенный в липкую грязь, и жалкая горстка серого пепла, который дождь лениво размывал, стирая последние следы чьего-то существования.

Ледяное недоумение и липкий, парализующий страх сплелись внутри тугим узлом. Я раз за разом переводила взгляд с пепла на неподвижного Идо, не в силах осознать — или принять — случившееся.

Герой… только что убил человека?

В груди всё перевернулось в диком танце: то ли от леденящего ужаса, то ли от жгучей, постыдной благодарности, то ли от странного, запретного облегчения. Он уничтожил стрелявшего. Без малейших колебаний. Без лишнего пафоса и нравоучений. Просто… стёр с лица земли, обратив в ничто.

Человека?! Он — Герой?! Тот, кто клялся стоять на их защите до последнего вздоха?!

Меня скрутило ещё сильнее. И не от близости смерти — я слишком часто заглядывала ей в пустые глазницы, чтобы бояться костлявой. Меня душило осознание того, кто это сделал. И то, как пугающе легко он переступил черту, которую сам же воздвиг между нами.

Но вихрь мыслей оборвался, когда я заметила, что кровавое пятно на его футболке расползлось ещё шире, превращая белую ткань в багровый саван.

— Чёрт… — сквозь плотно сжатые зубы прошипела я.

Тени, бережно, словно хрусталь, обвивавшие его тело, осторожно устроили Идо в салоне. Я дрожащими руками кое-как сумела откинуть пассажирское сиденье, превращая его в подобие ложа.

Я запрыгнула за руль, и двигатель взревел, отвечая на мой отчаянный жест. Педаль газа ушла в пол до упора. Нужно убираться. Спрятаться. Найти безопасное место. Вытащить этот проклятый кусок свинца. Сделать хоть что-то, пока жизнь окончательно не вытекла из него на мои ладони.

Я понятия не имела, сколько миль отделяет нас от ближайшей больницы, но светиться там было слишком опасно — вопросы будут лишними. Значит, я справлюсь сама. Я обязана справиться.

Я резко свернула на раскисшую обочину и заглушила мотор. Стоило рокоту двигателя стихнуть, как тишину мгновенно разорвал яростный шум грома — дождь обрушился на крышу и стёкла с новой силой, будто разозлившись, что его так долго игнорировали. Грузные капли барабанили по металлу глухо и настойчиво, отчаянно пытаясь пробиться внутрь, в тесное пространство салона, где теперь густо пахло железом, свежей кровью и сырой одеждой.

Вокруг не было ни единого фонаря, ни случайного огонька вдали — лишь мокрый асфальт, ловящий редкие, маслянистые блики, да плотная чернильная стена леса, подступившая к самой машине. Единственная тусклая лампочка под потолком едва тлела, будучи совершенно бесполезной в этой вязкой мгле.

«Как мне вообще здесь хоть что-то разглядеть?» — паническая мысль обожгла сознание.

Сейчас, как никогда прежде, мне пригодилась бы его сила. Его ослепительный свет, способный в одно мгновение разорвать эту первобытную темноту на куски. Если бы только он сам не лежал сейчас бездыханной тенью…

Я склонилась над Идо — и лишь в этот миг, в неверном свете плафона, заметила, что мои руки неистово, позорно дрожат. Сначала я даже не придала этому значения, списав на холод. А затем внутри вспыхнула глухая ярость на саму себя. Я ведь делала это сотни раз! Я зашивала раны под свист стрел, перевязывала изуродованные конечности своих Ночников и случайных союзников. Порезы, рваные ожоги, открытые переломы — я видела ранения, от которых люди попросту гасли, не успев издать ни звука.

Я знала, что делать. Знала чёткий, въевшийся в подкорку алгоритм действий: где можно позволить себе риск, а где малейшее промедление станет фатальным. Но сейчас мои пальцы ходили ходуном, будто я впервые в жизни держала на ладонях чужую, невыносимо хрупкую и драгоценную жизнь.

Жизнь, которую я привыкла ненавидеть, но которую теперь словно боялась потерять больше собственной.

Я поймала себя на том, что впала в какой-то оцепенелый ступор. Просто смотрела на него, не в силах решить, с чего, чёрт возьми, начать это спасение. Мои тени, чутко улавливая лихорадочное состояние хозяйки, вели себя так же беспокойно: они рваными мазками метались по салону, скользили по кожаным сиденьям, липли к запотевшим стёклам и потолку, но тут же отдёргивались, не находя опоры. Обычно безупречно послушные, сейчас они лишь транслировали мой внутренний хаос, превращая пространство машины в клетку с мечущимися призраками.

Я попыталась снять с парня футболку максимально бережно: медленно, миллиметр за миллиметром, боясь лишний раз потревожить рваную рану. Но мокрая ткань, пропитанная густой кровью и дождевой водой, намертво прикипела к телу, точно вторая кожа. Каждая секунда мучительно растягивалась, превращаясь в вечность. В какой-то момент остатки моего хвалёного терпения просто лопнули. Я с силой рванула ворот, и трикотаж с сухим, резким треском разошелся под пальцами. Дальше содрать окровавленные лохмотья не составило труда.

Меня до ледяной дрожи тревожило то, как легко обычная пуля в плечо выбила его из строя. В нашем мире Идо выносил ранения куда более страшные — и всё равно оставался на ногах, продолжая бой. А здесь…

Впрочем, это тело было иным. Совсем иным. Человеческим, хрупким, не приученным ни к запредельным скоростям, ни к разрушительным магическим токам. Мне обращаться к силе было привычнее — я тренировала каналы, пока томилась на больничной койке, но даже у меня после долгого колдовства голова начинала раскалываться так, будто череп сдавливали стальным обручем.

А он… он практически не прибегал к своему дару до сегодняшнего вечера. Да и эта немыслимая, нечеловеческая скорость — никогда прежде, за все годы нашего противостояния, я не видела у него подобных способностей. Цена за этот рывок оказалась слишком высокой.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, силой воли выстраивая внутренний барьер. Сейчас не время для рефлексии. Мои пальцы, до этого дрожавшие, замерли, послушные ледяному приказу разума.

Тень послушной змеей скользнула по коже — осторожно, выверенно, в точности следуя моей воле. Я чувствовала каждое её мимолетное движение внутри его плеча, каждое глухое сопротивление живой плоти. Наконец, призрачные тиски нащупали чужеродный кусок свинца и рывком извлекли его наружу. Искорёженный металл с сухим, безжизненным стуком упал на коврик салона, и в ту же секунду кровь хлынула из раны с новой, пугающей силой.

Сердце ухнуло куда-то в ледяную бездну.

Я лихорадочно сплела заклинание остановки кровотечения — одно из немногих в моём арсенале, которое ещё подчинялось мне без катастрофических откатов. Но здесь, в этом теле и в этом мире, магия срабатывала вполсилы, словно пробиваясь сквозь слой ваты. Алый поток замедлился, превратившись в густую, ленивую струю, но не иссяк полностью.

Я знала и исцеляющие плетения, но в исполнении демона они были бы не просто бесполезны — ядовиты. А если бы чудо и случилось, цена была бы непомерной: истощенный резерв просто выжег бы мои каналы, лишив сил даже на то, чтобы наложить обычные швы.

В голове началась тяжёлая, ритмичная пульсация. В висках застучало так, будто кто-то изнутри методично бил молотом по наковальне. Слишком много заемной силы для одного бесконечного дня.

Когда кровотечение наконец удалось обуздать, я, стараясь не обращать внимания на плывущие перед глазами чёрные точки, принялась обрабатывать края раны, подготавливая кожу к решающему шагу.

— Знаешь… у тебя так забавно морщится носик, когда ты на чем-то запредельно сосредоточена, — раздался хриплый, надтреснутый голос. Фраза прозвучала с тягучей, ленивой усмешкой, от которой по моей спине пробежал электрический разряд.

Я резко вскинула голову, едва не столкнувшись с ним лбом.

Серые глаза оказались совсем близко. Взгляд был мутным, ещё не до конца сфокусированным, бесконечно уставшим, но неоспоримо живым. На бледных губах играла слабая, почти дерзкая улыбка — будто он очнулся не после кровавой бани, а после долгого и на редкость приятного сна.

Живой…

Волна облегчения прокатилась внутри горячим, болезненным цунами, сметая остатки самообладания. Только в этот миг я осознала, что всё это время попросту не дышала. Рваный, всхлипывающий выдох вырвался из груди против моей воли.

— Судя по всему, пуля задела какой-то жизненно важный нерв, раз твои первые слова после пробуждения именно такие, — буркнула я, отчаянно пытаясь вернуть голосу прежнюю ледяную сухость.

Фраза должна была прозвучать грубо, отстранённо, как хлёсткий удар наотмашь. Но всё испортила слабая, предательская улыбка, против воли коснувшаяся моих губ. Моя маска воительницы дала сокрушительную трещину.

Он усмехнулся — коротко, чуть болезненно и немного криво, кривя бледные губы.

— Боюсь, этот нерв мне безвозвратно повредили ещё очень давно, — парировал он, и в его голосе, несмотря на слабость, зазвучала знакомая насмешливая сила.

Я поспешно опустила взгляд и принялась стирать багровые разводы с его плеча, целиком сосредоточившись на монотонных, механических движениях. Я смотрела на бинты, на влажную кожу, на свои тени — на что угодно, лишь бы не пересекаться с ним взглядами. Лишь бы не замечать того, как он на меня смотрит.

А Идо смотрел.

Невыносимо, пугающе внимательно, будто заново впитывал каждую деталь моего лица, словно видел меня впервые или боялся, что я исчезну, стоит ему моргнуть.

— Ты, кстати, можешь и дальше так сидеть, — добавил он с лёгкой, вибрирующей хрипотцой, от которой у меня по спине пробежал ток. — Не смущайся ради меня.

Щеки вспыхнули мгновенно, опаляя жаром.

И только в этот самый момент до моего затуманенного магией сознания дошло очевидное: я сидела прямо у него на коленях. В тесном пространстве салона это был единственный логичный способ дотянуться до его правого плеча с водительского кресла. Тогда, в лихорадочной спешке, это казалось единственно возможным вариантом. Сейчас же ситуация выглядела… иначе.

— Заткнись, Бутер, — выдохнула я, поспешно отводя глаза и вновь утыкаясь в его рану, будто там были написаны ответы на все вопросы мироздания.

Но взгляд всё равно успел совершить своё предательское путешествие: по каплям дождя, запутавшимся в его волосах, по резко очерченной линии челюсти и напряжённым ключицам. По полуобнаженному торсу и остаткам футболки, превратившейся в бесполезное окровавленное тряпье…

Минуту назад мне было плевать на приличия. Перед глазами стояла лишь одна цель: вытащить проклятый свинец. Я не видела в нём мужчину — только пациента, истекающего кровью. А сейчас, когда угроза отступила, я будто по-настоящему разглядела его. И от этого осознания стало дико, невыносимо неловко.

Чёрт возьми…

Я судорожно вцепилась в антисептик, делая вид, что полностью поглощена обработкой, хотя сердце в груди колотилось так, будто это я только что получила пулю.

— Вообще-то, — вновь подал голос парень, нарушая воцарившуюся тишину, — я рассчитывал на толику благодарности.

Его серые глаза смотрели в упор — тяжело, не мигая. Как бы я ни старалась спрятаться за привычным безразличием, мне всё же пришлось встретиться с этим взглядом.

— Спасибо, — выдохнула я, и это слово показалось мне чужим, почти невесомым. — Но… тебе не стоило этого делать.

Фраза повисла в тесном пространстве салона свинцовым грузом, который было не поднять.

— И ещё… ты убил человека.

Я сама не понимала, зачем облекла эту мысль в слова. Возможно, втайне надеялась услышать хоть какое-то оправдание. Искала в его лице тень сомнения, искру раскаяния или хотя бы секундное замешательство — хоть что-нибудь, что вернуло бы мне прежнего, понятного Идо. Но в глубине его зрачков не промелькнуло ни грамма вины. Ни единого колебания.

— Иначе он убил бы тебя, — отозвался он с пугающим, почти нечеловеческим спокойствием. — Мне пуля досталась в плечо. Тебе бы она просто снесла голову.

Он замолчал на мгновение, словно мысленно взвешивая свершившийся факт на аптекарских весах, а затем добавил почти небрежно:

— Разумеется, я не планировал его убивать. Просто… немного не рассчитал силы.

— Почему ты говоришь об этом так… обыденно? — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела призвать на помощь самообладание.

Он лишь едва заметно пожал здоровым плечом, и в этом жесте было больше безразличия, чем в словах.

— А что мне теперь, по-твоему, делать? — произнёс брюнет ровным, сухим тоном, в котором не было места эмоциям. — Молить бездыханное тело о прощении? Этот подонок ни секунды не колебался, когда наводил ствол на твою голову. С чего бы его жизнь должна была стать для меня преградой? Он получил ровно то, что заслужил. И ничего сверх того.

Он говорил пугающе легко. Без малейшего намёка на угрызения совести. Так, словно речь шла не о лишении жизни, а о самом заурядном, математически очевидном выборе между «да» и «нет». Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё леденеет. Это был не тот самоотверженный защитник, которого я привыкла видеть на поле боя.

Это был кто-то другой. Но… точно ли это был Идо?

— Но ты же… — начала я, запинаясь о собственное неверие.

— Даже не вздумай начинать, — резко оборвал он, полоснув по мне взглядом и не дав договорить. — Только не это. Избавь меня от своего вечного, заученного: «ты же герой».

Идо шумно, со свистом выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы. Он смотрел на меня с какой-то горькой насмешкой, будто я была ребенком, который раз за разом с упрямым отчаянием бьется лбом в наглухо запертую дверь, надеясь, что та вот-вот распахнется сама собой.

— Я в первую очередь человек, Анита, — проговорил он жёстко, впечатывая каждое слово в тишину салона. — Со своими страхами. Со своими демонами и фатальными ошибками. Со своим правом на выбор. И сегодня я его сделал. Я просто выбрал то, что для меня оказалось несоизмеримо важнее морального кодекса.

Он на мгновение замолчал, восстанавливая сбитое дыхание, а затем добавил ещё холоднее, и в его голосе прорезалась сталь:

— Или ты всерьез полагала, что я встану на их защиту? После того, что эта мразь собиралась с тобой сотворить? И сотворила бы, окажись ты на месте обычной, беззащитной девчонки?

Вообще-то… да.

Именно так я и думала все эти годы. Это была аксиома, не требующая доказательств.

Но сейчас он одной-единственной фразой, произнесенной без тени сомнения, перевернул всё моё мироздание с ног на голову, превращая фундамент моей ненависти в пыль.

— Но я не «обычная девчонка», — отрезала я, чувствуя, как к горлу подступает удушливая волна протеста. — И твоя помощь была мне совершенно, слышишь, абсолютно не нужна!

Я почти выплюнула эти слова, пытаясь защититься от той пугающей правды, которую он только что обнажил.

Парень смотрел на меня дольше, чем позволяли приличия. Слишком пристально. Слишком пронзительно, будто пытался пробиться сквозь все мои заслоны к самой сути. По коже пробежал предательский, колкий холодок.

— Пуля прилетела бы тебе прямо в затылок, — его голос звучал глухо, надтреснуто. — И всё, Анита. Конец. Твои тени просто не успели бы соткаться в щит. Ты правда этого не понимаешь?

Идо медленно поднял руку и коснулся моей головы. Его пальцы зарылись в спутанные волосы — движение было не грубым, но властным, собственническим, словно он внезапно осознал своё полное право на этот жест.

— Мне плевать, — чеканно отрезала я, силой заставляя голос звучать ровно и безжизненно. — Умерла бы я сейчас, мгновением позже или через год — какая разница? Все вокруг только этого и жаждут. Если ты вдруг успел об этом позабыть в своем геройском угаре.

— А мне — не плевать.

Его пальцы сжались чуть сильнее, фиксируя мой затылок. Он подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до пугающе ничтожного, почти интимного предела. Я чувствовала его рваное дыхание на своих губах, слышала, как его голос опускается до едва различимого шёпота — и от этой тишины становилось лишь страшнее.

— Я испугался, — признался он, и это слово ударило меня сильнее любого заклятия. — Когда этот подонок вскинул ствол… — Его голос на миг дрогнул, обнажая необработанную рану души, но взгляд остался непоколебим и тёмен. — Мне страшно даже вообразить, что случилось бы, не окажись я рядом.

Его глаза потемнели, превращаясь в два глубоких омута, в которых тонул весь мой привычный мир.

— Совсем как в тот проклятый день, — продолжил он хрипло, почти болезненно. — Когда ты, безумная дура, летела напролом, прямо в эпицентр моей магии. Ещё мгновение — и от тебя не осталось бы даже пепла.

Моё сердце билось так неистово, будто пыталось проломить ребра и сбежать, лишь бы не оставаться здесь — в тисках его признаний и этого невыносимого, всепоглощающего взгляда.

— И что с того? — я впилась в него взглядом, не позволяя себе малодушно отвернуться. — Исчезни я — и всем в обоих мирах стало бы только легче. Ты ведь годами бредил тем, как собственноручно оборвёшь мою жизнь. А теперь заявляешь, что испугался? У тебя вообще всё в порядке с рассудком, Идо?

Я выжала из себя короткую, сухую усмешку, пытаясь вернуть лицу привычную маску насмешливого безразличия. Но внутри всё вибрировало, точно натянутая до предела струна, звенящая перед неизбежным разрывом.

— Сначала ты яростно выкрикиваешь клятвы о мести, а в следующую секунду закрываешь меня собой от пули. Что за хаос творится в твоей голове? Почему ты ведешь себя так… неправильно? Я твой враг, Идо. Сколько ещё сотен раз мне нужно вбить это в тебя, чтобы ты наконец осознал?

— Да боже… — он с силой, почти до красноты, провёл ладонью по лицу и обречённо закатил глаза. — Ты — невыносимая заноза, Анита. Везде, всегда, под кожей и в самых мыслях. Но ты мне не враг.

Слова посыпались из него раскалённым градом, будто он слишком долго держал их под замком, и теперь плотину окончательно прорвало.

— Я не убил тебя тогда, потому что не чувствовал в этом правды. Не отомстил — потому что не желал твоей гибели. Слышишь? — его голос упал на октаву ниже, обретая пугающую, гранитную твердость. — Да будь в твоём кулоне заперты души хоть половины человечества, и перебей ты их всех на моих глазах — я всё равно не смог бы тебя уничтожить.

Воздуха в тесном, пропитанном запахом дождя и озона салоне стало катастрофически не хватать.

— Почему?! — этот вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела призвать на помощь остатки здравого смысла.

Он замолчал. Тишина между нами стала густой, почти осязаемой. Идо не произнес ни слова — просто смотрел. Его серые глаза превратились в два бездонных омута, которые медленно и неумолимо затягивали меня вглубь, туда, где логика окончательно капитулировала перед чувствами. Снаружи ливень обрушивался на крышу сплошной стеной, но даже этот оглушительный грохот не мог заглушить бешеный, рваный ритм моего сердца.

— Что это? Жалость? — я резко увеличила дистанцию, будто физическое расстояние могло вернуть мне утраченный контроль. — Или тебе просто удобно держать меня рядом как вечную тень, на фоне которой твой свет сияет ещё ослепительнее? Тем самым удобным монстром, благодаря которому ты кажешься миру великим символом спасения?

Голос предательски дрогнул, но я продолжила, наливаясь колючей злостью:

— Или я для тебя — просто досадная помеха, которая никогда не была настоящей угрозой?

Я резким, рваным движением отбила его руку.

— Отпусти. Ты без малейших колебаний, в одно мгновение испепелил того человека. Значит, чужая смерть тебя больше не пугает. Так почему ты до дрожи боишься моей?

Он шумно, с присвистом выдохнул сквозь плотно сжатые зубы.

— Да какая же ты всё-таки глупая… — сорвалось с его губ, почти как стон.

Я даже не успела возмутиться или вскинуть колючую защиту сарказма. Его ладонь вновь зарылась в мои волосы — властно, стремительно, не оставляя пространства для манёвра. Всё произошло в одно неуловимое мгновение, лишив меня шанса отступить или хотя бы осознать масштаб катастрофы. Дистанция между нами просто перестала существовать.

Его лицо оказалось вплотную, обжигая кожу лихорадочным дыханием. А затем его губы — горячие, требовательные, пахнущие дождём — накрыли мои.

Мир на мгновение перестал вращаться, обрушившись в глухое, беззвучное небытие. Сердце совершило безумный, болезненный кульбит, взлетев куда-то к самому горлу, за пределы всякого разума. Но вспышка ослепляющего шока быстро сменилась ледяным отрезвлением, и сознание с силой впечаталось обратно в реальность.

Моя ладонь наотмашь ударила по его щеке — хлестко, звонко, сухо.

Звук пощечины прозвучал в тесном пространстве салона подобно выстрелу, оглушая и выбивая почву из-под ног.

Идо даже не вздрогнул. Не отшатнулся и не отвёл головы, лишь желваки на его скулах едва заметно заходили под кожей. Несколько бесконечных, удушливых секунд он хранил тяжёлое молчание. Дождь исступленно барабанил по крыше, а между нами сгустилось напряжение — плотное, вязкое, почти осязаемое физически. Мои тени живой иссиня-черной стеной поднялись вокруг нас, хищно замирая в настороженном ожидании приказа.

Он медленно, почти задумчиво провел кончиком языка по губе, словно проверяя на вкус реальность этой боли. Затем тяжело опустил взгляд.

— Прости… — выдохнул он наконец.

В этом единственном слове не осталось ни капли его привычной, колючей дерзости. Только голая, неприкрытая усталость. Идо снова поднял руку, намереваясь коснуться моей щеки, но замер на полпути, словно наткнулся на невидимое лезвие. Его пальцы заметно дрогнули, и он тут же порывисто опустил их, будто сам испугался собственного безрассудства.

— Идиот! — выплюнула я, чувствуя, как голос срывается от клокочущей внутри бури. — Тебе точно этот проклятый свет окончательно выжег остатки мозгов!

Я резким, рваным движением перескочила обратно на водительское сиденье, увеличивая пропасть между нами. Тень мгновенно выросла посередине салона глухой, непроницаемой завесой. Я больше не желала его видеть. Ни его лица, ни этого затягивающего взгляда, ни той дурманящей, гибельной близости, от которой всё моё естество шло вразнос.

«Я просто довезу его до ближайшей больницы», — твердила я себе как мантру, впиваясь пальцами в руль. — «Сдам врачам, и пусть они нянчатся с этим безумцем. С меня хватит».

Я до упора вдавила педаль газа в пол, и машина с яростным рёвом рванула с места, пожирая метры мокрого асфальта. Откатная магия отозвалась в висках невыносимой, острой болью — тяжёлой, ритмичной, бьющей по нервам раскаленным молотом. Но эта физическая пытка была в тысячу раз желаннее, чем необходимость оставаться рядом с ним ещё хоть секунду.

«Как он вообще посмел?..»

В голове набатом стучала одна и та же мысль, не давая вздохнуть.

«Меня… поцеловать…»

Щёки полыхали неистовым огнем, а губы всё ещё жгло, будто на них остался неизгладимый след от раскалённого клейма. Кожа горела там, где секунду назад были его губы, и этот жар проникал глубоко внутрь, отравляя и дезориентируя.

Ненавижу. Всем сердцем, каждой выжженной частицей души — ненавижу.

Но собственное сердце — этот никчёмный, подлый предатель — всё равно билось в каком-то безумном, рваном ритме, грозя проломить грудную клетку. И от леденящего осознания того, что мне не было противно… что я, вопреки всему, не почувствовала отвращения, становилось по-настоящему жутко.

Этот поцелуй разрушил мою последнюю линию обороны, превратив привычную вражду в нечто пугающее, для чего у меня ещё не было названия.

***

Я гнала машину на пределе возможностей, выжимая из мотора всё, на что он был способен. Тяжёлые капли едва успевали коснуться стекла — встречный поток воздуха мгновенно разбивал их в пыль, превращая небо над головой в бесформенную мутную полосу. Дорога тянулась бесконечной пустой лентой, зажатой в тиски непроглядной лесной чащи. Я не следила за указателями, не считала километры — просто неслась вперёд, подчиняясь слепому инстинкту бегства.

Въезд в город остался незамеченным. Наверное, я бы так и пролетела его насквозь, если бы в салон не ворвался резкий, ни с чем не сравнимый запах демонического следа. Мы были на месте. Осознание реальности настигло меня с опозданием, словно оно не поспевало за моей безумной скоростью.

По ощущениям прошло не более часа; снаружи всё ещё брезжил серый свет, хотя из-за низкой облачности и ливня казалось, что наступили сумерки. Я была уверена, что мы доберёмся лишь к глубокой ночи, но, видимо, стрелка спидометра слишком долго дрожала у красной отметки. Впрочем… чем быстрее, тем лучше. Для нас обоих.

Я резко затормозила у первой же попавшейся больницы, чья вывеска тускло мигала сквозь пелену дождя.

Какое же это было невыносимое облегчение — то, что мне не пришлось выдавливать из себя ни единого слова. Идо понял всё без лишних объяснений, прочитав финал нашей гонки по моим сжатым губам. Он просто открыл дверь и вышел, направившись к входу в здание с той небрежной уверенностью, которая всегда меня бесила. Я осталась в машине, вцепившись в руль. Дождусь его, удостоверюсь, что он в руках врачей, и только потом сообщу: цель достигнута. Мы у порога.

Я прикрыла веки и откинулась на спинку сиденья, прислушиваясь к внутреннему компасу. Эфир был пропитан знакомыми эманациями. Всё так же, как и прежде: трое. Двое держатся неразлучной парой, а один — особняком, чуть в стороне.

Отлично. План предельно прост и понятен. Для начала — найти отель и рухнуть на нормальную мягкую кровать, а не на эту опостылевшую сидушку. Принять горячую ванну или хотя бы бесконечный душ, чтобы наконец смыть с кожи дорожную пыль, запах крови и… всё остальное. А уже потом — охота. Сейчас же мне до смерти требовался отдых.

В нынешнем состоянии я была абсолютно бесполезна. Голова раскалывалась, пульсируя тупой болью — магия за сегодняшний день выжала из меня все соки, оставив лишь пустую оболочку. Тело била мелкая, противная дрожь. Очередной побочный эффект колдовства в человеческом теле? Раньше я никогда не замечала за собой столь жалкой реакции. Но сейчас мир вокруг меня плыл, и единственным желанием было забыться сном.

Я до упора откинула спинку кресла и, прикрыв глаза ладонью, вытянулась, насколько позволяло пространство. Тяжёлый, затяжной выдох вырвался сам собой, дрожа в неподвижном воздухе салона.

Дождь даже не думал утихать. Он исступленно, с какой-то яростной настойчивостью барабанил по крыше, словно вознамерился выбить из машины саму её железную душу. Где-то в свинцовом небе рождались всполохи молний, а вслед за ними доносился глухой, утробный рокот грома, сотрясающий землю.

Чёртов Идо.

И что мне теперь делать со всем этим хаосом? Как прикажете это воспринимать?

Что это было? Минутный шок? Дикий всплеск адреналина после схватки? Или у «великого героя» просто развился банальный дефицит женского внимания? Может, и впрямь стоило оставить его на растерзание той медовой девице на заправке — глядишь, тогда бы он утолил свой пыл и не лез с поцелуями к той, кто его искренне ненавидит.

Я не понимала, что им движет. Не понимала, как расшифровать его поступки, не имея к ним ключа. Снова замуровать себя в глухой обороне? Ждать неизбежного удара в спину? А вдруг его жажда мести просто эволюционировала, стала более изощрённой и тонкой, прикрывшись маской заботы и фальшивого дружелюбия? Или он и впрямь… пытается навести мосты над пропастью?

Но тогда какого дьявола он меня поцеловал?!

Мир и жвачка — это одно, но подобные жесты явно переходят все мыслимые границы. Или он со всеми, кого хочет расположить к себе, начинает именно так? С наглых поцелуев без спроса?

Я поморщилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение на саму себя. За неуместную реакцию. За то, что тело на долю секунды поддалось, прежде чем разум заставил руку влепить ему звонкую пощёчину. Может, я перегнула палку? Всё-таки он закрыл меня собой, подставился под свинец. Может, тот поцелуй был извращённой формой благодарности за то, что я не бросила его гнить под дождём в лесу? Просто признательность, облечённая в максимально нелепую и дерзкую форму?

Щёки снова обожгло огнём от одной этой мысли.

Нет.

Нет, нет и ещё тысячу раз — нет.

Обычного, сухого «спасибо» было бы более чем достаточно. Этой выходкой он лишь посеял во мне панику и звенящую тревогу. Теперь с него нельзя спускать глаз. И уж точно нельзя подпускать на расстояние вытянутой руки. Его поступки слишком непредсказуемы, а моя реакция на них — ещё пугающе страннее.

В следующий раз я буду бдительнее. Холоднее. Умнее. Я выстрою стену такой высоты, через которую не проберется ни один герой, сколько бы света он в себе ни нёс.

Дождь постепенно начал убаюкивать, забирая в свои холодные объятия. Ритмичный, гипнотический стук капель по стеклу выровнял моё рваное дыхание, мало-помалу приглушая хаос, бушевавший в голове. В какой-то момент колючие мысли окончательно расплылись, теряя очертания, тело обмякло, тяжелея, — и я провалилась в вязкий, беспросветный сон.

Этот бесконечный, пропитанный озоном и кровью день выжал меня досуха, не оставив внутри ничего, кроме гулкой пустоты. Сил не осталось совсем — ни на ненависть, ни на подозрения, ни на страх.

Я вздремну. Совсем недолго, пока он не вернётся из стерильных коридоров больницы. Позволю себе крохотный глоток покоя, пока судьба даёт такую передышку. Совсем скоро мне предстоит столкновение с демонами, а значит — понадобятся все крохи энергии, что я ещё способна извлечь из этого чужого, слабого тела.

Пусть мир подождёт за порогом моего сна. Хотя бы до первого стука в окно.

***

Я выныривала из сладкой, обволакивающей дрёмы медленно, нехотя. Просыпаться в этот серый мир совсем не хотелось — тело окутала непривычная нега, а голова, вопреки ожиданиям, казалась кристально ясной, лишённой привычного гула магического истощения. В кои-то веки ни одна жилка не пульсировала от боли. А ещё… мне было тепло. Уютно и странно мягко.

Стоп.

Холодная игла подозрения мгновенно прошила сознание. В этой картине мира что-то определённо не сходилось.

Я резко распахнула глаза. В первые секунды реальность плыла перед взором мутными пятнами, зрение упрямо отказывалось фокусироваться на деталях. Затем туман рассеялся, и мир обрёл пугающую чёткость: я обнаружила себя в небольшой комнате. Обстановка была скромной, почти аскетичной, но безупречно чистой. Шкаф у стены, зеркало в простой раме и окно, занавешенное тяжёлыми шторами, которые милосердно приглушали вечерние сумерки.

И ещё одна кровать в паре метров от моей.

На её краю сидел Идо.

Мы… в отеле? Но как?

Взгляд лихорадочно метнулся к настенным часам. Стрелки неумолимо приближались к восьми вечера. Я ошеломлённо моргнула, пытаясь осознать масштаб провала: моя «лёгкая полуденная дрёма» обернулась полноценным беспробудным сном. Я не зафиксировала ровным счётом ничего: ни момента его возвращения к машине, ни самой поездки до гостиницы, ни того, как я оказалась здесь, под этим одеялом.

Догадка вспыхнула в мозгу внезапно и обожгла неприятным жаром.

Он что… нёс меня на руках? Через весь холл? Сюда, в номер?

Я перевела застывший взгляд на парня.

Он сидел ко мне спиной, полностью обнажённый по пояс. В памяти тут же всплыли те окровавленные клочья белой ткани, которые я содрала с него в машине и оставила гнить в салоне. Я ведь отправила его в приёмный покой практически полуголым… Судя по всему, в таком же виде он и вернулся, наводя шороху среди медперсонала. Хотя, скорее всего, он всё же воспользовался запасными вещами из сумки, а сейчас разделся, чтобы самостоятельно заняться раной.

На покрывале рядом с ним в беспорядке валялись медицинские принадлежности: одни бинты были пугающе багровыми, насквозь пропитанными свежей кровью, другие — ещё ослепительно чистыми, ждущими своего часа.

Я невольно засмотрелась на его широкую спину, иссечённую тонкими росчерками старых шрамов, и на рельефные руки, методично обрабатывавшие плечо. В каждом его жесте сквозила сдержанная, почти хищная грация — на такую эстетику грех было не залюбоваться. Да и когда ещё представится подобный случай? Не каждый день великие герои разоблачаются в моём присутствии. Против воли на губах расцвела какая-то нелепая улыбка, и я тщетно попыталась вернуть лицу привычную маску невозмутимости.

Однако следующая мысль заставила радость померкнуть. Всё это — из-за меня. Он истекал кровью по моей вине, а я, поддавшись глупой вспышке гнева, так и не завершила перевязку. Хуже того — я позволила себе провалиться в забытье, вынудив его, раненого, тащить мою тушку на руках до самого номера. Ему ведь только наложили швы; поразительно, как они не разошлись под такой безрассудной нагрузкой.

Впрочем… при чем здесь вообще я?! Остатки гордости мгновенно выставили шипы. Я ни о чём его не просила. Решение броситься на амбразуру было его личной инициативой, зовом неуемной геройской сущности, а значит, и последствия — исключительно его головная боль. А пощечина? Что ж, он её честно заработал: нечего было совершать столь дерзкие глупости. В случившемся виноват он сам, и не стоит мне в очередной раз примерять на себя вериги единственной грешницы.

Но совесть, вопреки логике, оказалась сильнее.

Я бесшумно поднялась с постели и приблизилась к нему, словно тень. Раз уж проснулась, долг велит закончить начатое. Осторожно забравшись на кровать с другой стороны, я устроилась за его спиной. Мои пальцы коснулись прохладного рулона бинта, а затем едва ощутимо задели горячую кожу его плеча.

Идо вздрогнул настолько резко, что я едва не отлетела в сторону от неожиданного порыва. Если бы он в последнее мгновение не перехватил мою ладонь, я бы позорно приземлилась на пол.

— Напугала… — выдохнул он, пытаясь усмирить рваное дыхание. — Прости. — Его пальцы бережно, но уверенно вернули меня на место. — Задумался. Совсем не услышал, как ты подкралась.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной, обезоруживающей полуулыбке. Я лишь коротко кивнула, избегая смотреть в глаза. Заметив бинт в моих руках, Идо без лишних слов поменял позу, подставляя раненое плечо под мои пальцы. И, разумеется, не упустил случая в очередной раз продемонстрировать торс. Я упрямо отводила взгляд, стараясь не выдавать своего интереса… Вот только кого я пыталась обмануть? Мне казалось, ему даже доставляло удовольствие ловить на себе моё смущенное внимание.

Но смотреть на его тело, а уж тем более в лицо — сейчас это было выше моих сил.

Боже, за что мне этот эмоциональный стресс.

Белоснежный бинт плавно скользил по его коже, слой за слоем укрывая повреждённое место. Дыхание Идо, ощутимое совсем рядом, почти над самой моей макушкой, чертовски нервировало, но я упорно напускала на себя вид полнейшего безразличия. Тишину, нарушаемую лишь шорохом марли, прервал его негромкий голос.

— Нит… спасибо, — выдохнул он, и моё сокращенное имя в его устах прозвучало непривычно мягко. — И ещё раз… прости за то, что было в машине.

— Спишу это на послешоковое состояние, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, почти по-деловому. — Но буду крайне признательна, если впредь твоё дружелюбие не станет переступать границы разумного.

Я всё же рискнула вскинуть на него взгляд.

И тут же наткнулась на улыбку — обезоруживающую, легкую и совершенно не похожую на раскаяние. Напротив, он смотрел на меня так, словно главную глупость в этой комнате сморозила именно я.

— Разумеется, — протянул он с какой-то двусмысленной ленцой. — В следующий раз всё будет… куда более дружелюбно.

По спине пробежал колючий холодок. Боги, он что, действительно приложился головой о камни, когда вылетал из портала?

Кстати, о портале… Этот вопрос давно ворочался внутри, не давая покоя. Ведь я так и не коснулась его протянутой ладони в тот роковой миг. И всё же он здесь.

— Давно хотела спросить, — я закрепила последний виток бинта, стараясь не затягивать слишком туго. — Как ты вообще здесь очутился? Неужели тебя всё-таки утянуло вслед за мной?

Он на мгновение замялся, прежде чем едва заметно кивнуть.

— Да. Думаю, можно выразиться и так.

Ответ прозвучал не слишком правдоподобно, а эта мимолетная заминка в начале выглядела более чем подозрительно. Но я не стала вгрызаться в детали — на сегодня с меня хватило откровений.

— Понятно, — сухо уронила я.

Тягучая тишина снова осела между нами, заполняя углы комнаты. Когда я закончила с перевязкой, Идо неспешно натянул чистую футболку, но так и остался сидеть рядом. Казалось, он подбирает слова для чего-то важного или ждёт первого шага от меня. В конце концов, я не выдержала этого безмолвного давления.

— Спасибо… что не дал мне подохнуть, — слова царапали горло, даваясь с трудом. — Дважды…

Я опустила голову, уставившись в пол, не в силах вынести ответного взгляда. Внезапно стало невыносимо, до физической боли совестно за своё малодушие. Я всегда с холодным презрением взирала на тех, чья воля была настолько надломлена, что единственным выходом виделось самоубийство. И в итоге сама оказалась в их рядах…

Жалкое, ничтожное зрелище.

Внутри бушевало отчаянное желание оправдаться — перед ним, перед собой. Выкрикнуть, что я держалась до последнего, что годами пыталась переломить хребет судьбе, но в конце концов просто выгорела дотла. Но любые оправдания — лишь сухой шелест слов, не меняющий горькой сути: я сломалась.

— Не вини себя, — негромко произнес Идо, и его голос, лишённый всякого осуждения, разрезал тишину. — Окажись я на твоём месте… думаю, сдался бы гораздо раньше.

Я вскинула голову, и наши взгляды столкнулись — его, полный нежданного понимания, и мой, затуманенный горечью.

— Наверное, сейчас это звучит запоздало. И, возможно, эти слова уже ничего не исправят… — он на мгновение замялся, подбирая фразы, но всё же продолжил: — Прости, что я не сумел стать спасением и для тебя тоже. Я никогда не желал, чтобы ты меркла в моей тени. Никогда не хотел, чтобы мир обходился с тобой так… Но я был связан по рукам и ногам. Теперь всё будет иначе, я обещаю.

Его ладонь опустилась мне на плечо — весомая, тёплая, удивительно осторожная, словно он боялся разрушить это хрупкое мгновение тишины.

— Красиво поёшь, Бутер, — я выдавила усмешку, пытаясь скрыть за иронией подступающий к горлу ком. — Но это так по-детски… верить, что можно переубедить толпу. Раскрыть им глаза. Они не желали видеть правду тогда — не захотят и впредь. И… не слишком ли поздно? Для дружбы?

— Разве у дружбы есть срок годности? — он усмехнулся, убирая руку, но тепло его пальцев всё ещё жгло мне кожу. — Я не обещаю, что мир изменится по щелчку пальцев и все мгновенно разглядят твою истинную суть. Но это случится. Просто в этот раз я выберу иные методы, чтобы заставить их прозреть.

Он заговорщически подмигнул и поднялся с кровати, возвращая себе привычную легкость.

— Я пойду закажу нам какой-нибудь еды, если ты не против. А ты отдыхай, набирайся сил.

Дверь за ним тихо закрылась, оставив меня в звенящем одиночестве наедине с собственными мыслями.

Насколько безумно верить ему сейчас? Наверное, это граничит с помешательством…

Но как? Как мне не поддаться на этот вкрадчивый бархат его речей? Как не вцепиться в них, как в спасательный круг, если всё моё существо отчаянно молит, чтобы каждое его слово оказалось чистой правдой?

Это было выше моих сил.

И всё же одно я усвоила твердо: бдительность — моя единственная броня. Я не имею права её терять.

***

Я ещё раз неспешно обвела комнату взглядом, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого временного пристанища. Номер был небольшим, но на удивление уютным: светлые стены, две аккуратно заправленные кровати и необходимый минимум мебели, не перегружающий пространство. Из окна открывалась панорама засыпающего города — мягкое золото уличных фонарей, редкие росчерки автомобильных фар и обманчивое спокойствие, которое в моих глазах казалось почти призрачным. В воздухе, вопреки городскому смогу, всё ещё витал демонический след — ненавязчивый, но достаточно отчётливый, чтобы заставить мои инстинкты бодрствовать.

