Новую книгу Георгия Асатряна отличает глубокий и всесторонний анализ политико-экономических процессов, происходящих в Иране, Пакистане, Афганистане, а также на всем Ближнем Востоке. Автор исследует, каким образом «Талибан» пришел к власти, а также какую роль в становлении ближневосточных режимов сыграло влияние СССР и США. Асатрян продолжает традицию, начатую Эдвардом Саидом в «Ориентализме». Как признанный эксперт в этой области сложные перипетии «Большой игры» он подает доступным и понятным языком. Благодаря этому изданию читатель сможет понять основные причины глобального противостояния «Восток-Запад» не только через призму идеологий марксизма и пост-колониализма, а во всем его многообразии.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
Серия «Экономические миры»
© Асатрян Г.Э., текст, 2025
© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2025
В ноябре 2023-го не стало Генри Киссинджера. В октябре того же года он дал свое последнее интервью[1], в котором заявил, что «не видит мирного исхода, если в конфликт вовлечен ХАМАС». «Формальный мир не гарантирует прочного мира. Трудность решения проблемы создания двух государств показывает опыт ХАМАС. Газа была объявлена квазинезависимой, чтобы проверить возможность решения проблемы двух государств», – добавил он. Из его ответа можно сделать вывод, что сектора Газа в скором времени не будет. Израиль уничтожит эту территорию как самоуправляемую. То же самое можно сказать про ХАМАС. Я не утверждаю, что это случится, и тем более не даю оценок подобной стратегии. Я говорю о том, что Израиль при определенной поддержке Соединенных Штатов будет вести такую политику. Что из этого выйдет – предугадать сложно. Однако одно можно утверждать с уверенностью: Генри Киссинджер был одним из ключевых архитекторов ближневосточной политики Америки и Израиля. Стоит сказать несколько слов о нем.
Страны и общества Востока встретили известие о смерти дипломата и стратега скорее с радостью. Для арабов он всегда был врагом, а в Израиле к нему относились с почтением, несмотря на то, что не сильно ему доверяли. Им всегда казалось, что он может дать им больше. Иранцы ненавидели Киссинджера за его поддержку шаха. Турки относились к нему серьезно, хотя и с некоторым недоверием. Пакистанцы ценили его, но опять-таки ждали большего. Афганцы его не любили. В целом на Востоке образ Киссинджера преимущественно негативный. Впрочем, как и почти во всех незападных странах, где он проводил свою дипломатию. Его видение будущей структуры международных отношений на Востоке было достаточно простым, но очень близким к реальности. Американскую политику в регионе он критиковал – она ему не нравилась. Он видел будущее в противостоянии Турции, Израиля и Ирана. Американцам удалось выкинуть из большой политики Саудовскую Аравию и интегрировать ее стратегию в свою. Арабы в целом исчезли из большой игры. Восток ждет новый Вестфаль, то есть противостояние трех национальных государств. Это нерв региональной динамики.
Генри Киссинджер был патриархом мировой политики. Ушла эпоха и символ конвергенции науки о международных отношениях с практикой. О нем написано столь много, что я пропущу известные факты биографии и остановлюсь лишь на его дипломатии. Молодой Хайнц эмигрировал в США, спасаясь от расправ нацистов. После войны он попал в Гарвард по программе для ветеранов. Служил в разведке, где его шеф, немец бисмарковского темперамента по имени Фриц, имел обыкновение продвигать своих протеже, ломая любые преграды. Киссинджер скажет позже, что ценности Гарварда сопровождали его всю жизнь, что, разумеется, далеко от истины. Спутниками его жизни всегда были ЦРУ, коллективный «Фриц», клан Рокфеллеров. В общем, всю жизнь за Киссинджером стояли, как их назвал Валентин Зорин, «некоронованные короли Америки».
Человеком он был невероятно удачливым. Баварские корни и родной немецкий пришлись очень кстати: этнические немцы были одной из доминирующих элитарных групп. При этом социальные лифтов, подобных имеющимся в Соединенных Штатах, нет ни на Западе, ни у адептов многополярности. Молодой Хайнц был тщеславен и был высокого мнения о себе. Его магистерская работа называлась незамысловато, но амбициозно: «Смысл истории». Он сильно выделялся в Гарварде. Тевтонский реализм Киссинджера с самого начала выделял его на фоне коллег-демократов. Хайнц напоминал скорее воскресшего Шпенглера, перенесенного в Новую Англию, чем американского политического ученого. Германское было видно в нем.
В диссертации Киссинджера «Восстановленный мир» адепты реалистской школы все еще умудряются находить рецепты для мира современного. Здесь выкристаллизовывается наследие дипломата с его поклонением концепции баланса сил, актуальной для позапрошлого столетия. Киссинджер боготворит консервативного, смотрящего за европейским порядком Меттерниха. После Французской революции и Наполеоновских войн Священный союз силами России, Австрии и Пруссии заморозил Европу. Борясь с новым явлением, политической нацией, адепты монархии добились отсутствия крупных войн на континенте. Однако, подавляя национальные революции, они шли вразрез с историческим процессом. Александр Герцен скажет, что подавление восстаний отменило успехи Французской революции. Для Киссинджера же Венская система и баланс сил – эталон государственного мышления.
В 1970-х президент Ричард Никсон предложил неизвестному на тот момент профессору стать советником по национальной безопасности. Однако сам хозяин Белого дома глубоко не изучал эпистолярные успехи дипломата – здесь, по всей видимости, снова наблюдается невидимая рука коллективного «Фрица» и некоронованных королей. Москва заинтересовалась личностью нового советника, но советское посольство знало о восходящей звезде немного.
Перед Киссинджером встали, казалось бы, нерешаемые задачи. Нужно было найти приемлемый выход из Вьетнамской войны, ставшей катастрофой. Давно назрел вопрос стратегической стабильности. Нужно было решать ряд региональных конфликтов. При этом было важно, чтобы действия за рубежом не подорвали внутреннюю стабильность. Да и вообще нужно сказать, что 1970-е были крайне непростым временем для Америки. Холодную войну она точно не выигрывала, да и внутри происходили масштабные протесты, акции гражданского неповиновения, то и дело возникали различные «черные пантеры». Марксисты по всему миру стремились переосмыслить себя, реформировать свою теорию, придать ей новые формы сопряжения материального с идейным. Киссинджеру нужно было найти что-то, что в перспективе станет той самой последней соломинкой, которая переломит хребет верблюду. И он ее найдет по ту сторону Тихого океана. А в центре его поисков будет все та же реалистская концепция баланса сил.
Через несколько лет после переезда из Новой Англии Киссинджер уже стал звездой, его называли «незаменимый человек». В Америке тогда шутили: «только подумайте, что будет, если Киссинджер умрет». Киссинджер – это талант, мастер дипломатии, практической составляющей науки, именуемой международными отношениями. При этом его вклад в саму политическую науку (академию) если не кривая, стремящаяся к нулю, то колеблющаяся переменная. Киссинджер не придумал ничего нового, вся его наука – это старый добрый реализм позапрошлого века. Его сильные стороны – взгляд на проблему в отрыве от всего того, что называется моралью и ценностями, абсолютное игнорирование скупого права и идейного наследия ренессантистов. Киссинджер – сторонник примата полезности над ценностными аспектами дипломатии. Это то, что было нужно американцам на пике холодной войны. И это то, что эффективно сработало против советских марксистов. В западном либеральном политикуме Киссинджер – анахронизм. Он бы не только не достиг вершины карьерной лестницы, но даже не преодолел бы ее первой ступени. При этом его дипломатический и стратегический талант неоспорим.
Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне, отдавал должное «старине Генри». «Мы были одновременно и противниками, и партнерами», – писал он в «Сугубо доверительном». Киссинджер был великолепен в кулуарных переговорах. Когда обсуждался вопрос американской компартии, он саркастически говорил Добрынину, что их на самом деле вдвое меньше, так как половина из них – агенты ФБР[2]. И, что удивительно, это не было пижонством – говорил он искренне. Но советские политики все равно продолжали эту игру, полагая, видимо, что операцию «Трест» изучали только они. Отношения двух дипломатов были неформальными, а встречи – частыми. Добрынин часто заходил к Киссинджеру в Белый Дом, пользуясь служебным входом.
Ретроспективный взгляд показывает, что китайская карта стала значимой в дипломатии Киссинджера. Здесь опять мы видим следование принципу баланса сил и школе реализма. «Открытие» Киссинджером Китая воспринималось как сенсация. Это отчетливо показывают архивные материалы и периодика того времени. Стратегия Киссинджера сработала: союз Америки с китайскими коммунистами шел вразрез со стереотипами эпохи. Киссинджер ломал шаблоны и правила, подобно тому, как французский кардинал Ришелье из сердца католического мира вступал в союз с протестантами Габсбургами. Это был праздник реалиста. Он действовал так же, как делали его кумиры, о которых он писал в «Восстановленном мире»: создавал альянсы, несмотря на религию, идеологию и прочие «ненужные» и сентиментальные детали.