Сегодня всё же стоит выйти на разведку. Хотя бы для того, чтобы изучить ландшафт, наметить ключевые ориентиры и морально подготовиться к моменту, когда всё неизбежно пойдет прахом.

Я подошла к своей сумке, выудила свежий комплект одежды и скрылась в ванной. Горячая вода мгновенно обволокла кожу, смывая свинцовую усталость, липкое напряжение и тяжесть этого бесконечного дня. Густой, влажный пар заполнил тесную душевую, приглушая внешние звуки и назойливый рой мыслей. Последние, конечно, отчаянно пытались пробиться сквозь пелену, напоминая о Идо и его странных признаниях, но я так же упрямо отталкивала их прочь.

«Не сейчас. Я не хочу об этом думать».

Просто смыть с себя дорожную пыль. Навести относительный порядок в собственной голове. Поесть. А уже потом — вернуться к привычной роли охотницы.

Всё. Больше мне сейчас ничего не требовалось для призрачного равновесия.

***

Когда я вышла из ванной, окутанная облаком влажного пара, Идо уже ждал в комнате. На небольшом столике красовался целый ворох гастрономических «сокровищ»: пёстрая нарезка из свежих фруктов и овощей, вазочка с хрустящим печеньем, россыпь конфет в шуршащих обёртках и горячий, исходящий паром чай. Но истинным венцом этого пиршества была внушительная порция пышного пюре с золотистой, сочной курицей. При виде еды желудок отозвался голодным спазмом, предательски напомнив о себе.

В тот миг я была готова заложить душу за эту тарелку.

Без лишних церемоний и пафоса я опустилась на стул напротив Идо, по-хозяйски притянула «добычу» к себе и с жадностью принялась за ужин, запивая его обжигающим, терпким чаем. Мир вокруг мгновенно обрел краски и стал казаться капельку милосерднее.

— Я так понимаю, мы достигли пункта назначения? — негромко спросил он, подпирая подбородок рукой и с интересом наблюдая за моей расправой над гарниром.

Я лишь молча кивнула, не рискуя вступать в дискуссию с полным ртом.

— И сколько их здесь затаилось? Трое, верно? — продолжал он прощупывать почву.

Снова короткий кивок.

— Ты, должно быть, гадаешь, как нам удалось преодолеть такое расстояние за считаные часы? — Идо едва заметно улыбнулся, и в его глазах блеснул огонёк искреннего восхищения. — Всё дело в твоей силе, Анита. Мы буквально прошивали пространство, скользя сквозь твои тени — это было сродни стихийной телепортации. Даже не представлял, что ты способна на столь мощный выброс.

Очередная порция пюре встала комом в горле. Я с трудом проглотила еду, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я тоже… — прохрипела я.

Еще бы. В тот момент он выбесил меня настолько, что единственным всепоглощающим желанием было поскорее оказаться в этом чёртовом городе, лишь бы не делить с ним салон машины ни секундой дольше. Сжечь столько резерва на одних эмоциях… Неудивительно, что я провалилась в беспамятство. Странно вообще, что я отделалась парой часов сна, а не впала в кому на несколько суток.

— Ну ты ешь, ешь, — продолжал он лучиться своей невыносимой улыбкой, пока я вновь тянулась к тарелке. — Не торопись, прожевывай всё тщательно, восстанавливай силы.

Впрочем, его обманчивое молчание длилось недолго.

— И что теперь? Сейчас ты наверняка потащишь меня на ночную разведку? — в его голосе послышались дразнящие нотки.

На этот раз я методично, с расстановкой прожевала всё до последнего кусочка и, лишь проглотив, холодно процедила:

— Можешь ты просто… хотя бы на пять минут заткнуться?

Идо лишь негромко, по-доброму рассмеялся, но, к моему облегчению, всё же внял просьбе и позволил мне завершить трапезу в благословенной тишине.

***

Около десяти вечера мы покинули стены отеля. Город замер, медленно погружаясь в вязкую ночную тишину, и это безмятежное спокойствие разрезал лишь терпкий, металлический аромат моих сородичей. Те двое, что держались парой, по моим ощущениям, обладали куда более внушительной мощью, чем все, с кем нам доводилось сталкиваться прежде. Третий же казался слабым, почти фоновым отголоском — о нём можно было не беспокоиться и оставить «на десерт».

Чутьё безошибочно привело нас к бетонному скелету заброшенного здания. Я не рискнула подходить вплотную — скрывать свою ауру сейчас было труднее, чем обычно, — поэтому отправила Идо на разведку. Он вернулся спустя несколько минут, и сообщил, что внутри обосновались двое парней. На первый взгляд — обычные люди, поглощенные какими-то рутинными делами: ни подозрительных разговоров, ни тёмных ритуалов. Но на всякий случай Идо закрепил на них «маячок» — тонкое следящее заклинание.

Это было удобно. Из-за разницы в магической природе демоны не могли засечь пульсацию его светлой энергии, так что поводов для тревоги не осталось. Если ситуация изменится, мы узнаем об этом мгновенно. А пока… пока можно было позволить себе роскошь простой прогулки.

Этот город уступал в масштабах тому, где мы «обитали», но казался во сто крат уютнее. Аккуратные, вылизанные улочки, невысокие дома с резными карнизами, засыпающие парки и притихшие скверы. Мы дошли до набережной и устроились на уединённой скамье. Я долго всматривалась в чёрную зеркальную гладь озера, ловя взглядом далёкие огни и едва различимые, тусклые искры звезд.

В нашем мире они горят яростнее и ярче. Я обожала их в детстве. Помню, как любила лежать в высокой траве, всматриваясь в бездонную ночную бездну и пытаясь отыскать знакомые созвездия — это было моим единственным спасением в те светлые годы жизни с Ночниками.

— Здесь так спокойно… — негромко произнес Идо, нарушая затянувшееся молчание.

Я повернулась к нему. Он закинул голову, безотрывно глядя в небо, и в его глазах отражалась вся пустота вышины.

— Тебе здесь нравится? — спросил он.

Я лишь коротко кивнула, не желая разрушать момент словами.

— Мне тоже, — отозвался он почти шёпотом, и в этом признании проскользнула странная, щемящая грусть.

Больше мы не проронили ни слова. Просто сидели плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга, и смотрели в бесконечную высь, где за слоями облаков скрывались иные миры. Когда ночной холод начал настойчиво пробираться под кожу, я поднялась, и мы в полном, молчании вернулись в отель.

Этим утром я открыла глаза раньше него. Золотистые нити солнца едва пробивались сквозь плотные шторы, наполняя комнату призрачным, едва уловимым светом; воздух в номере застыл — прохладный, неподвижный и удивительно тихий.

Идо спал беспробудно, «как убитый». Смотреть на него, такого беззащитного, было странно. Я попыталась разбудить его осторожно: сперва лишь коснулась плеча, затем слегка встряхнула, проверяя реакцию. Тщетно. В какой-то момент я отбросила церемонии и начала трясти его уже всерьёз, но мой «герой» лишь невнятно пробурчал что-то в подушку и, не открывая глаз, демонстративно отвернулся на другой бок.

В груди шевельнулось некое подобие стыда — чувство, прежде мне почти незнакомое. Он вымотался до предела, спасая мою шкуру, и заслужил этот отдых. Решив дать ему ещё немного времени, я юркнула обратно под одеяло, намереваясь провалиться в короткую дрему. Но стоило мне закрыть глаза, как постель рядом протяжно зашуршала — почувствовав холод одиночества или просто уловив мой взгляд, Идо всё-таки соизволил вернуться в мир живых.

Сборы были недолгими и тихими. Мы направились к бетонному скелету здания, который теперь служил логовом для гостей из моего мира. Магические отголоски подтверждали: те двое всё ещё там, затаились в своей серой крепости. Это принесло странное облегчение. По крайней мере, не пришлось срываться посреди ночи и нестись по улицам, вырывая случайных прохожих из пастей тварей.

Теперь я больше не заботилась о маскировке. Прятаться не было смысла: если они учуют нас — что ж, тем лучше. Это не помеха, а лишь приглашение к танцу, который мы с Идо обязаны закончить вместе.

Чем ближе мы подходили к цели, тем отчётливее я осязала их присутствие. Для этого хрупкого мира их аура была слишком вязкой, избыточно тяжёлой и безнадёжно чужеродной. Но помимо магического давления, я кожей чувствовала их ярость. Сомнений не осталось: мы имеем дело с «одичавшими», а в схватке с ними осторожность нужно возводить в абсолют.

Меня на мгновение пробрала мелкая, предательская дрожь. Иронично: я сама — демон, но с подобными изгоями мне сталкиваться не доводилось. Неизвестность пугала, заставляя воображение рисовать самые мрачные сценарии, но показать свою слабость Идо я не имела права. Не сейчас.

Впереди, словно серый надгробный камень, выросло пятиэтажное здание. Время не пощадило этот бетонный скелет: местами кладка осыпалась, обнажая ржавую арматуру, а по трещинам в фундаменте лениво полз мох. Идо решительно выступил вперед, сокращая дистанцию.

— Ты ведь помнишь? Наша цель — не убийство, — негромко напомнила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Нужно измотать их, лишить маневра и загнать в кольцо.

— Помню, — бросил он, даже не обернувшись.

Вокруг его плеч уже начали плясать капризные золотистые искры; магия Идо нетерпеливо рвалась наружу, точно цепной хищник, учуявший долгожданную волю.

— Не переживай. Расправимся с этим быстро.

— Твоими бы устами… — вздохнула я, ощущая, как внутри тугой, болезненной спиралью закручивается предбоевое напряжение.

В недра здания мы скользнули почти бесшумно. Внутри царило запустение: полы под ногами предательски поскрипывали, со стен осыпалась мелкая известковая пыль, а застоявшийся воздух, казалось, можно было резать ножом. Со стороны могло показаться, что наше вторжение осталось незамеченным, но я не строила иллюзий. Они почуяли нас в ту же секунду, как мы пересекли порог. Они просто ждали, позволяя нам зайти поглубже в их логово.

На четвертый этаж мы поднялись рывком, единым дыханием. Там нас и встретили.

Двое мужчин, пугающе похожих друг на друга — очевидно, братья, различавшиеся лишь ростом. Но человеческого в них осталось мало: глаза горели лихорадочным, неестественным блеском, а губы кривились в хищных, ломаных улыбках. Одичавшие больше не считали нужным прятать свою истинную сущность под личиной обывателей.

— Ну что ж… — Идо внезапно усмехнулся. В этой улыбке, в блеске его глаз промелькнуло нечто пугающее — слишком много опасного, почти безумного азарта. — Разомнёмся.

Его ладони вспыхнули ослепительным светом, и в следующее мгновение он сорвался с места, атакуя первым.

Молнии сорвались с ладоней Идо серией ослепительных вспышек, разрезая затхлый воздух подобно падающим кометам. Один из демонов уклонился с пугающей, почти сверхъестественной грацией, растворившись в серой тени колонн. Второй же принял сокрушительный удар на себя — и… просто поглотил его. Электрические разряды исчезли в нём без следа, словно капли дождя в бездонном океане.

Недурно. Кажется, мы осознали это одновременно: на лицах — и моём, и Идо — расцвели идентичные, предвкушающие улыбки. Нас ждала по-настоящему азартная схватка, лучшая встряска для застоявшихся в этом мирном мире тел.

Одичавшие ответили незамедлительно.

Тот, что поглотил разряд, рванул в мою сторону. Его ладони вспыхнули пламенем — иссиня-черным, густым, напоминающим кипящую кровь вперемешку с угольной крошкой. Невыносимый жар ударил в лицо плотной стеной, а ветхий пол под его ногами жалобно застонал, покрываясь сетью обугленных трещин.

«Глупая, наивная затея…» — пронеслось в голове.

Я уклонилась с лёгкостью танцовщицы, почувствовав лишь мимолетный поцелуй огня на щеке. Вскинула руку, и Тьма отозвалась мгновенно, привычно лизнув пальцы знакомым могильным холодом. Чёрные жгуты сорвались с моих кистей, ядовитыми змеями скользнули по стенам и взвились вверх, смыкаясь вокруг врага стальным коконом. Тень сжимала его, тянула к земле, впиваясь в плоть и стремясь парализовать каждое движение.

Он дернулся, издал утробный, нечеловеческий рык и — к моему искреннему изумлению — сумел разорвать вязкие путы голыми руками. В меня тут же полетел очередной огненный шар, дышащий яростью.

Я нырнула в пустоту за мгновение до того, как пламя коснулось одежды. Тьма поглотила огонь без остатка, оставив лишь запах гари. Мужчина бросился ко мне — так быстро и отчаянно, словно боялся упустить диковинную добычу. Это и стало его роковой ошибкой. С теми, кому подвластны тени, нельзя терять бдительности ни на секунду. Он же — забыл об осторожности.

Хищная, победная усмешка сама собой искривила мои губы. Его собственная тень, удлинившаяся в свете вспышек Идо, соприкоснулась с моей.

Контроль обрушился на врага подобно захлопнувшемуся стальному капкану. Его тело конвульсивно дёрнулось, движения сделались рваными и жалкими — он напоминал сломанную марионетку в руках безумного кукловода. Я почти физически, кожей осязала, как его жизненная энергия утекает сквозь пальцы, как он слабеет под моим ледяным гнётом, пока наконец камень кольца с жадным, потусторонним всхлипом не затянул его в свою бездонную глубину.

Один готов. Мой взгляд метнулся в сторону.

Идо вел бой со вторым братом, укрывшись за сияющей полусферой светового щита. Удары противника обрушивались на преграду один за другим, рассыпаясь искрами, но золотистый купол держался непоколебимо. В ответ Идо выпускал яростные ветвистые молнии, однако демон оказался дьявольски ловок: он с текучей грацией уходил от прямых попаданий, неумолимо сокращая дистанцию для решающего броска.

Но именно этого Идо и ждал. Я узнала это выражение лица — видела его не раз, когда сама стояла по ту сторону баррикад.

Его серые глаза сузились, превратившись в две холодные стальные щели; каждая мышца под кожей была натянута, точно тетива лука перед роковым выстрелом. Когда одичавший оказался в радиусе поражения, Идо резко опустил руки. Щит взорвался тысячей ослепительных осколков, на мгновение затопив пространство ядовито-белым, выжигающим сетчатку светом. Враг оцепенел всего на долю секунды, но этого краткого мига Идо хватило с лихвой.

Стремительный выпад — и его ладонь коснулась груди демона.

Разряд цвета глубокого индиго прошил тело противника насквозь. Демона выгнуло дугой, его волосы встали дыбом, а по телу пошли такие страшные конвульсии, что казалось, кости вот-вот выскочат из суставов. Этого было бы более чем достаточно для захвата. Любого другого это бы уже парализовало.

Но Идо… он не собирался останавливаться.

В воздухе отчетливо и тошнотворно запахло палёной плотью, а сияние в его руках становилось всё яростнее, приобретая багровый оттенок. В его глазах не было жалости — только пугающая, холодная решимость довести дело до конца.

Я вмешалась на одних инстинктах, прежде чем разум успел осознать опасность. Резко активировав заклинание кольца, я буквально вырвала демона из рук Идо, втягивая его внутрь прежде, чем тот окончательно превратился бы в кучку пепла.

В помещении повисла звенящая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском оседающей пыли. Работа была завершена, но триумфа я не чувствовала.

— Я же просила: не убивать, — бросила я. Мой голос прозвучал подчёркнуто сухо и отчуждённо, словно ледяное крошево.

Парень медленно, почти механически повернул голову. В этот краткий миг в глубине его зрачков мелькнуло нечто жуткое — нечто первобытное, чужое, не имеющее ничего общего с тем Идо, к которому я начала привыкать. По коже пробежал колючий мороз, а волоски на затылке встали дыбом от этого нечеловеческого взгляда. Но стоило мне моргнуть, как морок рассеялся: глаза Идо смягчились, пугающая бездна исчезла, а на губах проступила виноватая, почти детская улыбка.

— Прости, — он небрежно провел ладонью по волосам, словно смахивая с себя остатки недавней ярости. — Увлёкся. Он оказался слишком хрупким… Обычно мои противники куда более выносливы.

Парень на секунду задержал на мне внимательный, изучающий взгляд, словно примерял это слово — «выносливость» — уже к моей персоне.

— В следующий раз просто держи себя в руках, — отрезала я, резко обрывая зрительный контакт и разворачиваясь к выходу.

Он лишь послушно кивнул, принимая замечание с подозрительной лёгкостью.

Мы покинули бетонный скелет здания, оставив за спиной тяжёлый, удушливый шлейф из озона, гари и медленно растворяющихся клочьев тьмы. На улице нас встретил свежий ветер, но он не мог смыть то липкое чувство беспокойства, что поселилось у меня под сердцем. Мой Герой начал меняться, и я не была уверена, что эти перемены мне по вкусу.

***

Спустя некоторое время мы оказались на другом конце города. Магический компас вёл нас неумолимо: оставался последний след, последний демон из нашей троицы.

Машина плавно затормозила напротив аккуратного двухэтажного коттеджа из светлого кирпича. Дом ничем не выделялся среди череды таких же ухоженных, почти игрушечных строений, выстроившихся в идеальный ряд. Картина дышала идиллией: крошечный, подстриженный дворик, уютные занавески на окнах и мягкий, медовый свет, льющийся изнутри, обещающий покой и тепло.

Я уже приготовилась выпустить тени на разведку, просачиваясь сквозь щели в фундаменте, как входная дверь внезапно распахнулась.

На пороге появилась пара.

Мужчина был человеком — совершенно обыкновенным, с тем самым непримечательным лицом, которое мгновенно стирается из памяти, стоит отвести взгляд. А вот девушка…

Я невольно затаила дыхание, впиваясь в неё взглядом.

Она была демоном. Я ощущала это отчётливо, каждой клеткой своего естества, но при этом от неё не исходило ни капли привычного зловещего давления. Её аура не отравляла пространство вокруг, а мягко вплеталась в него. Будь я хоть немного слабее — и вовсе не заметила бы подвоха. Она мимикрировала под этот мир с пугающим совершенством, став его неотъемлемой частью. И всё же, наперекор всем законам мироздания, здесь ей было не место.

Когда пара скрылась за поворотом, растворившись в вечерних сумерках, я первой вышла из машины и решительно направилась к крыльцу.

— Ты правда собираешься просто… вломиться в чужое жильё? — Идо нагнал меня в несколько прыжков. В его голосе сквозило явное сомнение в адекватности моего плана, смешанное с остатками геройского кодекса.

Я уже взялась за холодную дверную ручку, чувствуя под ладонью чужую энергию.

— А у тебя есть идеи получше, Бутер? — бросила я через плечо, даже не удостаивая его взглядом. — Я не намерена устраивать охоту на демона посреди улицы и давать бесплатное шоу случайным прохожим.

— Идей нет, — почти сразу признал он, примирительно вскидывая руки, признавая моё тактическое превосходство.

— Значит, делаем так, как я говорю.

Я толкнула незапертую дверь и бесшумно перешагнула порог. Парень безмолвной, сосредоточенной тенью последовал за мной, мгновенно считывая сменившуюся обстановку.

— Осмотримся, и поживее, — вполголоса скомандовала я. — Нужно найти место для засады и дождаться момента, когда девчонка останется одна. Лишние свидетели нам ни к чему, особенно этот парень.

— Прятаться в чуланах в чужом доме… — пробормотал Идо, озираясь по сторонам без малейшего энтузиазма. — Гениальный план, Нита. Просто верх тактики.

— Может, ты всё-таки начнёшь приносить пользу, а не язвить? — я бросила на него испепеляющий взгляд.

— Я и приношу. Ищу.

— Ты просто ходишь за мной хвостом!

— Ну да, — он невозмутимо пожал плечами, — но это не значит, что в процессе я не занимаюсь поисками.

Дом оказался неожиданно уютным. Обволакивающе тёплым. Живым. На кухне всё ещё витал едва уловимый аромат свежеприготовленной еды. Это не был показной лоск из журналов об интерьере — здесь чувствовался тот настоящий, обжитый уют, который рождается лишь там, где люди по-настоящему счастливы.

Мы поднялись на второй этаж.

Миновали несколько дверей. Одна из спален пустовала: безупречно заправленная постель, минимум личных вещей, стерильный порядок. Комната-призрак, замершая в ожидании хозяина, который так и не пришёл.

Зато вторая комната была её полной противоположностью.

Цветы на подоконниках тянулись к вечернему небу, книжные полки прогибались под тяжестью книг, стол был завален ворохом бумаг и поспешных заметок. Смятое одеяло на небрежно заправленной кровати хранило тепло сна. На тумбочке — россыпь фотографий в рамках: тот самый парень и она, улыбающаяся, задорная. Демон, нашедший свой рай.

Горло неприятно сдавило спазмом. Она действительно обрела здесь дом. И тихую гавань.

Внутри шевельнулась зависть — глупая, острая, колючая. Когда-то, я тоже грезила об этом: о надёжных стенах, о близком человеке рядом, о праве просто быть собой, не озираясь на тени.

Я резко, почти с вызовом, захлопнула дверь. Сейчас не время для призраков несбывшихся мечтаний, не время для сентиментальной жалости. Она — демон. Нарушительница баланса. А значит, я не могу оставить её здесь. Ведь так?.. Грудь сдавило так сильно, что стало трудно дышать.

Мы спустились обратно на первый этаж. Видимо, я слишком глубоко ушла в свои мысли, разглядывая чужую идиллию, потому что не сразу уловила звук открывающейся калитки. Хозяева вернулись.

Единственным убежищем, в которое мы успели нырнуть, оказалась кладовка под лестницей. Узкая, душная, пахнущая сухой пылью до першения в горле. Она была доверху забита коробками, старым тряпьём и тем бесполезным хламом, который берегут годами лишь потому, что выбросить не поднимается рука. Воздуха катастрофически не хватало — он застоялся тяжёлым, неподвижным пластом, пропитанным запахом нафталина и старого дерева.

— Прекрасный выбор, — едва слышно выдохнул Идо мне в самый затылок. Он с трудом втиснулся в тесное пространство, задев плечом стену и едва не обрушив пирамиду из ящиков.

Я без церемоний вжала его вглубь кладовки, буквально втискивая в груду коробок, чтобы освободить место для себя у самой двери. Моя ладонь легла на холодное дерево, а слух обострился до предела, ловя каждый шорох снаружи. Сердце билось ровно, но в висках пульсировало тяжёлое, тягучее ожидание.

Щелчок дверного замка прозвучал подобно выстрелу. Резко, отчётливо — словно кто-то намеренно проверял, насколько глубоко этот звук резонирует с моим внутренним напряжением. Входная дверь мягко поддалась, и в коридор вместе со сквозняком хлынули живые голоса. Тёплые, непринужденные, звенящие искренним смехом.

Они говорили о какой-то будничной ерунде: обсуждали погоду, перебрасывались случайными шутками, строили планы на грядущий вечер. Обычная, размеренная жизнь, в которую мы вторглись подобно безжалостным теням.

Я осторожно приникла к щели между косяком и дверцей. Зрение демона позволило разглядеть детали даже в этом узком просвете. Они стояли совсем рядом: парень бережно приобнял девушку за плечи, и в этом жесте было столько простого, земного тепла, что мне на миг захотелось зажмуриться.

Девушка выглядела… пугающе обыкновенной. Невысокая, чуть ниже меня, с тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам. Её зеленые глаза лучились живым, внимательным светом. В ней не чувствовалось ни капли хищности, ни тени затаённой злобы. Она смотрелась в этих стенах настолько органично, будто уютный дом и этот безмятежный покой принадлежали ей по праву рождения.

Но внезапно её смех оборвался. Словно почуяв чужой, колючий взгляд, она резко обернулась. Прямо в сторону нашей кладовки.

Я инстинктивно отпрянула назад — слишком порывисто. Затылок глухо впечатался в грудь Идо. Он прерывисто втянул воздух, едва слышно, но не проронил ни слова, лишь напрягся всем телом. Я замерла, боясь даже дышать; сердце сорвалось с ритма, пускаясь в бешеный, оглушительный пляс. Казалось, его стук разносится по всему дому. Если она сейчас подойдет… Если интуиция её не обманет и она потянет на себя ручку этой проклятой двери…

Я уже была внутренне готова к провалу. К немедленной, грубой атаке. Схватить, подавить волю, увести прочь, пока человек не осознал масштаб катастрофы. Секунды растягивались в вечность, мучительно медленные и липкие, но дверца так и не шелохнулась. Вместо этого послышались шаги, удаляющиеся вглубь гостиной, и голос парня — спокойный, чуть рассеянный, зовущий её за собой.

Я медленно выдохнула, только сейчас осознав, что все это время не дышала.

Снова придвинувшись к двери, я прильнула к щели, пытаясь уловить хоть звук. Но внешний мир словно подёрнулся ватой, утонув в яростном гуле моей собственной крови. А ещё… это ощущение. Взгляд.

Я чувствовала его спиной — обжигающий, невыносимо внимательный, слишком сосредоточенный. Разумеется, в этой тесной каморке смотреть было особо не на что: пыльные коробки, старое барахло да серая паутина по углам. И я. Но это вовсе не означало, что меня нужно изучать с такой тщательностью.

Я до боли сжала зубы, запрещая себе оборачиваться и встречаться с ним глазами. Сейчас не время. Ни для вспышек раздражения, ни для немых вопросов, ни для того странного, тягучего напряжения, что расползалось под кожей, мешая сосредоточиться на цели.

Главное — дождаться момента. Главное — чтобы она осталась одна.

***

Кладовка была тесной до издевательства. Воздух здесь казался почти материальным — густой, застоявшийся, пропитанный едким запахом старой пыли и лежалых вещей. Расправить плечи не представлялось возможным: я упирался ими в шершавые, холодные стены, а какая-то угловатая коробка на верхней полке то и дело норовила вписаться мне в затылок. В рёбра настойчиво вгрызалась неровная деревянная планка, и каждое мимолётное движение отзывалось тупой, раздражающей болью.

И всё же, единственной настоящей проблемой в этом душном пространстве был вовсе не хлам.

Она.

Даже в густом полумраке я видел её слишком отчетливо. Будто сама тьма, признавая в ней свою хозяйку, услужливо расступалась, позволяя мне рассмотреть каждую деталь. Чуть вздёрнутый, упрямый носик, мягкий изгиб губ, которые она вечно кусала в моменты высшего напряжения, тонкая, беззащитная линия шеи… Я видел, как её безразмерная футболка, вопреки всем стараниям скрыть фигуру, лишь коварно подчеркивала её очертания, делая присутствие девушки здесь почти невыносимым.

Я видел её сотни раз: в яростном пламени боя, в изматывающей бесконечной дороге, в редкие, хрупкие минуты затишья. Но сейчас всё ощущалось иначе. Словно мироздание раз за разом подбрасывало мне новые доказательства: к ней невозможно привыкнуть. Её нельзя просто однажды «запомнить» и успокоиться.

Я заметил, как по-струнке натянулись её плечи. Конечно, она чувствовала мой взгляд — она всегда чуяла его кожей, как приближение грозы. Ещё секунда — и она резко обернётся, вздёрнет подбородок и полоснёт по мне своим фирменным вызывающим взглядом, от которого у меня всякий раз предательски перехватывало дыхание.

Так и случилось.

Вот только всё пошло совсем не так, как она рассчитывала.

Край её длинного рукава зацепился за выступающую дверную ручку. Анита пошатнулась, её нога наступила на какую-то скользкую тряпку, и она окончательно потеряла равновесие. В обычных условиях её демоническая грация никогда бы не подвела, но в этом душном, заваленном хламом «гробу» она просто рухнула вперёд.

Прямо в мои объятия.

Я инстинктивно подхватил её, намертво прижав к себе, чтобы уберечь от падения. Она дёрнулась, порываясь отстраниться — вероятно, уже готовя дежурное колкое извинение или очередную порцию яда, свою привычную броню. Но я не разжал рук. Напротив, мои пальцы почти судорожно сомкнулись на её талии, ведомые внезапным, почти первобытным страхом: казалось, стоит ослабить хватку хоть на мгновение, и она растворится в этой вязкой темноте, исчезнет навсегда, как несбыточный сон.

Мой подбородок сам собой опустился на её макушку. Запах её волос — тёплый, дурманящий, слишком живой для этой пыльной свалки забытых вещей — мгновенно вытеснил вонь нафталина. Пальцы, не спрашивая дозволения у разума, зарылись в её пряди. Сперва осторожно, едва касаясь, а затем всё смелее, пропуская шелковистые локоны сквозь себя, упиваясь их мягкостью и не в силах отпустить.

«Идиот», — яростно шипел внутренний голос, взывая к остаткам здравомыслия.

Отстранись. Соблюдай дистанцию. Не смей вторгаться туда, куда тебя не звали.

Голос рассудка напоминал обо всём сразу: о том, как болезненно она оберегает свои границы; как настороженно, словно загнанный зверь, реагирует на любую попытку сближения; как искренне не понимает — а может, и не желает понимать — природу этих чувств. Он умолял меня быть сдержанным. Благоразумным. Осторожным «героем».

Но я больше не мог.

Не сейчас. Не после всех тех лет, что я собственноручно спустил в бездну из-за навязанного кодекса, страха и нелепого желания соответствовать образу «праведного рыцаря».

Я наивно полагал, что когда мы станем командой, буря внутри утихнет. Думал, что постоянное присутствие рядом притупит это чувство, сделает его управляемым и пресным. Что видеть её каждый день в быту окажется проще, чем выгрызать редкие мгновения встреч на поле боя, на грани жизни и смерти.

Как же горько я ошибался.

Стало только хуже. Теперь это чувство не просто тлело — оно выжигало меня дотла изнутри.

Раньше я жил от битвы до битвы, питаясь лишь призрачной надеждой на мимолетное столкновение взглядов над скрещенными клинками. Это было больно, но хотя бы понятно. Сейчас же она была здесь. Каждую грёбаную секунду. Так невыносимо, до безумия близко, что я кожей ощущал исходящий от неё жар — и при этом не имел ни малейшего права к ней прикоснуться.

Притворяться «хорошим парнем», надежным союзником и понимающим напарником с каждым часом становилось всё труднее. Эта маска трещала по швам, и я почти физически чувствовал, как её острые осколки впиваются мне в лицо.

Пальцы всё ещё блуждали в лабиринте её волос, отказываясь верить в реальность этого момента. А мысли, точно назойливые тени, не давали покоя, терзая вопросами, на которые у меня не было смелости ответить раньше.

Когда именно это началось?

В какой миг та, кого я был обязан ненавидеть всей своей сутью, превратилась в единственную опору, удерживающую меня над бездной? Ту, ради которой я продолжаю исправно играть роль безупречного героя, изо всех сил стараясь казаться лучше, мягче, терпеливее — и всё лишь ради того, чтобы она просто смотрела на меня? Не с яростью врага, а хотя бы с крупицей доверия.

Наверное… наша встреча с самого начала была смертным приговором. С того самого первого столкновения взглядов всё уже было предрешено. Это был исход, которого невозможно было избежать, как бы отчаянно я ни пытался обмануть судьбу или спрятаться за щитом своего кодекса.

***

6 лет назад.

Утренняя тренировка подошла к концу, оставив после себя приятную, тягучую тяжесть в натруженных мышцах. Ледяной душ окончательно выветрил остатки сна, возвращая мыслям кристальную, почти звенящую ясность. Я вольготно расположился в гостиной на диване, бесцеремонно закинув ноги на низкий столик. Голова покоилась на спинке, и редкие капли воды всё ещё скатывались с влажных волос, с едва слышным стуком разбиваясь о тёмное дерево пола.

Ещё неделя — и я официально пополню ряды рыцарей Эйрдана.

В моей душе не шевелилось ни тени сомнения. И дело было не только в том, что я считался преемником самого Элиота Винса — легендарного мага, чей триумф над вратами в мир демонов вошёл в историю. Я был по-настоящему, пугающе силён. Годы изнурительной выучки, преодоления физического предела и железной самодисциплины неумолимо вели меня к этой вершине. Я жаждал доказать миру свою ценность. Стать не просто очередным воином в строю, а живым символом. Несокрушимой опорой для слабых и тем, чьё имя будут произносить с придыханием и благоговением.

Я не оставил себе права на ошибку.

Моя цель была проста и амбициозна: достичь тех же высот, что и мой наставник, полагаясь лишь на собственное упорство. Имя Идо Бутэрн должно было стать синонимом нерушимой надежды, и я поклялся себе, что ни перед чем не отступлю с этого пути.

В прихожей тихо щёлкнул замок. По паркету раздались знакомые шаги — тяжёлые, уверенные и размеренные. Я даже не удосужился обернуться; я узнал бы эту поступь из тысячи.

Элиот.

Он вошел в гостиную, неся с собой привычную ауру спокойного превосходства. Белоснежная рубашка с изящным золотым шитьём была небрежно расстегнута у ворота, безупречно скроенные тёмные брюки подчеркивали его статную фигуру. Длинные волосы, обычно строго собранные в хвост, слегка растрепались, и пара выбившихся прядей придавали его облику ту самую «живую» небрежность, которой он так славился среди знати. Но взгляд… его глаза горели холодным, хищным азартом.

Для меня это был верный знак: нас ждет новое поручение. И, судя по выражению его лица, дело предстояло по-настоящему серьезное.

Вслед за Элиотом послышались другие шаги — мягкие, почти крадущиеся, полные осторожности. Я нехотя приподнял голову, окончательно стряхивая с себя остатки послетренировочной неги.

В гостиную вошёл парень — мой ровесник. Золотистые кудрявые пряди мягко рассыпались по его плечам, а ясные голубые глаза изучали обстановку с явной настороженностью, будто он ежесекундно ожидал подвоха. Обычная светлая футболка, простые штаны… Ткань была добротной, хоть и не знала роскоши дорогого шёлка.

Я невольно зацепился за его образ взглядом. В этом незнакомце сквозила странная, притягательная лёгкость — естественность человека, который не пытается соответствовать высоким ожиданиям или канонам, а просто остается собой.

Не рыцарь. Не маг. Так кто же он такой и зачем наставник привел его в наш дом?

Я перевел вопросительный, требующий объяснений взгляд на Элиота. Внутри медленно, точно холодный туман, поднималось предчувствие — смутное и тревожное. Становилось очевидно: эта встреча окажется куда значимее, чем рядовой визит гостя.

— Помнишь банду «Ночники»? — Элиот ответил на мой немой вопрос, едва заметно усмехнувшись.

Я медленно кивнул, выуживая из памяти зыбкие фрагменты информации. Вспомнились обрывки рыночных сплетен и приглушенные пересуды горожан в тавернах: поговаривали о неуловимой банде «благородных воров». Слухи рисовали их чуть ли не народными героями — мол, грабят они исключительно зажравшихся богатеев, раздают монеты беднякам и стерегут покой ночных переулков, очищая их от настоящей мрази.

— В народе шепчутся, — голос Элиота стал сухим и острым, словно хруст подмерзшей ветки, — что в их рядах затесалось истинное отродье. Демон.

Я мгновенно утратил былую расслабленность и резко выпрямился, чеканя каждое движение. Это слово полоснуло по сознанию, точно удар хлыста по оголенным нервам. Я буквально впился взглядом в наставника, жадно ловя каждый звук, в то время как перед глазами, вопреки моей воле, закружился кровавый калейдоскоп кошмаров прошлого.

Та ночь. Моя семья. Мой личный ад.

В ноздри ударил призрачный запах гари, ладони вновь ощутили липкую сырость крови, а в горле застрял невыплаканный, раздирающий крик. Демоны не просто убили моих близких — они вырвали у меня всё, оставив лишь пепелище. Тогда я был всего лишь испуганным ребёнком. Слишком маленьким. Безнадежно слабым. Мне оставалось только смотреть, как рушится мой мир, не в силах даже пошевелить онемевшими от ужаса пальцами.

Наверное, именно в ту секунду во мне пустила корни эта одержимая, почти болезненная жажда силы. Мне нужно было признание, нужно было стать несокрушимым щитом, чтобы подобный кошмар никогда и ни для кого не повторился.

Тогда, много лет назад, Элиот Винс явился как карающий ангел и выжег самую суть зла в эпицентре того кровавого побоища. С тех пор он вёл методичную, беспощадную охоту на тех немногих тварей, что сумели скрыться в тенях. Насколько мне было известно, он истребил всех до единого.

Кроме одной.

Одной-единственной демоницы, которая раз за разом ускользала из его сетей, превратившись в неуловимый, дразнящий призрак. За её голову была назначена баснословная награда — целое состояние, способное вскружить голову любому. Но я знал своего учителя слишком хорошо: Элиоту было плевать на золото. Его вела не жадность, а холодная, непоколебимая решимость выкорчевать заразу с корнем, не оставив от демонического семени и следа.

— Я бесчисленное множество раз пытался выйти на их след, но всякий раз пальцы сжимали лишь пустоту, — продолжил Элиот, и вдруг его губы тронула довольная, почти хищная улыбка. Он тяжёлой ладонью приобнял блондина за плечо. — Но теперь всё изменилось. Перед тобой один из них. Тот, кто вырос в самом сердце их банды.

Мой колючий, требующий ответов взгляд мгновенно переметнулся на парня.

— Этот демон… — начал тот, и его голос ощутимо дрогнул, будто он сам до смерти боялся сорвавшихся с губ слов, — она была с нами долгих восемь лет.

В комнате повисла тишина — гулкая, вязкая, давящая на виски. Казалось, сам воздух в гостиной стал тяжелее.

— Восемь лет?! — я не заметил, как ноги сами понесли меня вперёд. Дистанция была разорвана в два широких шага. — И вы всё это время малодушно молчали?!

Ярость вырвалась наружу обжигающим потоком, в котором плавилась дикая, почти безумная искра торжества. Наконец-то. Спустя годы безмолвия появился след, который не остыл.

— Я… я и помыслить не мог, что она демон, — он судорожно опустил взгляд, избегая столкновения с моими глазами.

На мгновение — всего на краткий миг — я уловил в его зрачках нечто странное. Горькую вину? Глубокое сожаление? Или, быть может, немую, загнанную внутрь тоску? Впрочем, мне было плевать. Эмоции предателя не стоили и ломаного гроша.

— Я искренне считал, что она просто необычайно одарённый маг. Откуда мне было знать правду?

— А как же демонический облик?! — мой вопрос прозвучал почти выкриком, хлёстко и грубо. — Как можно было не признать в ней монстра?

Я помнил их слишком хорошо. Те образы были выжжены на изнанке моих век: зазубренные чёрные рога, тяжёлые перепончатые крылья и глаза, налитые первобытной, ничем не разбавленной злобой.

— Она ничем не отличается от человека, — упрямо, почти с вызовом бросил блондин, вскинув голову.

— Так уж и ничем? — сорвалось с моих губ с ядовитым сарказмом. — Её искали по всей империи, за её голову назначена цена королевства, а она преспокойно жила у всех под носом!

Я резко обернулся к Элиоту, ища поддержки.

— Почему ты уверен, что этот лжец не водит нас за нос?

— Я не лгу… — голос блондина прозвучал ровно, но за этой монотонностью скрывалось колоссальное внутреннее напряжение. — Я просто хочу защитить своих людей. Свою семью.

— Она что-то сделала? — спросил я, не сводя с парня цепкого, пронзительного взгляда.

— Пока нет… — он замялся, и его голос упал до едва различимого шепота. — Но кто поручится за завтрашний день? Что, если её демоническая суть внезапно вырвется наружу, сметая всё на своем пути? Я не хочу, чтобы кровавая трагедия одиннадцатилетней давности повторилась вновь. Полагаю, ты слишком хорошо понимаешь, о чём я говорю.

Его голубые глаза, в которых лихорадочно перемешались первобытный страх и отчаянная решимость, встретились с моими.

Понимаю… О боги, я понимал это лучше, чем кто-либо другой в этом мире.

Я поймал короткий, одобряющий взгляд наставника и ответил едва заметным кивком. Внутренний приговор был вынесен бесповоротно. В тот миг я поверил этому парню. Мы последуем за ним, выследим зверя в его логове и уничтожим. Наконец-то мир очистится от этой мерзкой скверны, приносившей лишь пепел и горе.

Одним рывком я взлетел по лестнице в свою комнату, на ходу стягивая влажную одежду. Наспех натянул первую попавшуюся чистую рубаху и вихрем спустился вниз. Блондин уже ждал нас на крыльце, беспокойно переминаясь с ноги на ногу и затравленно озираясь по сторонам. Элиот же, по своему обыкновению заложив руки за спину, замер у окна, невозмутимо созерцая искрящееся в лучах полуденного солнца небо.

Его голос, прозвучавший в тишине дома, показался мне неестественно громким и веским.

— Ты спрашивал, почему я столь твердо уверен в его честности, — произнес учитель, не оборачиваясь ко мне. — Потому что из всей этой воровской братии он оказался единственным, кто решился её выдать.

Он медленно, с достоинством развернулся. Его тёмные, бездонные глаза смотрели на меня с пугающей проницательностью, словно препарируя мою реакцию.

— И не обольщайся: он сделал это вовсе не из страха за своих людей. Им движет банальная, вульгарная жадность.

В интонациях наставника звенела леденящая уверенность, не терпящая возражений.

— Ему нужны только золото и толика дешевого признания. Учись, Идо, читать человеческие души. Учись смотреть сквозь шелуху их слов. Только тогда ты разглядишь их истинную, зачастую гнилую натуру.

Элиот направился к выходу тяжёлым, размеренным шагом, в котором чувствовалась поступь человека, привыкшего повелевать судьбами.

— Но он выглядел по-настоящему обеспокоенным, — возразил я, нагоняя его в дверях. Цинизм учителя полоснул по моему юношескому идеализму, точно ржавое лезвие.

— Он боялся лишь одного: что мы не заглотим наживку и не пойдем за ним, — отрезал Элиот, даже не замедлив ход. — Парень далеко не глуп. Он прекрасно осознает, что мы способны распутать любой узор его лжи. Но включи рассудок, Идо. Они — банда, романтизированная чернью. «Благородные разбойники», крадущие ради сирых и убогих. А теперь взгляни на него самого. Всмотрись в добротную ткань его рубахи, в выделку кожи на сапогах. Это не обноски нищего из сточной канавы. Он уже вкусил сладость роскоши, и этот яд требует новой порции. Золото — лучшая маска для предательства, прикрытого мантией страха.

Я невольно поморщился. Предать соратника, выменять жизнь товарища на звенящий кошель… это казалось мне верхом низости, чудовищным осквернением самой сути человечности.

Хотя… Разве демон может быть товарищем? Разве порождение хаоса достойно хотя бы капли сочувствия?

Нет. Демон — не человек. Они сотканы из иной материи, их природа — разрушение, их дыхание — смерть. Я сам был живым, кровоточащим доказательством этой истины.

И всё же я отчаянно хотел верить, что этим парнем движет желание защитить близких. В тот момент я сам сделал выбор: поверить в его мнимое благородство. Тогда я ещё не ведал, какую немыслимую, сокрушительную цену мне придется заплатить за мою слепую веру.

Я вышел из дома вслед за учителем. Прохладный утренний воздух, ещё не тронутый полуденным зноем, хлестнул по лицу. Но долгожданной ясности это не принесло — напротив, мысли закружились в ещё более неистовом вихре. Наш проводник шёл впереди, ведя нас сквозь лабиринт узких, петляющих улочек. Он шагал стремительно, почти лихорадочно, словно пытался не просто довести нас до цели, а убежать. От нас. От самого себя. От того груза, что уже лег на его совесть.

Спустя пару минут я поравнялся с ним. Его плечи были неестественно, до боли напряжены, спина — прямая, как натянутая струна, но в этой показной решимости сквозила болезненная надломленность. Так выглядит человек, который уже переступил через черту, но чья душа всё ещё исходит кровью от этого шага.

А в голове ядовитым, вкрадчивым шепотом продолжали звучать слова наставника:

Жадность. Признание. Вкус роскоши.

Неужели всё и вправду может быть настолько буднично и просто? Этот парень вёл нас на убой к той, с кем делил кров и хлеб долгих восемь лет. Они годами сидели за одним столом, вместе смеялись у костра, прикрывали друг другу спины в яростных ночных стычках, поровну делили и смертельный риск, и скудную добычу. И теперь — он просто выставил её на продажу, как залежалый товар. Да, она демон, порождение бездны. Но восемь лет — это не случайный эпизод, не мимолетное знакомство. Это целая жизнь, сплетенная из общих тайн и опасностей.

Я ненавидел демонов каждой клеткой своего естества. Эта ненависть была моей единственной истиной, незыблемой опорой, на которой строился мой мир. Они дотла выжгли моё детство, лишили меня материнского тепла и отцовского наставления, превратив мою жизнь в бесконечную, изматывающую тренировку.

Но она… она годами жила среди людей, не выдавая своей сути. Если бы не этот золотоволосый иуда, я бы, возможно, никогда и не заподозрил о её существовании.

«Или… она рано или поздно всё равно сорвала бы маску?» — мелькнула тревожная, ледяная мысль. — «И тогда наш мир в одночасье захлебнулся бы в крови».

Да! Всё именно так. Она — мина замедленного действия, затаившаяся в самом сердце города. Не стоит тратить жалость на монстра. Милосердие к хищнику — это смертный приговор его будущим жертвам.

Я повторял это про себя, как священное заклинание, как спасительную мантру, но сомнения упрямо цеплялись за сознание, точно колючий кустарник за одежду путника. Мне до боли хотелось спросить его напрямую: каково это — предавать? Почему именно сейчас? Что стало той самой последней каплей, переполнившей чашу его верности? Но вопросы застревали в горле, казались неподъёмно тяжёлыми и неуместными в этой гнетущей тишине.

— Почему банда так долго скрывала её? — наконец выдавил я. Голос прозвучал сухо и неожиданно резко, разрезая воздух.

Светловолосый бросил на меня быстрый, затравленный взгляд из-под упавших на лицо прядей. В уголках его губ на мгновение промелькнула тень горькой, изломанной улыбки — болезненный оскал человека, владеющего знанием, которое мне недоступно.

— Она для нас — семья, — ответил он тихим, надтреснутым голосом, в котором слышалось эхо былой привязанности. — А кто в здравом уме станет отдавать на расправу свою семью?

— Но ведь ты её только что сдал, — твердо, без тени сочувствия напомнил я.

Я сам удивился нескрываемой резкости собственного тона. Этот тип начинал меня откровенно раздражать своей двойственностью. Его слова сочились преданностью, а действия кричали о совершенном и бесповоротном предательстве.

— Я боюсь за них, — быстро, почти лихорадочно проговорил он, словно выстраивая зыбкую стену оправданий. Но оправдывался он не передо мной — перед собственной изнывающей совестью. — Мои люди слишком доверчивы, слишком слепы. Они не понимают, что в один чёрный день она сорвётся. Демоническая суть в любом случае возьмет верх, это лишь вопрос времени.

— А если нет? — я намеренно повернул голову, пытаясь поймать его бегающий взгляд. — Что, если судьба могла сложиться иначе? Откуда в тебе эта непоколебимая, почти фанатичная уверенность в её опасности?

Он не ответил сразу. Его взор был устремлён куда-то вдаль, туда, где сквозь густые ветви пробивался одинокий солнечный луч, эффектно разрезая утреннюю сизую дымку. Тонкие губы дрогнули в короткой, почти презрительной усмешке, которая никак не вязалась с образом «спасителя семьи».

— Ты задаешь странные вопросы, Идо. Она — не человек. И никогда им не станет, сколько бы ни притворялась. Она рождена иным миром. Тем самым миром, откуда в наш дом однажды ворвался хаос.

Я промолчал, лишь сдержанно кивнув. Внутри неприятно кольнуло острое, колючее чувство — будто меня только что публично упрекнули в непозволительной слабости. Я лучше кого бы то ни было знал истинную цену сочувствия к монстрам: это была непростительная глупость, оплаченная чужими жизнями. И всё же в его словах, в этой змеиной усмешке сквозило нечто холодное, лишённое человеческого тепла, почти жестокое. Это не было похоже на страх. И уж тем более на заботу о близких. Это было что-то иное, куда более тёмное.

— Расскажи хотя бы о ней, — нарушил я томительную паузу. — Мы должны знать, к чему готовиться.

— Магия тьмы, — отозвался он, и в его голосе проступил суеверный трепет. — Телекинез. И пугающая, нечеловеческая физическая мощь. Как видишь, её истинная природа всё-таки дает о себе знать.

— А внешность? — уточнил я, стараясь запомнить каждую деталь. — Как мне её опознать?

Светловолосый посмотрел на выцветшее весеннее небо, затянутое лёгкой пеленой облаков. Его губы едва заметно дрогнули, застыв в странном выражении.

— Поверь мне… ты не ошибешься, когда увидишь её воочию.

Я мысленно усмехнулся. Значит, какая-то демоническая метка в ней всё же сохранилась. Что-то такое, что невозможно заретушировать, несмотря на все его предыдущие клятвенные заверения, будто она «ничем не отличается от обычного человека». Лицемерие. Сквозь его слова проступала ложь, которую я пока не мог до конца нащупать.

***

Спустя несколько минут мы вышли к цели. Перед нами выросло пристанище «Ночников».

Это был старый двухэтажный дом, чья почтенная ветхость удивительным образом сочеталась с ухоженностью. Потёртые временем стены и скрипучие ступени хранили следы неустанной заботы — здание латали и берегли не ради сохранения имущества, а из искренней, почти семейной привязанности. От дома веяло живым теплом и намоленным уютом, но сейчас это ощущение казалось фальшивым, застывшим в тревожном ожидании. Словно сами камни фундамента чувствовали: близится нечто непоправимое, нечто, что вдребезги разобьет этот хрупкий мир.

Мы замерли на границе тени. Светловолосый на мгновение задержал взгляд на фасаде — так смотрят на родные окна, когда уходят навсегда, сжигая за собой мосты.

— Её сейчас нет внутри, — негромко произнес он, не оборачиваясь. — Я приведу её сам. Вам лучше не следовать за мной — она чуткая, может почуять вашу чужеродную ауру.

И, не дожидаясь согласия ни от меня, ни от наставника, он нырнул в гущу деревьев, мгновенно растворившись в прохладном утреннем лесу.

Элиот, коротко кивнув своим мыслям, вошёл в дом — «побеседовать» с остальными членами банды и обеспечить нам тыл. Я же остался снаружи. На первый взгляд — безучастный наблюдатель, на деле — натянутая струна, собранный и предельно сосредоточенный хищник.

Разумеется, я не собирался слепо доверять этому предателю и отпускать его на все четыре стороны.

Едва заметным движением пальцев я зацепил за его плащом тончайшую нить следящего заклинания. Теперь я мог дистанционно слышать каждое слово его разговора с демоницей, знать, какой ложью он станет заманивать её в капкан. Сам же дом, все его входы и окна я оплел сложным защитно-записывающим контуром — на случай, если монстр почует неладное и попытается прорваться сквозь оцепление.

Весомые доказательства для королевского трибунала никогда не бывают лишними.

Несколько минут я простоял неподвижно, погруженный в давящую, вязкую тишину. Воздух вокруг словно сгустился, превратившись в плотный, едва проницаемый кисель. Где-то в вышине беззаботно распевали птицы, в высокой траве лениво стрекотали сверчки — эти обыденные, мирные звуки казались кощунственно неуместными. Они лишь ярче подсвечивали, насколько обманчиво и хрупко это предгрозовое спокойствие.

И вот магия наконец отозвалась. Плетение натянулось, передавая отчётливые вибрации голосов прямо в моё сознание.

Сквозь магическое плетение просочился голос. Он был живым, тёплым и настолько искренне радостным, что я невольно вздрогнул, пораженный этим диссонансом. Женский… нет, совсем юный, почти девичий голос. В его переливах ощущалось столько нерастраченного света и чистоты, что на мгновение я растерялся, сбитый с толку вопиющим несоответствием между образом монстра и этим звучанием.

— Гил! Ну где ты пропадал с самого рассвета? Я заходила к тебе, но в комнате было пусто, — в её словах сквозила лёгкая, почти кокетливая укоризна, за которой пряталась глубокая забота. Затем повисла короткая, гнетущая пауза. — Погоди… ты какой-то бледный. Гил, на тебе буквально лица нет. Что-то случилось?

Я непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как костяшки белеют от напряжения. Каждое моё нервное окончание было натянуто, как струна.

«Ну же, Гил. Покажи свое истинное лицо. Какую ложь ты скормишь ей теперь, глядя прямо в глаза?»

Я вслушивался в каждое колебание эфира, пытаясь просочиться между словами, выудить крупицы правды из надтреснутых интонаций предателя.

— По дороге к дому… я встретил мага, — наконец выдавил он. Голос Гила звучал глухо, неестественно, словно он говорил через силу, преодолевая сопротивление собственной глотки.

— Какого ещё мага? — в её тоне что-то дрогнуло. Совсем незаметно, на грани восприятия, но мой слух, заточенный на поиск малейшей угрозы, мгновенно зафиксировал эту вибрацию страха.

— Элиота Винса. Нам нужно уходить, Анита. Прямо сейчас. Провалиться сквозь землю, если потребуется.

Он произнес это с таким надрывом, с такой щемящей жалостью, что на долю секунды во мне шевельнулась безумная, почти святотатственная мысль: а что, если он и вправду не предавал? Что, если вся эта сцена — лишь трагическая ошибка?

Но этот проблеск сомнения тут же погас, безжалостно раздавленный холодной логикой охотника.

Слишком вовремя было брошено имя наставника. Слишком чётко. Слишком выверенно — точно удар милосердия в открытую рану. Гил прекрасно знал, что именно имя Элиота Винса станет для неё сокрушительным тараном. Он понимал: оно не просто напугает — оно вырвет почву у неё из-под ног, парализует волю и лишит всякой способности к рациональному сопротивлению.

А значит, он вёл свою партию с самого начала, расставляя фигуры на доске с ювелирной точностью. Он не просто знал, кто она такая. Он знал её потаённые страхи и понимал, кого она боится больше самой смерти.

Элиот. Тот самый человек, который однажды уже превратил её жизнь в тлеющее пепелище и лишил всякого подобия семьи.

Я всегда знал эту главу его биографии, но предпочитал не ворошить прошлое, не вгрызаться в кровавые подробности той давней бойни. Моя арифметика была предельно проста: демоны — не люди. Они — воплощённое зло и первобытный, неуправляемый хаос. Элиот поступил единственно верно, выжигая эту заразу калёным железом, иного пути быть не могло. И эта девчонка… она ничем не лучше сородичей. Всего лишь хищник, который за восемь лет виртуозно научился прятать клыки за кроткой, обманчивой улыбкой.

А Гил тем временем продолжал давить — его голос становился всё настойчивее, всё убедительнее, в нём звенела фальшивая лихорадка:

— Он уже близко, он идёт прямо сюда! Нам нужно скрыться, Анита. Немедленно!

— Мы не можем просто бросить всех и трусливо сбежать, — отрезала она. Минутная растерянность в её тоне мгновенно выветрилась, уступив место ледяной, стальной решимости. — Я обязана предупредить ребят. Раз он ещё в пути, у меня есть время. Я успею увести их подальше отсюда.

Я едва заметно, криво усмехнулся.

Вот она — безупречная, эталонная ловушка. Гил просчитал каждый её вздох, каждый удар сердца. Он знал её слишком хорошо: она не бросит своих. Сама, добровольно шагнёт в пасть зверя, лишь бы отвести удар от банды. Гил буквально за руку вел эту девчушку в наши расставленные объятия.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, и этот шепот горьким эхом отозвался в моём сознании через магическое плетение. — Я защищу вас. Обещаю.

В этот момент в моей груди что-то болезненно, остро ёкнуло.

В её голосе дрожал страх. Настоящий, леденящий, почти осязаемый. Но это не был животный страх за собственную шкуру. Она до ужаса боялась за тех, кто находился за дверями этого обветшалого дома. За обычных людей. За свою названую «семью».

Я не видел её лица, но каждой клеткой чуял: эти слова были честнее всего того яда, что изрыгал Гил с самого утра. До последнего звука, до последнего вздоха.

Неужели он действительно пошёл на такое? Хладнокровно сдал ту, что готова была стать живым щитом для него и остальных?

Мне стало не по себе. Грудь сдавило, словно я внезапно вдохнул разреженный морозный воздух, от которого кружится голова. Но я тут же яростно одёрнул себя, загоняя непрошеные сомнения в самый тёмный угол сознания. Она — не человек. Она — демон. Сущность, чья природа — нести смерть. И на этом точка.

— Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю? — внезапно выдавил Гил. В его голосе проступила липкая, приторная нежность, от которой по коже поползли неприятные мурашки. — Будь осторожна, звёздочка.

Меня едва не вывернуло от физического отвращения.

Подонок. Он посмел осквернить эти слова, фактически толкая её в расставленные нами силки. Он отправлял её на плаху, прикрываясь признанием в любви. В этот миг Гил казался мне куда более мерзким и зловонным чудовищем, чем любой демон из моих самых жутких детских кошмаров.

Но я заставил себя подавить тошноту. Личные чувства — лишь пыль под ногами. Мы вершим правое дело. Одна сомнительная жизнь против тысяч потенциальных жертв — выбор был очевиден. Я не имел права на малодушную слабость. Не имел права позволить мимолетной, глупой жалости сбить меня с того пути, который указал наставник. Как бы мне ни было жаль эту девчонку в данную секунду — если Элиот помедлит и не нанесет решающий удар, я сам сделаю то, ради чего меня истязали тренировками все эти годы.

Голоса в магическом плетении стихли. Значит, она уже в пути.

Я замер, до боли в глазах всматриваясь в изумрудную глубь леса. Между стволами вековых деревьев застыл вязкий полумрак; листья не шевелились, будто сама природа, предчувствуя кровь, затаила дыхание. Я пытался уловить малейшее движение, скользнувшую тень или сбитый ритм шагов — хоть что-то, что выдало бы приближение демона. Но вокруг царила пустота. Слишком безмятежно. Подозрительно спокойно.

И ровно в тот миг, когда напряжение стало почти невыносимым, ледяной металл коснулся моей шеи. Остро. Уверенно. С коротким, предупреждающим нажимом.

— Кто ты такой? — раздалось за моей спиной.

Голос был жёстким, сдавленным, словно каждое слово давалось ей с колоссальным трудом, через перехваченное спазмом горло. И всё же… я узнал его. Тот самый голос, который всего мгновение назад звучал совсем иначе в разговоре с Гилом: живо, по-домашнему, с какой-то щемящей, почти святой нежностью и заботой.

Я замер, не издав ни звука. Моя неподвижность не была продиктована страхом — я ждал, когда она наконец сделает шаг из тени на свет. «Ну же, монстр, яви мне свой хищный оскал, ослепи первобытной тьмой пустых глаз! Изуродуй это мгновение, сотри его чистоту!» — исступлённо молил я про себя. Мне до боли, до крика нужно было, чтобы она оказалась чудовищем. Чтобы мои сомнения обратились в пепел, а ненависть вновь стала кристально чистой и безупречной, без этой ядовитой примеси неуместного сочувствия.

— Ты меня не слышишь? — Холодное лезвие не шелохнулось, напротив — давление стали на горло усилилось.

Острое ребро кинжала вспороло кожу. Я почувствовал, как горячая, густая струйка крови медленно поползла вниз, затекая под воротник рубахи. Её рука дрогнула — едва уловимо, почти призрачно, но я остро ощутил этот импульс минутной неуверенности. В следующий миг она перехватила рукоять ещё крепче, будто яростно выжигая в себе малейшее проявление слабости.

Я был внутренне готов к чему угодно: к оскаленным клыкам, загнутым когтям, чешуе или тяжёлым крыльям за спиной. К любому неоспоримому свидетельству зла, которое позволило бы мне с облегчением выдохнуть: «Да, вот оно. Я был прав». Но тщательно выстроенный в моей голове образ врага рухнул, рассыпавшись горьким прахом.

Я смотрел в её глаза — небесно-голубые, в глубине которых, подобно микроскопическим молниям, вспыхивали и гасли тонкие фиолетовые вены. Они были пугающе ясными. И до крика… испуганными. За напускной суровой маской скрывалось отчаяние существа, загнанного в глухой угол, которое из последних сил пытается скрыть свою фатальную уязвимость.

Невысокая, хрупкая, с копной густых тёмных волос, хаотично рассыпавшихся по тонким плечам. В этот момент мой мир, сузившийся до острия ножа и этих невозможных глаз, окончательно и бесповоротно раскололся надвое.

— Хоть в чём-то этот иуда не солгал, — произнёс я едва слышно, впитывая каждое мимолетное движение её лица. — Сказал, что, увидев тебя, я не ошибусь.

Я не сводил с неё взгляда, ловя малейшую тень эмоции. Ни один мускул на её бледном лице не дрогнул, она держалась с поразительным, почти самоубийственным достоинством, но я увидел, как в самой глубине зрачков коротким разрядом промелькнуло осознание. Горькое, отравляющее знание. Она поняла всё в одно мгновение: и кто стал предателем, и с какой именно целью мы здесь.

В груди что-то болезненно, глухо ёкнуло. Непозволительный, лишний в моей профессии импульс.

Она верила ему. Быть может, любила всем сердцем. А он продал её — и всех тех, кто был ей по-настоящему дорог — за горсть тусклых монет и призрачное обещание славы.

Но секундная тень боли в её глазах быстро выгорела, сменившись ледяным, почти осязаемым равнодушием. Это была броня, которую она возвела между нами за доли секунды, отгораживаясь от мира, который её предал.

— Раз вы пришли по мою душу, — отчеканила она, и в её голосе звенящим холодным металлом прорезалось острое раздражение, — то за каким чёртом вы мучаете моих людей? Вот она я, стою прямо перед тобой. Ответь мне, пообещай, что их не тронут, и я сама брошу оружие. Сдамся, позволю заковать себя в кандалы — делайте что хотите. Только прикажи своему магу убраться из этого дома!

В её интонациях было столько упрямого, почти самоубийственного бесстрашия, что я на мгновение окончательно сбился с мысли. Я безмолвствовал, не находя слов, которые подошли бы к этой нелепой ситуации. Моё молчание, видимо, задело её ещё сильнее.

— Кто. Ты. Такой? — повторила она, буквально выплевывая каждое слово мне в лицо, словно я был грязью, прилипшей к её сапогам.

— Удивлён, что моё имя тебе незнакомо, — я заставил свой голос звучать твёрдо, возвращая себе маску бесстрастного карателя. — Идо Бутэрн.

Я продолжал жадно вглядываться в её черты, всё ещё надеясь отыскать в них след монстра. Ждал, что в этих кристально-чистых глазах вот-вот вспыхнет первобытный гнев, жажда чужой крови или демоническое безумие… Но видел лишь девчонку, готовую вцепиться в горло любому, кто посмеет посягнуть на её семью. В голове набатом забилась кощунственная, святотатственная мысль: а что, если тот подонок Гил нагло солгал? Что, если передо мной вовсе не порождение бездны?

— Что ж… Бутер, — она намеренно, с вызовом исковеркала мою фамилию, и на её бледных губах промелькнула дерзкая, почти издевательская ухмылка. — Я здесь. Прямо перед тобой. Добыча сама пришла в руки. Отпустите их.

Её взгляд на долю секунды метнулся к дому — краткий миг потери концентрации, вызванный тревогой за близких. Но мне, прошедшему через сотни спаррингов, этого хватило с лихвой. Резким, отточенным движением я выбил кинжал из её ладони и в силовом развороте заставил нас поменяться ролями. Теперь уже моё лезвие впилось в её светлую кожу, фиксируя добычу на месте.

Однако я не увидел в её глазах ни тени ожидаемого ужаса. На губах по-прежнему играла та самая дерзкая, почти снисходительная улыбка, словно она заранее знала — этот раунд я проиграл в ту самую секунду, когда заглянул ей в лицо.

— У тебя потрясающие глаза, Лучик, — сорвалось с моих губ прежде, чем разум успел выставить заслон и заставить меня прикусить язык. — Сколько тебе лет на самом деле?

Я лихорадочно пытался заговорить ей зубы, отвлечь, усыпить её бдительность любым способом… Мне нужно было лишь дотянуть до появления Учителя. Пусть он берёт всё в свои руки, пусть разбирается с ней сам. Казнь последнего демона была его личной миссией, его священным правом. Я отчаянно хотел переложить этот неподъёмный груз на его плечи, потому что мои собственные уже начали подгибаться под тяжестью увиденного.

Вместо ожидаемого ответа я получил сокрушительный, выверенный удар в солнечное сплетение. Резкий, профессиональный выпад в мгновение ока вышиб из моих лёгких весь воздух. Она выскользнула из моей хватки с пугающей лёгкостью, словно просто растворилась в пространстве, и в ту же секунду мир вокруг неё взорвался первозданной тьмой.

Это не была обычная тень — на меня обрушилась живая, вязкая материя, плотная и тяжёлая, точно разогретая смола. Тьма накрыла меня удушающим саваном, пригвождая к земле и парализуя каждое движение, лишая воли. Я захлёбывался в этом чёрном мареве, не в силах издать ни звука, ни даже вскрикнуть от ярости.

— Спи спокойно, Бутер, — долетел до меня её насмешливый, почти нежный шепот, за которым последовал короткий, гортанный речитатив заклинания.

Сознание дрогнуло, подёрнулось рябью и поплыло, окончательно проваливаясь в беспросветную бездну.

Последняя мысль, успевшая промелькнуть в моём угасающем разуме, была горькой и по-детски нелепой: «Зря я позволил этим невинным глазам обмануть себя…» Но следом за ней, вопреки всякому здравому смыслу, тянулась другая, куда более опасная и разрушительная: как же чертовски сильно мне хочется увидеть этот взгляд снова.

И именно в это мгновение старая истина «бойся своих желаний» перестала быть для меня просто красивой фразой. Она стала моим персональным проклятием на все последующие годы.

***

Я резко вынырнул из вязкого омута воспоминаний, словно из ледяной полыньи. Реальность обрушилась рывком, возвращая меня в тесную, удушливую кладовку, наполненную запахом осевшей пыли и едва слышным, прерывистым дыханием совсем рядом. И мои руки… Лишь сейчас я в полной мере осознал, что всё ещё касаюсь её волос. Таких мягких, до пугающего живых и тёплых.

Это осознание ударило наотмашь, вызывая почти физический приступ тошноты. Я ведь ненавидел её. Ненавидел яростно, истово — или, по крайней мере, годами заставлял себя в это верить. Я проклинал собственную слабость за то, что позволил разуму затуманиться от одного лишь её взгляда. За тот мимолетный миг сомнения. За предательскую, святотатственную мысль, посмевшую возникнуть вопреки всем законам логики: «А что, если она вовсе не монстр?»

В тот роковой день, когда я хоронил Элиота, под тяжестью сырой земли погребли не только тело великого мага. В ту могилу рухнул весь мой привычный мир. Рухнули надежды сотен людей, для которых он был не просто защитником, а живым воплощением спасения. С его последним вздохом из сердец народа навсегда ушёл покой, а на его место пришёл липкий, первобытный ужас. Люди замирали в ожидании, что Демон вот-вот выйдет из тени и снова утопит мир в кровавом хаосе.

Тогда, глядя в полные слёз и отчаянной веры глаза горожан, мне пришлось примерить маску Элиота. Встать на их защиту, стать их нерушимым щитом и убедить всех вокруг — и прежде всего самого себя — что зло будет повержено.

Я поклялся себе и каждому, кто искал во мне опору: во что бы то ни стало я уничтожу последнего демона. Я сотру имя Аниты Зинвер из памяти этого мира. Клятву скрепила не только кровь наставника, но и та бездонная пропасть боли, которую её сородичи принесли на нашу землю. Я обещал, что заставлю её заплатить за каждую каплю этой боли. Даже если ценой этой мести станет моя собственная душа.

Годами я не знал сна, одержимо следуя по её пятам. Выслеживал, вынюхивал, буквально доставал из-под земли, словно ищейка, почуявшая запах добычи. В голове я прокручивал десятки сценариев нашей финальной встречи: как поймаю её, как сломлю её волю, как заставлю проклясть тот день, когда она появилась на свет. Мне до безумия, до дрожи хотелось, чтобы она познала глубину моей боли. Чтобы она захлебнулась моей яростью так же, как я когда-то захлёбывался собственной беспомощностью на пепелище своего дома.

Но она была истинным мастером ускользать: виртуозно путала следы, затаивалась на самом дне и растворялась в сумерках, точно призрачное видение. Казалось, я преследую неуловимый морок, тающий в воздухе всякий раз, стоит мне протянуть руку, чтобы сомкнуть пальцы на её горле. Однако у судьбы были иные планы — и мы неизбежно столкнулись вновь. На поле боя.

Мы замерли друг напротив друга в тишине безмолвного леса, вдали от чужих глаз и навязанных ролей. Что могло быть упоительнее, чем в акте праведной ярости оборвать её жизнь здесь и сейчас? Но я… не сумел.

Я застыл, сжимая в ладонях карающее пламя магии, и не нашёл в себе сил вытолкнуть из пересохшей глотки даже слово «монстр». Оно застряло в гортани комом, будто язык наотрез отказался подчиняться воле разума. Она ускользнула, оставив меня наедине с гулкой пустотой в груди и этими проклятыми глазами, которые с той ночи неотступно преследовали меня в каждом сне.

С того дня охота пошла иначе. То ли она сама устала заметать следы с прежним рвением, то ли я слишком глубоко впитал её ауру, научившись узнавать её из тысяч других. Я существовал в лихорадке от боя к бою, от столкновения к столкновению, каждый раз истово внушая себе: «Этот раз точно станет последним». Но она уходила снова и снова, а я… я раз за разом находил повод опустить клинок.

Я превратился в её невидимую тень, в одержимого наблюдателя. Из своего укрытия я видел, как в ночных переулках она протягивала руку помощи тем, кто даже не смел просить защиты у короны. Она оказывалась там, где такие, как я — ослеплённые сиянием собственного статуса «героев» — просто проходили мимо, не удостаивая вниманием чужую беду. Я даже тайком вплёл следящие чары в амулет, который она никогда не снимала. Разумеется, исключительно ради безопасности мира. Чтобы не упустить момент, когда её демоническая суть возьмёт верх. Конечно же, лишь для того, чтобы нанести тот самый решающий удар в идеальную секунду… Разве могло быть иначе?

Конечно, нет. Я ведь по-прежнему ненавидел её.

Я терпеть не мог эту ехидную, дерзкую ухмылку, вспыхивавшую на её губах, когда мои заклятия пролетали мимо, лишь впустую опаляя воздух. И искренне, почти по-детски радовался, когда они всё же достигали цели, оставляя след на её коже. Меня до дрожи бесил её колкий, невыносимо живой взгляд, смотрящий на мир так, будто исход нашей битвы был ей известен заранее — словно мы всегда играли по её негласным правилам. Я до одури ненавидел её изворотливое тело, в котором сокрушительная мощь демона сплеталась с невероятной, текучей грацией. Всё в ней вызывало во мне лишь отторжение, ярость и иссушающее раздражение…

До того самого момента, пока я наконец не перестал себе лгать.

Боже, как неистово я корил себя тогда! Как исступлённо ненавидел эти ничтожные, постыдные чувства, что медленно и неумолимо выжигали меня изнутри. Я пытался выкорчевать их с корнем, вырвать с живым мясом, испепелить самой сокрушительной магией небес. Я искал забвения в чужих объятиях, надеясь утонуть в других глазах — карих, серых, изумрудно-зелёных… Но финал неизменно был один. Стоило мне сомкнуть веки, и в мареве мыслей возникала она. Только она. Словно древнее родовое проклятие, словно неизлечимый недуг, ставший неотъемлемой частью моего естества.

В конце концов, я устал бежать. Я просто принял этот сладкий яд, потому что иного выбора у меня не осталось.

Но существовало одно непреодолимое «но»… Я осознал это слишком поздно. К тому моменту я уже намертво врос в роль великого героя, в этот сияющий доспех «последней надежды человечества», а она — окончательно закрепилась в глазах толпы как символ абсолютного, первозданного зла.

Я не мог позволить себе быть с ней открыто. И дело было не только в священном долге. Я был жалким трусом и законченным эгоистом — я упивался своим положением. И, видит бог, я дорожил статусом врагов ещё и потому, что именно эта бесконечная война позволяла нам встречаться снова и снова. Я понимал: прояви я хоть каплю милосердия, и на неё обрушится ещё более яростная волна народного гнева. Её бы тут же обвинили в чёрном колдовстве, в одурманивании «святого Идо», а я в глазах толпы превратился бы в невинную жертву её коварных чар. Я не мог допустить, чтобы её травили ещё сильнее, делая мишенью для каждого фанатика…

Но теперь — к чёрту всё. Сейчас мне плевать на общественное мнение, на ядовитые шепотки за спиной и гнилую, лицемерную мораль этого мира. Я готов стать в их глазах монстром куда более страшным, чем любой выходец из бездны, лишь бы на моём фоне Анита казалась чистейшим ангелом. И если мир откажется принять её — я сам стану его погибелью. Потому что ни одна их никчёмная жизнь не стоит и единственного её волоска.

Осознание этого накрыло меня, как сокрушительная лавина, в тот роковой миг, когда она летела прямо в эпицентр моей магии, в самое её неистовое пекло. Она была готова расстаться с жизнью без тени сомнения, без капли страха… Тогда моё сердце рухнуло в ледяную пустоту от одной лишь парализующей мысли: «Я её теряю». Это был предел. Больше я подобного не допущу. Никогда.

Я слишком долго ждал возможности просто коснуться её. Годами жил этим изматывающим предвкушением, ловя жалкие крупицы её присутствия. Разве я смогу теперь, обретя её, просто разжать руки?

И всё же я трезво, до боли осознаю: мои чувства для неё — тайна за семью печатями, сокрытая под толщей лет и пепла. И они не могут быть ей понятны. Слишком долго мы стояли по разные стороны баррикад. Слишком много пролито крови, слишком глубоки океаны взаимной, взлелеянной годами ненависти. И вдруг — эта близость. Слишком резкая, пугающая, почти осязаемо опасная.

А тот поцелуй… Тогда, на трассе, я едва не лишился её навсегда. Если бы не та пуля, если бы я не успел закрыть её собой… Боже, я боюсь даже на мгновение допускать этот сценарий в свои мысли. Но мой порыв был слишком внезапным, слишком двусмысленным для неё. Этим касанием губ я лишь окончательно всё усложнил. Теперь она будет вдвойне настороже: закроется в своей неприступной цитадели, облачится в колючую броню сарказма и каждую секунду будет ждать от меня коварного удара в спину.

Впрочем, это уже не имеет значения. Я всё равно проложу путь к её сердцу, даже если для этого мне придётся выжечь дотла всё остальное.

Всё было бы несоизмеримо проще, встреться мы при иных обстоятельствах, в другом, менее жестоком мире. Если бы не эти проклятые роли, навязанные нам извне. Если бы между нами не высились горы из трупов, страха и последствий чужих, роковых решений.

Господи, если бы она только могла увидеть себя моими глазами… Хотя бы на краткий, ускользающий миг. Мои пальцы так и застыли в полумраке кладовки, всё ещё ощущая шелковистую, живую тяжесть её волос.

И тут меня словно прошило мощным электрическим разрядом. Прозрение нахлынуло внезапно, буквально выбивая почву из-под ног.

Она ведь может.

Она — демон, обладающий способностью заглянуть в самые потаённые уголки моих мыслей, в саму суть моей кровоточащей памяти. Просто взять — и увидеть всё моими глазами. Всю мою былую ярость, слепую, иссушающую ненависть, горькие ошибки и ту постыдную трусость, которую я звал «долгом»… И то, как из этого бесплодного пепелища проросло чувство, которое я больше не в силах обуздать.

Почему эта очевидная мысль не пришла мне в голову раньше?

Пусть узнает. Пусть даже не ответит взаимностью — мне не нужно вымученное признание здесь и сейчас. Мне просто жизненно необходимо, чтобы она знала. Я смертельно, до тошноты устал молчать. Устал нести это в себе, словно постыдный тайный грех. Устал натягивать поводья самоконтроля, делая вид, что между нами лишь ледяная пустота, в то время как внутри меня всё давно кричит от её невыносимой близости.

— Нит?.. — сорвалось с моих губ едва слышным, надтреснутым шёпотом.

Я наконец разомкнул пальцы, выпуская её волосы из добровольного плена. Ладони тяжёлым грузом легли ей на плечи — осторожно, почти невесомо, будто я боялся спугнуть не её саму, а хрупкое, зыбкое марево этого мгновения. Я отступил на полшага, насколько позволяла издевательская теснота нашей коморки.

Она ещё несколько секунд хранила молчание, не поднимая головы, словно прилежно собирала по кусочкам разлетевшиеся мысли, решая, стоит ли вообще встречаться со мной взглядом. А затем всё же посмотрела — прямо, испытующе и до боли настороженно.

— Ты когда-нибудь… заглядывала в мои мысли? — спросил я. В душной тишине кладовки этот вопрос прозвучал чересчур интимно, почти святотатственно.

Её губ коснулась едва заметная, призрачная улыбка — тень прежней дерзости.

— Нет. А должна была?

— Я… не знаю, — выдохнул я, чувствуя, как голос предательски хрипнет, становясь чужим. — Просто стало интересно.

«Браво, Идо. Мастер красноречия, истинный дипломат», — язвительно отозвался внутренний голос, безжалостно высмеивая мою беспомощность.

— Если ты так этого жаждешь… — Анита выдержала томительную, звенящую паузу. В вязком полумраке её голубые глаза сверкнули чем-то лукавым и одновременно опасным. — Я могу погрузиться в них прямо сейчас.

Она не просто смотрела — она препарировала меня взглядом. Мы стояли непозволительно, вызывающе близко. Мои мысли тут же пустились в безумный пляс, спутываясь в раскалённую мешанину из запретных образов, ароматов и ощущений — ровно тех самых, которые ей не стоило видеть ни при каких обстоятельствах. Я был внутренне убежден: если правда всплывет на поверхность, я либо мгновенно сгорю от стыда, либо паду от её руки за то, что посмел так безнадежно перейти грань.

— Нет, — вырвалось у меня слишком резко, почти панически. — Потом. Обязательно как-нибудь потом.

Я не нашел ничего умнее, чем снова порывисто притянуть её к себе, пряча лицо в изгибе её шеи и надеясь, что так она перестанет сверлить меня своим «рентгеновским» взором.

— Я просто хотел сказать…

Раз уж с ментальным откровением не заладилось, придётся действовать по старинке. Простыми словами. Этими чёртовыми, неуклюжими, колючими словами, которые так сложно складывать в правду.

— Я хотел сказать, что… я… — фраза намертво застряла в горле, будто его залили густой, вязкой смолой. — Я…

«Да чтоб тебя, Идо! Хоть что-нибудь внятное из тебя сегодня выйдет?!» — яростно взвился внутренний голос.

Но договорить мне всё равно не дали. Анита внезапно накрыла мой рот ладонью, призывая к тишине, и вся обратилась в слух. Я замер, чувствуя кожей её напряжение. С кухни донеслись приглушённые, будничные голоса. Я уловил лишь обрывки фраз: что-то о вечернем душе, мерные шаги по паркету, а вскоре — отдалённый шум льющейся воды. Парень ушёл, оставив девушку в одиночестве.

— Быстро. Пока есть время, — едва слышно выдохнула Анита.

Она осторожно приоткрыла дверь, и мы наконец выскользнули из душного плена кладовки. Оказавшись в коридоре, она глубоко, судорожно вздохнула, будто сбрасывая с плеч невидимые оковы, и тут же обернулась ко мне. Её взгляд был прямым и пронзительным.

— Так что ты так отчаянно пытался сказать? — спросила она, не сводя с меня внимательных глаз.

— Я… я не считаю тебя монстром, — тихо, на одном дыхании выдохнул я.

Это было не совсем то сокровенное, что рвалось из самой глубины души, но это не было и тенью лжи. Более того — именно с этих слов нам стоило начать давным-давно. До того нелепого первого поцелуя. До путаных, вымученных признаний. До всех моих эгоистичных и собственнических порывов.

Анита улыбнулась. Не дерзко и не насмешливо, как она привыкла делать, возводя защитные барьеры, а как-то совсем по-настоящему, светло. От этой внезапной искренности у меня болезненно, до физической судороги сжалось сердце.

— Спасибо, — просто ответила она, и в этом коротком слове веса было больше, чем в любой клятве.

А ведь годами она слышала в свой адрес нечто совершенно иное. Бесконечный град обвинений, желчные угрозы, липкий, парализующий страх в глазах тех, кому она отчаянно и вопреки всему пыталась помочь. Если бы не моя малодушная трусость, если бы не этот рабский страх потерять фальшивую, никчёмную позолоту со статуса «героя», ей бы не пришлось в одиночку выносить эту травлю. Я был настолько ослеплён искусственным блеском собственных доспехов, что совершенно не замечал, как она медленно гаснет в моей тени.