Сам Киссинджер, по всей видимости, предпочитал относить себя к прагматикам. Вот что он писал в мемуарах «Годы в Белом Доме»: «В Америке существует идеалистическая традиция, которая рассматривает внешнюю политику как соревнование между добром и злом. Существует прагматичная традиция, которая стремится решать проблемы по мере их возникновения»[3]. Тезис о балансе сил стал краеугольным камнем его дипломатии (но не теории – у него ее не было). Если история чему-то и учит, писал Киссинджер, так это тому, что не может быть мира без равновесия и отсутствия справедливости без ограничений. Другой важной составляющей его концепции стал примат легитимности. Любой порядок может называться прочным, если его признают другие. Это отделяет Киссинджера от реалистов старой школы, которые отрицают важность легальности действий (необязательно юридической) и стремятся свести политику к грубой мощи. Цель дипломатии – преследование национальных интересов. Чтобы этот процесс состоялся, нужно обеспечить признание твоих действий со стороны других акторов. Пожалуй, это то, чего иногда не хватает реалистам. Не только сила рождает право, но и признание права на силу рождает право.
В 2020 году издательский дом Кембриджского университета выпустил книгу «Воображая Афганистан»[4]. Я получил ее из Канады одним из первых: мне повезло ее рецензировать для замечательного журнала Pacific Affairs, одного из первых журналов по международным отношениям, выпускаемого в наши дни Университетом Британской Колумбии. Книга была хорошо встречена учеными англосферы и удостоена множества престижных наград. Важно о ней поговорить, чтобы понять, что творится в головах американских и британских джентльменов, занимающихся Востоком. Ибо Восток сегодня – регион англосферы. Она правит Востоком. Она определяет вектор его развития. Она управляет глобальными политическими и экономическими процессами на Востоке. За редким исключением Восток сегодня – регион эксклюзивных и привилегированных интересов и геополитических экспериментов американцев и их товарищей из Англии и по-прежнему, как и 100, и 200 лет назад, Шотландии.
Первое появление Афганистана в западной литературе произошло при Маунтстюарте Эльфинстоне, шотландце на службе Британской империи[5]. Афганистан крайне редко изображался на политических картах мира. В основном на них был отмечен Кабул и Кандагар, а единого афганского государства не было. Затем, на протяжении всего XIX века, Афганистан рассматривался через призму военной политики и противостояния двух империй – Великобритании и России – в так называемой большой игре. Советское вторжение вернуло Афганистан на карту, прежде чем он исчез после окончания холодной войны. Автор взял на себя трудную задачу: историко-социологический анализ интерпретаций и представлений Афганистана в англосфере. Главный тезис монографии – производство и культивирование знаний о незападном мире посредством интеллектуального труда западного мира.
Автор идет по пути адепта конструктивистской теории, отмечая, что все знания об Афганистане были сконструированы колониальными и имперскими элементами. Перефразируя основателя конструктивизма в международных отношениях Александра Вендта, Афганистан – это то, что из него сделали великие державы. При прочтении книги у меня порой складывалось впечатление, что все проблемы Афганистана созданы Лондоном и Вашингтоном. Иногда кажется, что книгу можно было бы назвать «Стереотипы в трудах ученых, изучающих Афганистан и его общество» или «Как все неправильно исследовали Афганистан». Тем не менее этот теоретический труд не лишен научной ценности. Эксперты по Афганистану родились в одночасье, пытаясь заполнить вакуум знаний, возникший в результате пренебрежения этой страной до событий 11 сентября. Стоит отметить, что все империи прошлого и настоящего львиную долю своих знаний о Востоке черпали у тех, кого я называю «местный информатор-носитель», или native informant.
Эта публикация Кембриджа напомнила мне бессмертную классику – книгу Эдварда Саида «Ориентализм», изданную в 1978 году. Рожденный в Иерусалиме, этот палестинский христианин перебрался в Соединенные Штаты и стал профессором Колумбийского университета и членом влиятельного Американского философского общества, созданного Бенджамином Франклином. Появление этой книги стало возможным благодаря культурной революции на Западе в 1960-х годах и болезненной рефлексии американского общества из-за трагической войны во Вьетнаме. Саид утверждал, что Восток не столько существует как объективная географическая или культурная данность, сколько создается в западном воображении и представлен через призму силы и подчинения. Запад, прежде всего Великобритания, Франция, а позже Соединенные Штаты, создавал «Восток» для того, чтобы усилить идентичность самих себя. Запад намеренно создал дуализм Восток – Запад. Дискурс Запада о Востоке (в понимании этого термина у Мишеля Фуко) имеет необъективный и имперский характер.
В понимании Саида Запад присвоил монопольную гегемонию формирования знаний о Востоке. Восток якобы неспособен к рациональной науке, в отличие от Запада. «Восток (Orient) – это почти всецело европейское изобретение… он был вместилищем романтики, экзотических существ, мучительных и чарующих воспоминаний и ландшафтов, поразительных переживаний. Теперь он исчезал на наших глазах, в определенном смысле даже уже исчез – время его прошло. Казалось совершенно неуместным, что у восточных людей в ходе этого процесса могут быть какие-то собственные интересы…» – писал Саид[6]. Ориентализм – это западный стиль доминирования, реструктурирования и осуществления власти над Востоком. Тезисы Саида были восприняты неоднозначно, однако они оказали существенное влияние на западную модель восприятия Востока и всего восточного. Они, разумеется, ничего не поменяли, не исправили проблему – но громко заявили о ней. Проблема была вынесена на всеобщее обозрение.
Вовлеченность Соединенных Штатов в восточную политику представляет собой экспоненциальную кривую. Суть ее заключается в росте вовлеченности, которая пропорционально зависит от роста самой величины значения объекта. Одним словом, Америка увеличивает или уменьшает свое присутствие в регионе в зависимости от значения процессов, происходящих в стране. Стратегия эта сугубо рациональная и укладывается в реалистскую конструкцию видения мира и международных процессов. Генезис американской политики на Ближнем и Среднем Востоке определить достаточно сложно. Сегодня это один из наиболее изучаемых и актуальных объектов во всей дисциплине. По разным подсчетам, в Соединенных Штатах существует несколько сотен исследовательских институтов, занимающихся восточным регионом[7]. Но так было не всегда – у вовлеченности Америки в восточную политику долгая история становления. От игнорирования до легких и спорадических контактов до постепенного вхождения в регион в качестве основной нерегиональной глобальной силы, гегемона и спонсора различных процессов и явлений.
Еще в начале XX века военный теоретик Свечин описал некоторые конфликты современности. Он называл современные методы ведения боевых действий «мятежными войнами». Речь идет о локальных конфликтах, в которых нет четко видимой линии фронта, когда противник как бы растворен в пространстве, имеет высокую изощренность и «способен конкурировать с целыми государствами». Подобные столкновения сопровождаются активным применением военных и невоенных методов, при этом состав и спектр участников расширяется. Все больший вес при достижении целей приобретают методы скрытой борьбы, такие как использование ополчения и собственной «клиентуры», которая разделяет с актором общие интересы[8].
Особый рост интереса и вовлеченности Соединенных Штатов в дела Востока начался после Второй мировой войны. Американцы мало интересовались дальними странами, народами и культурами. У этих сугубо рациональных людей романтика дальних экзотических путешествий и открытий практически всегда отсутствовала. Скажем, «открытие и завоевание» островов Японии было связано с нуждой экспортировать товары и технологии, захватывать новые рынки сбыта. Ближний Восток стал важнейшей составляющей американской геополитики ввиду наличия нефтяных залежей и создания там государства Израиль. Развитие технологий, появление двигателя внутреннего сгорания, победа над нескончаемыми километрами и милями – все это привело к превращению нефти в ключевой источник развития и богатства. Так Восток стал важнейшей составной частью американской внешней политики, ключевым регионом в ней на долгие десятилетия.
Макиавелли писал, что королевства управляются двумя методами: монархом и его слугами в виде министров, губернаторов и визирей, которые назначаются по обширным территориям государства. Они абсолютно зависимы от воли монарха, назначаются им, а их судьба и благосостояние полностью в его руках. Подобное бывало достаточно редко – но все же бывало. Долгий период феодализма в Европе привел к появлению локальной богатой аристократии, землевладельцев. Следовательно, монарху в столице приходилось иметь в виду ресурсы и влияние местного нобилитета. Второй метод связан именно с этим. В такой структуре нобилитет, министры и губернаторы занимают свое привилегированное положение в государственной системе не только и не столько из-за воли монарха. В нашем сознании Иран ассоциируется с первым метод управления. Существуют многочисленные устойчивые выражения о могуществе и всевластии иранского шаха. Даже само это слово – шах – окружает некий ореол господства и самодержавия.