Я наивно, почти преступно убеждал себя, что она держится. Что броня её духа монолитна и непробиваема, а чужие ядовитые слова отскакивают от неё, не оставляя и царапины.

Как же я был слеп… Или просто не желал видеть очевидного?

Мне было несоизмеримо удобнее верить в её неуязвимость. Считать, что она — та самая Анита, которой на всё плевать, чьё сердце высечено из кремня. Но она никогда не была такой. Она отчётливо слышала каждое гнусное слово, каждую изощрённую угрозу и каждое пожелание смерти, брошенное ей в спину. А я… я просто закрывал на это глаза. В тот момент меня заботил лишь собственный внутренний комфорт. Мне так льстило видеть её гордой, сильной и несломленной, что я и не заметил, как сам примкнул к рядам тех, кто наносил ей удары. Я оказался одним из тех, кого всегда презирал всей душой.

И даже сейчас, в это звенящее мгновение, я снова зациклен лишь на своих чувствах, напрочь игнорируя её израненное состояние.

Ничтожество. Другого определения для меня просто не существует. Почему я раз за разом забываю, что ей тоже может быть невыносимо больно? Почему я навязываюсь ей с этой внезапной, пугающей «дружбой», за которой на самом деле прячу лишь собственные неутолённые желания?

Боже, как же мне хочется со всей дури разбить голову об эту стену… Мне невыносимо, до физической тошноты стыдно перед ней.

***

Слова Идо продолжали резонировать в моей голове, подобно гулу далекого колокола — глухо, навязчиво, не позволяя укрыться ни за одной другой мыслью.

«Я не считаю тебя монстром…»

И я улыбнулась. Так нелепо и предательски искренне, будто внезапно обрела именно то, чего втайне жаждала долгие, иссушающие годы. Глупо отрицать — так оно и было. Мне не раз грезилось наяву, как люди перестают в ужасе шарахаться от моей тени, как кто-то наконец произносит эти спасительные слова. Но я давно похоронила надежду на понимание, а уж услышать подобное от него казалось чем-то за гранью реальности.

Однако, как бы ни пьянило это признание, я подсознательно продолжала искать в нём двойное дно. Убеждённость, что он сближается со мной лишь ради удобного момента для финального удара, никуда не исчезла — она вросла в кости. Я решительно не понимала: как после стольких лет слепой, выжигающей ярости можно в одночасье стать таким… человечным? Неужели всё дело в вынужденном напарничестве? Глупость. Ненавидь я его так же истово, я бы держала дистанцию вытянутого клинка. И всё же я приняла его дар. Даже если в этих словах не было ни крупицы правды, я была им рада.

Пока мы скованы одной цепью, мне нечего опасаться — Идо не нанесет удар в спину, его кодекс этого не позволит. А дальше… что-нибудь придумаю. Исчезну в тумане. Или просто приму неизбежное.

Я бесшумно, точно сама тень, скользнула в гостиную. Телевизор едва слышно бубнил, транслируя кадры какого-то забытого фильма — чужие жизни, не имеющие к нашему хаосу никакого отношения. Девушка сидела спиной ко мне. Я заметила, как она едва уловимо повела головой, вслушиваясь в тишину. Она почуяла моё присутствие в ту самую секунду, когда дверь кладовки открылась — я сама позволила своему следу просочиться в реальность. Она знала, что я здесь, и понимала, зачем. Но она не вскрикнула, не бросилась в панику, не попыталась бежать. Она ждала. И дело было не в безрассудной храбрости, а в каком-то глухом, тяжёлом фатализме.

Лишь когда я оказалась почти вплотную, она медленно обернулась. Её глаза цвета молодой травы были пронзительно чистыми, но подернутыми такой глубокой, застарелой грустью, что у меня перехватило дыхание.

— Не думала, что за мной придут так скоро, — негромко произнесла она.

Её голос звучал ровно, лишённым даже намека на дрожь, и это пугающее спокойствие резануло меня больнее любого отчаянного крика.

— Если ты знала, что финал неизбежен… почему не скрылась? — спросила я так же тихо, хотя ответ уже отчетливо пульсировал у меня под кожей.

Этот мир стал для неё единственным истинным прибежищем. Здесь она обрела дом, которого, возможно, была лишена в суровых чертогах мира демонов. Эти стены приняли её, став колыбелью недолгого, хрупкого покоя. Чужая, запретная, но такая желанная безопасность… Моё сердце болезненно сжалось от этого узнавания: я видела в ней отражение собственных несбывшихся мечтаний.

— Меня бы всё равно выследили, — она едва заметно повела плечами, словно стряхивая невидимый груз. — Сперва я порывалась бежать. Но потом… — её взгляд невольно скользнул к двери ванной, из-за которой всё ещё доносился мерный шум воды.

Я проследила за её траекторией, а затем снова впилась в изумрудную глубину её глаз. Там, в этом мимолетном жесте, крылся ответ на все вопросы.

— Он принял меня такой, какая я есть, — на её губах промелькнула слабая улыбка и тут же погасла, оставив лишь горькую тень. — Подарил мне дом. Окружил заботой. Любовью… — Голос её предательски дрогнул, выдавая истинную бурю внутри. — Я буду по нему невыносимо скучать.

Слёзы всё-таки прорвались сквозь плотину выдержки, медленно прокладывая влажные дорожки по бледным щекам. Я замерла, точно пригвождённая к месту; тяжесть в груди становилась физически невыносимой. Мой внутренний компас, прежде всегда безошибочно указывавший на цель, теперь бешено вращался, не находя опоры. Какое решение в этой тихой гостиной можно назвать «правильным»?

Я мельком оглянулась через плечо. Идо стоял позади, не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда. Он не вмешивался, не торопил — просто ждал. И это молчаливое, сосредоточенное присутствие почему-то значило для меня больше, чем любые слова.

— Идо… — сорвалось с моих губ само собой. Как мольба. Как отчаянная попытка разделить эту неподъёмную ношу выбора.

Втайне я надеялась, что он скажет нечто резкое, нечто, что вернёт мне прежнюю холодную уверенность и избавит от ответственности за чужую судьбу. Но что он мог предложить? Напомнить прописную истину, что демонам не место среди смертных? Или просто шагнуть вперёд и завершить начатое вместо меня?

— Это может быть опасно, — произнёс он ровно, лишённым эмоций тоном. — Оставлять её здесь, в самом сердце человеческого мира.

В его словах не было лжи, и я сама прекрасно осознавала все риски. Но как же чертовски всё усложнилось… Я привыкла иметь дело с теми, кто не достоин зваться живым. Привыкла разить быстро, без тени сомнения, зная, что караю тех, кто не заслужил прощения. Но сейчас всё было иначе. Совсем иначе.

— Этот мир стал для неё домом, — произнесла я, вновь оборачиваясь к Идо. — Она не из тех одичавших тварей, что мы встретили в заброшке. Она… такая же, как я.

Я осеклась на полуслове. Фраза «но меня, в отличие от неё, не приняли» повисла в воздухе невысказанным, горьким признанием, царапая горло.

— А если в один чёрный день она утратит контроль? — спокойно парировал он. В его тоне не слышалось ни обвинения, ни давления — лишь холодная констатация факта. — Если она обратится и вырежет их всех в порыве безумия?

Наверное, именно так он долгие годы думал и обо мне… Верил, что в любой миг я сброшу опостылевшую человеческую личину, поддамся зову бездны и утоплю этот мир в крови. Я не могла его винить — в его словах звенела железная, пугающая логика охотника.

— Лора не чудовище! — резкий, сорвавшийся на крик голос полоснул по тишине гостиной.

Мы с Идо одновременно обернулись к источнику звука. В дверях ванной замер тот самый парень с фотографий. С его мокрых волос на ковёр стекали капли воды, вид был растерянным, но в позе сквозила отчаянная, почти звериная решимость.

— Она никого не тронет, — отчеканил он, переводя колючий взгляд с меня на Идо.

Сделав широкий шаг вперёд, он заслонил девушку своим телом, превращаясь в живой щит.

— Если вы явились, чтобы забрать её, — забирайте и меня. Я не оставлю её. Никогда.

В его глазах полыхала такая непоколебимая, чистая и упрямая верность, что я едва сдержала невольную улыбку. Сердце предательски, до боли защемило от странной радости за эту незнакомую демоницу. Парень посмотрел мимо меня, в упор вглядываясь в лицо Идо, и вдруг… понимающе, почти одобряюще усмехнулся.

— Я вижу это по твоим глазам… Ты меня понимаешь. Лучше, чем кто-либо другой.

Я украдкой глянула на Идо. Его серые, стальные глаза на мгновение замерли на лице парня, а затем переместились на меня. Едва заметная, кривая и бесконечно усталая усмешка тронула его губы. Он коротко, почти незаметно кивнул и отступил на полшага назад, намеренно давая мне абсолютную свободу действий и пространство для манёвра.

И я сделала свой выбор.

Я медленно протянула руку Лоре. Она всё ещё пряталась за спиной своего защитника, не решаясь выйти на свет. Они обменялись быстрым, безмолвным взглядом, в котором отразилась целая вечность их общей маленькой истории. Наконец девушка едва заметно кивнула и вложила свою ладонь в мою.

Её пальцы оказались удивительно тёплыми, по-настоящему живыми. Совсем не такими ледяными, как мои собственные.

Я медленно сняла одно из изящных колец с пальца своего нынешнего воплощения, мысленно попросив прощения у истинной хозяйки тела за это вынужденное самоуправство. Магия послушно откликнулась на безмолвный зов, послушно сжимая прохладный металл точно под тонкий палец Лоры.

Однако второе заклинание потребовало куда более серьёзного сосредоточения. Тени лениво, словно нехотя, поползли к украшению, вибрируя и чутко прислушиваясь к моей воле. Я физически ощущала, как чары жадно пьют мои жизненные силы, как привычная внутренняя пустота расширяется, отдаваясь пульсирующей болью в висках. Но мне было плевать на цену. Этот хрупкий шанс на спасение стоил любой мигрени.

— Я не вправе лишать тебя этого дома, — произнесла я, впиваясь взглядом в её глаза, — но помни: моя магия не знает жалости и не прощает ошибок. Это кольцо станет твоей тюрьмой и твоим спасением. Оно заблокирует демоническую суть, навсегда лишив тебя магии, но взамен защитит от неконтролируемого обращения. Однако если ты найдешь лазейку и всё же решишь выпустить зверя — мои тени мгновенно утащат тебя в бездну. И оттуда пути назад нет.

Я отступила, резко разрывая контакт и чувствуя нахлынувшую слабость. В ту же секунду Лора порывисто подалась вперёд и крепко сжала мои ладони своими тёплыми руками.

— Спасибо, — прошептала она, и её глаза сияли от непролитых слёз безмерной благодарности.

Я лишь сдержанно кивнула, осторожно высвобождая пальцы из её захвата, и направилась к Идо. Мы молча двинулись к выходу, оставляя за спиной этот крошечный, чудом уцелевший островок человеческого счастья.

Уже на самом пороге тихий, но твердый голос девушки заставил нас замереть и обернуться.

— Я должна кое-что рассказать, — в её интонациях прорезалась пугающая, ледяная серьезность. — Ты ведь покинула наш мир совсем ребенком, верно? В тот самый день, когда портал открылся впервые.

Я медленно кивнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Всё, что произошло тогда — безумие сородичей, кровавая резня на улицах, разломы реальности — не было роковой случайностью. Это не стихийное бедствие. Это всё дело рук Змея.

Мы с Идо невольно переглянулись. В воздухе повисло тяжёлое, почти осязаемое молчание. Лучше Лоре не знать, что именно наше с ним последнее противостояние в другом мире стало детонатором, окончательно разорвавшим ткань между реальностями.

— Змей? — переспросила я, ощущая, как в груди разрастается нехорошее, липкое предчувствие. — Кто это такой?

— Я… даже не знаю, как его правильно величать, — Лора опустила взгляд, и по её поникшим плечам прошла крупная, заметная дрожь. — Иные почитают его за божество. Те, кто имеет несчастье слышать его вкрадчивый голос, чаще прочих проходят через необратимое превращение.

Она замолчала на мгновение, подбирая слова, которые могли бы описать этот кошмар.

— Некоторые навсегда застревают в демоническом обличье, утрачивая волю, остатки разума и последние крупицы человечности. Они обращаются в пустых кукол, бездумно исполняющих его волю. А приказы его… всегда пропитаны кровью. Лишь немногие, самые сильные духом, способны заглушить этот шёпот или не слышать его вовсе. Для них это высший дар. Слабые же… они обречены с самого начала.

Лора снова подняла на меня свои глаза, в зелени которых застыла вековая, невыплаканная боль.

— Я была одной из них. Одичавшей. Совершала чудовищные вещи, слепо подчиняясь его зову. Но здесь… в этом мире я больше его не слышу. Наступила благословенная тишина. Я просто хочу, чтобы вы знали: не все павшие — прирожденные монстры. Иногда это всего лишь те, кто не нашёл в себе сил сопротивляться его железной воле.

Она улыбнулась нам напоследок — печально, изломанно и бесконечно устало — и окончательно скрылась в сумерках дома.

Мы с Идо ещё какое-то время неподвижно стояли на крыльце, оглушённые внезапно навалившейся тишиной, а затем, не сговариваясь, направились к машине. Сюжет нашей невольной прогулки закручивался в тугой, удушливый узел, и это предчувствие беды мне чертовски не нравилось.

До отеля мы добирались в гнетущем безмолвии. Автомобиль мягко глотал километры шоссе, а город за окнами продолжал жить своей суетливой, блаженно-наивной жизнью. Люди спешили к семейным ужинам, смеялись, бурно ссорились из-за сущих пустяков, даже не подозревая, что совсем рядом, решаются судьбы миров. Мы не обронили ни слова, но я почти физически, кожей ощущала: наши мысли сейчас текут в одном, пугающем направлении.

Змей.

Мой разум метался, точно загнанный в тесную клетку зверь. Кто он такой на самом деле? Было ли правдой всё, что поведала Лора, или это лишь мрачный миф, рождённый из коллективного демонического страха? Я лихорадочно перебирала обрывки детских воспоминаний, пытаясь выудить из глубин памяти хоть какую-то зацепку. Тщетно. Возможно, родители и упоминали его в колыбельных или суеверных предостережениях, но время и перенесённая боль стёрли эти детали, оставив на их месте лишь слепые белые пятна.

Но если Змей действительно реален…

В том, что именно он виртуозно срежиссировал открытие первого портала семнадцать лет назад, я теперь почти не сомневалась. Кровавый пазл складывался слишком идеально.

Есть ли у него верные последователи? Тайные приспешники? Или он действует исключительно через первобытный страх, через вкрадчивый, сводящий с ума шёпот в чужих головах? Зачем ему армия одичавших, к чему превращать живых существ в безвольных, пустых марионеток? Жаждет ли он абсолютной власти, упивается ли разрушением, или это лишь изощренный способ выживания для чужеродной сущности?

Вопросы роились в сознании, сталкивались друг с другом, не давая ни секунды покоя. Мне и без того хватало проблем, а теперь к общему хаосу добавилось нечто новое — монументальное, тёмное и абсолютно неведомое.

Идо заговорил лишь тогда, когда мы переступили порог гостиничного номера и дверь за нашими спинами мягко отсекла суету внешнего мира.

— Мы ведь обсудим это? — его голос прозвучал тише обычного, с непривычной, глухой хрипотцой. — Что нам теперь делать со всем этим… откровением?

Ответ созрел у меня давно, он окончательно оформился ещё в машине под монотонный, усыпляющий гул мотора.

— Ровно то же, что и планировали изначально, — отрезала я, чеканя каждое слово. Я боялась, что малейшая заминка даст сомнениям шанс пустить корни внутри меня. — Вылавливаем оставшихся демонов здесь. Возвращаемся в наш мир. Зачищаем его. Отправляем всех за черту и запечатываем портал — на этот раз навсегда.

Я обернулась к нему, вкладывая в этот взгляд всю свою стальную решимость. Мой план не подлежал ни критике, ни обсуждению.

— Во-первых, этот Змей — порождение иного мира, а во-вторых, мы ровным счётом ничего о нём не знаем. Возможно, его и вовсе не существует в реальности. Быть может, это просто какая-то фанатичная секта, проповедующая бред и промывающая мозги всем, до кого дотянутся их руки. Мы не станем в это ввязываться, пока они не заденут нас напрямую. Пусть сами варятся в своём котле проблем.

— И ты всерьез полагаешь, что первый портал он открыл по чистой, нелепой случайности? — Идо оставался пугающе собранным, но в его глазах вспыхнуло недоброе упрямство. — И то, что он устроил там кровавое месиво — тоже лишь стечение обстоятельств?

Я тяжело, надсадно вздохнула, чувствуя, как на плечи свинцовым грузом давит накопленная за годы усталость.

— Это было целую вечность назад, — выдохнула я, чувствуя, как слова оседают горечью на языке. — Я не знаю, был ли то холодный расчет или чья-то фатальная ошибка. Но после наступила тишина. Долгий, вязкий покой, который в итоге нарушили мы сами. Так что давай сначала разберёмся с нашими собственными грехами, Идо. А уже потом — если повезёт — станем гадать о Змее.

— Сильно сомневаюсь, что, получив такой шанс, он будет кротко сидеть сложа руки и ждать, пока мы запечатаем портал у него перед носом, — возразил он, сокращая дистанцию между нами на один решительный шаг.

— Мы ни черта о нём не знаем! — отрезала я, возводя стену между нами и этой темой. — Будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас наш приоритет — те, кто уже здесь, в этом мире.

Идо замолчал. Его взгляд, долгий, тяжёлый и проницательный, точно сканер, медленно прошелся по моему лицу. Он словно взвешивал каждое моё слово, скрупулезно просчитывая риски и те последствия, которые я так отчаянно и малодушно пыталась игнорировать.

— Мы попробуем выудить сведения о нём у тех, на кого ведём охоту, — наконец нарушил он затянувшееся безмолвие. Он отступил, но лишь наполовину, предлагая разумный компромисс. — Соберем крупицы информации у демонов, но не станем погружаться в это глубже необходимого.

Я коротко кивнула, принимая эти условия. Это был максимум, на который я могла рассчитывать в нашем шатком союзе.

Не буду лукавить: мне было чертовски, до зуда любопытно. Этот таинственный Змей впился в мои мысли, как заноза под ноготь. Но интуиция — то самое шестое чувство, что не раз вырывало меня из когтей смерти — настойчиво вопила: «Не лезь». Узнать ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, не перечёркивают ли его планы наши собственные. Если нет — прекрасно. Мне совершенно не улыбалось усложнять и без того паршивую жизнь встречей с этим новоявленным «божеством».

Я в изнеможении рухнула на кровать, прикрыв глаза ладонью. Тело ныло, напоминая о себе тупой, тягучей болью после всех безумных событий дня, а голова гудела так, будто я не смыкала глаз несколько суток подряд.

— У нас остался последний демон, — проговорила я, когда шаги Идо стихли, и матрас на соседней кровати прогнулся под его весом. — Он далеко. Я едва улавливаю его след — он зыбкий, ускользающий. Направление ясное, но детали размыты. Нам нужно подобраться ближе, тогда я смогу выстроить точный путь.

Я взяла телефон и открыла карты, долго ведя пальцем по мерцающему экрану, вычерчивая возможные маршруты сквозь паутину дорог. Отыскав ключевую точку, где поиски обрели бы смысл, я переслала координаты Идо коротким сообщением.

— Стоит проверить билеты на самолёт. Или, в крайнем случае, поискать поезд.

— Давай для начала просто поедим, — предложил он. Его голос в тишине номера прозвучал удивительно буднично и тепло после всего пережитого нами хаоса. — А после доедем до аэропорта и узнаем расписание ближайших рейсов.

***

Реальность, как это часто бывает, оказалась на редкость несговорчивой. Самолеты в нужный нам город отправлялись всего раз в неделю, и по каноничному закону подлости последний лайнер скрылся в облаках сегодня утром. Выбор сузился до железной дороги.

Полтора дня в пути. Конечно, это не пара часов в небесном лазурите, но и не изматывающая неделя в тесном салоне автомобиля. В любом случае, мерный стук колёс был куда лучше бессмысленного ожидания. Мы не стали искушать судьбу и взяли билеты на вечерний состав. Если графики не врут, послезавтра на рассвете мы окажемся в пункте назначения.

А дальше — финальный рывок. Последняя охота. И всё. Конец долгого, извилистого пути.

Нам придётся навсегда распрощаться с этим миром.

Эта мысль отозвалась резким, тягучим холодом где-то под рёбрами. Уходить не хотелось. Совсем. Этот мир — шумный, порой до абсурда безумный и изначально абсолютно чужой — успел стать для меня… по-настоящему живым. И вырывать его из своего сердца оказалось куда мучительнее, чем я смела предположить в самом начале.

Поезд должен был тронуться в 18:30. За двадцать минут до отправления мы уже стояли на перроне. Всё шло по расписанию: без суеты и лишней нервотрёпки, будто мы не на смертельную схватку отправлялись, а возвращались в родные края после короткого отпуска.

Когда мы припарковались, я почти сразу выскользнула из машины, подставив лицо вечернему ветру, а Идо замешкался. Он замер у водительской двери, надолго погрузившись в неподвижное созерцание пустоты перед собой. Его черты казались необычайно сосредоточенными, даже тяжёлыми, словно он принимал какое-то фатальное решение. Наконец он глубоко, через силу выдохнул и, стряхнув наваждение, направился вслед за мной к платформам.

Всю дорогу до вагона он хранил молчание. Но это не было его привычным, ленивым затишьем или спокойной созерцательностью. Это молчание ощущалось вязким, беспросветным, пропитанным скрытой тревогой и какой-то щемящей, почти осязаемой грустью. Я несколько раз украдкой ловила его профиль и в конце концов не выдержала:

— Что-то не так?

Он ответил не сразу. Мы прошли ещё несколько метров под неумолимый аккомпанемент вокзального многоголосья: объявлений диспетчера, суеты отъезжающих и далёкого, скрежещущего звука металла о металл.

— Не совсем, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Просто… теперь, когда мы вплотную приблизились к финалу, я начал по-настоящему об этом задумываться.

Он поднял взор к низкому небу, словно надеясь отыскать в этой свинцовой вате хоть какой-то ответ, а затем перевёл взгляд на собственные ладони. Идо медленно, с каким-то странным усилием сжимал и разжимал пальцы, будто заново проверяя их на послушность.

— Мы ведь просто захватили эти тела, — продолжил он тише, и в его интонациях отчётливо прорезалась едкая горечь. — До того, как мы… как наши сущности… — он замялся, подбирая слова, и криво, почти болезненно усмехнулся. — Чёрт, я даже не знаю, как правильно окрестить это безумие.

Он посмотрел на меня с нескрываемой надеждой, словно я обладала тайным знанием и могла помочь ему сформулировать то, что не давало покоя.

— В общем, до того момента, как мы заняли эти оболочки… у них ведь была своя, настоящая жизнь. Свои привычки, мелкие радости, сокровенные привязанности и потаённые страхи. Что останется от них, от этих людей, когда мы решим вернуться домой? Что мы им вернём?

Он на мгновение умолк, подавленный тяжестью собственных мыслей, а затем добавил почти шёпотом, едва шевеля губами:

— Ты хоть раз чувствовала присутствие кого-то ещё? Что та, другая… исконная хозяйка твоего тела… пытается пробиться сквозь тебя наружу?

Я медленно, со всей серьезностью покачала головой.

— Вот и у меня точно так же, — выдохнул он, и в этом выдохе слышалось отчаяние. — Словно того, прежнего «меня» никогда и не существовало в природе. У меня нет ни крупицы его воспоминаний, ни отголоска его чувств — лишь абсолютная, звенящая пустота. И это пугает до дрожи. — Его взгляд стал пронзительным, цепким, он вглядывался в меня, ища подтверждения своим опасениям. — А что, если он больше никогда не вернётся? Что, если, занимая это место, мы стёрли их личности навсегда, без права на восстановление?

Я остановилась прямо посреди перрона и коснулась его плеча, стараясь вложить в это мимолетное прикосновение всю возможную уверенность.

— Всё будет в порядке, — произнесла я максимально спокойным и ровным тоном, каким обычно успокаивают раненых. — Просто наши души оказались несоизмеримо сильнее. Они доминируют, подавляя всё остальное, поэтому прежние «я» не могут пробиться сквозь наш натиск. Они не исчезли бесследно, Идо, они просто погружены в глубокий сон где-то на самом дне подсознания. В этом нет ничего противоестественного или фатального.

По его лицу было ясно: моё «утешение» не возымело должного эффекта. Тревога в глубине его серых глаз никуда не делась, лишь спряталась чуть глубже.

— Ладно, — я вздохнула, понимая, что дежурными фразами здесь не отделаться. — Давай попробую объяснить более доходчиво.

Я на мгновение замолкла, выуживая из глубин памяти обрывки маминых рассказов — те давние беседы, которые в детстве казались мне невыносимо скучными и путаными.

— У моей матери были глубокие познания в механике мироздания, — начала я, стараясь придать голосу уверенности. — Она ведала об особенностях нашего мира и тех реальностей, что лежат за гранью. Однажды она объяснила мне принцип… Слушай внимательно: миров бесчисленное множество. И в каждом из них может существовать либо множество твоих копий, либо ни одной. Если ты во всех вселенных единственен, то при переходе твоя сущность уходит вместе с плотью — ты просто бесследно исчезаешь из прежнего мира.

Я сделала короткую паузу, проверяя, ловит ли он нить моих рассуждений. Идо слушал затаив дыхание.

— Но если в ином мире уже существует твой двойник, то при переходе душа покидает родную оболочку и вселяется в готовую форму. В тело этой реальности. И если твоя воля и дух по каким-то причинам оказываются сильнее, они просто подавляют, заглушают ту искру жизни, что теплилась здесь прежде.

Я позволила себе слабую, почти мимолетную улыбку — в моей голове это объяснение выглядело стройным и логичным.

— Знаешь, — он усмехнулся, и в его тоне промелькнуло знакомое лукавство, — до этой лекции по метафизике мне спалось куда спокойнее.

Затем его взгляд стал хитрым, в нём зажглись озорные искорки, свойственные прежнему Идо.

— Но теперь меня терзает иная загадка. Если наша душа покинула родную плоть… то где сейчас пребывают наши настоящие тела? Мы что, валяемся там без сознания на радость прохожим? — уголки его губ дрогнули в ироничной усмешке.

— Ну-у… — я на мгновение замялась, вынужденно признавая своё поражение в этом теоретическом споре. — Этого я, честно говоря, не ведаю. Возможно, и так. А может, они замерли где-то в безвременье, в самой пустоте портала. И когда мы шагнём обратно, они просто… притянутся к нам, как магнит к стали.

Я добавила чуть тише, почти про себя, словно заклиная судьбу:

— По крайней мере, я очень на это надеюсь.

— Запутанно всё это, — хмыкнул Идо, качнув головой, будто стряхивая морок. — Но теперь в этом безумии хотя бы прослеживается логика. Пожалуй, приму твою версию за истину и перестану изводить себя догадками. Остается лишь уповать на то, что когда истинный хозяин этого тела очнётся, он хотя бы обнаружит свою машину на стоянке в целости. Если они будут помнить о нас — это даже неплохо.

— Сомневаюсь, — возразила я, ощущая, как по спине пробежал лёгкий холодок от собственных слов. — Представь: обычный человек, далёкий от магии и тайн иных измерений, внезапно осознаёт, что его телом завладела иная версия его самого. Боюсь, такой «подарок» памяти просто лишит его рассудка.

Я неопределенно пожала плечами, глядя на проплывающие мимо пустые пути.

— Хотя… вряд ли они придут в восторг, очнувшись за тысячи километров от порога собственного дома. Так что, возможно, сохранить крупицы воспоминаний — не самый худший сценарий. А может, — я невольно понизила голос до доверительного шёпота, — они и сейчас всё видят? Наблюдают за нами из своей ментальной клетки, запертые в абсолютном, пугающем безмолвии?

— Да уж… — Идо издал тихий, почти сочувственный смешок, в котором сквозила горькая ирония. — Взяли и перевернули жизни несчастных с ног на голову, даже не спросив разрешения.

В этот миг пространство вокзала прорезал оглушительный, торжествующий гудок — многотонная махина поезда неумолимо приближалась к перрону. Сталь надсадно заскрипела, воздух наполнился нарастающим, вибрирующим гулом, и вскоре тяжелый состав, окутанный запахами раскаленного железа и дорожной пыли, медленно вполз на платформу.

Мы оказались в вагоне одними из первых. Внутри царило непривычное, почти стерильное безлюдье. Идо, не раздумывая, выкупил купе целиком, чтобы гарантировать нам право на долгожданную тишину и возможность наконец-то выдохнуть, скрывшись от посторонних глаз.

Едва переступив порог нашего временного убежища, я забросила сумки на верхнюю полку, наспех расстелила постель и с блаженным вздохом растянулась на матрасе, чувствуя, как уходит напряжение из гудящих ног. Идо занял место напротив, на такой же верхней полке.

Какое-то время в купе властвовало мирное уединение: он с головой ушёл в книгу, а я лениво и бессмысленно перелистывала ленту в телефоне, пока связь окончательно не оборвалась в густых приграничных лесах. Когда экран погас, я спустилась вниз. Под мерное покачивание вагона я быстро нарезала фрукты, хлеб и колбасу, сооружая наш скромный, но уютный дорожный стол. Идо одобрительно хмыкнул, спрыгнул на пол и отправился к проводнику за чаем.

Вскоре мы уже сидели друг напротив друга у узкого столика, прижимая ладони к горячим стаканам в звенящих подстаканниках. Мы ужинали под гипнотический, убаюкивающий стук колёс, который постепенно вытеснял из сознания тревожные тени прошедшего дня.

***

Вечер медленно оседал на верхушки деревьев, словно кто-то осторожно укрывал лес тяжёлым бархатным покрывалом. Вагон погрузился в тягучий полумрак: лампы ещё не зажгли, и скудный свет просачивался внутрь лишь сквозь пыльные стёкла, растекаясь по стенам тусклыми, призрачными бликами. Поезд на полной скорости нёсся сквозь чащу. Густая зелень за окном плавилась в палитре сумерек — от теплого изумруда до глубокого, почти чернильного индиго. В просветах между стволами изредка вспыхивали узкие ленты речушек, ловившие последние, умирающие отблески заката. Всё вокруг дышало убаюкивающим, гипнотическим ритмом бесконечной дороги.

В этой размеренной тишине, нарушаемой лишь мерным перестуком колес, мы пили горячий чай. Я и Идо.

Сама мысль об этом казалась верхом абсурда, злой шуткой судьбы. Скажи мне кто-нибудь пару лет назад, что я буду вот так — спокойно, почти по-домашнему — ехать в купе и делить ужин с Идо Бутэрном, я бы сочла собеседника безумцем. Или прикончила бы на месте за оскорбление.

Я украдкой взглянула на него. Он сидел, непринужденно прислонившись плечом к стене, и отрешенно наблюдал за тем, как ускользает за горизонт пейзаж. Собранный, тихий, сосредоточенный. В этом мягком свете он совсем не походил на того самоуверенного, ослеплённого догмами праведника, который когда-то был моим заклятым врагом.

Неужели это правда он? Тот самый человек, с которым мы раз за разом сходились в смертельном танце на поле боя? Тот, кому пророчили стать карающей десницей и выжечь «зло» в моём лице до самого основания? Теперь же этот парень дважды вырвал меня из лап смерти, оба раза поставив на кон собственную жизнь. И ради чего?

Неужели за годы нашей войны он настолько сросся с этим противостоянием, что просто не желал терять «идеального врага»? Или за всеми его поступками и впрямь стоит искреннее, почти самоубийственное желание заглянуть мне в душу?

Но зачем ему я? Моя дружба — это не дар, а приговор. Худший способ навлечь на себя гнев тех, кто ещё вчера его боготворил. Идо далеко не глуп, он должен осознавать тяжесть последствий каждого своего шага, каждого брошенного в мою сторону взгляда.

Меньше всего на свете я хотела, чтобы он стал для них таким же изгоем, как я. Не хотела даже представлять, как его имя станут произносить с брезгливым шёпотом, клеймя «предателем» лишь за то, что он посмел увидеть человека в той, кого мир привык считать чудовищем.

Я снова отвернулась к окну, стараясь вытеснить эти навязчивые страхи. Не хотелось забивать голову всем «этим» — липким, пугающим и непонятным. Хотя под коротким словом «это», если быть до конца честной с самой собой, скрывался один-единственный человек.

Идо.

Его и так стало слишком много в моей жизни. Слишком близко, слишком ощутимо… слишком опасно. Эта странная, внезапно возникшая связь и пугающая интимность момента не предвещали ничего хорошего. Я буквально силой воли заставляла себя не привязываться к нему. Не сейчас, когда окончательное решение уже было принято и выжжено в сознании калёным железом.

Я вернусь в родной мир. Соберу всех демонов, верну их домой — и уйду вместе с ними. Так будет правильно. Это единственный финал, способный восстановить пошатнувшееся равновесие. И когда наступит миг шага в портал, я не хочу тащить за собой неподъёмный груз из наивных сожалений и осколков разбитого сердца.

— Ты ведь всегда хотела быть героем, верно? — его голос внезапно разрезал тишину, словно клинок — тонкую ткань.

В мутном отражении оконного стекла я увидела, что он наблюдает за мной. Медленно обернувшись, я встретила его внимательный, пронизывающий взгляд, в которых сейчас застыла странная печаль.

— Да… — ответ сорвался с губ непривычно робко, будто я сама впервые осмелилась облечь эту истину в слова.

— Почему? — тут же последовал новый вопрос, тихий, но настойчивый, не дающий возможности ускользнуть.

Я замолчала, делая глоток уже остывшего чая. Позволила терпкому теплу на мгновение унять дрожь в мыслях. Мерный, гипнотический стук колес располагал к той опасной искренности, на которую решаются лишь в сумерках.

— Потому что… у меня есть сила. И это глупое, неискоренимое желание защищать, — я на секунду замялась, сомневаясь, стоит ли обнажать перед ним душу. Но слова уже лились сами собой. — Мама всегда повторяла: если в твоих силах помочь — помоги. Она учила меня не сдаваться и оставаться честной прежде всего с собой. — В горле неприятно сжалось, мешая дышать. — Она верила в меня. Верила, что я смогу стать той, кого будут любить и уважать, невзирая на моё происхождение…

Я попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули в болезненной, изломанной гримасе. Память о матери отозвалась резким уколом где-то под рёбрами.

— А ты? — я перевела на него взгляд, стараясь скрыть минутную слабость. — Почему ты решил стать героем?

Он ответил не сразу. Сначала долго всматривался в окно, где лес окончательно утонул в чернильной мгле, превратившись в безмолвную монолитную стену.

— Я просто хотел стать сильнее, — наконец произнес он, и в его голосе прорезалась интонация старой, так и не зажившей раны. — Мечтал защитить тех, кто был мне дорог. В детстве я не смог этого сделать. Да и что я мог? Маленький, испуганный ребенок, замерший перед лицом хаоса…

Его тон стал ещё тише, почти превратившись в едва различимый шепот, полный застарелой горечи.

— Тогда я жил лишь одной мечтой: найти и уничтожить тех тварей, что сожгли моих родителей заживо.

Он резко повернул голову ко мне, будто только сейчас осознав, кому именно доверил эту страшную исповедь. В глубине его зрачков вспыхнуло запоздалое раскаяние — острое и колючее.

— Не принимай это на свой счет, — быстро добавил он, и в его голосе промелькнула тень вины. — Ты к тем существам не имеешь никакого отношения.

— И всё же… — я ответила почти беззвучно, глядя в тёмную пустоту за окном, — я — одна из них.

Обида не обожгла меня изнутри. Я не чувствовала ни гнева, ни желания защищаться — лишь свинцовую тяжесть. Я слишком хорошо понимала его ярость. Те демоны действительно превратили его реальность в пепелище, не оставив после себя ничего, кроме агонии и запаха гари. Им не было оправдания.

Но была одна деталь… крошечный изъян в его картине мира, который менял всё. Он ошибался. И эта роковая ошибка долгие годы служила фундаментом всей его жизни.

Наверное, мне стоило промолчать. Задушить эту горькую правду в себе, сохранив в целости его привычный мир. Но слова сорвались с губ прежде, чем разум успел возвести баррикады.

— Ты действительно уверен, что это были демоны?

Идо замер. Он посмотрел на меня с нескрываемым изумлением, словно я только что заговорила на мёртвом, давно забытом языке.

— Они спалили наш дом до основания, — отчеканил он, и я заметила, как его пальцы судорожно, до белизны в суставах, сжали край стола. — Не дали родителям ни единого шанса на спасение. Я выжил лишь потому, что Элиот вытащил меня из того ада. Кто ещё, по-твоему, способен на подобное зверство?

Я горько, почти сочувственно усмехнулась. Сгорел сарай — гори и хата… Раз уж мы начали рушить декорации этой затянувшейся пьесы, пойдем до конца.

— Тот, кто свято верил, что ради спасения мира допустима любая жертва, — тихо произнесла я.

— О чём ты говоришь? — его голос стал подозрительно глухим, лишённым красок, словно из него разом выкачали весь воздух.

По его взгляду я видела: осознание уже начало просачиваться сквозь трещины в его защите. Он либо догадывался об этом раньше, либо на подсознательном уровне всегда хранил это знание, упрямо отказываясь в него верить.

— Ты спрашивал, заглядывала ли я в твои мысли, — начала я, и каждое слово падало в тишину купе тяжёлым камнем. — Один раз это действительно случилось. В день нашей первой встречи. Мне жизненно необходимо было понять, кто ты и как мне действовать. Тогда я мельком увидела обрывки твоих воспоминаний, но один фрагмент был намеренно и очень искусно запечатан. Я не стала взламывать ту печать.

Я сделала паузу. В наступившем молчании отчётливо слышался лишь надсадный, монотонный стук колес, уносящий нас в непроглядную темноту ночи.

— Но позже мне открылась память другого человека. И тогда пазл, который я так долго не могла собрать, наконец сложился. Теперь я знаю, Идо… Я знаю, что на самом деле скрыто за той стеной в твоём сознании.

— Элиот?.. — его голос сорвался на бесцветный шёпот, лишённый всякой надежды. — Это он… он запечатал те воспоминания?

Я молча кивнула, не в силах отвести взгляда от его лица. На нём, словно в замедленной съёмке, отражалась целая гамма чувств: от яростного отрицания до леденящего, парализующего ужаса.

— Ты можешь показать мне? — спросил Идо. В его тоне больше не осталось места сомнениям — лишь оголённая, острая, как бритва, необходимость.

Я могла. Разумеется, это было в моих силах. Но я слишком ясно представляла, какая бездна разверзнется, стоит лишь коснуться той магической печати. Эта правда не просто ранит — она хладнокровно уничтожит его, выбив последнюю опору, на которой он строил свою личность все эти годы.

— Тебе не понравится эта истина, Идо, — я сделала последнюю, почти отчаянную попытку уберечь его от краха.

— Мы уже начали этот разговор, — твёрдо, с внезапно прорезавшейся сталью в голосе отрезал он. — И твой намёк был слишком прозрачен, чтобы я мог просто отмахнуться от него. Если всё так, как ты говоришь… я должен увидеть это своими глазами. Прямо сейчас. Покажи.

Я медленно кивнула, принимая его безмолвный вызов. Наши взгляды встретились, скрестились, и я позволила своей силе мягко, но неумолимо коснуться его разума. Я шагнула в самую гущу его памяти — туда, где за монолитной стеной, покрытой инеем запретных чар, десятилетиями томились заглушённые крики, едкий запах гари и чудовищная, выверенная ложь.

Я коснулась печати, наложенной рукой Элиота. От неё веяло холодной, расчётливой мощью наставника, который не просто оберегал ученика, а перекраивал его душу под свои нужды. Одним коротким, резким усилием воли я сокрушила эту преграду. Магическая стена рассыпалась в прах, обнажая зияющую рану прошлого и заставляя Идо вновь очутиться в эпицентре того страшного дня. Пришло время правде, какой бы безжалостной и колючей она ни была, наконец-то выйти на свет из своей многолетней темницы.

Вслед за Идо я скользнула в зыбкое, раскалённое марево его воспоминаний. Если быть до конца честной, это было одно из тех видений, которые не стираются из памяти, даже если их выжечь. Я уже созерцала однажды, как с треском рушится жизнь маленького мальчика, и предпочла бы больше никогда — ни в одной из реальностей — не возвращаться в этот ад.

Воздух в купе словно исчез, вытесненный призрачным жаром далёкого пожара. Идо вздрогнул, его зрачки расширились, отражая не свет лампы, а всполохи огня, который сейчас заново пожирал его детство.

***

Улица была залита светом — слепящим, невыносимо ярким, почти полуденным. Но стоило вскинуть голову к зениту, как становилось ясно: солнце здесь ни при чём. Полная, безучастная луна висела в небе холодным свидетелем, а истинный источник сияния неистовствовал внизу — в самом сердце огненного шторма.

Пожары полыхали повсюду, пожирая округу с ненасытной, первобытной жадностью. Пламя пировало без разбора: в его пасти исчезали дома, вековые деревья, торговые лавки и люди. Огонь шипел и ревел, словно сорвавшееся с цепи чудовище. Воздух сделался густым, вязким от гари; он царапал гортань и выедал глаза, оседая на языке тяжёлым, горьким привкусом пепла. Жар накатывал плотными волнами, от которых кожа зудела и готова была пойти пузырями.

Пространство разрывали крики — симфония чистого, животного ужаса и запредельного отчаяния. Кто-то звал близких, кто-то молил о пощаде, а кто-то просто исходил криком, потому что тишина в этом аду была невыносима. Люди метались, точно муравьи в растерзанном муравейнике: сталкивались, падали и снова карабкались вверх, цепляясь за призрачный шанс на спасение. Где-то вдалеке рокотал нечеловеческий рык — низкий, гортанный звук, от которого кровь стыла в жилах, а ему вторили надрывные, безнадежные рыдания.

И на фоне этого рукотворного апокалипсиса разворачивалась иная сцена — пугающая своей звенящей тишиной и ледяным хладнокровием.

Женщина. Красивая, черноволосая, с лицом, искажённым мукой, не вмещавшейся ни в какие человеческие рамки. Она стояла, вытянув руки вперёд, и отчаянно била ими по воздуху, словно пытаясь проломить невидимую упругую преграду. Магический барьер — прозрачный, как горный хрусталь, но абсолютно непреодолимый.

Перед ней замер мальчик. Хрупкий ребенок лет шести — слишком маленький, чтобы оказаться в эпицентре такого кошмара.

Голос матери дрожал и срывался, превращаясь в сиплый хрип. В нём не осталось и тени страха за собственную жизнь — лишь всепоглощающий, исступлённый ужас за сына.

— Молю тебя… — слова тонули в гуле пожара, — опусти барьер, пожалуйста… Пощади его!

Мальчик медленно обернулся. Его взгляд был растерянным, подёрнутым дымкой непонимания, но странно спокойным. Он смотрел туда, куда был обращен умоляющий взор его матери — туда, где за невидимой чертой стоял их единственный, последний шанс на спасение.

Чуть поодаль, в кольце беснующегося пламени, замер высокий мужчина. Его светлая рубаха, расшитая золотыми узорами, сияла безупречной чистотой — ни пятнышка копоти, ни брызг крови, ни единого следа того ада, что бушевал вокруг. Казалось, сама трагедия раболепно обходила его стороной, признавая в нём не случайного свидетеля, а истинного хозяина и хладнокровного дирижера этого кошмара.

Взгляд его был ледяным, отстранённым, словно обращённым в вечность. В нём не читалось ни ярости, ни сомнений, ни тем более сострадания — лишь сухой, математический расчёт. Слова, сорвавшиеся с его губ, прозвучали пугающе ровно, без тени раскаяния, будто всё происходящее было лишь пунктом в давно утверждённом стратегическом плане.

— Спасения без жертв не бывает, Амели. Ты сама это прекрасно понимаешь, — произнёс он, и этот голос, лишённый эмоций, перекрыл даже рёв пожара.

Слова упали тяжёлыми могильными плитами, вынося окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Женщина захлебнулась рыданиями и рухнула на колени, словно из её тела в один миг выдернули опору. Силы оставили её; она больше не колотила в невидимую стену, осознав её абсолютную монолитность.

— Хотя бы Идо… — выдохнула она, и в этом звуке, надтреснутом и слабом, было больше предсмертной мольбы, чем жизни. — Спаси хотя бы его, Элиот! Ему ведь всего шесть… Заклинаю тебя всем святым, забери его! Уведи отсюда…

Её голос тонул в алчном гуле огня, в предсмертном стоне рушащихся балок и в агонии гибнущего города. Мужчина даже не вздрогнул. Его лицо оставалось маской идеального, бездушного спокойствия, не тронутого человеческим горем.

— Нет, — отрезал он. Одно слово, короткое и острое, как удар милосердия.

Элиот сделал шаг назад, в тень, физически разрывая связь и отсекая саму возможность дальнейшего спора.

Маленький Идо посмотрел на мать. В тот миг ему не было страшно так, как обычно боятся дети перед раскатами грозы. В его неокрепшей душе разверзлась иная бездна — чёрная, ледяная пустота от осознания того, что мир его матери, его единственный оплот безопасности, только что превратился в прах.

— Мама?.. — едва слышно позвал он. Мальчик подошел ближе и робко, почти невесомо коснулся её руки, надеясь, что этот жест вернёт их в реальность, где дома ещё целы, а люди — живы.

Мать мгновенно притянула его к себе, сминая в объятиях с такой исступленной силой, будто пыталась срастить их тела воедино, укрыть его собой от наступающего небытия. Её пальцы мелко дрожали, судорожно путаясь в его волосах, ловя последние мгновения осязаемой близости.

— Идо… мальчик мой… — шептала она, захлёбываясь слезами и гарью. — Прости меня… прости нас с папой. Ты ведь знаешь, как сильно мы тебя любим? Слышишь? Мы всегда будем с тобой. Всегда станем оберегать… мы здесь… в самом твоём сердце…

Она прижала палец к его груди, прямо над неистово бьющимся детским сердцем, и заговорила лихорадочно, выплетая слова на древнем, давно позабытом языке. Гортанные звуки разрезали раскалённый воздух, сплетаясь в сложнейший узор защитного заклинания. Магия, пробужденная материнской жертвой, отозвалась мгновенно: в следующее мгновение тело женщины обмякло, и она без чувств рухнула на обожжённую землю, отдав последние искры жизни этому щиту.

И именно в этот момент Элиот, не меняясь в лице, сухо щелкнул пальцами.

Дом за спиной женщины взорвался ядовито-синим всполохом. Это не было обычное пламя — это была безжалостная магическая деструкция, первородный хаос, облечённый в форму огня. Синее сияние взметнулось к самому небу, в один жадный глоток пожирая стены, семейную память и жизни тех, кто оставался внутри. Оно не знало пощады, не оставляло пепла — лишь пустоту. Родители Идо исчезли в этом призрачном блеске за считанные секунды.

Смертоносный огонь обтекал мальчика, бессильно натыкаясь на невидимую сферу материнской защиты. Разъярённые языки пламени лизали воздух в сантиметре от него, не смея коснуться ни пряди волос, ни клочка одежды. А затем чудовищная взрывная волна подбросила ребёнка, швырнув его вперёд, словно тряпичную куклу, — прямо к ногам мага.

К ногам Элиота. К стопам того, кто только что хладнокровно стёр его мир с лица земли.

Город догорал, превращаясь в тихую братскую могилу, укрытую саваном из искр. Мальчик выжил. Но вместе с ним уцелела и память, которая должна была стать его вечным проклятием, если бы не лживое милосердие его «спасителя».

***

Как только правда, десятилетиями гнившая под наслоениями чужих заклятий и фальшивых образов, наконец вырвалась на свободу, я порывисто вынырнула из его сознания. Ощущение было таким, словно я только что выбралась из ледяной полыньи, жадно хватая ртом воздух. Идо последовал за мной через мгновение, но его застывший взгляд остался там — среди ревущего синего пламени, захлебывающихся криков и едкого пепла.

Я осторожно подняла на него глаза. Он сидел, низко опустив голову; тёмные пряди падали на лоб, надёжным занавесом скрывая лицо от остального мира. Его плечи мелко, едва уловимо подрагивали, выдавая внутреннюю агонию. Я видела, как до белизны в суставах напряглись костяшки его пальцев, вцепившихся в край стола, и чувствовала, как внутри него сгущается ядовитая тишина — предвестник сокрушительного шторма, способного стереть в порошок всё живое.

Мне отчаянно, до физической боли в груди, хотелось что-то предпринять. Разорвать эту невыносимую, звенящую немоту. Произнести хотя бы слово. Просто коснуться его. Я рефлекторно потянулась к его рукам, но замерла на полпути. Мои пальцы так и зависли в холодном воздухе купе, не решившись нарушить невидимые границы его личного ада.

Нет. Сейчас любое прикосновение обожжёт сильнее, чем магический огонь Элиота. Любое слово окажется ловушкой или фальшью. Я понимала: в такие минуты тишина — единственное доступное милосердие, даже если меня саму разрывало на части от ядовитого сострадания. Да и чем могли помочь мои утешения? После того как фундамент его жизни рассыпался в прах, любые слова сочувствия показались бы ему никчемным мусором.

Идо медленно, словно преодолевая сопротивление самой материи, поднял голову. В его серых глазах, ставших теперь цвета предгрозового свинцового неба, застыли слезы — тяжёлые, почти осязаемые. Но ни одна из них не сорвалась вниз. Он удерживал их с тем самым неистовым, болезненным упрямством, которое всегда было его величайшим даром и его же самым страшным проклятием.

— Мне… — мой голос предательски надломился, став сухим и безжизненным, как старая листва. — Мне так жаль, Идо…

Эти слова прозвучали жалко, почти бессмысленно в гулкой пустоте вагона. Я не знала, как подобрать ключ к человеку, чей мир только что рассыпался в прах у меня на глазах. Вина — острая, холодная, не знающая жалости — сжала грудь стальным обручем. Ведь это я вскрыла нарыв, который зрел годами. Я, пусть и по его собственной воле, сокрушила его веру в наставника, в самого себя и в святость собственного прошлого. Что, если бы я промолчала? Если бы позволила ему и дальше пребывать в благословенном, тихом неведении?

— Столько лет… — выговорил он, и этот шёпот был едва различим за стуком колес. Голос дрожал от нечеловеческой, сдерживаемой боли, словно каждое слово полосовало его изнутри. — Все эти годы… глядя мне прямо в глаза, он клялся, что это были демоны.

Наступила короткая, мучительная пауза, в которой, казалось, остановилось само время.

— А это был он.

В тот же миг воздух в купе натянулся, зазвенев, как перетянутая струна. Я почувствовала это кожей — резкий, электрический щелчок. В нос ударил резкий запах озона, предвещающий грозу, а по телу Идо поползли тонкие, яростные всполохи голубых искр. Они змеились по его рукам, перекатывались через плечи, пульсируя в такт его гневу. Магия выходила из берегов, превращаясь в неуправляемую стихию, готовую сдетонировать в любой момент.

Нужно было действовать мгновенно. Я думала о людях в соседних купе, о хрупкости этого поезда, о нас самих.

Одним коротким пассом я сомкнула пространство вокруг нас в плотный, непроницаемый кокон мрака. Тягучая тьма поглотила звуки и свет, не давая ни единой искре просочиться наружу. Но я не успела полностью обезопасить себя.

Мои ладони, всё ещё зависшие в опасной близости от него, пронзил мощный, ослепляющий разряд. Боль была резкой, вышибающей дух из легких. Я стиснула зубы до скрежета, до солёного привкуса крови, заставляя себя не вскрикнуть и не отдёрнуть руки. Идо ничего не заметил. Он был слишком далеко — в самом эпицентре своего персонального ада.

Он резко, почти механически вскочил с места и рванул прочь. Дверь купе захлопнулась за ним с оглушительным, яростным грохотом, который, казалось, отозвался в самих стенах вагона.

Я не бросилась следом. Сейчас он нуждался в одиночестве, в той ледяной тишине, где его ярость не испепелит ни меня, ни случайных свидетелей. Ему требовалось время, чтобы собрать воедино осколки жизни, разметенные беспощадной правдой. Моё присутствие стало бы не опорой, а лишь ещё одним неподъёмным напоминанием о его крахе.

Как только за ним закрылась дверь, мои защитные чары мгновенно осыпались пеплом, оставляя меня одну в полумраке купе.

Я наконец опустила взгляд на свои руки. Они заметно дрожали, пальцы слушались плохо, принося ощущение чужеродности. Под кожей предплечий, извиваясь, расползались уродливые синие линии — тонкие, пульсирующие нити, похожие на ядовитые змеиные письмена.

Ничего нового. Привычная плата за близость к его стихии. Так было всегда, стоило мне столкнуться с его молниями в открытом бою. Скоро пульсация утихнет, а ожоги затянутся. Сейчас это не имело значения. Главное — чтобы он не потерял себя в этом шторме. И чтобы те, кто мирно спал в соседних вагонах, никогда не узнали, какой разрушительной силы зверь мечется сейчас за тонкой дверью купе.

Я слишком хорошо помнила тот день. День, когда я оборвала жизнь Элиота, а Идо, очнувшись от наложенного мной сна, нашёл бездыханное тело своего наставника. Его ярость тогда достигла таких масштабов, что ближайший вековой лес выгорел до самого основания, превратившись в кладбище обугленных скелетов. Земля в том месте долгие годы оставалась мёртвой, бесплодной и чёрной — лишь недавно на пепелище робко пробилась первая, болезненная трава.

Я просидела в одиночестве ещё какое-то время, медленно и сосредоточенно разминая онемевшие пальцы, заставляя магию теней поглотить остатки боли. Его всё не было. Минуты растягивались в вечность. Да, ему требовалось время, чтобы осознать масштаб предательства… но это молчание затянулось сверх меры. Оно стало тревожным.

Я знала, где его искать. Сердце подсказывало безошибочно.

В тамбуре. Там, где грохот стыков колес заглушает крики, а ледяной ветер из щелей способен остудить даже самое раскалённое отчаяние.

***

Когда я вошла, он замер у окна. Идо неотрывно всматривался в глухую ночную тьму, словно пытался вытравить из неё ответы, которые мир задолжал ему за все эти годы лжи. Моё появление он осознал не сразу — лишь когда я, преодолев минутное колебание, осторожно коснулась его плеча. Сначала он не шелохнулся, застыв каменным изваянием, и лишь спустя долгую, тягучую паузу медленно обернулся. Его взгляд был затуманенным и пустым; он смотрел сквозь меня, всё ещё запертый в тесной клетке собственных, только что оживших воспоминаний.

— Пошли обратно, — тихо позвала я, отчаянно стараясь скрыть дрожь в голосе и пальцах.

Он несколько секунд изучал моё лицо с пугающей тщательностью, будто искал в моих чертах подтверждение реальности. А затем его губ неожиданно коснулась мягкая, надломленная улыбка — горькая и беззащитная одновременно. Идо шагнул вплотную и порывисто обнял меня — крепко, до хруста, ища в моём теле единственную опору в рушащемся мироздании. Его голова тяжело, с немым доверием опустилась мне на плечо.

— Спасибо, что ты рядом… — прошептал он в самый воротник моей кофты. Я почувствовала, как он судорожно сжал объятия, словно боялся, что я растворюсь в холодном тамбурном дыму, оставив его в одиночестве.

Я застыла, не сразу найдя в себе силы на ответный жест. Слов не было, да и к чему они в этой грохочущей железной коробке? Ему просто жизненно необходимо было ощутить тепло живого существа, знать, что он не один в этом внезапно опустевшем, выжженном мире. Даже если этим «живым существом» была я — его вечная тень. Я просто обняла его в ответ.

Минут через десять мы вернулись в купе. В тишине опустились на свои места, но воздух в замкнутом пространстве стал ощутимо гуще, наэлектризованнее, чем прежде. Не успела я толком устроиться, как Идо взял мои ладони в свои — бережно, почти благоговейно, словно касался бесценной, хрупкой реликвии.

Я опешила. Инстинктивно дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он удержал — не грубой силой, а какой-то немой, лишающей воли мольбой в глазах.

— Опять вся боль достается тебе… — едва слышно произнес он, глядя на мои искалеченные предплечья.

Его пальцы медленно, почти невесомо проследили за извивающимися контурами синих магических ожогов. От этого прикосновения по телу прошла странная, незнакомая волна — это не было мукой. Это было нечто пугающе интимное, пробирающее до самого нутра, выворачивающее душу наизнанку.

— Прости меня, — почти выдохнул он.

А затем, прежде чем я успела осознать его намерение, он склонился и коснулся губами моих ладоней. Этот мимолетный, горячий поцелуй обжёг сильнее любой молнии. Я резко выдернула руки, пряча вспыхнувшее смущение за привычной маской ледяного безразличия, хотя сердце в груди уже пустилось вскачь, нарушая весь мой хваленый самоконтроль.

— Ничего страшного, — отрезала я, отчаянно пытаясь заглушить и предательское смущение, и пульсирующую боль в предплечьях. — Это пустяки, сущая мелочь. И вообще, это мне стоило бы просить…

Я не успела договорить.

— Не стоит, — перебил он, его голос звучал спокойно, но с той непреклонной твёрдостью, что не позволяла мне взвалить на себя груз чужого греха. — Ты уж точно не та, кому нужно извиняться. Наоборот… я благодарен тебе, Нит. Ты нашла в себе силы открыть мне глаза на истину, какой бы горькой она ни была.

Он на мгновение замолчал, глядя куда-то сквозь стены вагона.

— Возможно, в глубине души я и сам обо всём догадывался. Просто трусливо не желал в это верить.

— А кто вообще захочет верить в подобное? — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри свивается тяжёлый, холодный жгут.

Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, натянутой, и я видела, каких нечеловеческих, почти запредельных усилий она ему стоила. Но изменить что-либо было уже не в его власти. Он не мог вернуться в прошлое и швырнуть эту правду в лицо Элиоту. Не мог воскресить родителей из пепла. Не мог переписать сценарий своей жизни, где наставник оказался палачом. С этой чудовищной реальностью теперь оставалось только смириться — как с неправильно сросшимся переломом, который будет тянуть и ныть до конца его дней.

— Я рад, что в этот момент ты со мной, — спустя долгую паузу произнес он, и в его интонации промелькнуло нечто большее, чем простое признание союзника.

Вот опять.

Он снова загонял меня в это двусмысленное, опасное положение. «Это всё из-за шока», — упрямо твердила я себе. Ему просто нужен был якорь, любая точка опоры в рухнувшем мире, и я оказалась ближе всех. Это наваждение рассеется, как только он переболеет правдой. А я… я сейчас могла только подыграть, не позволяя ему окончательно сорваться в бездну. Я просто не имела права отвернуться.

Мы были слишком похожи. Почти зеркальны в своём горе.

У наших разрушенных семей был один и тот же убийца. И именно Элиот, сам того не желая, стал истинной причиной нашей встречи. Какая же мерзкая, ироничная история знакомства.

Я хранила молчание, не зная, существует ли вообще достойный ответ на его признание. Потому что я, в отличие от него, этой близости не радовалась. Там, где появляюсь я, всегда прорастают беды. И уж точно не было ничего хорошего в том, чтобы связывать свою судьбу с моей. Тем более — для него.

— Ты останешься со мной, когда всё это закончится?

Вопрос ударил наотмашь, выбив воздух из лёгких. Сердце на мгновение замерло, пропустило удар, а затем пустилось в бешеный, рваный пляс. Это не было похоже на обычное любопытство — скорее на отчаянную, почти невозможную мольбу, облечённую в слова.

— В качестве моего напарника, разумеется, — тут же добавил он с мимолётной, лукавой усмешкой, заметив мою растерянность. Идо слегка отстранился, великодушно оставляя мне пространство для манёвра и вдоха.

Я глубоко вдохнула, до боли сжимая волю в кулак и пытаясь вернуть себе ускользающий контроль.

— Ты и сам прекрасно знаешь ответ, — выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально сухо и безжизненно, как шелест старой бумаги. — Пока мы охотимся на демонов, люди согласны закрывать глаза на этот союз. Но как только последний разлом закроется, неизбежно поползут слухи. Герой, который якшается с порождением тьмы… Это напугает их, Идо. Они не примут этого. Никогда. Как ты можешь быть настолько слеп?

Я упрямо отвела взгляд к окну, не в силах больше выносить обезоруживающую прямоту его глаз.

— Давай закроем эту тему. Раз и навсегда. Я не намерена к ней возвращаться. Твоим напарником… и уж тем более другом я быть не собираюсь. Давай просто доведем дело до конца и разойдемся так, будто никогда не встречались в этом мире.

Идо замолчал. Несколько секунд он просто изучал меня, словно читал между строк, а затем, упершись ладонями в край стола, медленно наклонился к самому моему лицу. По коже мгновенно рассыпались колючие мурашки — то ли от его тяжёлого, пронизывающего взгляда, то ли от пугающей близости, которая давила на меня и… чёрт возьми, которая мне до дрожи нравилась.

— Это было жестоко, Нит. Знаешь об этом? — тихо произнес он.

— Ой, да брось! — я тоже вскочила, зеркально упираясь руками в столешницу, чтобы не дать слабину и не отступить. — Знаешь, что по-настоящему жестоко? Годами обещать мне смерть, а потом вдруг, в одночасье, набиваться в друзья.

— Напомни-ка, — он чуть склонил голову набок, и на его губах заиграла вкрадчивая, опасная усмешка, от которой по спине пробежал холодок. — Когда именно я в последний раз говорил, что искренне хочу тебя убить? Ну же, Нита. Напряги память. Когда?

Я захлебнулась от собственного возмущения и… осеклась. В голове воцарилась звенящая пустота. Я лихорадочно перебирала воспоминания, пытаясь выудить хоть одну отчётливую угрозу расправой, но память подло буксовала. Ведь было же!Точно было… лет шесть назад? Или пять?

— Ну как, освежила хронологию? — его улыбка стала ещё более хитрой, торжествующей, как у кота, загнавшего мышь в угол.

— Это ничего не меняет! — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как проигрываю этот раунд. — Я не стану твоим другом. Ни при каких обстоятельствах.

— Ну, не другом, так не другом, — он сократил расстояние между нами до минимума. Его пальцы коснулись моего подбородка, властно, но осторожно заставляя поднять голову. — Нашим отношениям можно будет подобрать иное определение. И, признаться, этот вариант импонирует мне куда больше.

Хитрая ухмылка мгновенно сменилась самодовольным, почти хищным оскалом. В этот миг мне отчаянно, до зуда в костяшках, захотелось врезать ему. Вряд ли бы это остудило его пыл, но мне определенно стало бы легче дышать.

— Серьезно? Полагаешь, твои дешёвые уловки на меня подействуют? — я не отстранилась. Напротив, я пошла в контратаку: накрыла его ладонь своей и, вызывающе глядя в самую глубь его зрачков, медленно прижалась щекой к его тёплой коже. — Ты ведь в курсе, Идо, что твой типаж совершенно не в моем вкусе? Мне всегда нравились утончённые голубоглазые блондины.

Наглая, беспардонная ложь. Блондинов я терпеть не могла…

— Боги, Нита, — он приглушенно фыркнул, не скрывая искренней иронии. — У тебя совершенно прискорбное отсутствие вкуса. Но ничего. Я готов это великодушно вытерпеть. Поверь, моё лицо тебе ещё не просто приглянется — ты начнешь искать его в каждой толпе, задыхаясь от ожидания.

— Мне и характер твой не по душе, — парировала я, вкладывая в голос всю оставшуюся твёрдость, чтобы не выдать предательскую дрожь.

— Не спорю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше подлинности, чем во всех его высокопарных геройских речах прошлого. — Характер у меня далеко не сахарный. Но тебе просто нужно время, чтобы узнать меня настоящего, без доспехов и масок. Признай… ты ведь уже привыкла ко мне. Я ведь больше не кажусь тебе настолько уж невыносимым? Скажи, я прав?

Его ладонь, всё еще горячая и настойчивая, мягко, но уверенно притянула меня ближе.

— Ты, оказывается, безнадёжно наивен, Идо, — я отстранилась лишь для того, чтобы медленно обойти стол и встать к нему почти вплотную, бросая молчаливый вызов. — Но ты ведь всё-таки Герой. А героям, как известно, толпа прощает любые причуды и безумства.

В его глазах вспыхнуло нечто опасно-довольное. Это не было прямолинейное торжество победителя — скорее азарт расчётливого хищника, который наконец нащупал слабое место в броне жертвы и теперь не намерен разжимать хватку.

— Значит, прощают… — протянул он негромко, почти лениво, смакуя каждое слово, будто пробовал истину на вкус. — Хорошо. Я это обязательно запомню.

— Но знаешь, чего тебе точно никогда не простят? — я тяжело выдохнула и наконец опустилась на свое место, чувствуя, как накопленная за день эмоциональная перегрузка наваливается на плечи свинцовым, неподъемным грузом. — Меня.

Я устало провела ладонью по лицу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единое целое.

— Ты вообще осознаешь масштаб последствий? Если ты действительно открыто встанешь на мою сторону… тебя в тот же миг низвергнут. Твой сияющий пьедестал рухнет, разбившись вдребезги.

Я всё ещё отчаянно, почти до хрипоты в душе пыталась его вразумить. Отговорить. Оттолкнуть как можно дальше — обратно в ту стерильную, безопасную зону, где он останется «чистым» и глубоко уважаемым магом. Мне не нужна была его дружба. И он сам мне был не нужен… по крайней мере, я из последних сил заставляла себя верить в эту ложь.

— Я не хочу, чтобы это разрушение случилось по моей вине, — продолжила я уже тише, не поднимая взгляда от своих рук, всё ещё исчерченных синими росчерками его яростной магии. — Я не хочу снова слышать весь этот яд, эти проклятия в свой адрес, но к ним я привыкла, я давно срослась со своим клеймом изгоя. Но я не желаю, чтобы в этих грязных пересудах хоть раз упомянули твоё имя. Ты обязан оставаться их кумиром, их надеждой. Так о какой близости, Идо, вообще может идти речь в мире, который меня ненавидит?

— Тебе кажется правильным решать за меня, что для меня истинное благо? — он сел рядом, непозволительно, пугающе близко, без тени сомнения вторгаясь в моё личное пространство.

— Мне кажется правильным, чтобы ты соблюдал дистанцию и перестал лезть в мою жизнь, — я упрямо отвернулась к тёмному окну, в отражении которого видела лишь собственное бледное лицо и его пристальный, не отпускающий взгляд.

Лес за стеклом уже окончательно растворился в первобытной хтонической тьме. Деревья сливались в однородную угольную массу, будто мир снаружи методично стирали ластиком, оставляя нас двоих запертыми в этом тесном, звенящем от электрического напряжения купе.

— Ты просто боишься, — вкрадчиво, почти шёпотом продолжил он, прощупывая мою оборону. — Боишься, что в решающий миг я снова выберу «правильную» сторону. Что их догмы окажутся сильнее твоей правды. Что в итоге всё вернется на круги своя, и я — по долгу службы или слабости — снова стану твоим палачом.

— А ты бы на моём месте не боялся?! — я резко развернулась к нему, не в силах больше сдерживать клокочущий гнев. — Или героям по статусу не положено знать вкус страха? Я однажды уже прошла через этот персональный ад. Одного раза мне хватило, чтобы выжечь душу дотла на всю оставшуюся жизнь. Я больше не намерена рисковать осколками того, что осталось. — Голос предательски дрогнул, но я заставила себя договорить, чеканя каждое слово: — Мне спокойнее, когда между нами высится глухая стена. И я не собираюсь рушить её ради призрачных, наивных иллюзий.

— Не кажется ли тебе, — спокойно, с какой-то пугающей философской отрешённостью произнес он, — что в ту самую секунду, когда ты согласилась работать со мной плечом к плечу, эта стена уже рухнула? Рассыпалась в прах, Нита.

— У меня не было выбора! — я почти рявкнула, чувствуя, как внутри в безумном коктейле вскипают ярость и бессильное отчаяние. — Я бы не сумела открыть портал в одиночку, ты это знаешь. Ты нужен им, Идо. Ты их знамя, их непогрешимый символ. Как бы я посмела эгоистично отнять тебя у целого мира? В самом деле… — я осеклась, судорожно пытаясь собрать себя по кускам и унять мелкую, позорную дрожь в руках. — Я не желаю продолжать этот бессмысленный, выматывающий спор. Пусть каждый останется при своём.

Я замолчала, пытаясь выровнять дыхание, но последние слова всё равно сорвались с губ — тихо, надтреснуто, но со стальной жесткостью:

— Пока нас связывает общая цель, я буду рядом. Даже если меня в очередной раз проклянут. Даже если тебя постигнет та же участь. И мне будет невыносимо больно смотреть, как ты теряешь свою сияющую славу и становишься изгоем, — я намеренно выделила это слово, вбивая его, как гвоздь в крышку гроба наших надежд. — Но когда дело будет сделано… давай просто притворимся, что этой истории никогда не существовало.

— То есть ты всерьез предлагаешь мне просто вырезать эти дни из сердца и стереть их из памяти? — уточнил он, опасно прищурившись, и в его взгляде мелькнуло что-то, подозрительно похожее на вызов.

— Да. Именно так.

— Ну, не знаю… — протянул он с едва уловимой, горькой иронией, которая больно резала слух. — Боюсь, это будет чертовски сложно осуществить.

— Значит, я тебе помогу, — отрезала я, ставя жирную точку в этом разговоре. — А теперь давай закончим. Я смертельно устала и хочу спать.

Я стремительно, почти бегом, забралась на свою полку и уткнулась лицом в холодную, вибрирующую стенку вагона. Плотно зажмурилась, прекрасно осознавая: сна не будет. После подобного столкновения душ провалиться в благословенное забытье было бы сродни чуду.

Меня до безумия, до судорожной дрожи в пальцах раздражало его внезапное дружелюбие. Не сейчас. Только не со мной нынешней — закалённой, обросшей шипами и научившейся дышать в вакууме. Эта поддержка была жизненно необходима той, прежней мне — растерянной девочке, загнанной в угол, той, кого впервые, ещё несмело, заклеймили чудовищем. Той, от кого брезгливо отворачивались соседи и кого панически боялись вчерашние друзья. Вот ей — отчаявшейся и бесконечно одинокой — нужно было его крепкое плечо. Его защита. Его чёртов выбор в её пользу, сделанный наперекор всему свету.

Но не мне. Не той, кто воздвиг на костях своих иллюзий неприступную цитадель.

И чем быстрее он это осознает, тем меньше крови прольется в итоге.

Да, возможно, я веду себя неоправданно резко, почти подло. Возможно, мои слова бьют наотмашь, оставляя на его душе рваные шрамы. Вероятно, он действительно действует из самых светлых побуждений, пытаясь искупить грехи прошлого и склеить разбитое. Но я ведь «злодейка», разве нет? С каких пор мне должно быть дело до чужих раненых чувств и разбитых надежд?

Я одержима одной-единственной целью: вернуться в мир демонов. Вернуться, не оглядываясь назад, не оставляя в этой реальности ни единого повода для тягучих сожалений. А он, чёрт бы его побрал, с пугающим, фанатичным упорством крушит эту проклятую стену, которую я по кирпичику возводила долгие, мучительные годы.

Я не хочу сомневаться. Не хочу потом захлебываться немыми слезами из-за неизбежного, рвущего по живому расставания. И я абсолютно точно не собираюсь сворачивать со своего пути ради него, каким бы заманчивым ни казался этот мираж.

Пусть я останусь в его памяти холодной, расчетливой стервой, не знающей жалости. Это в сотни раз лучше, чем позволить ему — или кому-либо ещё — увидеть, насколько я на самом деле уязвима под этой тяжёлой, почерневшей от гари бронёй.

С момента нашего последнего разговора минуло, должно быть, три часа — не меньше. Время тянулось вязко, изнурительно, словно поезд застрял не на стальных рельсах, а в самой плотной ткани ночи. Лампы в вагонах давно погасили, и купе погрузилось в зыбкий, призрачный полумрак. Единственным источником жизни оставалась луна: её холодное сияние скользило по стеклу, ложилось бледными, мертвенными полосами на стены и потолок, будто она осторожно заглядывала внутрь, боясь потревожить чужую скорбь.

Я наконец пошевелилась. Тело затекло от долгого, болезненного оцепенения, и я медленно перевернулась на другой бок, отстраняясь от ледяной вибрации вагона. Скрип матраса прозвучал оглушительно в этой ватной тишине. На соседней полке, неподвижно застыв на спине, лежал Идо. Он не спал — это стало ясно мгновенно по наэлектризованному воздуху вокруг него. Его глаза были широко открыты и прикованы к потолку, словно в сплетении теней он пытался высмотреть ответы, которые мир упорно скрывал десятилетиями.

Он казался изваянием. Так лежат лишь тогда, когда мысли жгут изнутри яростнее любого пламени, превращая сознание в бесплодное пепелище.

Я поймала себя на запретном желании — вновь коснуться его разума, проскользнуть за край и узнать, какой именно демон терзает его сейчас больше остальных. Хотя, если быть честной, ответ лежал на поверхности, пульсируя под кожей. Элиот. Его мотивы, толкнувшие наставника на столь хладнокровное зверство. Тот же вопрос, словно неизлечимая лихорадка, изматывал и меня саму.

Я неплохо разбиралась в архитектуре заклинаний. Магия подчинялась мне, как послушная глина в руках скульптора: я могла перекраивать структуру потоков, усиливать резонанс, создавать плетения с нуля. Но то синее пламя, которое использовал Элиот… оно было чуждым. Его природа выходила за рамки известных стихий, балансируя на грани чистого разрушения. И всё же суть ритуала теперь казалась мне очевидной: это была приманка. Живой маяк для одичавших демонов. Огонь, который не просто аннигилировал материю, а звал монстров на пиршество, обещая им легкую добычу.

Но почему мишенью стал именно дом Идо?

Даже если для закрытия разлома требовалась сакральная жертва — почему выбор пал именно на эту семью? Почему не на безымянные тени в толпе или случайных прохожих? Вариантов существовало множество, но ни один из них не приносил облегчения. Возможно, за безупречным фасадом «великого мага» и «спасителя человечества» скрывалась мелочная, глубоко запрятанная ненависть к этим людям. Теперь ни я, ни Идо уже никогда не докопаемся до истины. Нам оставалось лишь гадать, возводя из догадок бесполезные, ранящие конструкции, которым суждено было рассыпаться в пыль.

Факт оставался фактом, холодным и колючим: мир предпочёл не заметить этой чудовищной жертвы. Обыватели охотно закрыли глаза на пепел одной-единственной семьи, чтобы на этом фундаменте воздвигнуть алтарь новой легенде. Элиот стал мессией, «очистившим» мир от хаоса ценой чужих жизней, о которых никто не стал горевать.

А теперь эта роль, насквозь пропитанная кровью и виртуозной ложью, по праву преемственности перешла к Идо.

Элиот не был глупцом — в этом я успела убедиться на собственном горьком опыте. Он всегда просчитывал ходы на десятилетия вперёд, выстраивая шахматную партию с самой судьбой. Именно поэтому я почти не сомневалась: заклинание, способное окончательно запечатать разломы, он передал именно Идо. Это был осознанный, хирургически точный расчёт. Последний штрих в его великой и кровавой симфонии, призванный сделать ученика истинным, неоспоримым спасителем человечества.

Значит, дверь в мир демонов будет закрыта. Обязательно. Вопрос заключался лишь в том, какую цену нам придётся заплатить за этот замок и чья кровь станет последней каплей в ритуале.

Перед глазами навязчиво, до тошноты, вспыхнула чужая память, которую я вскрыла сегодня. Его изломанное детство. Дом, превращённый в ядовито-синий факел. Лица, искажённые предсмертной мукой. Запах гари, который, казалось, пропитал саму мою кожу, въелся в поры. И только сейчас, в этой обманчиво мирной тишине купе, до меня дошло страшное: мы ведь можем вернуться в ту же самую картину. Только на этот раз в мире больше нет «великого героя», способного железной рукой удержать наползающий хаос.

А что, если мы уже безнадежно, фатально опоздали?

Что, если прямо сейчас, пока колёса поезда мерно отсчитывают ритм на стыках, там, за горизонтом, всё уже захлёбывается в агонии и массовых смертях?

От этой мысли внутренности скрутило тугим, болезненным узлом. Пока мы здесь — едем, дышим, ведем бессмысленные споры и почти наслаждаемся этим коротким, украденным у судьбы покоем — там может разворачиваться катастрофа, масштабы которой невозможно вообразить. Мир рушится, захлёбываясь в собственной крови, а мы просто созерцаем равнодушную луну из окна вагона.

«Нет. Стоп. Дыши, Анита», — приказала я себе, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах и укротить разбушевавшееся воображение.

Семнадцать лет назад удар был внезапным, сокрушительным; никто не ожидал предательского ножа в спину от самой реальности. Сейчас всё иначе. Выросло новое поколение магов, технологии шагнули далеко вперёд, а за плечами накопился кровавый, но бесценный опыт борьбы. Всё не может быть настолько плохо… не должно быть. Нужно лишь ещё немного терпения, последний рывок — и мы вернёмся. Я обязана верить, что мы успеем исправить содеянное.

Потому что, если окажется слишком поздно, этот свинцовый груз раздавит именно мою совесть.

Быть может, сама Вселенная настойчиво шепчет мне, что я — лишний, дефектный элемент в этом уравнении? Что моя демоническая суть — это ошибка мироздания, сбой, который не должен существовать. Ведь беды, разрушения и смерти тянутся за мной неотступным шлейфом, как самая чёрная и бесконечная тень в подлунном мире.

— Тоже не спится? — раздался тихий голос напротив, без труда разрезая вязкую, давящую тишину.

Я невольно вздрогнула и вскинула взгляд. Идо больше не сверлил глазами потолок — теперь всё его внимание было приковано ко мне. В густом полумраке купе его глаза казались двумя бездонными тёмными омутами, в которых тонули остатки моего самообладания.

— Не разговаривай со мной, — резко бросила я и тут же демонстративно отвернулась к стене, натягивая одеяло до самого подбородка, словно пытаясь отгородиться от него этим призрачным барьером.

Мне было физически больно смотреть на него. Стоило нашим взорам встретиться, как вина накатывала с новой, неодолимой силой, сдавливая горло и не давая сделать полноценный вдох. Но вопросы, копившиеся внутри ядовитым осадком, требовали выхода.

— Ты ведь по своей воле шагнул за мной в портал? — спросила я после долгой, изматывающей паузы. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом, едва различимым за стуком колес.

— Да, — ответил он мгновенно, без тени сомнения или секундного раздумья.

— Идиот, — выдохнула я, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами.

Если бы он остался дома, мне не пришлось бы сейчас до боли в висках терзаться мыслями о судьбе нашего мира. Там был бы Герой — несокрушимый оплот, тот, кто встал бы на защиту слабых и железной рукой удержал порядок. А что теперь? Теперь они остались сиротами, лишившись своего единственного защитника. И всё это — из-за меня. Из-за моей минутной слабости и из-за этого безумца, который счёл правильным бросить всё и добровольно шагнуть в бездну вслед за врагом.

Какой же это был вопиюще глупый, в корне неправильный поступок. Настоящее стратегическое самоубийство, не поддающееся никакой логике.

И всё же… вопреки всему я почувствовала, как на моих губах расцветает улыбка. Горькая, лишняя, абсолютно неуместная в этом мрачном контексте, но щемяще-теплая.

Я была рада.

До дрожи в костях, до позорного замирания сердца рада тому, что в тот роковой миг он выбрал меня, а не свой священный долг.

Эта радость казалась мне отвратительной, почти кощунственной. Ведь так не должно быть в правильных сказках. Он — символ, он обязан думать о народе, о тех тысячах жизней, которые клялся оберегать. Его помыслы должны быть заняты спасением невинных, а не демоном, приносящим в его судьбу одни лишь несчастья и пепел.

В голове вдруг отчетливо, почти осязаемо прозвучал его голос, вкрадчиво повторяя вчерашний вопрос:

«Почему ты решаешь за меня?»

Я крепче зажмурилась, до боли впиваясь пальцами в край подушки. Да потому что мне до смерти не нравится то, как ты меняешься, Идо! Потому что мне по-настоящему страшно от того, что твой взгляд стал иным — в нем больше нет той спасительной, ледяной ненависти, к которой я привыкла и которая служила мне щитом. Теперь там поселилось что-то другое, куда более опасное.