На самом деле, иранское государство управлялось всегда очень сложно. Ввиду громадных размеров, этнической и языковой многогранности и географического разнообразия в иранских провинциях, отдаленных городах и регионах всегда возникали местные шахи. Засушливый климат и сложная неоднородная география приводили к тому, что иранцы заселяли те или иные регионы на непостоянные и недолгие периоды. Страна долгое время оставалась фрагментированной. Разумеется, в период династий Каджаров и Пехлеви, даже в более ранние этапы государственности, которые историки так или иначе ассоциируют с Ираном, в периоды Сасанидов, Ахеменидов и Парфян, власть на бумаге или в традиции обладала практически необъятными полномочиями. Однако на деле все было куда сложнее. Иран никогда не стоит рассматривать с однозначной позиции. Точно так же, как не стоит систематизировать процессы, которые неподвластны западной модели систематизации. Европейцы и американцы очень часто ошибались насчет Ирана. Они слушали шаха и верили ему. Он называл Иран своим частным поместьем, своей собственностью. Здесь шах был не одинок: так делали многие монархи. Удалось ему ввести в заблуждение и лорда Джорджа Керзона, одного из самых вдумчивых людей своей эпохи. Британский аристократ, обладающий множеством титулов и полномочий, бывал в Иране и даже написал в 1892 году монументальную работу «Персия и персидский вопрос»[9].
Это делали многие агенты империи, особенно после поездок в экзотические восточные страны. Стоит вспомнить Эльфинстоуна с его ценными записями после поездок в окрестности Кабула[10]. После него над защитой интересов Британской империи в Афганистане и Персии работал Мортимер Дюранд, который также оставил поражающие свой вдумчивостью заметки[11]. Керзон писал, что шах является «стержнем всего механизма общественной жизни» и что он объединил «законодательные, исполнительные и судебные функции правительства»[12]. Все верно, за одним большим исключением: так было в столице империи тюркской династии Каджаров после захвата власти в 1795 году. Каджары правили более века. Ярким примером их лимитов является внешняя политика, которая была долгие годы подвержена влиянию, а зачастую и вовсе просто управлялась более могущественными империями: Российской и Британской. Централизованной армии у Каджаров никогда не было[13]. Вместо нее были доверенные вооруженные формирования, способные защитить правление династии в столице, за пределами которой царил другой мир.
Жителям России сложно себе представить, что из себя представляет восточная фракционность и фрагментация общества. Удивительным образом огромная современная Россия фактически лишена подобного недуга. По крайней мере, относительно других, соседних и не очень обществ, это ощущается именно так. Но не лишены этого восточные общества, где этническая, религиозная, клановая, племенная и локальная идентичности определяют не только культурный быт, но и политические практики. Читая про подобные процессы, их сложно представить и тем более почувствовать. Нужно видеть, слушать и говорить. Находиться на Востоке. Тогда есть шанс почувствовать нерв, интригу и глубину. На Востоке, в частности в Иране и на территориях, которые когда-то были в составе иранских государств, жили многие народы. Все они считают себя древними и великими. Дискуссия о национальной принадлежности, например, Заратустры, не закончится никогда – равно как и спор о блюдах восточной кухни.
Где бы я ни побывал, всегда слышал, что то или иное блюдо (а они на Востоке все очень похожи) – арабское, иранское, афганское, курдское или турецкое – принадлежит тому или иному народу. Мнения всегда были разными. А что будет с территориями и городами? Если за кухню идет горячий спор, то за землю вполне можно ожидать ожесточенных и даже кровавых стычек. Таким образом, учитывая реалии географии, этнической, племенной, клановой и религиозной мозаики, сложно представить жестко централизованные государства на Востоке. Они, конечно, были, но практически никогда не существовали долго и почти всегда они управлялись методами «крестного отца» Саддама Хуссейна.
В Иране, безусловно, выработана единая идентичность. Несмотря на многообразие, великая культура и история всегда приводит к некоему единообразию – или, по крайней мере, к движению в ее сторону. Иранцы идентифицируют себя как с шиитским исламом, так и со своей доисламской историей. Они ее, разумеется, уважают и ценят. В их мировоззрении одно не противоречит другому. Имена для своих детей иранские семьи выбирают как исламские, так и те, что были распространены в доисламскую эпоху. Али, Мехди, Хусейн, Хасан и Искандер, Ростам, Сохраб и т. д. Власти в тот или иной период пытались как-то влиять на присвоение имен. В период светского Ирана были попытки расширить применение, скажем так, исторических имен. После Исламской революции были попытки распространить исламские имена, которые играют важную роль в шиизме. Однако общество продолжает жить своей жизнью. Никакие попытки властей направить его в то или иное русло не увенчались серьезным успехом. Точнее говоря, они давали лишь краткосрочный эффект. Историзм в иранской истории выдавать никому не получалось. Общество каким-то невероятным образом сумело совместить религиозные каноны и исторически иранские элементы.
В отличие от многих других народов, которые формировались как политическая нация в эпоху после Наполеоновских войн, в иранской истории подобные процессы можно наблюдать еще в древности. В «Книге царей» «Шахнаме», написанной Фирдоуси, слово «Иран» упоминается много раз. При этом Иран и иранец – это наименование политической нации. В Иране живут персы, азербайджанцы (тюрки), курды, талыши, гилянцы, туркмены, белуджи, арабы, армяне, ассирийцы и даже евреи. Но все они иранцы. Национальная идентичность там выработана достаточно глубоко. Сегодня все население говорит на одном языке – фарси (персидском). Однако так было не всегда. Да и вообще сегодняшний Иран далек от того, каким он был в начале прошлого века. За 100 лет эта страна и общество, несмотря на глубокие потрясения, войны, конфликты и трагедии, прошли колоссальный путь модернизации. Все это приводило не только к экономической и технологической модернизации и не только делало урбанизацию важным элементом государственного строительства. Модернизация привела к укреплению факторов иранской идентичности. В XX веке численность населения в Иране составляла чуть более 10 миллионов человек. В Тегеране проживало менее 250 тысяч, а в селах страны – около 70% населения. Страна была сугубо аграрной. Сегодня в Иране проживает около 90 миллионов человек, и большинство из них, более 75%, живут в городах. В Тегеране живет около 15 миллионов человек. В Иране более 40 миллионов автомобилей, а продолжительность жизни превышает 75 лет. Сто лет назад около половины населения не говорили на фарси и даже не понимали его.
Важным этапом в формировании государственности в Иране стали события первой половины XX века. Мир пережил Первую мировую войну. На карте исчезали империи и появлялись новые национальные государства. Великие державы имели свои планы на Иран, но в то же время они были заняты и собственными проблемами. Они прошли крупнейшую войну в истории. Революция победила в Российской империи и продвигалась на юг, взяв власть на Кавказе. В небольшой провинции на севере Ирана, в Гиляне, была объявлена Социалистическая республика, просуществовавшая, правда, недолго. Власть каджаров была ослаблена. Иранцы боялись вторжения большевиков – этими событиями воспользовалась амбициозная иранская военная элита. Возвышение династии Пехлеви стало важным событием на пути модернизации, бюрократизации и централизации страны. Сегодня в Исламской Республике вспоминают шахский Иран с презрением. На первый план выносятся негативные черты шахского режима, которые, безусловно, присутствовали в избытке. В феврале 1921 года генерал Реза Пехлеви, командующий казачьим гарнизоном, созданным по образцу русских боевых формирований, с тремя тысячами солдат взял под контроль Тегеран. Это был классический военный переворот, а не революция. Широкие слои населения не были осведомлены об этих событиях. Они молча наблюдали за происходящим в столице.
В этих событиях просматривается британский след. Наиболее известный случай, описанный в литературе, – роль британского генерала и барона Эдмунда Айронсайда, принимавшего участие в интервенции сил Антанты на российский север. Россия была ослаблена, Лондон же был на подъеме. Лорд Керзон, выступая в Палате лордов в мае 1924 года, сказал: «Этот солдат – государственный деятель скромного происхождения… добился положения, не виданного в Персии за последние 40 или 50 лет. Он добился значительных успехов в установлении военной дисциплины, наведении порядка и введении порядка среди мятежных племен на юге. На протяжении всего этого времени его политика хотя и была чисто национальной, вдохновленной патриотической заботой об интересах своей страны, однако не проявляла, насколько мне известно, никакой враждебности по отношению к нам». Реза Пехлеви объявил военное положение. Свою власть он устанавливал постепенно, железной рукой и военными методами. После Исламской Революции переворот Пехлеви будет назван «британским заговором». Пехлеви выдвинул на первый план англофила Зияэддина Табатабаи. А в октябре 1925 года иранский парламент, меджлис, объявил о низложении Ахмад-шаха Каджара. В декабре 1925 года Реза-хан был провозглашен новым шахиншахом Ирана – теперь его звали Реза-шах. Семья Пехлеви взошла на иранский престол, возвысилась новая династия.
Эпоха Пехлеви продлилась недолго, с 1925 до 1979 года. Династия дала Ирану всего двух шахов: Реза-шаха и его сына Мохаммеда Реза-шаха. Страна пережила бурный подъем, модернизацию, урбанизацию и централизацию. В Иране появился обширный бюрократический аппарат. У современных иранцев Реза-шах вызывает две ассоциации: британский агент и железный кулак. Девиз, он же идеологическая база режима Пехлеви, как одного, так и второго, был очень простым: «Бог, шах и механ»[14]. Ирано-американский историк Ерванд Абраамян писал, что некоторые шутили, что по мере того, как власть династии укреплялась, среднее слово становилось более значимым, затмевая другие. Период Пехлеви – это классический пример монархической автократии, попытка построить самодержавную власть, где все ключевые процессы как в экономике и политике, так и в социально-культурной среде замыкались на шахе. Парламент превратился в бутафорию, выражающую волю шаха. Централизация требовала своеобразных методов управления. Аналогичные процессы проходили во многих странах Востока и Азии.
Хотя современные иранцы относятся к Пехлеви негативно, а многие и с презрением, в его методах была определенная логика: прежде страна находилась под серьезным внешним влиянием. При Пехлеви влияние России (Советов) ослабло, ключевым игроком стала Британия. После Второй мировой войны и старта процессов деколонизации, которые разрушили Британскую империю, роль Соединенных Штатов стала возрастать. Лондон плавно и незаметно «передал» эстафету своими заокеанским кузенам. Иранское общество испытывало серьезный пиетет к американцам. Вашингтон воспринимался как потенциальный новый могущественный актор, способный избавить Иран от влияния русских и британцев. Более того, все мои научные экспедиции и поездки в Иран убедили меня во мнении, что простые иранцы ненавидят Британию, не доверяют России и боятся ее – и боготворят Америку.
Началась нефтяная эпоха. Американские и британские нефтяные гиганты начали проникать в иранскую экономику. Шах и его соратники занимались всеми вопросами страны, государственное строительство шло полным ходом. Увеличилось количество школ, детских садов, иранцы начали получать образование. Были введены новые правила в отношении внешнего вида. Новые стандарты можно назвать европейскими: под запретом оказались племенная и традиционная одежда и феска, головной убор, который казался Пехлеви неиранским и был популярен в период тюркской династии Каджаров. Население, за исключением клеркалов, обязали носить брюки западного образца, а также шапку Пехлеви.
Реза-шах построил более 22 000 километров автомагистралей и дорог, а количество автомобилей росло экспоненциально: со всего лишь 600 в 1925 году до 25 000 в 1942 году. Возможно, величайшим достижением стала 1300-километровая Транснациональная железная дорога, которая наконец связала южный и северный Иран. Развитие дорожной и железнодорожной системы Ирана резко сократило стоимость и время, затрачиваемое на транспортировку товаров. К 1941 году по всей стране было проложено около 10 тысяч километров телефонных кабелей[15][16]. Под существенный контроль начали ставить религиозные институты – шах уделял этому аспекту большое внимание, выделял на это серьезные ресурсы. Однако, например, Кум и Мешхед оставались вполне себе автономными городами, а религиозные деятели, аятоллы, жили своей жизнью, проводя проповеди в мечетях на свой лад и манер. Шах был уверен, что его модернизация и урбанизация станут непобедимым оружием против клерикалов: конфликт с влиятельными аятоллами все же имел место. Чиновники контролировали преподавание религии в крупных городах и школах.
Шаху казалось, что этого будет достаточно, и поначалу конфликта с улемами[17] удавалось избегать. Шах полагал, что иранцы сами оставят мечети и влияние аятолл снизится. Можно сказать, что Реза-шах поначалу в принципе не проводил антирелигиозную политику. Однако его политика по секуляризации вскоре привела к конфликту. Все взрослые мужчины, за исключением «зарегистрированных» священнослужителей, должны были носить брюки и пальто западного образца, а также «пехлевийскую шапку». Политика вестернизации и секуляризации привела к росту протеста среди клерикалов и верующих шиитов. Летом 1935 года произошли неслыханные кровавые события, получившие в литературе название «инцидент в мечети Гохаршад», или «восстание в Гохаршаде». Местные жители собрались около мечети и внутри нее и начали скандировать антишахские лозунги. Реза-шах отдал приказ об атаке мечети в Мешхеде с применением войск, артиллерии, пулеметов и стрелкового оружия. В результате инцидента были убиты и ранены сотни человек.
Реза-шах начал активнее использовать слово «Иран». Он заявил, что слово «Персия» не должно более использоваться, а страну следует называть только Ираном. Это древние греки называли Иран Персией, взяв название одной из западных провинций (фарс, парс). То есть Реза-шах не переименовывал страну, он просто обязал всех использовать исходное ее название. Этому даже было дано письменное объяснение: Персию связывают со слабостью.
Это происходило в 1930-е годы, в период расцвета нацизма. Берлин вел активную политику в иранском направлении и находил своих сторонников. По мнению многих исследователей, замена Персии на Иран стала в немалой степени результатом влияния немцев. Французский граф Жозеф Гобино, теоретик фашизма и национализма, писал в свое время, что «иранцы имеют арийское происхождение». Спустя годы вслед за ним и Гитлер упоминал «арийские корни» иранцев. В 1920–1930-е годы немецкий бизнес начал активное проникновение в Иран. Немцы готовились к войне, и географическое положение и нефтяные ресурсы Ирана их сильно привлекали. Авиакомпания Junkers получила серьезные контракты в важных иранских отраслях: железные дороги, почта, банковская сфера. Вслед за экономическим присутствием возникала система отношений политических. Происходила национализация. Менялись названия городов и провинций: например, Арабестан был изменен на Хузестан. Реза-шах симпатизировал Гитлеру, что, помимо всего прочего, стоило ему трона.
Правление Реза-шаха и в целом династии Пехлеви можно подытожить следующим образом: централизация, полицейское государство, вестернизация. Правление «железного шаха» было недолгим: в 1941 году его сменил его сын Мохаммед Реза Пехлеви, последний шах Ирана. Фактически Иран Каджаров и Иран Пехлеви были во многом разными государствами. Новая династия проводила глубочайшую перекройку и пересмотр основ социального и культурного канона. Экономическая политика также сильно отличалась. Пехлеви заложил основы современного налогообложения – в стране начали собирать налоги в современном понимании этого слова. Но все это было в интересах узкой группы лиц. Централизация вообще мало кому может понравиться. У этого процесса всегда очень небольшая группа интересантов. Любопытны наблюдения американского дипломата Артура Миллспо, который долгое время работал в Иране и оставил полезные воспоминания: «Правительство коррумпированных, созданное коррумпированными и для коррумпированных». По мнению американца, экономическая политика шаха была неэффективной. В то время как его деятельность обогащала новый класс капиталистов: торговцев, монополистов, подрядчиков и фаворитов, – инфляция, налогообложение и другие меры снижали уровень жизни масс[18].
В августе – сентябре 1941 года советско-английские войска вторглись в Иран. Накануне шах получал предупреждения и ультиматумы по дипломатическим каналам. От него требовали покончить с немецким присутствием и прогерманской политикой. Москва и Лондон беспокоились за иранскую нефть: Гитлер хотел получить доступ к черному золоту Ирана и Ирака, необходимое ему для военных нужд. Реза-шах был свергнут, на его место посажен его младший сын, Мохаммед Реза Пехлеви, воспитанный по светским канонам и получивший образование в Швейцарии. Ультиматум союзников был лишь поводом: судьба Реза-шаха уже давно была решена в Москве и Лондоне. Антигитлеровская коалиция не доверяла шаху и не могла допустить попадания нефти в руки Гитлера. Операция «Согласие» была проведена в августе – сентябре 1941 года при участии СССР, Великобритании и Австралии. Войска ввели с трех сторон: советские войска вошли с территории Закавказья (в операции участвовала также и Каспийская флотилия), британцы высадились на территорию Ирана со стороны Персидского залива и Ирака. В первые дни шах пытался мобилизовать войска и население для подавления вторжения. Однако у Ирана не было соответствующего военного ресурса. Шах направлял все усилия на формирование вооруженных сил и полиции в качестве карательных подразделений для подавления внутренних беспорядков и бунтов, но никак не для сопротивления могущественным армиям великих держав. Население также не показало никакой серьезной мотивации к сопротивлению. Авторитет шаха Пехлеви был низок, его не поддержала ни элита страны, ни население. Непродолжительное вялое сопротивление закончилось капитуляцией и низвержением Реза-шаха. Советы и Великобритания разделили Иран на сферы влияния. Москва оставила войска на севере страны, британцы – на юге.