Моё сердце начинает предательски дрожать от ядовитой, запретной надежды на то, что всё это — не изощренная магическая ложь. Что ты действительно честен со мной в своём безумии. Что ты можешь быть рядом не как герой на недосягаемом пьедестале, не как холодный символ, которому я обязана соответствовать, а как человек, способный просто понять. Тот, кто встанет по мою сторону. Несмотря ни на что. Всегда.

Но это будешь не ты. Я не позволю тебе стать этим человеком.

«Слишком поздно. Ты мне не нужен», — я повторяла это про себя как мантру, как защитное заклинание, пытаясь выжечь это убеждение в самом центре своего сознания. Я исступленно убеждала себя, что одиночество — это мой единственный истинный дом, моя естественная и безопасная среда обитания. Но сердце в ответ билось как безумное, напрочь игнорируя ледяные доводы рассудка. Стоило лишь на мгновение позволить себе представить твою теплую, живую улыбку, обращенную ко мне без тени привычного осуждения, и все мои тщательно возведенные баррикады рушились, превращаясь в жалкую груду серого пепла.

Я чувствовала, как эта нежеланная близость прорастает сквозь меня, ломая кости моей гордости. Твое присутствие в этом купе заполняло собой всё пространство, не оставляя кислорода для моих старых обид.

— Нита, — негромко позвал он, и в этом кратком звуке было столько невысказанного понимания, что мне захотелось закричать. — Перестань воевать с тенью. Я здесь не потому, что должен. Я здесь, потому что хочу быть.

Я сильнее вжалась в подушку, закусив губу до соленого привкуса крови. Ложь. Это должна быть ложь. Потому что если это правда, то мой мир, построенный на ненависти к тебе, окончательно мёртв. А вместе с ним мертва и та Анита, которая знала, как выживать.

***

Ночью мне так и не удалось сомкнуть глаз — мысли цеплялись одна за другую, не давая ни секунды покоя. Тело ныло от изнурения, но разум упрямо отказывался капитулировать перед усталостью. И всё же под самое утро забытье навалилось внезапно, тяжёлой и плотной вуалью, будто кто-то настойчиво укрыл меня одеялом из темноты. Я провалилась в сон без сновидений и очнулась лишь в преддверии вечера. Казалось, я проспала целую вечность, пытаясь разом искупить все бессонные мили пути. Но даже этого было мало: усталость затаилась где-то глубже, под самой кожей, пропитывая кости свинцовым холодом.

Идо всё ещё спал, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным и глубоким — так спят люди, временно обретшие покой, или те, кто выплатил свою дань кошмарам. Стараясь не издать ни звука, я бесшумно спустилась с полки. В тесном умывальнике я долго плескала в лицо ледяной водой, возвращая себе подобие жизни и смывая остатки ночного транса. Затем раздобыла чай — горячий, терпкий, обжигающий пальцы — и вернулась в наше убежище на колесах.

Я устроилась у окна, отрешенно наблюдая за тем, как мир проносится мимо.

Лес остался позади, растворившись в дымке прошлого, и теперь экспресс летел сквозь бескрайние, залитые светом поля. Они тянулись до самого горизонта, окрашенные в нежные фиолетовые и розоватые тона заката, словно какой-то невидимый творец пролил на землю акварель. Цветы сливались в единый живой ковер, мерцающий в лучах угасающего солнца. Я сидела неподвижно, почти не моргая, позволяя этой безмолвной красоте вытеснять ядовитые думы о Змее и предательстве Элиота.

Из состояния созерцательного транса меня вывел шорох — Идо проснулся. На часах было около семи вечера. Мы заказали ужин прямо в купе и ели в относительной тишине, нарушаемой лишь размеренным покачиванием вагона. Время текло лениво, густея, как древесная смола. За окном пасторальные поля вновь сменялись лесом — сначала редким, а затем всё более мрачным и густым, будто чаща подступала к самой насыпи, стремясь заключить дорогу в свои тесные объятия.

В какой-то момент я почувствовала на себе его пристальное внимание. Подняв глаза, я встретилась с его взглядом: Идо смотрел на меня, и на его губах играла мягкая, необъяснимо тёплая улыбка. Я тут же, повинуясь инстинкту самосохранения, отвернулась к окну, делая вид, что собственное отражение в тёмном стекле и мелькающие тени вековых деревьев занимают меня куда больше, чем его довольное лицо.

— Не хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? — предложил он, мягко нарушая воцарившуюся тишину. — Я скачал парочку специально для долгой дороги.

— Не хочу, — мой ответ сорвался мгновенно, без тени раздумий. Я всё ещё отчаянно цеплялась за ту незримую дистанцию, которую с таким трудом выстроила ночью.

— Ладно, — миролюбиво отозвался он, не пытаясь настаивать.

На несколько минут в купе снова воцарилось безмолвие, прерываемое лишь ритмичным, убаюкивающим перестуком колес. Но я кожей чувствовала: это затишье — лишь временная передышка. Идо, по всей видимости, физически не умел долго хранить молчание, когда рядом находился кто-то живой.

— Мне давно было интересно, — произнес он наконец, и я невольно развернулась в его сторону. Внутри всё инстинктивно сжалось, предчувствуя очередной непростой разговор, способный разбередить старые раны. — Ты виделась с Ночниками после… того случая?

Я поняла мгновенно: под «тем случаем» он подразумевал день, когда охваченный праведным гневом Элиот ворвался в наш дом. Тогда маг, не знающий пощады, требовал немедленно выдать меня, калеча каждого, кто осмеливался встать у него на пути. Он оставил после себя кровавый след и искалеченные судьбы. К счастью, в тот раз обошлось без смертей… со стороны Ночников. Но незримые шрамы от той встречи остались на душах и телах Ночников навсегда.

Я сделала глоток чая. Обжигающая жидкость ощутимо коснулась губ, но эта резкая физическая боль была даже кстати — она помогала хоть ненадолго отвлечься от той, что начала привычно царапать изнутри. Говорить о прошлом не хотелось. Совсем.

— Не виделась. В тот день я применила магию переноса и отправила их в безопасное место, — начала я, не отрывая взгляда от мелькающих за окном призрачных теней деревьев. — Раненых было слишком много. Наставник… он тогда едва не погиб, пытаясь защитить меня.

Я посмотрела на свое отражение в стакане — искажённое, дрожащее на зыбкой поверхности тёмного настоя.

— Люди в том поселении выходили их. Ночников искренне любили, они были плотью от плоти той общины. Когда я окончательно убедилась, что их жизням больше ничего не угрожает и раны начали затягиваться, я просто… ушла.

«Точнее, я была вынуждена сбежать», — горько поправила я себя мысленно. Иначе всё неминуемо обернулось бы катастрофой. К тому моменту меня уже окончательно объявили вне закона, заклеймив опасным чудовищем. За моей головой шла азартная охота, и оставаться рядом с Ночниками означало подставить их под смертельный удар. Я не могла позволить себе подобную роскошь — подвергать названую семью опасности из-за собственной эгоистичной привязанности.

— Только не вздумай решить, что я их бросила, — добавила я вслух, и на губах проскользнула бледная, невесёлая усмешка. — Напротив, я всегда была где-то поблизости. Наблюдала за ними из густой тени. Оберегала, когда того требовали обстоятельства. Но подойти ближе… вновь стать для них осязаемой я просто не имела права. Ищейки Элиота, да и ты сам, постоянно рыскали в округе, надеясь через них выйти на мой след. Чем меньше Ночники ведали о моём местонахождении, тем в большей безопасности они оставались. Согласись, Идо, я чертовски искусно их спрятала.

На мгновение на моём лице расцвела победная улыбка — мимолетная и дерзкая, как в те времена, когда мне раз за разом удавалось обводить охотников вокруг пальца.

Идо улыбнулся в ответ, но его мимолетная радость быстро потускнела, сменившись мягкой, почти осязаемой грустью.

— Значит, ты наблюдала со стороны… — тихо произнес он, словно примеряя эту горькую роль на себя. — Должно быть, они невыносимо скучали по тебе всё это время.

— Не меньше, чем я по ним, — выдохнула я, признавая очевидное.

В груди болезненно и одновременно тепло сжалось. В моём жестоком, перевёрнутом мире всё же оставались те, кто помнил меня настоящую — не как воплощение первородного зла или мифическую угрозу, а как часть семьи. Но это не отменяло суровой реальности: я была для них живым приговором.

— Я часто видела наставника, — продолжила я, окончательно уходя в лабиринты воспоминаний. — Старик выходил к воротам каждый вечер, в один и тот же час. Он просто стоял и неотрывно смотрел на дорогу, до последнего надеясь на моё возвращение. Он всегда так делал… сколько я себя помню.

За окном окончательно воцарилась глухая ночь, и теперь я видела в тёмном стекле лишь собственное бледное отражение, за которым прятались призраки прошлого.

— В детстве я обожала пропадать на улице допоздна, — я тихо усмехнулась, прикрыв глаза и позволяя губам тронуть легкую улыбку. — За это меня, конечно, нещадно читали, наставник ворчал так, что его гулкий бас разносился по всем соседним домам. Но, вопреки его напускному гневу, меня всегда ждали. Усаживали за огромный, пахнущий лесом дубовый стол, продолжали ворчать для приличия, но тут же ставили передо мной тарелку с исходящей паром едой. Её бережно разогревали специально для меня, хотя все остальные домочадцы уже давно разошлись по своим комнатам.

Я прислонилась затылком к холодной обшивке купе, почти физически ощущая тот забытый, уютный аромат пряных трав, слыша хрипотцу в голосе наставника и видя ту неизменную искру беспокойства в его вечно прищуренных глазах.

— Я бессчётное количество раз порывалась просто выйти к нему из лесной чащи. Хотя бы показаться на краткий миг, чтобы он наконец понял: я жива, я совсем рядом, я тоже до боли тоскую по нашему общему дому. Но риск был слишком велик, цена ошибки — непомерна. Я так и не нашла в себе смелости нарушить его покой своим присутствием… — я сделала паузу, и в моём голосе внезапно прорезалась железная, выстраданная решимость. — Думаю, когда мы наконец вернёмся, первым делом я обязательно выйду к нему. На этот раз по-настоящему.

Липкий страх, годами сковывавший сердце, постепенно отступал, сменяясь осознанием собственной силы. Теперь я способна защитить и себя, и тех, кто мне бесконечно дорог. Я знала: там, среди Ночников, меня не станут судить по законам магов. Там меня по-прежнему считают своей. И, возможно, возвращение к истокам было бы самым правильным решением в моей изломанной жизни.

Но ядовитая тень опасности всё ещё маячила на горизонте. Пока в глазах всего мира я остаюсь воплощением зла, я не имею права подвергать их удару. Слепой, неуправляемый гнев толпы всегда обрушивается не на истинного виновника, а на тех несчастных, кто оказался ближе всех к мишени.

— А Гил? — этот вопрос прозвучал внезапно и резко, словно лезвие клинка, полоснувшее по хрупкой, едва установившейся тишине.

— Откуда ты!.. — я осеклась на полуслове и тут же раздраженно закатила глаза, осознав абсурдность своего изумления. — Ах да. Точно. Ты ведь тоже был там, в тот проклятый день.

Я тяжело выдохнула и лишь неопределённо пожала плечами, вновь отворачиваясь к чёрному стеклу окна.

— Гил… что Гил. Своё вознаграждение — и в золоте, и в презрении — он получил сполна. Больше я его не видела. К его же великому счастью.

Фраза прозвучала слишком ровно. Слишком холодно. Почти безразлично — особенно если учесть, что речь шла о человеке, который когда-то преданно смотрел мне в глаза и клялся в любви. О том, кто впустил врага в наш дом. О том, кто, не дрогнув, подтолкнул меня к самому краю бездны.

Но как ещё я должна была об этом говорить?

Я давно выплакала по нему всё, что могла, исчерпав колодец скорби до самого дна. Прокляла его всеми доступными способами ещё тогда, в прошлой жизни. С того дня утекло слишком много воды. Он поступил так, как счёл необходимым для собственного блага. Не знаю, возможно, он действительно не видел иного пути, загнанный в угол трусостью или банальной жадностью. Хотя, если быть честной, выход есть всегда — вопрос лишь в цене. В его системе координат для меня просто не нашлось места.

Да и к чёрту этого кудрявого ушлепка. Он не стоил ни единого вздоха, ни единой случайной мысли.

На самом деле я переросла ту детскую привязанность удивительно быстро. Гил даже не был моей первой любовью, если уж называть вещи своими именами. Скорее он был тем, с кем я росла плечом к плечу, привычным элементом ландшафта. Я прикипела к нему просто потому, что в банде выбор был невелик, а мы были ровесниками. Возможно, будь у меня тогда более широкий круг общения, всё сложилось бы иначе. Вполне вероятно, что моё сердце, ведомое капризным чутьём, выбрало бы кого-то совершенно иного.

Тем более что… я всегда питала необъяснимую слабость именно к темноволосым.

Стойкая неприязнь к блондинам зародилась ещё в раннем детстве, а после предательства Гила она и вовсе возвелась в ранг негласного закона, выжженного на подкорке. Так что, если рассуждать непредвзято, вероятность того, что я могла бы по-настоящему «запасть» на Идо, всегда оставалась пугающе высокой. И я даже не стану отрицать: в тот день, когда наши пути пересеклись впервые, моё сердце вполне ощутимо пропустило удар.

Примерно так же, как оно делает это сейчас.

Потому что этот парень снова смотрел на меня — в упор, не мигая, ловя каждое мимолетное движение моих губ, будто пытался прочесть по ним мою истинную суть.

Нужно было срочно сменить тему. Выплеснуть в пространство что-то нейтральное, безопасное, лишённое этого душного, искрящего электричества, которое стягивало нас невидимыми путами. Но, разумеется, я умела хранить спасительное молчание ровно так же «успешно», как и сам Идо. Язык в очередной раз оказался быстрее осторожного разума.

— Раз уж ты сам затронул эту тему… — начала я, стараясь придать голосу напускную будничность, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — А что насчёт тебя и Ариэлы?

Он слегка изогнул бровь, и на его лице медленно расплылась лукавая, почти провокационная улыбка, от которой по коже пробежал едва заметный холодок.

— Что именно из того, что ты успела услышать, ты хочешь подтвердить лично у меня? — вкрадчиво переспросил он, сокращая дистанцию своим пристальным взглядом.

Я мгновенно пожалела, что вообще открыла этот ящик Пандоры. Выслушивать подробности о «рыжей бестии» и её триумфах на личном фронте мне хотелось меньше всего на свете. Ревность — глупая, неуместная и едкая — кольнула где-то под рёбрами.

— Слухи… — продолжила я, мёртвой хваткой вцепившись в стакан с чаем, словно он был моей единственной опорой. — Насколько они правдивы? Весь город гудит о том, что ты вот-вот преклонишь колено и сделаешь ей предложение. Это ведь так?

Идо небрежно отодвинул чашку с недопитым чаем, вальяжно облокотился на руку и посмотрел на меня с ленивым, почти осязаемым интересом, который заставлял воздух в купе густеть.

— Кто знает. А что, тебя это задевает? — в его интонации проскользнула явная провокация.

— Ну, раз уж ты с таким упорством набиваешься ко мне в доверенные лица, — я парировала ответной лукавой улыбкой, отчаянно пряча укол боли за маской светской иронии, — тебе не кажется, что «друзья» должны быть осведомлены о столь радикальных переменах в твоей судьбе?

— Сделать ей предложение и официально закрепить за собой статус принца Танверна — затея, безусловно, стратегически выгодная и перспективная, — произнес он совершенно ровным, будничным тоном. — Но есть одна крошечная загвоздка: я её не люблю. Так что все эти столичные сплетни — не более чем плод чьей-то бурной и очень скучающей фантазии.

— Жестоко, — отозвалась я, поражаясь собственному внешнему хладнокровию, хотя внутри в этот миг всё на мгновение замерло, а затем испуганно оттаяло. — Она ведь явно лишилась рассудка от любви к тебе. — Я подчеркнуто равнодушно пожала плечами, глядя в окно. — И что, совсем не задевает? Она ведь ослепительно, почти вызывающе красива… Будь я мужчиной, точно не нашла бы в себе сил пройти мимо такой женщины.

— Её внешние достоинства я оспаривать не стану, — согласился он, и в его тоне прорезалась отчётливая, сухая скука. — Она заботлива, безупречно обходительна, покладиста…

Он перечислял её качества так монотонно и безжизненно, словно зачитывал скучную опись казенного имущества, в котором не было ни капли души.

— Но что я могу с собой поделать? — продолжил он, и его взгляд внезапно утратил всякую насмешливость, став пугающе серьезным. — Насильно заставить сердце биться чаще невозможно, как ни старайся. Как только мы вернёмся в наш мир, я намерен раз и навсегда положить конец этим домыслам.

— Ох! — я притворно-сочувственно вздохнула, хотя на душе стало необъяснимо, почти постыдно легче. — Значит, благородный Герой всё-таки намерен хладнокровно разбить ей сердце? Хотя… — я на секунду задумалась, всматриваясь в тёмную пустоту за стеклом. — Пожалуй, ты прав. Честная, резкая боль куда милосерднее, чем годы выедающих душу фальшивых надежд. И всё же, — я не удержалась от последней, колючей шпильки, — я бы на твоём месте к ней присмотрелась. Для идеального Героя Эйрдана она была бы безупречной пассией.

— Позволь мне самому выбирать, к кому присматриваться, Нита, — он улыбнулся, и в этой мягкой полуулыбке было слишком много того, чего я так отчаянно и безнадежно боялась.

— Ну, как знаешь. Хозяин — барин, — бросила я, стараясь придать голосу безразличие.

В этот момент размеренный, гипнотический стук колес сменился тяжёлым, надсадным скрежетом тормозных колодок. За окном хаотично заплясали огни чужого города — платформы и пристанционные постройки вспыхнули яркими, тревожными мазками в ночной мгле. Стоянка обещала быть долгой, около часа. Самое время, чтобы оборвать этот опасный, затягивающий в омут разговор и просто сменить декорации.

Ночной воздух встретил нас резким, прохладным порывом ветра, пахнущим мазутом и далёкой грозой. Я на мгновение вернулась в купе за кофтой, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует натянутая до предела струна. Затем мы спустились на перрон и побрели прочь от вокзальной суеты, в сторону небольшого сквера, что спал под сенью старых лип.

Поезд замер у перрона ровно в 6:30 утра, мягко качнувшись напоследок, и двери вагона с шипением выпустили нас в рассветные сумерки. Стоило мне сделать первый шаг на платформу, как я невольно замерла, вдыхая полной грудью. Здесь воздух был совершенно иным — густым, обволакивающим и влажным, насквозь пропитанным дыханием весны и близостью моря. В нём отчётливо читались солоноватые нотки бриза, терпкий аромат распускающихся бутонов, запах нагретого камня и… кое-что ещё. Тонкий, едва уловимый след чужеродной энергии, который я узнала бы из тысячи.

На губах сама собой расплылась предвкушающая, почти хищная улыбка. Я обернулась к Идо, который молча подхватил наши сумки, его движения были привычно скупыми и точными.

— Кажется, удача сегодня на нашей стороне, — радость в моём голосе прозвучала неожиданно искренне, без привычного сарказма. — Демон в этом городе. Причём он настолько близко, что я чувствую его присутствие буквально кожей. Давай переведем дух в отеле, а потом сразу за ним.

Идо коротко кивнул, опуская багаж на скамью, и привычным жестом вызвал такси через приложение. Я заранее позаботилась о ночлеге, забронировав два соседних номера — хрупкая попытка сохранить хотя бы подобие личного пространства после той искренности, что едва не задушила нас в поезде. Сейчас моими мыслями владели лишь приземленные желания: смыть дорожную усталость и пыль под обжигающим душем и дождаться завтрака. Охота могла подождать ещё час.

Такси подали быстро. Пока мы ехали, город медленно раскрывался за окнами, словно изящная дорогая шкатулка. Это был приморский городок — не ослепляющий масштабами, но удивительно уютный и лощеный. Он не кричал о своём достатке, но тот ощущался в каждой детали: в безупречных пастельных фасадах, в гладких лентах дорог и в той размеренной тишине, которая царит лишь там, где жизнь течет сыто и спокойно.

Назвать это место типичным курортом не поворачивался язык. Здесь не было крикливых толп, аляповатых сувенирных лавок или навязчивого шума набережных. Судя по картам, здесь жили те, кто ценил море, но предпочитал скрывать свой покой от лишних глаз. Соседний же мегаполис, находившийся всего в паре часов езды, был настоящим туристическим ульем. «Удобно же ты устроился, сородич… — пронеслось в голове. — Тихая гавань под боком у вечного праздника».

Здания вдоль побережья редко превышали три этажа, но каждое походило на маленький архитектурный шедевр. Светлые стены, огромные панорамные окна, ловящие первые лучи утреннего солнца, и балконы, буквально утопающие в каскадах изумрудной зелени. У многих вилл угадывались лазурные пятна бассейнов, а у некоторых — собственные участки нетронутого леса, бережно вписанные в ландшафт. И, как мельком пояснил водитель, это был всего лишь тихий пригород.

В центре городского ансамбля пейзаж преобразился лишь едва уловимо: улицы раздались вширь, а фасады устремились ввысь, но густая, обволакивающая тишина респектабельного квартала никуда не исчезла. Весь город буквально утопал в нежной пене цветения: магнолии выбрасывали тяжёлые, восковые бутоны, каштаны выстроились в безупречно ровные почётные караулы, а стены старых особняков густо оплетал изумрудный, глянцевый плющ. Воздух здесь казался настолько хрустальным и чистым, что его хотелось пить, как дорогое коллекционное вино.

Но в какой-то момент моё внимание, словно магнитом, приковало одно конкретное здание.

Двухэтажное, массивное и подчеркнуто основательное, оно словно намеренно дистанцировалось от легкомысленного соседства частных вилл. В его строгом облике причудливо переплелись музейная аскетичность, изящество художественной галереи и холодный пафос элитного банкетного зала. Просторный двор являл собой истинный шедевр ландшафтного искусства: сложные каскады зелени, ювелирно подстриженные кустарники и фонтаны, в которых мириадами искр дробился утренний свет. Идеально отполированные мраморные дорожки уводили в глубь сада, к застывшим в безмолвии каменным изваяниям.

И главное — энергия.

Густая, демоническая, пульсирующая мощь. Она была настолько концентрированной, что буквально ударила в нос, как резкий запах одеколона, и прокатилась по телу вибрирующей, тревожной волной. В висках мгновенно заломило от резонанса, а нервы натянулись, словно тетива. Сомнений не оставалось: наша цель затаилась именно здесь.

— Не подскажете, что это за место? — я кивнула в сторону особняка, стараясь, чтобы мой голос звучал как праздное любопытство заезжего туриста.

Водитель мельком взглянул в зеркало заднего вида и понимающе усмехнулся:

— На первом этаже там располагается частный музей, — охотно пояснил он, крутя руль. — А весь второй занимает роскошный банкетный зал с собственной галереей. В последнее время это, пожалуй, самое статусное место в городе, там постоянно устраивают закрытые званые вечера. Если задержитесь у нас — искренне советую заглянуть. Там всегда невероятный ажиотаж.

— С чего бы вдруг такая популярность у обычного музея? — подал голос Идо, и я кожей почувствовала, как он внутренне подобрался, превращаясь из расслабленного спутника в сосредоточенного охотника.

— Может, прозвучит как городская легенда, — мужчина на мгновение обернулся к нам, не сбавляя хода, — но все, кто там бывал, в один голос твердят: хозяин этих вечеров — колдун! Болтают, будто он видит будущее насквозь и исполняет самые сокровенные, потаённые желания. Сам я туда, понятное дело, не вхож, — он усмехнулся, крутя руль, — приглашения разлетаются за считанные минуты, да и ценник, мягко говоря, кусается. Но мой близкий приятель захаживал. Клянётся, что всё — чистая правда.

Мы с Идо обменялись коротким, красноречивым взглядом. В этом безмолвном контакте читалось всё: охота началась.

— Весьма любопытно, — заметил Идо, и в его глазах вспыхнул знакомый мне азарт хищника. — А вам случайно не известно, когда планируется следующий приём и как вообще попасть в эти списки?

— Увы, — водитель сокрушённо качнул головой. — Знаю лишь, что нужно внести внушительный депозит и забронировать место заранее. Закрытый клуб, сами понимаете — чужаков там не жалуют. Лучше загляните туда днём, когда открыты двери музея, и разузнайте всё на месте у администраторов.

— Поняли, спасибо за наводку.

Машина плавно затормозила у нашего отеля. Здание оказалось одним из немногих высотных акцентов города — элегантный светло-бежевый корпус с огромными зеркальными окнами, в которых золотом плясало утреннее солнце. Перед парадным входом раскинулся уютный внутренний дворик, больше напоминающий потаенный сад: безупречно вымощенные дорожки, раскидистые пальмы в массивных кадках и лазурный зев бассейна. Вода в нём была настолько неподвижной, что казалась пластом отполированного стекла, в котором застыло бездонное небо.

Я первой шагнула в спасительную прохладу холла. Интерьер отеля оказался именно таким, как я и ожидала: без кричащей вульгарной роскоши, но с тем самым благородным ощущением «дорогой простоты». Светлое дерево, мягкие пастельные диваны и едва уловимый, изысканный аромат дорогого парфюма в воздухе. Всё вокруг дышало безмятежным уютом.

Получив электронные ключи, мы направились к лифту. Наш этаж — пятый.

Как только створки лифта с тихим шелестом сомкнулись и кабина почти бесчувственно поползла вверх, Идо нарушил наше хрупкое молчание.

— Я наведаюсь к тому особняку позже и всё разузнаю сам, — его тон стал непривычно сухим и деловым. — Тебе лучше остаться в номере. Не стоит лишний раз мелькать перед глазами у местной публики.

— Это лишено смысла, — отозвалась я, машинально поправляя выбившуюся прядь и изучая своё отражение в зеркальной глубине стен лифта. — Он уже наверняка учуял моё присутствие. Сущность такого порядка не может не заметить появление сильного чужака на своей территории. Но ты прав в одном: лучше, если первым пойдёшь ты. Обычный маг вызовет куда меньше подозрений и трепета, чем порождение Тени.

Лифт мелодично пискнул, возвещая о прибытии, и замер. Наши номера действительно располагались напротив. Я задержалась у порога, вновь поймав на себе тот самый пристальный, изучающий взгляд его глаз, в которых сейчас плескалось нечто более глубокое и сложное, чем просто охотничий азарт.

— Как только что-то прояснится — дай знать, — бросила я, отчаянно цепляясь за остатки своей дистанции. — А я собираюсь наконец-то провалиться в сон. И тебе советую сделать то же самое. Отдохни.

Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным щелчком, отсекая Идо вместе с его невысказанными вопросами. Я шагнула в обволакивающую, кондиционированную прохладу своего временного убежища.

Комната была залита мягким, рассеянным светом. Интерьер в тёплых бежевых тонах мгновенно настраивал на покой: монументальная кровать с хрустящим белоснежным бельём, пара абстрактных полотен, не отвлекающих взгляд, и изящная зона отдыха. Но истинным сокровищем номера были панорамные стеклянные двери, ведущие на просторную террасу.

Я вышла наружу и на мгновение забыла, как дышать.

Передо мной, до самого призрачного горизонта, раскинулся океан. Величественный и бескрайний, он лениво переливался под лучами восходящего солнца всеми мыслимыми оттенками лазури и бирюзы. Легкий бриз принёс солёные брызги и мерный, гипнотический рокот прибоя. Это было именно то целебное средство, в котором я так остро нуждалась после душного плена поезда и изматывающих душу откровений.

Я вернулась в комнату, прислонилась спиной к закрытой двери и позволила себе наконец-то выдохнуть весь накопившийся груз. Охота началась, но в этот краткий, украденный у судьбы миг я была просто человеком, завороженно смотрящим на вечный океан.

Дверь напротив закрылась с тихим, почти невесомым щелчком, который в моей голове отозвался оглушительным выстрелом. Я ещё несколько секунд неподвижно стоял в пустом коридоре отеля, буравя взглядом безупречно ровную поверхность дерева, за которой скрылась Анита.

«Отдохни», — эхом отозвалось в мыслях её напутствие. Я пробовал это слово на вкус, как горькое, бесполезное лекарство.

Легко сказать. Мой разум сейчас меньше всего напоминал гавань, пригодную для покоя. Он походил на пепелище, оставшееся после той роковой ночи: выжженная, бесплодная земля, заваленная обломками моей прежней, насквозь фальшивой жизни. Вся моя фанатичная преданность Элиоту, все громкие подвиги, само моё имя, овеянное славой… всё это оказалось лишь декорацией в чужом, невероятно изощренном и безжалостном спектакле.

Я зашёл в свой номер, даже не удостоив взглядом интерьер. Плевать на панораму за окном или манящую мягкость постели. Швырнув сумку на пол, я подошёл к зеркалу в прихожей, отчаянно ища в своем отражении хоть что-то подлинное.

Из зазеркалья на меня смотрел Идо Бутэрн. Герой. Великий маг. Последняя надежда человечества.

— Лжец, — выплюнул я в лицо собственному двойнику.

Мои ладони всё ещё хранили призрачное, жгучее тепло её кожи — память о нашей близости в поезде. Я отчётливо видел перед собой синие росчерки магических ожогов, которые сам же нанес ей в приступе неконтролируемой, слепой ярости. Анита была права: я законченный эгоист. Я позволил ей годами нести неподъемное бремя этой правды в одиночку, пока сам грелся в лучах славы, купленной ценой жизней моих родителей.

Внутри, прямо под ребрами, закипала магия — тёмная, тяжёлая, вязкая. Она больше не походила на тот искрящийся светлый дар, который я привык демонстрировать ликующей толпе. Теперь, когда печати в моей памяти были сорваны в клочья, я ощущал свою силу иначе. Она стала острее. Злее. Пронзительнее. Словно сам воздух вокруг меня начал вибрировать от предчувствия неизбежной расплаты.

Я бессильно опустился на край кровати, до белизны сжимая кулаки — так, что ногти до крови впивались в ладони. Нужно было немедленно выныривать из вязкого омута жалости к себе и предельно сосредоточиться. В этом благополучном городе засел демон, и, судя по всему, он здесь не просто прячется в тенях — он здесь безраздельно правит. Частный музей, изысканные званые вечера, суррогатное исполнение сокровенных желаний… Всё это нестерпимо смердело классической, проверенной веками ловушкой для неосторожных человеческих душ.

Но по-настоящему меня тревожило иное. Водитель такси уверенно назвал хозяина особняка «магом». Если этот субъект — сородич Аниты, значит, он обладает колоссальным могуществом и, вероятно, способен на идеальную мимикрию, раз сумел столь филигранно вписаться в высшее общество этого мира. И он определенно осведомлен о нашем прибытии. Вернее, он чует опасное присутствие себе подобной.

Я достал телефон и бросил короткий взгляд на пустой, холодный экран. Ни одного сообщения. Разумеется. Она продолжает упорно возводить свою стену, кирпичик за кирпичиком, отчаянно пытаясь выставить меня за порог своей жизни.

— Не выйдет, Лучик, — прошептал я в звенящую пустоту номера, и на моих губах заиграла та самая пугающе решительная улыбка, от которой мне самому стало бы не по себе ещё пару дней назад. — Теперь я от тебя не отстану. В этом фальшивом мире мне больше не во что верить, кроме тебя.

Я перевёл взгляд на закрытую дверь, и в памяти тут же вспыхнул момент, как быстро и бесповоротно Анита скрылась в своём номере. А ведь я всего лишь хотел предложить ей спуститься вниз, чтобы пообедать… точнее, разделить этот странный завтрак вместе. Это предложение само по себе казалось чем-то совершенно обыденным — ни к чему не обязывающая трапеза, просто завтрак, просто начало дня. Но для неё, видимо, даже такая мелочь выглядела недопустимым сближением, опасной трещиной в её обороне. Ей жизненно необходимо было остаться в одиночестве, отгородиться от меня хотя бы этим тонким слоем гостиничного дерева.

Ирония ситуации граничила с издевательством.

Обычно в моей жизни всё происходило с точностью до наоборот. Женщины из кожи вон лезли, чтобы оказаться рядом, выдумывали нелепые предлоги, лишь бы задержаться в дверях, растягивали пустые разговоры и отчаянно цеплялись за моё внимание лучезарными улыбками. А эта — захлопывает двери перед моим носом, стоит мне сделать робкий шаг навстречу. Единственный надёжный способ вызвать у неё хоть какую-то живую, искреннюю реакцию — это намеренно вывести её из равновесия. Только в ярости она по-настоящему оживает: огрызается, язвительно мечет колкие фразы и всеми силами демонстрирует, насколько я ей безразличен. Что ж, пускай так. Даже её жгучий гнев в сто раз предпочтительнее этой ледяной, высасывающей душу пустоты.

Я сжал кулаки, чувствуя, как глухое, вибрирующее напряжение поднимается от груди к самому горлу.

Чёрт, я просто не в силах быть сдержаннее, как бы ни взывал к рассудку! Один взгляд на неё — и внутри всё вскипает неконтролируемым потоком. До безумия, до дрожи хочется вытравить из неё это притворство, увидеть на её лице хоть что-нибудь подлинное. Злость? Прекрасно. Раздражение? Пусть будет так. Насмешку, мимолетную улыбку, глубокую печаль — да что угодно, лишь бы не это высокомерное, отстранённое равнодушие, будто меня для неё вовсе не существует в этой вселенной.

Я слишком тороплю события. Это очевидно даже мне. Нужно притормозить, дать ей глоток пространства, время, возможность просто дышать. Если я продолжу давить с прежним фанатичным упорством — она лишь глубже закроется в своей броне, и тогда я потеряю её окончательно, так и не достучавшись.

Только сейчас я заставил себя наконец оглядеть номер. Небольшой коридор с массивным ростовым зеркалом и шкафом плавно переходил в просторную комнату, залитую мягким, ещё робким утренним светом. Светлые пастельные стены, широкая кровать с безупречно натянутым покрывалом, уютное кресло у окна и низкий кофейный столик. Всё вокруг выглядело безмятежно. Слишком спокойно и правильно для того хаотичного урагана мыслей, что бушевал у меня в голове.

Я бросил короткий взгляд на часы — ровно семь утра. Слишком рано, чтобы отправляться к тому подозрительному особняку. Даже если за его массивными дверями уже кто-то бодрствует, подобные заведения предпочитают открывать свои врата позже, когда город окончательно стряхнёт с себя липкие остатки сна. Я принял решение переждать хотя бы до девяти — это время казалось разумным компромиссом между нетерпением и здравым смыслом.

Я снова опустился на край кровати, но расслабиться так и не вышло. Мысли, словно зацикленный, неумолимый механизм, по кругу возвращались к ней. К той запертой двери напротив. К её колючему, пронизывающему взгляду, за которым она прятала свою уязвимость. К этому вечному, изматывающему ощущению, что между нами всегда остается один-единственный шаг, который она — и только она — с непоколебимым упрямством не даёт мне сделать.

Я мерил шагами комнату, чувствуя, как время густеет, превращаясь в патоку. Ожидание всегда было моей слабой стороной, особенно когда на кону стояло не просто задание, а нечто, чего я сам до конца не мог облечь в слова.

***

Путь до особняка занял не более десяти минут, но за это короткое время я успел окончательно разомлеть под тяжёлыми лучами утреннего солнца. Зной выдался нещадным: светило палило во всю мощь, превращая воздух в плотную, перегретую субстанцию, которую, казалось, можно было ощутить кожей. Город вокруг замер в своей неторопливой, почти сонной неге: редкие прохожие с запотевшими стаканами кофе, ленивые псы на натянутых поводках — вся эта атмосфера абсолютной безмятежности чудовищно контрастировала с той бурей, что не утихала в моей душе.

Особняк встретил меня монументальными коваными воротами. Они были гостеприимно распахнуты, открывая взору безупречную дорожку из белоснежного мрамора, стрелой уходящую к парадному входу. Ландшафтный дизайн поражал воображение своей выверенной геометрией: идеально подстриженные кустарники, экзотические деревья и диковинные цветы, чьи ароматы смешивались в густой, дурманящий коктейль. Роскошь этого места не кричала о себе — она заявляла о своём превосходстве уверенным, холодным шёпотом.

Стоило мне переступить порог, как на смену уличному пеклу пришла благодатная, почти ледяная прохлада. Контраст оказался настолько резким, что по предплечьям мгновенно пробежали колючие мурашки. Ко мне тут же направился мужчина в ослепительно белой рубашке и строгом чёрном пиджаке. Его походка была бесшумной, скользящей, а на лице застыла вежливая улыбка-маска, отточенная годами безупречной практики.

Узнав, что целью моего визита является предстоящий званый вечер, он плавно, словно в отрепетированном танце, проводил меня к стойке администратора. Там меня встретил другой сотрудник — зеркальное отражение первого: та же безукоризненная форма, тот же профессиональный взгляд, исполненный дежурного радушия и скрытой проницательности.

— Желаете почтить наше мероприятие своим присутствием? — осведомился он, сопровождая вопрос едва уловимым, исполненным достоинства поклоном.

— Да, — отрезал я, стараясь не выдать за внешним лаконизмом своего пристального внимания.

— Вы уже имели честь ознакомиться с регламентом нашего вечера?

Я лишь отрицательно качнул головой, ни на секунду не сводя глаз с собеседника, пытаясь разглядеть за его профессиональной вежливостью хоть тень чего-то человеческого или… иного.

— Ближайший приём назначен на завтра, ровно на восемь часов вечера, — начал он чеканить правила, словно зачитывал пункты негласного кодекса. — Вступительный депозит вносится незамедлительно в момент регистрации. Тема обязательного испытания, предваряющего банкет, держится в строжайшем секрете до самого момента открытия. И есть ещё одно незыблемое условие, — он сделал многозначительную паузу, подчёркивая вес последующих слов. — Если вы изволите прибыть со спутницей, она обязана быть вашей законной супругой.

Я едва заметно нахмурился. Внутри в странном коктейле смешались глухое раздражение и колючее любопытство.

«Законной супругой? Что это, черт возьми, за маскарад? Больше напоминает закрытое сектантское ложе, чем светский раут в приличном обществе», — пронеслось в мыслях ядовитым комментарием.

— Вы упомянули конкурсы? — уточнил я, чувствуя, как невидимая интрига затягивает меня всё глубже в свои сети.

— Абсолютно верно, — подтвердил администратор, ничуть не смутившись моего напора. — Каждый наш вечер венчает состязание на заданную тему. Оно проходит в самый разгар торжества. Победитель удостаивается исключительной награды — бесплатной личной аудиенции с хозяином особняка. С господином Эрио.

«Эрио, значит. Вот как величает себя наш сородич-колдун. Что ж, приятно познакомиться, господин Эрио», — зафиксировал я имя, словно цель в прицеле.

— Если же участие в публичных состязаниях вас не прельщает, — продолжил распорядитель всё тем же безупречно отточенным тоном, — любые наши услуги, включая приватную встречу, остаются доступными. Разумеется, за отдельную и весьма внушительную плату.

«Ясно. Конкурс — лишь эффектная наживка для азартных и отчаявшихся, готовых поставить на кон всё ради иллюзорного чуда. Остальное, как и всегда в этом мире, решается звонким золотом».

— А как насчет требования о наличии законной супруги? Неужели и этот пункт нельзя… деликатно обойти? — я позволил себе лёгкую, чуть насмешливую полуулыбку, прощупывая собеседника на предмет коррупции или гибкости.

— Это принципиальное нововведение, утвержденное специально для завтрашнего вечера. Правила обсуждению не подлежат, — голос администратора оставался монотонным, как шум работающего кондиционера.

— То есть вы утверждаете, что если моя спутница не является моей официальной женой, нам заказан путь внутрь даже за очень внушительную сумму? — я продолжал игру, проверяя его выдержку на излом.

— К сожалению, правила непреклонны, — всё так же безэмоционально парировал он. — Желаете ли вы внести свои данные в списки? Свободными остались всего четыре позиции.

Я мгновенно просканировал ситуацию. Подкуп исключён — объективы камер видеонаблюдения бесстрастно взирали на нас со всех углов, фиксируя каждый жест. Давить магией в этом подчёркнуто благопристойном городе — чистое безумие, которое выдаст нас с потрохами. Но что, чёрт возьми, я скажу Аните?«Привет, лучик, нам нужно притвориться четой ради общего дела»? Или сразу, без лишних прелюдий: «Давай поженимся, исключительно на радость демону»? План казался одновременно гениальным и достойным позорного провала.