Москва понимала, к чему могут привести пронацистская политика Резы Пехлеви и активные заигрывания немцев с иранской элитой. Советский Союз приложил значительные усилия для подрыва иранской национальной идентичности, особенно на севере страны. Сталин и руководство Советов видели системный рост, как они говорили, «персидского шовинизма». Подготовка войск проводилась вдали от советско-иранской границы в режиме строгой секретности. Закавказский фронт под командованием генерал-лейтенанта Дмитрия Козлова состоял из двух армий, 44-й и 47-й. Сухопутная операция поддерживалась боевой авиацией, включая тяжелые бомбардировщики. После окончания Второй мировой войны британские войска практически в полном объеме покинули Иран. В свою очередь советская армия сохраняла достаточно солидное присутствие еще какое-то непродолжительное время, усиливая своих союзников в Тебризе (Азербайджан) и Мехабаде (Курдистан).
Во второй половине XX века Иран находился в серьезной зависимости от западных держав. При этом зависимость от Лондона постепенно падала, а вовлеченность Соединенных Штатов, нового глобального лидера Запада, усиливалась. Росла и роль иранской нефти. Третья промышленная революция ускоряла потребность стран Запада в черном золоте. Экономики постепенно восстанавливались после крупнейшего военного конфликта. Значение Ирана росло, как и роль шаха Мохаммеда Резы Пехлеви. Мировым державам, в первую очередь Соединенным Штатам и Великобритании, от него нужно было лишь одно: безоговорочное соблюдение интересов мирового капитала и Запада.
В 1909 году была основана Англо-Персидская нефтяная компания. Вообще, корни вовлеченности Англии в иранский нефтяной бизнес уходят в эпоху династии Каджаров и концессии Д'Арси. По ней Тегерану были назначены определенные выплаты, а вся работа по формированию системы геологоразведки, добычи и экспорта возлагалась на британцев – у Ирана не было ни технических, ни научных ресурсов для сооружения подобных сложных и наукоемких систем. Срок концессии был определен на 60 лет.
В 1935 году компания была переименована в Англо-Иранскую. Согласно договоренностям между сторонами, англичане забирали львиную долю прибыли от экспорта иранской нефти. Фактически это была неоколониальная схема, по которой британский капитал был ключевым выгодоприобретателем иранских недр. Американцы, имеющие определенное желание ослабить Британскую империю и не в полной мере согласные с политикой Лондона, относились к этому с некоторым непониманием. Великобритания в свою очередь потеряла колонии в Южной Азии и стремилась всеми силами сохранить доходы от иранской нефти. Долг Лондона составлял около 200% от ВВП, а доходы существенно упали. Стране требовались ресурсы для восстановления после Второй мировой войны. Американцев и отчасти британцев также беспокоило влияние Советского Союза. Многие в элитарных и военных кругах англосферы были убеждены, что Сталин стремится присоединить северные территории Ирана к Советам. Между тем марксистские идеи были вполне популярны среди многих иранцев, включая часть левой интеллигенции. Все это привело к еще большему закабалению Ирана. Запад усилил свои объятия, стремясь не упустить Иран из сферы своего влияния.
В Иране росло недовольство кабальными условиями сделки с ненавистной империей, а также политикой шаха, который выстраивал всю свою стратегию с учетом, как многим казалось, в первую очередь интересов чужаков-колониалистов. Социальные настроения в Иране в тот период были очень тяжелыми. Страна только вышла из периода военной оккупации – фактически она около 300 лет находилась в полузависимом от иностранных держав состоянии. При этом в мире бурлила деколонизация. Независимость получили Индия и Пакистан, после этого парад суверенитетов продолжился в Африке и Юго-Восточной Азии. Можно представить состояние иранцев, всегда несколько высокомерных и гордящихся своей великой и древней историей. В стране начался период социальных поисков, идеологических скитаний, теоретического блуждания. Интеллигенция стремилась найти выход из печального положения, предлагая те или иные варианты. Иранцы начали искать ответы на извечные вопросы, которые характерны не только для русских, но и, пожалуй, для многих других наций: кто виноват и что делать? Почему Иран оказался в таком унылом и зависимом положении? Что нужно поменять? Когда что-то пошло не так? В стране существовали различные политические партии, объединения, группы, которые пытались ответить на эти вопросы. Наибольший успех имела исламская мысль, которая разрабатывалась по преимуществу шиитскими богословами и некоторыми интеллектуалами-литераторами. Результатом поисков иранцев стал хомейнизм[19]. Я полагаю, что Исламская революция и исламское решение стали ответом иранцев на неоколониализм и трехвековое унижение их страны и государства.
«Традиция с биологической точки зрения есть форма коллективной адаптации общины к ее среде. Уничтожьте традицию – и вы лишите социальный организм его защитного покрова и обречете его на медленный, неизбежный процесс умирания», – писал английский этнограф и социолог Бронислав Малиновский. Все, что делал шах Мохаммед Реза Пехлеви, можно определить, как системное и, что еще важнее, ускоренное уничтожение традиционных систем, культуры, наследия, устоев и обычаев иранцев. Шаха нельзя назвать либералом, а вот сторонником западной модели государственного строительства – можно. Американцам и британцам удалось убедить шаха и его ближайшее окружение, что ускоренная модернизация иранского общества по западным тропам – это единственный путь к величию его шахиншахства.
Как всегда, любой политический процесс, любая идеология начинается с хорошо написанной теории. В 1959 году американский ученый Эдвард Бэнфилд опубликовал книгу «Моральные основы отсталого общества»[20]. Гарвардский профессор был влиятельной личностью: он был советником двух американских президентов и входил в круг таких либеральных интеллектуалов, как Лео Штраус и Милтон Фридман. Сложно перечислить все либеральное наследие, которое сформировало идеологию поствоенной Америки, Британии и глобального Запада. Да это и не нужно – не об этом данная книга. Отмечу лишь несколько теоретических тезисов, которые были умело навязаны шаху и интегрированны в политическую систему Ирана через высокопоставленных чиновников, агентов ЦРУ и МИ–6. Условное иранское «масонство», прозападные мыслители и функционеры правили Ираном вплоть до 1979 года.
Около полувека назад на политической карте мира появилась Исламская Республика Иран. Страна-революционер, государство-повстанец. Сила, бросающая вызов международному порядку и стремящаяся к экспансии. Одна из немногих стран современного мира, если не единственная, у власти которой находятся религиозные деятели. С 11 февраля в стране отмечают «Десять дней рассвета» – начало исламской революции, в результате которой могущественный иранский шах был смещен «живым божеством», «представителем Аллаха на земле» – имамом Хомейни. Хомейни прибыл в страну в начале февраля 1979 года. В Тегеране его встречала огромная толпа. Лидер революции произнес пламенную речь, призывая сместить шаха, и тем самым вбил последний гвоздь в гроб светского Ирана. Спустя десять дней режим рухнул, шах покинул страну, а исламская революция победила. В результате родина Заратустры стала первой в мире исламской республикой с уникальной формой правления, вершину которой занимают религиозные деятели – аятоллы. Страна была полностью преобразована и заменена новым политическим образованием, направляемым тяжелой рукой и железной волей Хомейни. Февраль в Иране – время бесконечных праздников. В разных городах проходят тысячи митингов. Толпы людей с флагами скандируют лозунги в поддержку исламской революции и великого имама. В шествиях участвуют военные, бюрократия, а в первых рядах сидят «знатоки жизни», «хранители тайных знаний», то есть те, кто обладает истинной властью, – религиозные лидеры.
Фотографы государственных СМИ умело находят детей с портретами лидеров страны. На улицах сжигают чучело президента США Дональда Трампа (до него сжигали портреты Барака Обамы, Джорджа Буша – младшего, Билла Клинтона и т. д.). Специально назначенные люди, завернутые во флаг Израиля, олицетворяют «вселенское зло». Картонные коробки с изображением иранской легенды – убитого американским беспилотником генерала Корпуса стражей Исламской революции и ее спецподразделения «Аль-Кудс», то есть Иерусалим, Касема Сулеймани, в дни праздников и траура наполняют иранские улицы. Он боролся с ИГИЛ[21], США, Израилем и остальными врагами Ирана в разных частях Ближнего Востока.