— Да, вносите, — выговорил я, понимая, что иного пути к Эрио просто не существует.

— В таком случае мне потребуются ваш паспорт и, разумеется, оригинал свидетельства о браке.

Я замер, чувствуя себя полным идиотом. Вот так, в лоб. Было верхом наивности полагать, что столь тщательная проверка будет ждать нас лишь на входе, а не при предварительной регистрации.

— Есть ли возможность забронировать два места до вечера? Мне нужно время, чтобы привезти документы.

Администратор виновато, почти сочувственно улыбнулся, и в этом жесте читалось: «Ваша наивность меня искренне умиляет».

— Прошу прощения, но это… — он внезапно осекся на полуслове.

Его взгляд мгновенно остекленел, а голова чуть склонилась набок, словно он прислушивался к далёкому, едва различимому зову. Только сейчас я разглядел в его ушной раковине крошечный, почти невидимый беспроводной наушник. Значит, за нами наблюдали в режиме реального времени, и хозяин особняка — таинственный Эрио — только что вышел на связь, лично вмешавшись в протокол.

— Я внесу вас в списки прямо сейчас, — произнес администратор совершенно иным, неузнаваемым тоном.

Ледяная маска профессионального равнодушия осыпалась прахом, уступив место чему-то мягкому, вкрадчивому и почти подобострастному.

— Назовите ваши имена, пожалуйста.

Я невольно вскинул голову, поймав холодный, безжизненный «глаз» миниатюрной видеокамеры, затаившейся в углу холла. Значит, нас не просто заметили — нас вели с самого порога. Нас ждали.

Торжествующая ухмылка сама собой расползлась по моему лицу, предвещая бурю. Теперь эта шахматная партия становилась по-настоящему захватывающей. Что именно задумал Эрио, если он с такой лёгкостью готов перечеркнуть собственные, только что озвученные незыблемые правила? Это была очевидная, искусно расставленная приманка, и я, к собственному удивлению, был полон азартного желания нырнуть в этот омут с головой.

Когда все формальности были улажены и регистрация завершена, я направился обратно в отель, чувствуя, как внутри натягивается струна предвкушения. Теперь мне предстояла задача куда более сложная, чем переговоры с демоническим администратором: нужно было всё рассказать Аните. Сообщить ей, что для проникновения в святая святых особняка мне, по всем канонам этого извращённого светского этикета, придётся примерить на себя роль её законного супруга.

Я уже мысленно выстраивал линии обороны, готовясь к неминуемым последствиям этого разговора.

Воображение услужливо рисовало её яростный взгляд и ледяной тон. Особенно я опасался того момента, когда — рано или поздно — она догадается: нас пропустили бы и без этого абсурдного условия, по личному распоряжению хозяина. Вот тогда-то, в порыве праведного гнева, она точно меня прикончит.

***

Ещё в лифте я набрал её номер и коротко бросил в трубку, что скоро буду. Не дожидаясь неизбежных возражений, тут же прервал вызов — мне не хотелось давать ей ни единого шанса возвести очередную баррикаду или придумать повод, чтобы выставить меня за дверь.

Кабина лифта издала едва слышный, деликатный писк, и створки разошлись, выпуская меня в безмолвный коридор. Я замер перед её номером лишь на мгновение. Ни тени сомнения, ни лишних раздумий — постучал уверенно, почти по-хозяйски. Спустя пару секунд замок щёлкнул с сухим, окончательным звуком, и дверь нехотя приоткрылась.

Анита замерла в проёме, и реальность вокруг меня на миг подёрнулась дымкой, перестав существовать.

На её голове высился небрежно закрученный тюрбан из белоснежного полотенца, с которого на пол всё ещё срывались тяжёлые, прозрачные капли. Из одежды на ней была лишь безразмерная чёрная футболка, едва достигавшая середины бедра. Мокрая ткань предательски плотно прилегала к телу, становясь опасной, почти прозрачной вуалью, которая беззастенчиво подчеркивала каждый изгиб — от волнующей линии груди до мягкого полукружья бёдер. По обнаженным ногам медленно, дразняще скользила вода, оставляя на бархатистой коже блестящие влажные дорожки.

Видимо, она только что покинула объятия душа. Мой расчёт времени сегодня оказался просто издевательски, ювелирно точным.

— Какого чёрта, Идо?! — искры раздражения мгновенно вспыхнули в её глазах, но она всё же отступила вглубь комнаты, угрюмо позволяя мне войти. — Когда нормальные люди говорят «скоро буду», это не подразумевает материализацию на пороге через тридцать секунд.

— Неужели я вероломно прервал твои водные процедуры? — я позволил себе лёгкую ухмылку, даже не пытаясь замаскировать самодовольный, почти провокационный тон.

— Вау, — едко фыркнула она, принимаясь энергично растирать волосы через полотенце. — Ты, оказывается, у нас ещё и дипломированный экстрасенс? Потрясающе ценное приобретение для нашей команды.

Я промолчал.

Найти достойный ответ было задачей не из легких, поскольку мой мозг в этот момент был занят исключительно жадным визуальным анализом. Футболка облепляла её влажное тело, словно вторая кожа, четко очерчивая хрупкую талию и изящные ключицы. Несколько мокрых прядей выбились из-под полотенца и коснулись шеи, заставляя меня невольно сглотнуть. Это выглядело… чересчур. Даже для моей новообретённой решительности и железного самообладания.

«Чёрт, Идо, соберись!» — яростно приказал я себе, поймав на том, что пялюсь на неё, точно мальчишка, у которого гормональный шторм окончательно выжег остатки рассудка. Нужно было немедленно отвести взгляд. Уставиться на безбрежный океан за окном, на равнодушное небо или изучать невидимую трещинку на стене — на что угодно, лишь бы не на неё.

Но как, скажите на милость, лишить себя этого зрелища, когда она находится на расстоянии вытянутой руки? Её небесно-голубые глаза в этот миг казались опаснее и глубже любого океана, в котором я когда-либо рисковал утонуть.

Анита по-хозяйски устроилась в глубоком кресле, и я опустился напротив. Теперь нас разделял лишь низкий журнальный столик — чисто символическая преграда, не способная защитить ни её от моего присутствия, ни меня от самого себя. Её тонкие, изящные пальцы обхватили чашку; она сделала медленный, томительный глоток, прежде чем требовательно вскинуть на меня взор.

— Ну? — протянула она, красноречиво изогнув бровь. — Я жду объяснений. Ты явно не просто так вломился ко мне, попирая все мыслимые границы приличия.

В этот момент мне следовало проявить чудеса дипломатии. Тщательно взвесить каждое слово, выстроить безупречную логическую цепочку и подготовить почву так, чтобы у неё не осталось ни малейшего шанса на отступление. Я выпрямился, нацепил маску человека, полностью владеющего ситуацией, и… выпалил на одном дыхании:

— Ты выйдешь за меня замуж.

Чёрт. Не так. Совсем не так.

Эта фраза должна была стать финальным аккордом, филигранно обставленным фактами, аргументами и железной необходимостью. А не обрушиваться ей на голову в лоб, подобно внезапному магическому взрыву.

Кружка с глухим, тяжёлым стуком ударилась о столешницу. Янтарный чай плеснулся через край, растекаясь по лакированному дереву некрасивой лужей, но Анита, кажется, этого даже не заметила.

— Ты вообще в адеквате?! — её тёмные брови сошлись на переносице, а в глубине небесно-голубых глаз вспыхнуло яростное, обжигающее пламя.

Вот они. Эмоции.

Живые, необузданные, острые, как бритва. Именно те, что заводили меня сейчас сильнее любого, самого изощрённого заклинания. Наблюдать за ней такой — разгневанной, сорвавшей маску безразличия и пугающе настоящей — было истинным, почти запретным наслаждением.

Самодовольная улыбка сама собой расползлась по моему лицу, и я даже не пытался её сдерживать. Напротив — я буквально смаковал этот миг триумфа.

— Чтобы проникнуть в это логово, нам необходимо предъявить неоспоримое доказательство нашей связи, — пояснил я, стараясь придать голосу весомости и напускной серьезности. — При регистрации администратор непреклонен: требуется подтверждение брака. Нас пропустят внутрь только в статусе супружеской пары. Завтра. Ровно в восемь вечера.

— Что за абсурдные, идиотские правила?! — Анита резко вскочила, с силой упираясь ладонями в край стола и нависая надо мной, словно грозовая туча. Футболка на её плечах опасно натянулась, очерчивая контуры тела, но её саму это, кажется, в пылу гневной тирады совершенно не заботило. — Значит, мы просто не пойдем на этот чёртов банкет! Найдем иной способ: выследим его в подворотне, выкурим из норы, прижмём к стене — что угодно, но только не этот цирк!

Я посмотрел на неё снизу вверх, сохраняя убийственное, почти издевательское спокойствие, хотя внутри всё пело от азарта и близости.

— Поздно. Я уже официально внёс наши имена в списки приглашенных. Мы идём туда как чета Бутэрн. И точка.

— Да плевать мне, куда и кого ты там внёс! — она подалась вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. Теперь наши лица оказались на одном уровне, и я видел, как в её расширившихся зрачках пульсирует чистая ярость. — Мы будем действовать иначе. Моими методами. Слышишь?

Я не отступил ни на миллиметр. Даже мимолетной тени такой мысли не возникло. Напротив, я чувствовал, как внутри разгорается ответный пожар, подпитываемый её колючим присутствием и запахом свежести после душа.

— И как именно ты это себе представляешь? — мой голос оставался вкрадчиво-ровным, несмотря на бурю, бушующую в груди. — Вломиться к нему без малейшей разведки и подготовки? Или малодушно караулить у чёрного входа в надежде перехватить его после банкета? Оба варианта — паршивые, и ты, как опытный тактик, это прекрасно понимаешь. Ты сама признала, что демон чертовски силён. Идти напролом сейчас — чистое самоубийство. Ждать финала — бессмысленная трата времени.

Я чеканил слова быстро и напористо, стремясь во что бы то ни стало одержать верх в этом столкновении воль. Меня откровенно бесило, когда мои планы отвергали с порога, даже не потрудившись дослушать до конца.

— Единственный вменяемый способ — встретиться с ним на нейтральной территории, — продолжал я, не отрывая взгляда от её подрагивающих губ. — Нам необходимо присмотреться к нему. Понаблюдать изнутри. Он ведёт себя тихо, почти безупречно, но мы понятия не имеем, какая сущность скрывается за этим фасадом. Он может оказаться таким, как ты. Или как Лора. А может, он во сто крат хуже всего, что нам доводилось встречать.

— А, ну разумеется, — язвительно бросила она, и в воздухе почти физически ощущалось её ожесточённое сопротивление. — Значит, по-твоему, вступать в фиктивный брак ради сомнительного вечера и добровольно заходить в пасть к зверю — это верх благоразумия? А если это ловушка, Идо? Если он только и ждёт, когда мы переступим порог?

— Даже если это ловушка, — отрезал я, — нам будет в разы проще действовать, когда мы узнаем врага в лицо. Мы изучим его манеру говорить, поймаем жесты, считаем реакции. Это куда лучше, чем тыкаться вслепую, наобум, рискуя окончательно всё испортить.

И да, где-то глубоко внутри, под плотными слоями логики и напускного здравого смысла, я отчётливо осознавал: этот план приводил меня в восторг вовсе не из-за своей стратегической эффективности. Мне до безумия, до дрожи нравилось, что она злится. Нравилось, что она смотрит на меня вот так — с яростью, вызовом и неприкрытым огнём в глазах. И мне чертовски импонировала мысль, что ради поимки этого демона нам придётся примерить на себя самую опасную и двусмысленную роль из всех возможных. Роль мужа и жены.

— С тобой просто невозможно разговаривать! — сорвалось с её губ, и в тот же миг по её тонким запястьям зловеще заструилась тьма. Живая, вязкая, она клубилась, точно дым с ледяным, пульсирующим сердцем. — Импульсивный, самовлюблённый кретин, который не способен думать наперёд и принимать хоть сколько-нибудь взвешенные решения!

Тени зашевелились, лениво расползаясь по полированной поверхности стола, словно хищные, пробудившиеся существа. Они коснулись моих пальцев — и колючий холод мгновенно пробрался под кожу, липкий и неприятный, как безмолвное, смертельно опасное предупреждение.

Я лишь усмехнулся в ответ, чувствуя, как внутри закипает встречный азарт.

Типичная Анита. Она всегда наносит удар первой. Всегда защищается нападением, не давая противнику опомниться.

— Зато я не выстраиваю вокруг себя бастионы из напускного безразличия, — отозвался я, намеренно понизив голос до вкрадчивого шёпота и игнорируя колкое, ледяное покалывание её магии в своих пальцах. — Не изображаю расчётливую ледышку, которая при малейшей тени угрозы предпочитает позорное бегство решительному, честному действию.

Её глаза вспыхнули ещё ярче, наливаясь цветом глубокого, предгрозового индиго. Тьма, повинуясь её гневу, поднялась выше, обвивая предплечья тяжёлыми, пульсирующими траурными браслетами, от которых исходил ощутимый холод.

— Не смей говорить со мной так, будто тебе ведомо, что у меня в душе! — почти прошипела она, и воздух в комнате заложило от избытка сырой магической силы.

— А может, я позволяю себе это именно потому, что знаю тебя лучше, чем кто-либо в обоих мирах? — я вызывающе подался вперёд, нагло вторгаясь в её личное пространство и сокращая дистанцию до критического минимума.

Теперь всё моё существование, вся реальность сузились до её глаз — пылающих, бездонных и смертельно опасных.

— Ты прячешься за этой маской холодного равнодушия лишь потому, что до смерти боишься оказаться уязвимой. До дрожи боишься позволить себе быть мягкой или — упаси бог — слабой. Ты свято веришь: стоит открыться хоть на дюйм, и ты захлебнёшься в ядовитом шёпоте тех, кто годами вдалбливал тебе, что ты и есть само первородное зло.

Я чуть склонил голову, не позволяя ей разорвать наш зрительный контакт, удерживая её взгляд своим.

— Ты в ужасе от собственных страхов, Нита. От призраков прошлого, что дышат тебе в затылок. Ты боишься, что если хоть на секунду выпустишь контроль из рук — эта бездна сожрет тебя заживо, не оставив и следа.

Она резко выпрямилась, напоминая натянутую до предела струну, готовую лопнуть и хлестнуть наотмашь. Теперь она смотрела на меня сверху вниз — гордо, с той самой уничтожающей яростью, которая делала её в этом душном номере отеля пугающе прекрасной.

— Ты действительно надеешься надавить на мои страхи? — её бровь изящно изогнулась, выражая высшую степень ледяного презрения. — Мне? Той, чьей воле беспрекословно подчиняются чужие кошмары?

Тьма взметнулась выше, ледяными змеями скользнула к моему горлу, едва касаясь беззащитной кожи. Ощущение было таким, будто к сонной артерии приставили клинок, выкованный из застывшего азота.

— Хочешь, я сама прошепчу тебе, чего на самом деле боишься ты, Идо? — её голос стал вкрадчивым, обволакивающим, словно шелест листвы в полночном лесу.

Этот ледяной холод должен был отрезвить меня, стать отрезвляющим душем для вскипевшей крови. Но эффект оказался зеркально обратным: внутри всё детонировало, вспыхнув ослепительной сверхновой.

— Ты до одури, до животного трепета боишься одиночества, — продолжала она вкрадчиво, почти с наслаждением смакуя каждое слово. — Ты готов пойти на любую низость, на любую сделку с совестью, лишь бы тебя принимали, превозносили и обожали. Идеальная, послушная марионетка на золотых нитях, которая продолжает натужно улыбаться толпе, даже когда внутри — лишь выжженная, мёртвая пустота.

Её голос сделался ещё тише, и от этой вкрадчивой мягкости слова жалили болезненнее любого яда, проникая в самую кровь.

— Ты жаждешь внимания, как утопающий — спасительного глотка воздуха, но трусливо прячешь эту нужду за своей самодовольной, фальшивой ухмылкой. Тебе жизненно необходимо, чтобы мир вращался по твоему сценарию, потому что в глубине души ты чертовски, фатально в себе не уверен. Стоит ситуации хоть на дюйм выйти из-под контроля, и ты теряешь почву под ногами. Тебя это бесит до скрежета зубов, Идо. Ведь если ты не властвуешь над хаосом вокруг, ты перестаешь чувствовать собственную ценность. Свою силу. Само свое право на существование.

Она усмехнулась — хищно, прицельно, точно видя мою обнаженную душу. Сократив дистанцию до предела, она буквально впилась взглядом в мои глаза, не давая отвести взор.

— Я хотя бы не притворяюсь той, кем не являюсь, и не пытаюсь в безумном порыве прыгнуть выше собственной головы.

Я выдохнул сквозь плотно сжатые челюсти, чувствуя, как внутри всё горит. Попала. Чёрт, как же ювелирно, как безжалостно точно она бьёт в самые старые, едва затянувшиеся шрамы.

Медленно, не сводя с неё глаз, я обошёл стол и замер в полушаге. Теперь ей приходилось смотреть на меня снизу вверх, но это ни на йоту не делало её позицию слабее. В этой тесной, наэлектризованной комнате она казалась истинным эпицентром бури.

— А я, по крайней мере, не пытаюсь замуровать свои страхи в бетонный саркофаг, — отчеканил я, вкладывая в голос всю оставшуюся твёрдость. — Я принимаю свою тьму и не бегу от своих слабостей. В отличие от тебя, я — живой. Со всеми своими трещинами и изъянами. И тебя до безумия бесит, что я не замуровываю себя заживо, не закрываюсь от мира так, как это с маниакальным упорством делаешь ты.

— А тебя бесит, что я не желаю плясать под твою дудку! — мгновенно, словно пулю, выпустила она ответ, и в глубине её зрачков полыхнул первобытный, неукротимый огонь. — Раздражает, что я — другая. Не такая, как твои восторженные фанатки, готовые выстилать твой путь лепестками роз.

Она снова усмехнулась, на этот раз с оттенком почти искреннего сочувствия, и эта жалость ударила по моему самолюбию болезненнее любого прямого оскорбления.

— Думаешь, я слепа? Не вижу, как тебя буквально корёжит моё равнодушие? Ты из кожи вон лезешь, пытаясь подобраться ближе, а я раз за разом отталкиваю тебя. Тебе непривычно, когда тобой не восхищаются, верно, Герой? В твоей идеальной, вылизанной картинке мира я должна была стать очередной послушной девочкой, которая растает от одного твоего благосклонного взгляда и с придыханием примет твою снисходительную «дружбу».

В её глазах вспыхнула откровенная, ядовитая насмешка, бросая мне вызов.

Я сделал решительный, тяжелый шаг вперёд. Тьма у моих ног недовольно зашипела, точно растревоженное гнездо гадюк; вязкие тени предприняли попытку сковать мои движения, оплетая лодыжки тяжёлыми, ледяными цепями, но всё было тщетно. Моя собственная магия рвалась наружу, вибрируя в каждой клетке тела и отвечая на её дерзость мощным резонансом.

— Ты почти угадала, — протянул я с опасной, дерзкой ухмылкой, не позволяя ей разорвать наш визуальный поединок. — Но ты делаешь меня слишком уж безобидным, Нита. Слишком предсказуемым и плоским.

Я начал медленно, по-охотничьи обходить её по кругу, точно хищник, присматривающийся к добыче перед решающим броском. Оказавшись у неё за спиной, я почувствовал, как она мгновенно напряглась всем телом, превратившись в натянутую струну. Анита резко повернула голову, не разрывая нашего контакта. Тени всё ещё пытались удерживать меня, но их хватка стала неуверенной, зыбкой, словно её железная концентрация наконец дала первую глубокую трещину.

— Я, разумеется, светлый маг. Признанный Герой, — мой голос опустился до вкрадчивого, опасно-доверительного шёпота, вибрирующего в самом воздухе. — Защитник угнетённых. Последняя надежда этого насквозь прогнившего мира.

Без предупреждения я положил ладони ей на плечи. Она вздрогнула, рванулась, пытаясь сбросить мои руки, но я лишь крепче сомкнул пальцы, удерживая её на месте своей непреклонной волей.

— Но ты упускаешь из виду одну крошечную, но фатальную деталь. Для чего… или, вернее, для кого на самом деле была срежиссирована эта роль? — я склонился к самому её уху, вдыхая тонкий, сводящий с ума аромат её волос и ощущая лихорадочный жар кожи. — Вся эта пафосная мистерия в героя была затеяна лишь ради одной-единственной прекрасной злодейки.

Шёпот сорвался с губ, обжигая её шею. Я почти физически ощутил, как по её телу пробежала ответная волна мурашек, а дыхание на миг прервалось, застряв в лёгких.

— Так что ты крупно ошиблась, — добавил я, упиваясь её реакцией. — Твоё хваленое равнодушие меня не раздражает. Оно меня заводит. До безумия, Нита.

Ответный удар последовал незамедлительно, не давая мне договорить. Тени вокруг нас мгновенно сжались, превращаясь в тугие, смертоносные жгуты. Ледяной магический импульс чудовищной мощи ударил со всех сторон разом, и меня буквально отшвырнуло назад, точно сухую щепку.

И, чёрт возьми… в этот момент я улыбался.

Спина врезалась в стену с глухим, болезненным стуком. Удар был такой сокрушительной силы, что из легких мгновенно выбило весь кислород, а в голове взорвался каскад ослепительных искр, сменившийся тягучим, металлическим звоном. Я сполз на пару дюймов вниз, тяжело опираясь плечом о перегородку и отчаянно пытаясь сделать хотя бы один спасительный вдох, но грудная клетка словно превратилась в монолитный камень.

Тьма исчезла так же внезапно, как и проявилась. Тени не рассеивались медленно — они схлынули, точно их оборвали одним резким, безошибочным движением воли.

Анита застыла в нескольких шагах от меня. Эта дистанция казалась смехотворной, но в то же время — непреодолимой, как бездонная пропасть. Её грудь тяжело вздымалась, сбитое дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые, побелевшие губы. И только сейчас, в этой воцарившейся наэлектризованной тишине, я заметил едва уловимую дрожь в её пальцах. Совсем легкую. Почти призрачную. Но я видел её. И это знание вонзилось в меня куда глубже и болезненнее, чем физический удар о стену.

Она не была равнодушна. И это была моя единственная, настоящая победа в этой долгой войне.

— Ещё один шаг, — её голос прозвучал остро и хлёстко, точно стальной клинок, скользнувший по ножнам, — и я перестану сдерживаться.

Я медленно выпрямился, до боли упираясь ладонью в стену, чтобы вернуть себе утраченное равновесие. В груди невыносимо жгло — то ли от последствий магического разряда, то ли от дикого, совершенно неуместного адреналинового всплеска. Внутри всё ликовало: она отреагировала. Она больше не была безжизненным изваянием, замурованным в лёд.

Эмоции кипели, превращаясь в гремучую смесь из азарта, досады и злости на самого себя за то, что мне до безумия, до дрожи в костях нравится этот танец на краю бездны.

— Вот видишь… — я выдавил хриплую, надтреснутую усмешку и окончательно распрямился. Демонстративно развёл руки в стороны, подставляясь под возможный новый удар и намеренно обнажая свою уязвимость. — Ты продолжаешь твердить, что тебе всё равно. Но я всё ещё жив и стою перед тобой. Какая же ты на самом деле милосердная, Нита.

Её взгляд мгновенно переменился, становясь пугающе, мертвенно спокойным. Тем самым — леденящим взором, за которым скрывается первобытный хаос. Она снова захлопнулась. Снова воздвигла между нами барьер, ещё более высокий и неприступный, чем прежде. И виной тому был мой напор, моё фатальное неумение вовремя нажать на тормоза.

— Ты переходишь черту, Идо, — отчеканила она, и в её голосе зазвенел металл.

— Я её давно перешёл, — ответил я уже без тени насмешки, максимально искренне. — Просто ты упорно предпочитала этого не замечать, прячась за своими тенями.

Анита промолчала. Тишина в номере натянулась, как струна перед неизбежным обрывом; казалось, любое неосторожное движение заставит её лопнуть с оглушительным звоном. В этой паузе застыло слишком многое: застарелая ярость и необъяснимое притяжение, смертельная усталость и тотальное, выстраданное годами недоверие. И что-то ещё — нечто слишком интимное и опасное, чему я всё ещё боялся дать имя даже в собственных мыслях.

Она резко отвернулась, разрывая контакт. Этот жест ударил по мне сильнее любой разрушительной магии.

— Нам нужно сосредоточиться на демоне, — произнесла она ровно, почти механически, возвращая себе маску профессионала. — На деле. Не на твоих эгоистичных желаниях. И не на моих… слабостях. — Она сделала короткую паузу, выравнивая рваное дыхание. — Это не игра, Идо.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как в воздухе оседает невидимая пыль после нашей яростной стычки.

Вот она — та самая критическая точка. Момент, когда во мне обычно просыпается инстинкт завоевателя: я давлю до победного, ломаю любое сопротивление, иду напролом, лишь бы доказать свою правоту и заставить оппонента признать сокрушительное поражение.

Но внезапно меня прошило острое, как электрический разряд, осознание: если я нажму сейчас — она исчезнет навсегда. Не просто оттолкнет физически, а замурует себя в этой ледяной маске так глубоко, что я больше никогда не увижу живого проблеска в её глазах.

А мне было нужно нечто иное. Мне не требовалась её вынужденная покорность или созерцание её холодной спины. Мне нужна была она сама — целиком, без остатка, со всей её первозданной тьмой и пугающим светом. И если ради этого мне придётся выучить горький урок терпения, я это сделаю.

— Ладно, — произнес я наконец, окончательно выпрямляясь и сбрасывая остатки напускного азарта. Я встретил её взгляд в упор, отбросив прочь последние сомнения. — Значит, будем играть по правилам.

Мой голос стал жёстче, обретая стальные командирские нотки.

— Завтра мы идём на этот банкет. Как муж и жена. Безупречно исполняем свои роли. Выясняем, что на самом деле представляет из себя этот Эрио. А дальше — действуем по обстоятельствам.

Она медленно повернулась ко мне. В глубине её зрачков мелькнуло сомнение, а следом за ним — ещё что-то странное. Короткое, почти неуловимое, но предельно настоящее.

— Ты гораздо хуже, чем о тебе привыкли думать, — произнесла она едва слышно, словно впервые по-настоящему разглядела мою изнанку.

— Я знаю, — ответил я без тени привычной улыбки.

Она долго всматривалась в моё лицо. Слишком долго для простого прощания. Затем, словно очнувшись, резко махнула рукой в сторону двери, окончательно разрушая хрупкое, болезненное напряжение момента.

— Убирайся. Пока я не передумала, — её голос хлестнул по нервам, но за этой резкостью угадывалось то, как тяжело ей дается каждый вдох. Она сделала паузу, собирая воедино осколки своего самообладания. — Через два часа встречаемся в холле и идем за этой жалкой бумажкой. Если нам не удастся заключить брак сегодня — будем действовать по-моему.

Я направился к выходу, чувствуя, как пол уходит из-под ног. У самой двери я замер и обернулся, не в силах просто исчезнуть, оставив всё в этой недосказанности.

— Хочу, чтобы ты знала, — произнес я тихо, но с той предельной твёрдостью, в которой сплелись воедино вся моя многолетняя боль и эта безумная, выстраданная любовь. — Я встану на твою сторону, даже если весь мир в один голос назовёт меня чудовищем.

Я сделал едва заметный шаг назад, к двери, ощущая, как внутри разгорается тёмное пламя отчаяния.

— А если понадобится… я им стану. Стану тем самым монстром, которым они тебя клеймят. Потому что всё, что мне действительно нужно, всё, ради чего эта история вообще началась — это твоя рука в моей.

Дверь закрылась без грохота. Медленно. Почти осторожно, словно она боялась разрушить то хрупкое, пугающее признание, что повисло в воздухе.

В пустом коридоре я остановился, до скрежета стиснул зубы и, не раздумывая, полоснул себя коротким, жалящим разрядом молнии. Острая боль мгновенно прошила тело, выжигая наваждение и возвращая мысли в рабочее русло.

Чёрт возьми. Какой же я мудак…

И как же я, вопреки всему здравому смыслу, не хочу отступать ни на шаг.

Спустя два часа я ждал её в коридоре, подпирая плечом стену и делая вид, что поглощён изучением трещин на потолке. Моё напускное спокойствие трещало по швам: внутри всё вибрировало от предвкушения и глухой тревоги.

Дверь её номера распахнулась бесшумно, и Анита вышла в коридор. Она не удостоила меня ни единым взглядом, не проронила ни слова, лишь обдала знакомым холодом, проходя мимо. Мы двинулись к выходу из отеля в звенящем, почти осязаемом молчании.

За то время, что она провела взаперти, я успел провернуть невозможное. Совесть подавала слабый голос где-то на периферии сознания, напоминая, что этот союз — лишь искусная фикция, плод моей хитрости и магического внушения, к которым пришлось прибегнуть, чтобы нас расписали немедленно. Я даже купил кольца. Глупый, бессмысленный жест для миссии, но я понимал: я увяз слишком глубоко. Я перегнул палку, поддавшись эгоистичному, почти болезненному желанию закрепить нашу связь хотя бы на бумаге. Отступать было поздно — мне до тошноты хотелось, чтобы в этот раз всё выглядело по-настоящему.

Вскоре перед нами выросло здание ратуши — изящное бежево-белое строение с высокими резными колоннами, чье благородство казалось неуместным для того фарса, который мы затеяли. Внутри царил торжественный полумрак, а вдоль стен тянулись кадки с пышными декоративными растениями, застывшими в неподвижном воздухе.

Нас проводили на второй этаж, в зал для церемоний. Огромное пространство, залитое мягким светом, встретило нас гулкой пустотой: здесь были только мы двое и регистратор — женщина с короткой стрижкой и лицом, не выражающим ровным счётом ничего.

Зазвучала негромкая, тягучая мелодия, эхом отражаясь от высоких сводчатых потолков. Женщина начала монотонно зачитывать положенные формулы, и её голос сливался в моей голове в неясный шум дождя. Я невольно повернул голову, разглядывая Аниту.

Она стояла рядом, глядя строго перед собой, и её профиль казался безупречным изваянием, высеченным из холодного мрамора. Взгляд её был на удивление безмятежным — ни тени прежнего раздражения, ни искр злости. На мгновение мне почудилось, что в уголках её губ заиграла едва уловимая, призрачная улыбка, и моё сердце предательски пропустило удар. Но стоило ей перевести взгляд на меня, как наваждение мгновенно рассеялось, сменившись привычной ледяной дистанцией.

Голос регистратора окончательно вырвал меня из вязкого оцепенения, заставив сфокусироваться на суровой реальности момента.

— Является ли ваше желание вступить в брак искренним, свободным и глубоко обдуманным? — Женщина смотрела прямо на меня, ожидая положенных по протоколу слов, которые должны были скрепить нашу ложь.

Я невольно перевёл взгляд на Аниту. Она тоже смотрела на меня — испытующе, не мигая, словно безмолвно бросала вызов: хватит ли мне духу довести этот безумный спектакль до финального акта? В этот миг всё внутри меня истошно кричало о том, что нужно остановиться. Сказать ей правду прямо здесь, под торжественными сводами этого зала. Признаться, что я нагло, беспардонно соврал; что этот союз — лишь плод моего эгоистичного, болезненного желания удержать её рядом, не имеющий ровным счётом никакого отношения к охоте на Эрио.

Пауза затянулась, становясь почти невыносимой, звенящей от невысказанного напряжения.

— Да, — первой нарушила тишину Анита, резко оборачиваясь к регистратору. В её голосе промелькнуло явное, острое нетерпение: видимо, её порядком утомила эта напыщенная торжественная тягомотина и фальшь ситуации.

Регистратор едва заметно улыбнулась, удовлетворенная ответом, и вновь перевела выжидающий, тяжёлый взгляд на меня.

— Да, — повторил я, на этот раз куда увереннее. К чему теперь эта запоздалая трусость? Я сам заварил эту кашу, сам шёл к этому алтарю два часа назад, не колеблясь ни секунды. Жребий был брошен.

Нам поднесли кольца — те самые, из холодного белого золота, которые я в лихорадочной спешке выбирал в ювелирной лавке. Заметив их, Анита скептически вскинула бровь и коротко, почти неслышно хмыкнула, но мгновенно вернула лицу маску официальной невозмутимости.

Я взял изящный ободок, гадая, не промахнулся ли с размером в этой суматохе. Когда она протянула мне свою узкую ладонь, я почувствовал, как мои пальцы предательски и жалко дрогнули. Волна необъяснимого, почти детского волнения накрыла меня с головой, выбивая почву из-под ног. И это сейчас?! После всех битв, порталов и смертей, что мы оставили за спиной?

— Не волнуйся так, сладкий, я тебя не укушу… — нежным, почти медовым голосом пропела Нита, склонив голову набок.

Но я видел, как в глубине её небесно-голубых глаз вспыхнул опасный, ехидный огонёк. Этот взгляд красноречиво обещал: если я промедлю в этом ступоре ещё хоть секунду, мой следующий полет в стену окажется куда болезненнее и унизительнее предыдущего.

К моему глубочайшему облегчению, интуиция не подвела — кольцо скользнуло по её пальцу идеально, словно всегда там и было. Анита не стала церемониться: она перехватила второе кольцо и надела его мне на палец одним стремительным, почти хищным движением, будто клеймила свою собственность.

Затем последовали сухие подписи в актах, дежурные, лишенные души поздравления и, наконец, та самая заветная бумажка. Свидетельство о браке. По факту — абсолютно бесполезный листок, не имеющий веса в нашем настоящем мире, но для меня в тот миг он весил больше, чем любая из моих золотых геройских наград. Печать была поставлена. Точка невозврата пройдена. Теперь мы официально были связаны чем-то большим, чем просто общая вражда.

***

Когда мы покинули здание ратуши, город обрушил на нас многоголосый шум улиц, но между нами застыла тяжёлая, почти физически ощутимая тишина. Мы неспешно брели в сторону отеля, и я краем глаза уловил, как Анита с каким-то странным, почти детским, затаённым любопытством разглядывает кольцо на своем безымянном пальце.

Я поймал себя на том, что завороженно слежу за каждым её движением, будто в этом простом жесте скрывался ключ к какой-то важной тайне.

Выбор этого кольца дался мне сложнее, чем любая военная стратегия. Я мучительно сомневался, не зная, что именно найдет отклик в её душе. Ориентироваться на предпочтения истинной хозяйки этого тела было бы верхом безрассудства: «прежняя» Анита обожала излишества — броские, кричащие украшения, усыпавшие её пальцы.

Но моя Анита была иной. Я не помнил на ней ничего, кроме единственного кулона, который она хранила как святыню.

Я мог бы пойти по пути наименьшего сопротивления и купить первое попавшееся золотое кольцо — стандартное, безликое, «как у всех». Но я слишком отчётливо понимал: её бледной, фарфоровой коже совершенно не идет эта вульгарная желтизна. В итоге мой выбор пал на тонкий, изящный ободок из белого золота, увенчанный крошечным фиолетовым камнем. В свете ювелирной лавки мне почудилось, что его глубокие грани вспыхивают точно таким же магическим, яростным огнем, какой загорается в её глазах, когда она гневается или празднует победу.

— Даже немного жаль, что когда мы вернемся домой, это кольцо достанется законной владелице тела, — ровно произнесла Анита. Она всё ещё избегала моего взгляда, но в её интонации промелькнула едва уловимая нотка искренности. Значит, я не прогадал. Значит, украшение ей приглянулось.

Эта мимолетная вспышка радости в моей груди мгновенно сменилась горьким привкусом, стоило ей заговорить снова.

— Вот скажи мне, Идо… Ты хоть на мгновение задумывался о последствиях, когда выдвигал эту безумную затею с браком?

Я открыл было рот, чтобы возразить, но она пресекла мою попытку одним резким, хлёстким жестом, не терпящим возражений.

— Мало того, что мы заперты в чужих телах, которые очнутся бог весть где, когда наши души покинут этот мир… так они теперь ещё и связаны узами брака. Если ты не привык считаться с моими чувствами, мог бы проявить хоть каплю милосердия к судьбам этих людей! Мы и так перевернули их жизни с ног на голову, если не разрушили окончательно, а теперь ещё и это, — она вскинула руку, и фиолетовый камень хищно, почти обвиняюще сверкнул в лучах полуденного солнца. — Не знаю, как поступишь ты, а я, пожалуй, оставлю истинной владелице этого тела весточку. Чтобы несчастная хотя бы отдалённо понимала, какая чертовщина приключилась с ней за эти безумные дни.

Мы достигли дверей отеля в тягостном безмолвии. Не дожидаясь моей реакции и не оборачиваясь, Анита стремительно шагнула в распахнутый зёв лифта. Створки начали медленно, неумолимо сходиться, отрезая её образ от меня. Последним, что я успел зафиксировать до того, как металл окончательно скрыл её, был её холодный, пронизывающий насквозь обвиняющий взгляд.

Я остался стоять в холле, оглушённый тишиной, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Она была права. Безжалостно права. Я был настолько одержим эгоистичным желанием закрепить её за собой, что оправдал этот фарс перед собственной совестью «высшей необходимостью миссии». Но неприглядная истина была куда грязнее и проще: я жаждал обладать ею, чувствовать власть над ней — хотя бы здесь, в этой иллюзорной реальности, хотя бы в статусе фиктивного мужа.

***

Вечер подступил незаметно, крадучись по углам комнаты длинными сиреневыми тенями. Кажется, я так и просидел на краю измятой постели с самого момента нашего возвращения, застыв в тягостном оцепенении и бесконечно перемалывая в уме детали нашей ссоры. Тишину номера взорвал резкий, настойчивый стук в дверь. Сердце предательски подскочило к самому горлу, выбивая рваный ритм. «Это она?» — единственная мысль, в которую отчаянно хотелось верить, оглушила меня своей внезапностью.

Я рванул к выходу и настежь распахнул дверь. На пороге действительно стояла Анита. На ней был легкий светлый топ, из-под которого виднелись завязанные на шее белоснежные бретельки купальника, и короткие шорты. В руках она сжимала свёрнутое полотенце и невесомую пляжную накидку.

— Дорогой муж… — выплюнула она это обращение, и её лицо на мгновение исказилось в гримасе, будто само слово причиняло ей физическую боль. — Даю тебе ровно две минуты. После чего ухожу на море одна.

Всё, на что меня хватило в ту секунду — это судорожно, почти комично кивнуть. Я бросился в глубь комнаты, на ходу выуживая из чемодана первые попавшиеся шорты, отдалённо напоминавшие плавательные. Схватил полотенце и выскочил в коридор, едва не запутавшись в собственных ногах от непривычной спешки. Анита уже ждала у лифта, нетерпеливо притоптывая ногой и постукивая тонкими пальцами по ткани накидки.

— Ты что, всё это время в номере просидел? — спросила она, когда стальные двери лифта сомкнулись, отрезая нас от остального мира в тесном пространстве кабины.

Я лишь молча подтвердил её догадку коротким кивком.

— Даже поесть не выходил? — в её голосе проскользнуло искреннее, нескрываемое удивление. Она внимательно всмотрелась в моё лицо, изучая его так, словно видела впервые.

Я снова кивнул, окончательно лишившись дара речи под её пристальным взором. И вдруг она негромко, коротко рассмеялась. От этого чистого, живого звука в моей измученной душе внезапно стало тепло, словно сквозь тучи наконец пробилось солнце.

— Отчего же? Неужели тебе стало так стыдно за свой поступок, что кусок в горло не лез? — её голос прозвучал с тонким, едва уловимым налётом иронии, который, впрочем, не скрывал глубокого внутреннего напряжения.

— Прости меня, — выпалил я.

Смех оборвался мгновенно, точно нить. Искренняя улыбка исчезла с её лица, уступив место привычной, пугающей серьезности, за которой она привыкла прятать свою уязвимость. Воздух в тесном пространстве лифта будто стал гуще, тяжелее, пропитываясь электричеством невысказанных слов.

— За что именно ты просишь прощения? — её голос зазвучал тише, почти шёпотом, но в нём отчётливо прорезались опасные, ледяные нотки. — За те слова в номере, что хлестали наотмашь? За то, что решил бесцеремонно, по-хозяйски влезть мне в самую душу и вывернуть её наизнанку, хотя тебя об этом никто не просил? Или за то, что в очередной раз, не моргнув глазом, принял судьбоносное решение за меня? А может…

— За всё, Анита, — перебил я её, не давая продолжить этот бесконечный, разрывающий сердце список.