Митинги на Ближнем Востоке вряд ли закончатся чем-то хорошим. Однако массовые протесты – это вершина айсберга, которой предшествует время скитаний и поисков масс. Иран – это отдельная, особенная история. Он всегда стоял особняком. Если кто-то говорит, что знает эту страну, имейте в виду, что вы видите жулика, – никто не знает Иран. Представим себе эту страну накануне революции. Сказать, что большинство населения было против шаха, – это ничего не сказать. Иранцы ненавидели Мохаммеда Резу Пехлеви. Все, кроме высших военных, крупной буржуазии и, конечно, двора и родственников шаха, были против монарха. Коррупция поразила все слои населения, а непотизм стал обычным и вполне нормальным явлением (однако шах исчез, а непотизм остался).
Но прежде попробуем ответить на нетривиальный вопрос: как так вышло? Шахский Иран был ключевым союзником Соединенных Штатов в важнейшем регионе Ближнего и Среднего Востока. Из шаха американские профессионалы слепили жандарма всего Востока. Нефть шла в нужном направлении и в правильных количествах. Шах проводил антисоветскую политику, поддерживал Израиль. Как американцы проспали Исламскую революцию? Как они выпустили из рук столь ценный бриллиант, как прозападный Иран? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно обратиться к источникам и запискам непосредственных участников драматичных событий 1978–1979 годов. Уильяму Догерти было на момент революции чуть более 30 лет. Он работал в посольстве Соединенных Штатов в Тегеране, а также в ЦРУ. Родился он в провинциальном городке Талса красного штата Оклахома. В 1976 год он окончил Калифорнийский университет в Ирвайне (социальные науки), а в 1979 получил степень доктора философии. До этого Догерти служил в армии, в Корпусе морской пехоты и был офицером (майором) морской авиации в 1966–1974. В ЦРУ попал, по официальным данным, в 1979 году и был по должности «офицером разведки» в 1979–1996 годах. Работал он в Управлении операций (DO). После этого начал заниматься научной деятельностью в Университете Южной Джорджии в тихом южном городке Саванна. Он высокий и подтянутый и гордится своей службой в Корпусе морской пехоты.
Догерти встречался с президентами Картером и Рейганом. Но нам он интересен тем, что в момент Исламской революции находился в Тегеране. Что он делал? Безудержно писал депеши в Лэнгли (однако все это оказалось бесполезным и ненужным занятием). А еще Догерти – тот человек, который после победы революции и захвата посольства иранскими активистами (многие из которых потом станут сотрудниками КСИР) провел в заточении 444 дня вместе с другими заложниками (51 человек). Иранцы достаточно быстро определили его как агента ЦРУ и поместили в одиночную камеру. «Его единственными товарищами были книги. Догерти постоянно читал – более 500 книг за время плена», – пишут про него американские ресурсы. В 2001 году он опубликовал большую статью «Провал разведки в Иране» в журнале «Разведки и контрразведка». Чаще других Догерти упоминает иранский религиозный город Кум.
Кум – цитадель шиизма. Духовная столица Ирана и бастион аятолл. Находится этот город с населением более 1,3 миллиона человек в 150 километрах к югу от Тегерана. Несмотря на свою религиозную идентичность и строгие пуританские нравы, он открыт для представителей других конфессий. Кум, да и весь Иран в этом плане смотрятся значительно терпимее, чем, например, Саудовская Аравия с Меккой и Мединой, куда вход немусульманам запрещен. Исламская революция началась в Куме в самом начале 1978 года. В первые дни января по приказу шаха была жестко разогнана антиправительственная демонстрация. Применялось оружие. Более 20 демонстрантов были убиты и почти сотня человек получили ранения. За Кумом последовали другие города: Мешхед, Тебриз и Исфахан. Началась борьба за будущее страны.
В Вашингтоне не обратили должного внимания на эти события – протесты в Куме происходили довольно часто. Администрация Джимми Картера была одной из самых слабых в новейшей истории Америки. Картер считается сегодня одним из самых неудачных президентов в истории Соединенных Штатов. И провал в Иране, безусловно, стал одним из самых важных в крахе его политической карьеры. Картер взвалил всю ответственность за Исламскую революцию на провалы разведки, в частности ЦРУ. Многие представители политического класса в Вашингтоне согласились с этим. В Лэнгли и Вашингтоне к лету – осени 1978 года начали проявлять некоторую обеспокоенность не самим фактом протестов, а их системностью и нескончаемостью. Страна уже кипела, а Соединенные Штаты не предпринимали никаких существенных действий.
Однако в Лэнгли до сих пор подобную картину отрицают. ЦРУ и разведсообщество Америки ставят в вину политическому классу недостаточный интерес и субъективность в оценках докладов и депеш, которые поступали из американского посольства в Тегеране и резидентур в различных городах страны. Провал разведки был связан с тенденцией политиков администрации Картера «игнорировать разведданные, которые противоречили их политическим предпочтениям». Анализ разведывательной информации, проведенный американской Палатой представителей в 1979 году, до падения шаха, установил, что «давние отношения США к шаху препятствовали сбору разведданных, ослабили интерес политиков к анализу позиции шаха. Если и был провал разведки в отношении Ирана, то он заключался в отношениях между политикой и разведкой»[22][23].
Догерти опубликовал краткие выжимки сводок различных органов разведсообщества Америки. Возьмем, например, отчет Бюро разведки и исследований Госдепартамента «Иранское диссидентство на подъеме» от 29 января 1978 года, в котором беспорядки в Куме были названы «худшими событиями такого рода за десять лет». В отчете говорилось, что демонстранты представляли все слои общества (что должно было быть важным фактором для анализа и процесса принятия решений со стороны политиков) и что «традиционалисты» занимали самую сильную позицию. Специалисты Госдепартамента пришли к выводу: шах стоит перед сложной дилеммой. Если он будет действовать решительно, чтобы подавить беспорядки, то разозлит администрацию Картера, а слабый ответ только воодушевит оппозицию. Вполне рациональный и точный анализ. В отчете Управления военной разведки (DIA) от 29 марта 1978 года говорится: «Шах продемонстрировал значительную неуверенность».
National Intelligence Daily (NID) – ежедневный обзор и анализ важнейших событий во всем мире, распространяемый среди менее чем тысячи высокопоставленных правительственных чиновников, – содержал выжимки из анализа всех служб, входящих в систему разведсообщества Америки, и печальные выводы для шаха и его союзников. Были рассмотрены общенациональные демонстрации 11 мая 1978 года в Иране. Они были охарактеризованы как «неразрешимый» конфликт. Доклад NID от июня 1978 года под названием «Иран: усиление религиозного диссидентства» говорил о «продолжающемся насилии». Религиозная оппозиция значительно шире, чем просто «консервативные мусульмане». Отмечалось, что «база политизированного духовенства активно расширяется». Американские аналитики установили возможность союза «между умеренными левыми и крайне правыми мусульманами».
Догерти приходит к выводу, что администрация Картера «игнорировала разведданные»[24]. Он цитирует неназванный источник – человека, который в тот период занимал высокий пост в Белом доме и находился в контакте с президентом (возможно, это Бжезинский): «Факт простой и ясный – Агентство ошиблось. И оно было одним из последних, кто понял, что происходит, но все остальные тоже ошиблись». Стоит отметить, что существенная часть документов рассекречена, особенно это касается документов Госдепартамента. После иранского провала каждое ведомство пыталось прикрыть себя и стремилось раскрыть данные как можно быстрее. Однако существенная часть документов ЦРУ и военной разведки также остается засекреченной по вполне понятным причинам: в них имеются имена и данные американской агентурной сети в высших эшелонах власти шахского режима. По всей видимости, это как раз то, чего не знает Догерти (или знает, но не пишет об этом). Есть некоторые основания полагать, что элитарные группы в Вашингтоне получали разрозненную и часто противоречащую информацию, и в процессе принятия решений они чаще всего отдавали предпочтение донесениям высокопоставленных агентов в иранских силовых ведомствах и правительстве. По сей день остаются засекреченными и записки советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского. Точно так же дела обстоят с докладами военной разведки Америки, у которой была штаб-квартира в Иране. Одним словом, в Вашингтон поступала различная информация: от среднего звена разведчиков – качественная и, как показали дальнейшие события, от высокопоставленных американских агентов в высшем руководстве шахского двора и госведомств – некачественная. Американский политический класс и Белый дом предпочли ориентироваться на донесения более высокопоставленных деятелей. В этом, помимо всего прочего, и была ошибка.
Иран кипел и бурлил. Протесты усиливались. Шаху пришлось покинуть страну, чем он еще сильнее испортил свой и так невысокий имидж среди иранской интеллигенции и городских светских и зажиточных жителей. Делал он это не в первый раз. Когда в 1953 году ЦРУ совместно с МИ–6 проводило операцию «Аякс» по свержению премьер-министра Мохаммеда Моссадыка, шах также оставлял Иран – на всякий случай. Все это вкупе с его поведением не создавало ему имидж патриота и политика, заботящегося о национальных интересах иранского населения. Бурлила также и политизированная американская пресса. Заголовки ведущих газет, редакционные статьи и телевизионные ток-шоу задавали неудобные вопросы. Как политический класс Америки мог быть настолько неинформированным о ситуации в стране, которая являлась таким важным союзником, опорой в ключевом регионе мира? Как могли Государственный департамент и разведывательное сообщество быть настолько некомпетентными в выполнении своих обязанностей? Как иранская оппозиция сумела сконцентрировать в своих руках такой ресурс и силу?
Догерти приводит и другие факты, которые, по всей видимости, должны оправдать разведку и снять с нее обвинения в провале ранее обнаружения критической ситуации. Этим он показывает уровень некомпетентности руководителей высшего звена Соединенных Штатов в тот период. Причину дефицита разведданных, который появился в начале 1978 года, Догерти связывает с политикой, которую проводил Белый дом с конца 1960-х годов. В ту эпоху как раз наблюдался дефицит разведданных, касающихся внутренней политики Ирана, что, естественно, повлияло на качество анализа и оценки в последующие годы. Но этот дефицит стал результатом преднамеренных решений администрации не собирать материал. Прежде чем аналитики разведки в Вашингтоне смогут выполнить свою часть работы, сырая информация, собранная политическими и экономическими сотрудниками Госдепартамента и разведсообществом, должна быть получена и обработана на месте.
Одновременно с этим достаточное количество сотрудников (дипломатов и разведчиков) должны быть размещены в местах, где находятся собственно «материалы» или живые источники. Этот элемент часто упускается из виду или игнорируется: офицеры должны быть уполномочены собирать данные по конкретной цели в соответствии с правилами и политикой, установленными президентом и соответствующими агентствами. Если политики заявляют, что в разведданных нет необходимости, то агентства не выделяют на это бюджет. Следовательно, возникает дефицит информации. Политический отдел в посольстве Америки в Тегеране насчитывал не более пяти сотрудников дипломатической службы в 1960-х годах. До начала 1978 года и появления серьезных гражданских беспорядков в Иране этот отдел был укомплектован на таком низком уровне, что не был в состоянии следить за иранскими политическими и социальными процессами. Иран – страна огромная, и усилия в этом направлении требуются значительные.
Главным определяющим фактором были потребности и интересы главы Белого дома. В случае с Ираном четыре администрации во главе с президентами (Линдон Джонсон, Джеральд Форд, Ричард Никсон, Джимми Картер) из обеих партий считали, что режим шаха стабилен и находится в безопасности. Таким образом, ни одна администрация в ту эпоху не поручала разведсообществу собирать информацию о внутренней политической ситуации в Иране на должном уровне. Не выделялись на этот сложный и трудоемкий процесс и соответствующие ресурсы и силы. Госдепартамент и разведывательные агентства согласились с президентскими приоритетами – у них не было другого выбора. Следовательно, они применяли свои ресурсы в соответствии с указаниями свыше, которые исходили от простых политиков, а не от профессионалов. Приоритеты были расставлены не в пользу шаха и сохранения политического режима в Иране.
Удивление вызывает даже не то, что в Иран всегда был и остается страной протестов. Акции неповиновения, демонстрации, пикеты и митинги в различных иранских городах в годы, предшествующие Исламской революции, были не редкостью. Удивляет то, что политическая элита Америки проигнорировала даже убийства высокопоставленных политиков Ирана. В январе 1965 года был застрелен премьер-министр Хасан Мансур. Как прозападный политик, он был назначен шахом после настоятельной просьбы американцев. Мансур был представителем иранской элиты. Его отец также занимал пост премьер-министра 1940-х и 1950-х годах, хотя и очень недолго. Мансур был ярким представителем компрадорской элиты, фактически агентом Соединенных Штатов в Иране. Это, по всей видимости, было семейным ремеслом. Естественно, прозападный политик терпеть не мог шиитское духовенство. Когда на аудиенции у шаха Хомейни отказался прекратить критику режима, Мансур дал ему пощечину. Затем Хомейни подвергли домашнему аресту и выслали из Ирана. Решив отомстить за оскорбление и репрессии против своего лидера, члены организации «Фидаины ислама» («Жертвующие собой ради ислама») застрелили премьер-министра Мансура. Но даже это не стало событием, которое заставило бы Белый дом обратить более пристальное внимание на иранские внутриполитические и социальные проблемы.
Политическая ситуация, предшествующая революции, не была стабильной. А американская администрация предпочла это игнорировать. Убивали не только представителей власти, но и американских дипломатов. Служивший в посольстве в Иране Генри Прехт отмечал: «Самые радикальные группы, выступающие против шаха, стреляли в нас». За четыре года были убиты шесть американцев. Офицеры шахской национальной службы безопасности САВАК не хотели контактировать с американскими коллегами в Тегеране – это было опасно. В 1970-х годах ни один американский чиновник не встречался ни с кем из изгнанной оппозиции[25]. Не было зафиксировано таких встреч и внутри Ирана, как и зафиксировано встреч с представителями хомейнистов вплоть до победы самой Исламской революции. Одним словом, американская администрация, президент Картер и его ближайшие советники, включая Бжезинского, были уверены в стабильности шахского режима. Проамериканская политика, прозападные реформы, либеральная модернизация, антисоветский вектор и антимарксистские взгляды были достаточными для Вашингтона. Их все устраивало. А проблемные моменты, которых становилось все больше и больше, американская политическая элита предпочла не замечать.
Уильям Салливан был назначен послом Америки в Иран в 1977 году. Дипломатом он был опытным, достаточно профессиональным. По словам коллег, он всегда был склонен к отстаиванию своих взглядов. (Кстати говоря, его родственник Джон Салливан работал в качестве посла Соединенных Штатов в России в 2020–2022 годах.) В 1981 году Уильям Салливан написал вполне неплохие мемуары «Миссия в Иране», в которых он пытался объяснить свое мнение в отношении Исламской революции[26]. По его мнению, крах режима и иранская революция 1979 года стали возможными вследствие неэффективной политики шаха, а также просчетов США и непонимания растущих революционных настроений, в частности влияния аятоллы Хомейни и религиозных сил, которые укрепляли свое влияние на широкие массы. Салливан утверждает: «Автократическое руководство шаха, опирающееся на жестокую тайную полицию САВАК, было неспособно провести значимые реформы и оттолкнуло от себя существенные слои иранского общества». Далее он отмечает, что администрация Картера была нерешительной и плохо информированной о внутренней динамике политических и социальных процессов. Салливан пишет, что революции можно было бы избежать, однако политика Америки не была реалистичной, а ошибки и плохой кризис-менеджмент не позволили справиться с ситуацией. Аятолла Хомейни успешно мобилизовал массовую оппозицию, апеллируя к религиозным и антизападным настроениям, которые недооценивались как иранской элитой, так и американскими чиновниками.
При этом архивные материалы и опубликованные документы показывают, что, например, в середине 1978 года посол Салливан уверенно утверждал, что шахский режим выживет и вернет контроль над политическими процессами. Примечательно и другое. Салливан был хорошо осведомлен о возрастающей роли и влиянии шиитских религиозных деятелей. Дипломат проявлял серьезный интерес к политическим процессам, которые все активнее проявлялись в религиозном Куме. По его поручению в город был направлен сотрудник американского посольства, однако шах узнал об этом и выразил протест. Дипломата отозвали. Шах боялся установления каких-либо контактов между американцами и иранской религиозной оппозицией. Любые попытки американских профессионалов узнать что-то большее о Куме и аятоллах встречали истерику шаха, которая нередко превращалась в угрозы и звонки своим лоббистам и союзникам в Вашингтоне. Заместитель госсекретаря Дэвид Ньюсом писал, что становилось все труднее получать информацию об этой ключевой группе. Все это в совокупности привело к тому, что колоссальную по влиянию социально-политическую группу, которую можно обозначить как религиозных и традиционалистских иранцев, просто-напросто игнорировали. Примерно такие депеши отсылал посол Салливан в Вашингтон. Ему вторили другие сотрудники дипмиссии. Ситуация в Иране накануне революции была окутана туманом. Вашингтон не осознавал, что в реальности происходит в этой огромной стране.