Я понимал: что бы она ни произнесла дальше, какой бы грех из нашего общего прошлого или настоящего ни припомнила — она будет безоговорочно права. За каждой её претензией стояла моя вина, и никакие оправдания, никакие «благие намерения» сейчас не имели ни малейшего смысла. Я просто стоял перед ней — Герой, оказавшийся в плену собственной лжи.

Створки лифта разошлись с негромким, мелодичным писком. Анита стремительно пересекла холл и направилась к выходу, а я следовал за ней, словно привязанный невидимой, натянутой до предела нитью. Несмотря на приближающиеся сумерки, солнце всё ещё стояло высоко, слепя глаза и обжигая кожу сухим, изнуряющим жаром. Улицы приморского городка казались почти вымершими.

— Ты сам признал, что не склонен скрывать свои изъяны, так что перечислять их заново нет ни малейшего смысла, — заговорила она, по-прежнему не оборачиваясь. — Я не понимаю тебя, Идо.

Она мельком взглянула на меня через плечо, и в этом мимолетном взоре я уловил больше искреннего смятения, чем привычного льда.

— Я пытаюсь отыскать хоть каплю логики в твоих поступках, но терплю крах. А такие выходки, как сегодня, и вовсе выбивают почву у меня из-под ног. Я не могу взять в толк, почему ты с таким отчаянием, граничащим с безумием, жаждешь сближения со мной… Разумеется… — Она сделала паузу, подбирая слова, словно шла по минному полю. — Не стану лукавить: мне льстит, что в тот портал ты шагнул по доброй воле. Льстит, что ты дважды вырывал меня из лап смерти. И те слова… о готовности встать на мою сторону, даже если тебя заклеймят чудовищем… Мне хочется верить, что ты видишь во мне союзника, напарника и… кого-то ещё.

Её голос едва заметно дрогнул на последней фразе, и я осознал: она смущена. Она всё понимает. Теперь я был окончательно уверен — в её сознании пустила корни мысль о том, что для меня она давно перестала быть просто врагом или случайным попутчиком. Но Анита мгновенно взяла себя в руки, вновь воздвигая незримый барьер.

— Но если ты действительно жаждешь моего прощения, немедленно забудь об этих никчёмных мыслях. Не смей больше повторять, что готов обернуться монстром ради меня, — она резко замерла и развернулась ко мне всем телом. — Я желала погибнуть от твоего ослепительного света вовсе не для того, чтобы сейчас выслушивать подобные вещи. Я хотела, чтобы ты наконец стал тем идеальным героем, которого в тебе видят люди. Чтобы ты одержал честный верх над демоницей, за которой охотился столько лет. Я прощу тебя лишь при одном условии: пообещай мне… навсегда оставаться тем самым героем, который меня ненавидит.

Она смотрела на меня в упор. В её позе сквозили привычная холодная решимость и напускная жестокость, но глаза… В их небесной глубине, пронизанной тонкими фиолетовыми искрами, я разглядел нечто иное. Там, вопреки всем её словам, теплилась хрупкая, почти осязаемая надежда на то, что всё сказанное мной ранее не было искусной ложью.

Она требовала, чтобы я оставался Героем. Жаждала моей ненависти. Почти умоляла, чтобы мы продолжали играть опостылевшие роли непримиримых врагов, потому что в этом понятном и предсказуемом аду ей было привычнее и безопаснее. Но её глаза молили о прямо противоположном.

Или мне это только казалось в лучах заходящего солнца?

Впрочем, даже если и казалось… Я больше не позволю ей в одиночку захлёбываться в этом вязком болоте из долга и одиночества.

— В таком случае, мне не нужно твоё прощение, — отрезал я.

Голос прозвучал неожиданно твёрдо, даже для меня самого, отразившись от стен ближайших домов. Я видел, как она непроизвольно вздрогнула от этой резкости, как пошатнулась её самоуверенность.

— Знаю, что ты у нас чересчур добродетельная, — я позволил себе ехидную, почти провокационную улыбку, — и печешься о моей «светлой» репутации куда больше, чем я сам. Но ты не вправе решать за меня, Анита. Свой выбор я сделал уже давно, и он не подлежит обжалованию.

Я сократил дистанцию между нами, заставляя её запрокинуть голову, чтобы поймать мой непреклонный взгляд.

— Нравится тебе это или нет, но тебе придётся принять меня таким — со всеми моими сомнительными решениями. Переубедить меня не получится, даже не пытайся тратить на это силы.

— Ты пожалеешь об этом, Идо, — почти прошипела она. Напускное спокойствие окончательно покинуло её, уступив место искренней, пылающей ярости.

— Глупости, — мягко ответил я, гася её гнев своим спокойствием.

Я пошел на риск: осторожно положил руку ей на плечо, чувствуя под пальцами стальное напряжение мышц, и слегка развернул в сторону бескрайнего океана, побуждая двигаться дальше. Мы двинулись по направлению к набережной, где солёный, пахнущий свободой ветер уже вовсю трепал наши волосы.

— Ну почему ты такой невыносимый?! — взорвалась она, сокрушённо всплеснув руками.

Девушка резким, рваным движением сбросила мою ладонь и прибавила шагу, стремительно вырываясь вперёд. Она шла, не оборачиваясь, чеканя шаг по нагретому тротуару, а её шорты и край перекинутого через плечо полотенца мелькали впереди, словно белое знамя её негласной капитуляции перед моим невыносимым упрямством.

Я лишь молча улыбнулся ей в спину, позволяя тёплому ветру остудить пылающее лицо.

«Потому что я не умею и не хочу быть другим, лучик», — ответил я ей мысленно, провожая взглядом её тонкий силуэт. — «Потому что я слишком долго, целую вечность, ждал этого мгновения. Потому что больше не намерен терять тебя — ни в той разорванной реальности, ни в этой хрупкой иллюзии».

Я сдержал эти признания, запер их в самом потаённом уголке сердца, отчетливо понимая: сейчас они подобны удару молота по тонкому стеклу. Они лишь разрушат тот едва осязаемый, призрачный мостик, который мы в муках начали возводить заново. Я выскажу ей всё, когда время созреет, когда наступит тот единственный, истинный момент. Когда она будет готова не только выслушать мои слова, но и по-настоящему впустить их в свою душу. И тогда она уже не посмеет, не сможет просто так от меня отмахнуться.

Нужно лишь набраться терпения. Ещё совсем немного. Сдержись, Идо. Не спугни её своим напором раньше срока. Дай ей привыкнуть к тому, что ты — рядом.

На следующее утро я вновь стоял у её двери. Коротко постучал, надеясь выманить её на завтрак, а после — в последний раз вместе выйти к побережью. Сегодня был наш финальный день в мире людей. День, когда нам предстояло выследить демона и навсегда покинуть этот уютный, но безнадежно чужой приют.

Освежающее купание в прохладных волнах океана смыло последние остатки сонливости и душных ночных раздумий. Когда мы вернулись в отель, я предпринял слабую попытку предложить Аните пройтись по магазинам вдвоем, чтобы подобрать наряды для предстоящего раута, но она отрезала мгновенно: пойдет одна. На мгновение во мне вспыхнуло привычное желание возразить, настоять на совместном выходе, но я вовремя прикусил язык. Лишнее давление сейчас могло разрушить то хрупкое перемирие, что установилось между нами на берегу. Мы лишь коротко условились о цветовой гамме, чтобы на вечере выглядеть органично и не вызывать лишних подозрений. Наш выбор пал на глубокий тёмно-синий — цвет бездонного ночного неба перед грозой.

Мои поиски не заняли много времени. В одном бутике я подобрал туфли, в другом — строгий костюм нужного оттенка. Казалось бы, ничего экстраординарного: классический крой, безупречная посадка брюк и пиджака. Но когда я застегнул последнюю пуговицу и взглянул в зеркало, отражение заставило меня замереть. В родном мире я привык к подобному облачению — официальный вид, подобающий статусу Героя: эффектно, властно и не сковывает движений в случае внезапной схватки. Но здесь, я настолько сроднился с поношенными джинсами и растянутыми худи, что едва узнал собственного двойника. Темная ткань выгодно подчёркивала разворот плеч, а синева отливала благородным, холодным стальным блеском.

Какое бы платье ни выбрала Анита, я был твёрдо уверен — мой наряд станет для неё достойным, неброским фоном, подчеркивающим её красоту. Конечно, где-то внутри всё ещё свербело мальчишеское желание присутствовать при её примерке, помочь застегнуть неподатливую молнию на спине или поправить выбившийся локон, но пришлось довольствоваться надеждой, что наше общее чувство стиля не подведет и в этот раз.

Последним пунктом в моём списке стала небольшая парикмахерская неподалеку. Я изрядно оброс за время нашего «путешествия», и непослушные пряди уже начали лезть в глаза, мешая обзору. Пока мастер колдовал над моей причёской, возвращая облику привычную строгость, я неотрывно смотрел в окно на прохожих и думал: что же принесёт нам вечер? Обойдется ли всё миром или стоит готовиться к худшему сценарию в этой золоченой клетке Эрио?

***

Мы условились встретиться в 19:40, чтобы вместе отправиться к особняку. Весь день я её не видел: Анита забаррикадировалась в своём номере, словно в крепости, отказываясь выходить даже ради обеда. Мне оставалось лишь собирать волю в кулак и вести лихорадочный отсчёт минут, оставшихся до нашей встречи.

Когда стрелки часов неумолимо замерли на половине восьмого, я начал облачаться в свой торжественный доспех. В последний раз окинул коротким взглядом номер, на мгновение задержавшись на собранной дорожной сумке — немом и холодном напоминании о том, что сегодня эта глава нашей истории будет закрыта. Глубоко вдохнув, я вышел в коридор.

Дверь напротив распахнулась одновременно с моей, будто подчиняясь единому магическому импульсу. В проёме стояла она.

Тёмная, бездонная синева платья идеально гармонировала с цветом её глаз, в которых сейчас затаилась ночная буря. Тяжёлая ткань мягко струилась по фигуре, достигая самого пола, а высокий, дерзкий вырез от бедра при каждом движении мимолётно обнажал изящную светлую ногу в лаконичной чёрной туфле на шпильке. Серьги в тон платья таинственно мерцали в приглушенном свете коридора, ловя редкие блики, а шёлковый водопад локонов рассыпался по её плечам, смягчая привычную строгость черт.

Я привык видеть её в свободных, закрытых одеждах — и в нашем мире, и в этом обманчиво мирном приюте. Она всегда отдавала предпочтение практичным вещам, которые лишь подчеркивали её опасную, хищную красоту. Но сейчас, в этом вечернем образе, она выглядела настолько ослепительно, что у меня перехватило дыхание. Я застыл на месте, не в силах вымолвить ни единого слова, поражённый этим внезапным превращением.

Анита одарила меня мимолётным, пронизывающим взглядом, едва заметным кивком и неожиданно мягкой, почти дразнящей улыбкой.

— Чего застыл? Идём уже, — в её глазах на миг блеснул озорной, торжествующий огонёк. Она прекрасно осознавала, какой сокрушительный эффект производит, и, кажется, ей чертовски льстило моё онемевшее восхищение.

Она ловко подхватила меня под руку, и это мимолетное прикосновение обожгло сильнее молнии. Анита уверенно повела меня к лифту, взяв на себя роль ведущей. И только когда тяжелые металлические створки сомкнулись, окончательно отрезая нас от жилого этажа, я смог выдавить из себя хоть что-то членораздельное:

— Ты выглядишь… потрясающе.

Анита обернулась ко мне, не снимая с губ легкой, почти призрачной улыбки.

— Спасибо. Ты тоже… преобразился. Тебе удивительно идут такие костюмы, — она невесомо провела ладонью по моему плечу, едва касаясь ткани, словно разглаживая несуществующую складку или бережно смахивая невидимую пылинку.

— Такая красивая… — вырвалось у меня надтреснутым шёпотом, который утонул в гуле шахты лифта.

Нита вскинула подбородок, глядя на меня с искренним, не поддельным удивлением, будто впервые услышала эти слова не как часть саркастичного диалога, а как признание.

— Очень красивая, Анита, — повторил я, теряя связь с реальностью. Пальцы сами потянулись к её волосам, почти благоговейно накручивая на палец прохладную, шелковистую прядь. Дальнейшие действия я уже не контролировал — я просто безоговорочно поддался порыву и коснулся губами этих локонов, вдыхая их дурманящий аромат.

К моему глубочайшему изумлению, она не отпрянула. Не ударила по руке наотмашь, не съязвила в своей привычной манере, а продолжала смотреть мне прямо в глаза — глубоко, испытующе и странно беззащитно. Неужели этот вечерний образ обладал столь мощной магией, что даже её вечное, инстинктивное желание выпустить когти на миг угасло под тяжестью момента?

Она отстранилась лишь тогда, когда лифт с коротким, бездушным писком оповестил о прибытии на первый этаж. Двери начали лениво разъезжаться, и Анита поспешно, будто спасаясь от собственного замешательства, вышла в холл.

— В таком случае сегодня мы обязаны затмить всех, — бросила она через плечо, озорно подмигнув, возвращая себе привычную маску уверенности. — Потому что в нашей паре не я одна претендую на звание «красавицы».

Она снова подхватила меня под руку, крепко сжав локоть, и мы буквально выпорхнули из кондиционированной прохлады отеля на душную улицу — навстречу рокочущему такси и этой решающей, пахнущей опасностью ночи.

***

Банкетный зал встретил нас обволакивающим, тягучим полумраком, в котором бесследно тонули высокие своды потолка. Свет струился от монументальных хрустальных люстр: мириады их подвесок преломляли неяркое сияние, рассыпая по стенам мимолетные искры, подобные далеким, холодным звёздам. Интерьер ошеломлял своей избыточной, почти вызывающей роскошью: золоченая лепнина, тяжелые бархатные портьеры глубокого винного оттенка и мраморные колонны, в чьем глянце дробились блики столового серебра. В воздухе застыл густой, дурманящий аромат дорогого парфюма, приправленный тонкими нотками живых лилий, чья белизна слепила в полутьме.

Нас вежливо проводили к столику, который мы делили с другими гостями: парой чуть старше нас и четой пожилых супругов, чьи неспешные разговоры тонули в общем гуле светской беседы.

На сцене музыканты выводили нежную, гипнотическую мелодию. Всё вокруг казалось настолько гармоничным и безмятежным, что я на миг поддался этой сладкой иллюзии, почти позволив себе забыть об истинной цели нашего визита. Анита внешне также выглядела расслабленной — она изящно держала бокал, слегка склонив голову в притворном внимании, — но я знал её слишком хорошо. За этой маской светского спокойствия скрывался напряжённый аналитический центр. Её взгляд, полускрытый за густыми ресницами, методично сканировал каждую тень, фиксировал все точки входа и выхода, просчитывал траектории и вероятные риски. Она была натянута, как струна перед боем, готовая к неминуемой вспышке схватки.

Я попытался заставить себя последовать её примеру, но привычная боевая тревога не шла. Демон и так знал, что мы здесь. Он почуял сущность Аниты ещё в тот миг, когда мы сошли на перрон этого города. Если бы он жаждал крови, нападение случилось бы в первой же подворотне. Но он ждал нас именно здесь, на этом пышном празднике жизни. Значит, мы стали фигурами в какой-то его изощренной игре. Благодаря Аните я усвоил горький урок: не каждый демон — безумная тварь, ведомая лишь голодом. Быть может, и этот сохранил остатки холодного разума? И всё же я поклялся себе не ослаблять бдительность ни на секунду.

Официанты бесшумно, точно тени, подали напитки и изысканные закуски. Вскоре на сцену вышел ведущий — обычный человек в безупречно сидящем смокинге. После короткого, цветистого вступления он объявил гвоздь программы: долгожданный конкурс, победители которого удостоятся личной аудиенции у загадочного Эрио. Обещанный приз будоражил воображение толпы — призрачная возможность исполнить заветное желание или украдкой заглянуть в собственное будущее.

— Тема сегодняшнего состязания — любовь, — торжественно провозгласил ведущий, и по залу прокатился одобрительный гул.

Вот она, истинная причина той «обязательной» отметки о браке в приглашении. Всё мгновенно встало на свои места: Эрио выстроил декорации для идеального спектакля чувств.

В мои первоначальные планы совершенно не входило «светиться» на сцене под прицелом сотен глаз. Демон и так наверняка предвкушал встречу после завершения официальной части. Однако, признаться честно, сама идея участия пробудила во мне странный, почти болезненный азарт. В глубине души нестерпимо захотелось хотя бы в этой шуточной, навязанной форме доказать… что? Кому? Себе или ей?

Но стоило мне встретиться с предупреждающим, ледяным взглядом Аниты, как эти эфемерные мысли испарились, точно капли воды на раскалённом металле. Я отчётливо понимал: если я сейчас посмею потащить её под безжалостный свет софитов играть в «любовь до гроба», она придушит меня магией теней прямо на глазах у этой изысканной, ничего не подозревающей публики.

Я заставил себя умолкнуть и, сделав глоток ледяного напитка, обжигающего горло холодом, приготовился терпеливо ждать финала этого утомительного празднества.

***

Вслед за ведущим на подмостки выпорхнули музыканты. Вечер заполнили калейдоскопические танцевальные номера, сменявшиеся чистыми голосами певцов, а следом зрителям представили камерную театральную постановку. Я смутно помню, о чём вещали актеры — уже к середине действа я окончательно перестал следить за сценой. Всё, что я мог — это неподвижно сверлить взглядом свою тарелку, ведя изнурительный отсчёт минут до финала этого бессмысленного торжества. Праздное бездействие в окружении хрусталя казалось мне изощренной мукой.

Но Анита… она была иной. Я завороженно наблюдал, как она ловила каждое движение артистов, как в её глазах отражались огни рампы. Она смотрела на сцену с таким детским, искренним восторгом, будто всё это — музыка, танцы, само искусство — открывалось ей впервые в жизни.

И тут меня прошибла горькая, отрезвляющая, как ледяной душ, мысль: а ведь, скорее всего, так оно и было.

Это я с самого раннего детства рос под крылом Элиота. Меня, потомственного аристократа, с пелёнок методично обучали изящным манерам, готовили к блеску светской жизни и выводили в залы как будущего спасителя нации. Для меня вся эта роскошь, приторные рауты и пафосные балы были лишь привычной, порой до тошноты опостылевшей рутиной. Я настолько сросся с сиянием хрусталя и пением скрипок, что перестал замечать в них подлинную красоту, видя лишь декорации.

Я никогда прежде не задумывался о том, насколько всё это чуждо ей. Анита росла среди тех, кого «приличное» общество брезгливо называло бандитами — среди отверженных, которые воровали, чтобы накормить голодных. В её суровом мире не существовало места для золочёной лепнины и пустых светских бесед. Рано осиротев, она годами скиталась по грязным задворкам, была вечно гонимой, неприкаянной и одинокой, находя убежище лишь в холодных тенях. Пока я учился филигранно держать бокал, она училась искусству выживания.

Моя рука почти неосознанно, повинуясь внезапному порыву, скользнула под стол и накрыла её маленькую холодную ладонь. Анита ощутимо вздрогнула от неожиданности, на мгновение обернулась ко мне, одарив кроткой, непривычно беззащитной улыбкой, и снова вернулась к созерцанию подмостков.

Насколько же я был слеп в своем эгоизме… Я считал её стальной, непоколебимой, высеченной из векового гранита, но под этой монолитной броней скрывалась живая душа, способная надломиться от одного случайного, неосторожного взгляда. Я чувствовал себя ничтожным из-за того, что своими же руками продолжал подтачивать те стены, которые она с таким нечеловеческим трудом возводила для защиты от боли.

Я сжал её пальцы крепче, словно от этого касания зависела моя собственная жизнь, отчаянно пытаясь передать ей всё своё тепло. В этот миг мне невыносимо, до боли в груди хотелось прижать её к себе. Вымолить прощение за то, что все эти долгие годы я оставался по другую сторону баррикад. За то, что малодушно и глупо верил, будто она прекрасно справляется в этом аду без меня.

За всё. Мне за всё стоило просить у неё прощения.

Мои мысли оборвались вместе с замолкшим оркестром. Зал погрузился в благоговейную тишину, которую спустя мгновение прорезал голос ведущего, торжественно возвещающий о выходе Эрио. Я почувствовал, как Анита мгновенно превратилась в натянутую струну; её пальцы судорожно сжались на моей ладони, почти до боли. Она буквально прожигала взглядом сцену и того, кто, окутанный ореолом власти, уже замер в свете софитов.

Я медленно повернул голову. На сцене возвышался высокий мужчина в безупречно скроенном угольно-чёрном костюме. Его волосы, чуть более короткие, чем мои, отливали тем же глубоким тёмным блеском, что и локоны Аниты. В его глазах плескалась пронзительная, ледяная синева, и, возможно, это была лишь коварная игра света, но мне почудился в них тот же мимолетный фиолетовый всполох, который я привык видеть у девушки.

Мой взгляд инстинктивно метнулся к его кистям. С нашего места детали расплывались, но я был готов поклясться: отметины на его пальцах — иссиня-чёрные, густые. Это означало лишь одно: перед нами хищник того же порядка, что и Анита, обладающий колоссальной, первобытной мощью. Если этот человек решит обрушить на нас свой гнев прямо здесь, среди хрусталя и шелков, нам придётся заплатить за это непомерную цену.

Однако, вопреки моим мрачным предчувствиям, Эрио не спешил обнажать клыки. Он не скалился, не источал осязаемой угрозы и не выглядел каноничным злодеем из старых легенд. Напротив, он непринужденно расхаживал по сцене, вальяжно и легко, посвящая публику в детали предстоящего состязания и даже изящно шутил. Зал тонул в восторженном смехе и бурных аплодисментах. Лишь мы с Анитой сидели как на раскаленных углях, ловя каждое его мимолетное движение в ожидании фатального жеста, готовые в любую секунду сорваться с места и вступить в бой.

***

Череда конкурсов промелькнула перед глазами смазанным калейдоскопом — по крайней мере, так показалось моему взвинченному сознанию. Всё это время я не сводил цепкого взгляда с Эрио. Несколько раз наши взоры сталкивались в пространстве зала, но в его глазах не читалось и тени враждебности — лишь бесстрастное, почти скучающее спокойствие хищника, сытого и уверенного в своей силе. На Аниту он взирал точно так же, словно не чуял в ней родственной крови, будто они оба были лишь случайными гостями, затерянными в толпе обывателей. Однако я кожей чувствовал, как она каменеет каждый раз, когда его ледяной синий взор задерживался на ней чуть дольше положенного. Впрочем, в её напряжении не было страха — лишь холодное, расчетливое изучение опасного визави.

Едва смолкли восторженные аплодисменты в честь триумфаторов вечера, к нашему столику бесшумно подошёл распорядитель — тот самый администратор, что вносил наши имена в списки. Его лицо по-прежнему украшала безупречная, заученная маска вежливости.

— Добрый вечер. Вас желают видеть, — произнёс он, почтительно склонив голову. — Прошу, следуйте за мной, я вас сопровожу.

Мы обменялись коротким, многозначительным взглядом. Анита едва заметно кивнула, и мы двинулись вслед за проводником. Нас вели сквозь запутанный лабиринт безмолвных коридоров первого этажа, пока мы не замерли перед массивной, внушающей трепет дверью из тёмного дерева.

— Ожидайте здесь, — произнес парень, распахивая створки и приглашая нас войти.

Внутри обнаружилась просторная, обволакивающая уютом комната с глубокими мягкими диванами, низким лакированным столиком и огромным старинным зеркалом в резной раме. Атмосфера этого места казалась слишком умиротворенной для логова демонической сущности.

— Как мило… — с нескрываемым, ядовитым сарказмом отозвалась Анита, буквально рухнув на диван и откинув голову на спинку. — И к чему нам прикажешь готовиться? К тому, что он ворвётся сюда, вынося дверь с петель, или к тому, что покорно сдастся без боя? Бесит эта неопределенность. И сколько ещё нам суждено томиться в этом ожидании?

— Надеюсь, недолго, — я не стал садиться, чувствуя, как магия искрит на кончиках пальцев. Остановился прямо напротив неё, пытаясь разглядеть истинные чувства за завесой напускного раздражения. — Не изводи себя понапрасну. Что бы ни уготовил нам этот вечер, мы справимся. Ещё один рывок, Нита, и мы наконец вернёмся домой.

— Да… — она вымученно, болезненно улыбнулась, и в этой улыбке было столько застарелой горечи, что у меня до боли сжалось сердце. — Ты вернёшься домой, Идо. В мир, который тебя боготворит. А я — лишь туда, где меня никто не ждёт.

Она коротко хмыкнула, словно насмехаясь над собственной минутной слабостью, поднялась с дивана и неспешно подошла к зеркалу. Её безупречная причёска слегка растрепалась за вечер; она принялась задумчиво приглаживать непокорные волосы, не отрывая взгляда от своего отражения. Я подошёл вплотную и встал за её спиной, молча созерцая нас двоих в тусклой глубине стекла. В этот миг, облаченные в глубокую синеву, мы казались идеальной, неразрывной парой — если бы не знание о той бездонной пропасти, что по-прежнему пролегала между нашими судьбами

— Мы можем остаться здесь, — тихо произнёс я, подходя почти вплотную, так что наше дыхание в тесном пространстве перед зеркалом стало общим. — Если ты этого захочешь, Нита.

Я осторожно, почти невесомо положил ладонь на её плечо, чувствуя, как она мгновенно напряглась под моими пальцами.

— Заберём Эрио, вернёмся в «наш» город или уедем в любой другой край… Здесь мы будем по-настоящему свободны от клейма и титулов.

В моём голосе не прозвучало ни тени сомнения. В этот миг я был готов отринуть всё: фальшивое прошлое героя, зов присяги и сам родной мир, ставший для меня чужим. Если бы она произнесла заветное «да», я остался бы в этой реальности навсегда, стерев грань между правдой и вымыслом. Анита вздрогнула. Мои слова ударили по её решимости — я видел в зеркале, как потемнел её взгляд, наполнившись невыносимой мукой. Ей до безумия хотелось этого исхода, я знал, но внутренний кодекс и те незримые устои, по которым она жила, не позволяли ей даже на мгновение поддаться этой сладкой мечте.

— У меня здесь… — она медленно подняла руку, и фиолетовый камень на кольце тускло, почти укоризненно блеснул в отражении, — …маленькая девочка, которая отчаянно хочет вернуться домой, к своей семье. Я дала ей слово, Идо. Пообещала, что верну ей её жизнь в целости и сохранности. И я сдержу это обещание, чего бы мне это ни стоило.

Нита резко обернулась ко мне, обрывая миг слабости; её лицо в одно мгновение стало жёстким, матово-бледным, почти официальным.

— Мы будем неукоснительно следовать первоначальному плану. Мои мимолётные чувства и сомнения не должны влиять на исход миссии. И на тебя — в первую очередь.

— Тем не менее, мне не всё равно, — отрезал я, не сводя с неё прямого, обжигающего взгляда.

— Так не должно быть, Идо, — прошептала она, устало прикрыв глаза ладонью, словно пытаясь заслониться от самой реальности. — Слышишь? Тебя не должно это волновать. Просто… потому что это неправильно. Противоестественно. Против законов нашего мира.

— Я давно усвоил твою точку зрения, Нита. Но прими как данность: у меня она иная, — мой голос обрёл ту низкую, вибрирующую тональность, которую невозможно подделать.

Я снова сократил дистанцию, окончательно лишая её личного пространства, но она не отступила, не шелохнулась. Воздух между нами, казалось, превратился в густую, раскаленную субстанцию, в которой трудно было дышать.

— Я не властен над тем, что прорастает и бушует внутри меня. Я больше не могу и, видит бог, не хочу играть в эти опостылевшие, пропахшие кровью роли заклятых врагов. Неужели ты до сих пор не понимаешь? — мои пальцы осторожно, почти благоговейно коснулись её щеки; кожа была нежной, прохладной и фарфорово-прозрачной в сумерках комнаты. — Можешь отрицать это до хрипоты, можешь бежать на край света, и тогда…

— И что тогда? — она горько, надломлено усмехнулась, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько выстраданной мудрости, что мне стало не по себе. — Будешь твердить мне об этом раз за разом, надеясь на чудо?

— Мои слова на тебя почти не действуют, я знаю, — я ответил ей такой же печальной, понимающей улыбкой.

Видит небо, я держался до последнего, из последних сил сдерживая ту сокрушительную лавину чувств, что копилась внутри долгие, беспросветные годы. Но плотину прорвало.

— Но ты сама прекрасно осведомлена о моей импульсивности. Я — человек действия, Нита. Я привык доказывать свою правоту не словом, а мечом.

Она не отпрянула. Напротив — едва заметно, почти неосознанно прильнула щекой к моей ладони, и это крошечное движение стало для меня точкой невозврата. Мостом, сожжённым за спиной.

— Раз ты отказываешься слышать мой голос, я предпочту доказывать суть своих чувств делом. И пока во мне ещё достаточно безумства и отчаянной смелости… я думаю, сейчас — то самое время.

— Время для ч…

Я не позволил ей закончить. Да простит меня её первозданная тьма, но я больше не мог выносить и секунды этого томительного ожидания.

Мои губы, жаждавшие этого мгновения бесконечные шесть лет, наконец накрыли её — такие родные, заветные и до безумия невозможные. Моя рука властно легла ей на талию, рывком прижимая к себе, лишая всякого шанса на отступление и не позволяя ускользнуть обратно в холод теней. В прошлый раз всё закончилось звонкой пощёчиной, и я, затаив дыхание, подсознательно ждал удара и теперь. Но то, что произошло дальше, окончательно перевернуло мой мир: вместо яростного отпора я почувствовал робкий, почти невесомый ответ. Она ответила на поцелуй — неуверенно, хрупко, но это было ошеломляющей правдой.

Этот жест стал для меня искрой в пороховом погребе. Я стал настойчивее, глубже впиваясь в её губы, опьяненный её дозволением. Рассудок окончательно помутился, сердце колотилось в рёбра, точно загнанный зверь. Шесть лет! Шесть чёртовых лет я старательно разыгрывал роль благородного праведника, трусил и прятался за кодексом чести, хотя мог бы давным-давно отречься от пустых титулов и просто прийти к ней. Отдать ей всё без остатка: свою жизнь, свой выжженный свет, своё измученное сердце. Всё, в чём я нуждался — это она. Её ладонь в моей, вкус её кожи на моих губах, она вся, целиком и полностью, принадлежащая мне одному.

Мои пальцы запутались в её шелковых локонах, то судорожно сжимая их в порыве страсти, то нежно лаская. Её тонкие руки медленно скользнули вверх по моей спине, обжигая даже сквозь плотную ткань костюма, и сомкнулись на моем затылке. Всё тело пылало, каждая клетка вопила от восторга её прикосновений. Поцелуй стал отчаянным, глубоким, в нём в безумном коктейле смешались годы показной ненависти, невыносимой тоски и невысказанной нежности. Но, собрав последние крохи воли, я заставил себя отстраниться. Ещё мгновение — и я бы окончательно утратил контроль над собой, а заходить так далеко в логове врага было бы чистым безумием.

Я разорвал наш контакт, но не выпустил её из объятий. Анита тяжело дышала, её грудь бурно вздымалась, а на алебастровой коже щек пылал яркий, лихорадочный румянец. Этот вид будоражил меня до дрожи. Мне хотелось коснуться её снова, хотя бы на краткий миг…

Едва я попытался вновь сократить дистанцию, как она упёрлась ладонями мне в грудь, создавая хрупкую преграду. Она не поднимала глаз, словно отчаянно пытаясь спрятаться за длинной тенью собственных ресниц. Я мягко обхватил её подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом. Она сопротивлялась, упрямо отводя взор, но оставалась на месте, не делая ни единой попытки уйти.

— Ты ещё прекраснее, когда смущаешься, — выдохнул я ей в самые губы, обжигая горячим дыханием и не желая отпускать это наваждение.

И именно в этот фатальный миг проклятая дверь распахнулась настежь. Клянусь всеми богами, в ту секунду я готов был испепелить и дерево, и любого, кто посмел бесцеремонно ворваться, оскверняя этот выстраданный, долгожданный момент близости.

Анита тут же отпрянула от меня, точно ошпаренная; её взгляд испуганной птицей метнулся к дверному проёму и застыл на Эрио. На этом синеглазом демоне, чью шею я жаждал свернуть прямо здесь за нагло украденную секунду счастья.

Мужчина, застав врасплох меня и всё ещё пылающую от лихорадочного румянца Аниту, виновато и мягко улыбнулся. Теперь, в залитой светом комнате, я мог рассмотреть его без прикрас. Его тёмные волосы были тронуты благородным инеем седины, а на лице залегли едва заметные морщины, которые, впрочем, не лишали его стати и странной, застывшей молодости. Седина лишь добавляла ему необъяснимого шарма и печальной мудрости. Неужели все выходцы из их мира наделены этой запредельной, хищной красотой? Он был поразительно, пугающе похож на Аниту — сходство читалось в развороте плеч и даже в разрезе глаз. Глупое наваждение, но я не мог отделаться от мысли, что передо мной её потерянный отражение.

Я инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя собой девушку и превращаясь в живой щит между ней и Эрио. Магия запульсировала в кончиках пальцев, готовая сорваться с цепи.

— Не тревожьтесь так сильно, — негромко проговорил мужчина, поднимая ладони в обезоруживающем, примирительном жесте. В его улыбке не чувствовалось и капли лукавства — лишь бездонная, вселенская тоска. — Я не причиню вам вреда. Я искренне рад встрече с вами, Идо, — он перевёл взгляд на меня, а затем его голос стал совсем тихим. — Саманта.

Это имя эхом отозвалось в моих висках, ледяными мурашками пробежав по коже. Я напрягся всем телом, чувствуя, как воздух вокруг начинает искрить. Никто, кроме её погибшей семьи, Ночников и меня, не знал её истинного имени.

— Кто ты такой?! — мой голос сорвался на глухой рык, в котором вибрировала неприкрытая угроза. Анита же застыла за моей спиной грозовым изваянием, не в силах отвести взора от синих глаз незнакомца. — Откуда тебе известно, как её зовут?

— Эрио, — спокойно, с каким-то смирением ответил он. — Эрио Биц.

Вопреки моим мрачным ожиданиям, он сделал уверенный шаг навстречу. Я напрягся всем телом, превращаясь в живой заслон и полностью перекрывая ему путь к девушке. Магия покалывала кожу, готовая сорваться в любой миг.

— Ты, вероятно, совсем меня не помнишь, — тихо, с какой-то щемящей нежностью продолжил он, не обращая внимания на мою воинственную позу. — Ведь в нашу последнюю встречу ты была совсем малюткой.

Я украдкой взглянул на Аниту. Сначала в её глазах застыло глухое ошеломление, которое медленно, слой за слоем, сменялось узнаванием, пока они не наполнились горькими, горячими слезами. Она смотрела на него так, как смотрят на единственного выжившего в катастрофе, на призрак из далекого, сожжённого прошлого.

— Дядя… — сорвался с её губ едва слышный шепот. Первая слеза, тяжёлая и прозрачная, медленно прочертила дорожку по её щеке.

«Я что, экстрасенс?» — пронеслось в моей голове, пока я лихорадочно переваривал масштаб открывшейся правды.

Эрио широко улыбнулся, но в его взгляде застыла такая концентрация боли и невыносимой тоски, что воздух в комнате стал горьким.

— Ты так похожа на свою мать, Саманта. Хотя все в один голос твердили, что вырастешь точной копией отца, — его глаза окончательно увлажнились. — Тебе пришлось пройти через столько испытаний… Я не нахожу слов, чтобы выразить, как я счастлив видеть тебя живой.

Анита, не раздумывая ни секунды, обошла меня и порывисто бросилась в широкие объятия мужчины. И зарыдала. Всхлипывая, не сдерживаясь, не пытаясь больше прятаться за своей ледяной броней. Словно впервые за долгие, беспросветные годы она позволила себе выплеснуть всю накопленную ярость и горечь утраты. Эрио бережно гладил её по спине, и по его лицу тоже беспрепятственно бежали слезы. Я наблюдал за этим со стороны, и моё собственное сердце разрывалось от звуков её рыданий. В них была и радость обретения, и невыносимая мука от осознания всего потерянного. Я стоял в стороне, скованный бессилием — я снова не мог забрать её боль, и это осознание бесило меня до дрожи. Мне оставалось лишь терпеливо ждать, пока она выплачется на плече у родного человека.

Когда буря немного утихла, Анита подняла затуманенный взор на Эрио, затем мазнула взглядом по мне и тут же густо залилась краской, поспешно отворачиваясь. Это уже не было то мягкое смущение после поцелуя — это был жгучий, болезненный стыд. Он отчетливо читался в её глазах, ставших теперь почти прозрачными. Ей было совестно за свои слезы, за эту невольную «слабость», хотя в моих глазах это не имело ничего общего с бессилием. Напротив, эти рыдания обнажали её истинную природу — живую, хрупкую и бесконечно ранимую. Это делало её человечнее любого из нас.

Эрио ласково, успокаивающе гладил её по волосам, а затем заговорил совсем тихо, и в его голосе прозвучал окончательный приговор:

— Мне пора возвращаться домой, Саманта. Там… меня ждут. Жена, дети… Мой долг — быть рядом с ними.

Синева его глаз в этот миг наполнилась тихой, смиренной печалью и тяжестью обязательств, которые он нёс сквозь миры.

Анита медленно кивнула, и хотя её плечи всё ещё подрагивали, в голосе больше не было сомнений — лишь тихая, выстраданная покорность судьбе.

— Конечно, — произнесла она, и эхо её слов замерло в притихшей комнате. — Именно за этим мы и проделали весь этот путь.

Мы с Эрио обменялись долгим, понимающим взглядом. В этом безмолвном прощании было больше смысла, чем в любых высокопарных речах. Он в последний раз прижал Аниту к себе — крепко, по-отцовски, впитывая тепло родной души, которую не чаял встретить. Девушка зажмурилась, собирая волю в кулак, и коротким, выверенным жестом впустила его сущность в фиолетовый камень кольца. Кристалл на мгновение полыхнул ослепительным сиреневым пламенем, а затем потух, возвращаясь к своему обычному, холодному блеску.

Эрио исчез, оставив после себя лишь легкий запах одеколона, теплоты и звенящую пустоту.

Анита, только что казавшаяся воплощением стойкости, вдруг надломилась. Её колени подогнулись, и она рухнула на ковер, спрятав лицо в ладонях. Я мгновенно оказался рядом, опустился напротив и притянул её к себе, укрывая в своих объятиях от всего мира.

— Теперь я точно… не имею права остаться здесь, — она подняла на меня глаза, и в них, сквозь влажный блеск недавних слез, проглянула слабая, но бесконечно теплая улыбка. — Пора возвращаться. Домой.

Она посмотрела на меня с вызовом, в котором мешались остатки прежней дерзости и новая, пугающая решимость.

— Ну же, муженёк… давай, колдуй свой хвалёный свет.

Я молча кивнул. В моей ладони зародилась крошечная искра, которая в долю секунды разрослась в ослепительную, чистую сферу сияния. Анита вскинула руку следом, и из её пальцев хлынул густой, обволакивающий мрак — живой, дышащий, почти ласковый в своей бесконечной глубине.

Наши силы, веками считавшиеся непримиримыми врагами, сплелись в едином, неистовом танце. Пространство вокруг нас содрогнулось, реальность пошла трещинами, а звуки человеческого мира стихли, уступая место величественному гулу мироздания. Время замерло. Прямо перед нами разверзся зёв портала — чернильная бездна, спокойная и зеркально-гладкая, словно приглашающая совершить последний шаг.

Я первым двинулся навстречу неизвестности. Анита на миг замешкалась, глядя на порог, разделяющий миры, но когда я протянул ей руку, она вложила в мою ладонь свои пальцы — без тени колебания, крепко и доверчиво.

Я бросил последний, прощальный взгляд на эту маленькую уютную комнату, на отель, на этот мир, который подарил нам шанс увидеть друг друга настоящими.

— Всё будет хорошо, Нита, — прошептал я, до боли сжимая её руку. — Всё теперь будет совсем иначе. Я обещаю тебе.

Она коротко, привычно хмыкнула, но её пальцы в ответ стиснули мою ладонь так сильно, что стало ясно — она услышала.

— Терпеть не могу верить обещаниям, — её голос потонул в нарастающем гуле межмирья. — Так что тебе придётся доказывать это делом, Герой.

И мы вместе шагнули в портал, навстречу своей истинной судьбе.