Параллельно вестернизации, навязываемой сверху самим шахом, снизу происходил процесс усиления ненависти ко всему западному, а значит, колониальному – тому, что подорвало величие Ирана, иранский суверенитет и национальную гордость. Активно начал набирать популярность иранский интеллектуал Джалал Але Ахмад, написавший книгу «Гарбзадеги» («поражение Западом, западничество»), ставшую фундаментальной для иранской идентичности. Иранскую многотысячную историю Але Ахмад делит на два периода, причем рубежом, обозначившим резкое изменение в статусе страны и даже региона Среднего Востока, он считает начало колониальных захватов и перекройку карты мира. «За последние 200 лет обнаружилась оборотная сторона медали. Сегодня забыто равноправное соперничество, а его место заняли безысходность и покорность… Из прежних двух старых соперников один в конце концов стал подметальщиком мусора, а другой – хозяином балагана, и какого!» (с. 21). Автор стремится понять причину упадка Ирана и возвышения западных наций, которые сумели фактически колонизировать Восток. Источник зависимости от Запада, источник всех бед и неудач Ирана Але Ахмад видит в том, что иранские властители прислушивались к «фальшивым, льстивым речам иностранных советников». «На протяжении последних 50–60 лет, – пишет он, – наша политическая, экономическая, культурная судьба оказалась в руках иностранных компаний и государств».
Широкая вестернизация всех сфер общественной и политической жизни подавляла все иранское и религиозное. В страну проникла порнография, вызывая недовольство консервативных слоев населения. Иранское общество накануне революции было сугубо светским, антирелигиозным. Иранская политсистема оставалась авторитарной и монархической, однако остальные социальные и политические институты и процессы копировали западный формат общественной жизни. Навязывался антиклерикализм. Шах симпатизировал доисламскому, языческому прошлому древней Персии, часто приводя многочисленные полумифические, а порой и псевдоисторические примеры. Параллельно существовал другой Иран – Иран аятолл и мечетей. Исламскому духовенству, разумеется, не нравились нововведения шаха. Клерикалы понимали: модернизация ведет к потере влияния.
В стране укоренились иностранные корпорации, в первую очередь нефтяные. А недовольство влиятельной социальной группы «базари» – тысяч торговцев и владельцев коммерческой недвижимости, кредиторов и финансистов – только усиливалось. Наблюдалась огромная инфляция. По всей стране распространялись легенды о жестокости шахской тайной полиции САВАК. Сотни тысяч политических заключенных находились в следственных изоляторах и тюрьмах. Кроме того, за несколько лет до революции в стране прошла череда митингов, которые были жестко разогнаны властями. Такова была иранская реальность накануне революции. В то же время в стране подпольно действовали многочисленные оппозиционные группы: левые, правые, коммунисты, исламисты, партия Туде, организация моджахедов и бог знает кто еще. Однако наибольших успехов добились муллы – шиитское духовенство, агитировавшее против шаха в мечетях. Их лидером был имам Рухолла Хомейни. Он был выслан из Ирана и находился в Париже, ведя активную агитацию и пытаясь координировать своих сторонников.
В 1979 году Иран стал первой (и по сей день остается единственной) Исламской Республикой. До революции на Ближнем и Среднем Востоке было несколько стран, которые так или иначе стремились ориентироваться на исламские модели правления и общественной жизни. Наиболее яркими примерами можно назвать Саудовскую Аравию и Пакистан. В ряде стран арабского мира были сильны социалистические и марксистские идеи. Но ни в одной стране Востока религиозные лидеры не были у власти. В ряде стран они были частью власти, возможно, в некоторых случаях даже ее опорой, – но не самой властью. Но значение исламской революции в другом. В этом смысле по своему значению для исламского мира переворот в Иране схож с Великой Октябрьской революцией. К власти пришло духовенство и провозгласило принцип религиозного правления – «Вилайят-е Факих». Авторитарным правителям в арабских странах была показана альтернатива – революция в исламских тонах.
Реакция международного сообщества была весьма негативной: исламскую революцию никто не поддержал. Революции вообще не любят. К ним относятся с подозрением и тревогой. Власть мулл не была выгодна никому: ни авторитарным правителям Востока, ни марксистам в Советах, ни тем более капиталистам Соединенных Штатов, имевшим союзнические отношения с шахом. Но это было неинтересно аятолле и иранскому народу. Исламская революция смела монархию и изгнала шаха. Многие покинули страну; в Лос-Анджелесе или Париже появилась иранская диаспора. К концу революционного года была принята новая Конституция, провозгласившая исламскую форму правления и республику. Смысл нового государства свелся к сложной и мистической формуле. Республиканская форма правления, выборы, парламент, определенные демократические институты и президент – с одной стороны, с другой стороны – духовенство, и оно находится на вершине системы. Шиитские муллы, обладая тайными знаниями, являются представителями Аллаха на земле, и именно поэтому они должны править до прихода Мессии, скрытого имама Махди. Власть бородатых аятолл и стариков как бы охватывает западные институты, опекает и направляет их. На вершине системы находится рахбар, то есть духовный лидер. Он – суть и смысл этой системы.
Первым верховным лидером революционного Ирана был Хомейни, а после его смерти с 1989 года – его соратник и коллега Али Хаменеи. Новая власть создала существенный карательный аппарат, органы по борьбе с недовольными и хранителями «революционных побед». Все соответствовало теории. Революцию после победы в первую очередь нужно защитить. На первых этапах Исламская Республика была жестким авторитарным государством. Новые власти, Корпус стражей исламской революции (КСИР) и Басидж[27] стали инструментами, с помощью которых духовенство расширяло свою власть. Постреволюционный Иран стал парадоксом, обратной стороной всех восточных режимов. Авторитарные светские диктаторы в соседних странах подавляли исламскую оппозицию. В Иране все происходило в обратном направлении: духовенство управляло государством, навязывало исламскую форму общественного существования, подавляя светские элементы общества. И широкие слои общества в целом, особенно на первых постреволюционных этапах, не были сильно против. Шах надоел. Его презирали все иранцы. Вестернизация была ненавистна большинству населения – она стала синонимом унижения. С самого начала новый режим строился на жестких антизападных, антиизраильских догматах. А в ноябре 1979 года наступил апогей беспорядков: иранские протестующие, нарушив Венскую конвенцию, захватили американское посольство в Тегеране и удерживали около 50 заложников более года.
Иран нужно сравнивать не с далекой Швейцарией или Австралией. Так картина кажется несколько поверхностной. Анализируя успехи и неудачи, это общество следует сравнивать с соседями. Ведь страны живут в своих региональных системах. То, что является обычным на Ближнем Востоке, может показаться дикостью в Европе или Южной Азии.
После революции Иран претерпел фундаментальные трансформации. Страна показала определенные успехи в науке, образовании, технологиях, медицине и даже в экономике. Иран установил систему выборов на всех уровнях. Начал функционировать парламент, что было довольно странным явлением для Ближнего Востока в тот исторический период. По сравнению со своими соседями, арабскими монархиями Залива и диктатурами региона, Исламская Республика выглядела совсем неплохо. Иран начал производить автомобили, лекарства, которые заполонили города Востока. По ВВП Иран стал лидером исламского мира, уступая лишь Турции. Страна стала независимой во внешней политике, что стало бальзамом для горделивых иранцев, превозносящих свою древнюю историю. Однако у медали, как известно, две стороны. Иран – очень большая страна, и после революции она приобрела весьма могущественных врагов. Исламская революция стала вызовом для стран региона, арабов и турок, военных и светских диктаторов. Ростки ненависти к иранцам появились в арабских столицах. Все чаще и чаще вспоминались непримиримые различия между шиитами и суннитами.
Как бы все ни отнеслись к исламской революции, но именно она стала существенным событием, глубоко повлиявшим на политические и социальные процессы в регионе. Исламское возрождение в 1970-х годах и рост роли религии повлияли на события во многих странах Востока. А Иран не только не стал исключением, но и во многом стал определять и направлять процесс Исламского возрождения конца прошлого века. Политика Запада в Иране настроила население не только против США и Великобритании, но и против их «представителя» – шаха. Иран «заболел» революцией. А ислам стал выходом из порочного круга долгих лет унижения и отсутствия суверенитета. Страна надолго стала антизападной.
В первые девятилетия после Исламской революции в Иране укрепились позиции исламских фундаменталистов. Идеология сковывала страну, свобода слова ограничивалась исламскими догматами. Тегеран начал агрессивный экспорт революции, пытаясь укрепить свои позиции в соседних странах. Со временем в стране выделилась небольшая прослойка интеллектуалов, для которых исламская революция и правление духовенства стали невыносимы.
Отношения Советского Союза с новой уникальной политсистемой были весьма напряженными. Но это дело давно минувших лет. Современные контакты Москвы и Тегерана – гораздо более интересная тема. Иран – одна из немногих крупных стран мира, с которыми Россия разделяет позиции по многим глобальным вопросам мироустройства. Например, с первых дней гражданской войны в Сирии Тегеран и Москва заняли схожую позицию, поддержав официальный Дамаск. Иран и Россия в тесной координации противостояли международному терроризму в лице суннитских организаций ИГИЛ[28] и Аль-Каида[29]. Наконец, и Тегеран, и Москва находятся в режиме западных санкций. А позиции России и Ирана относительно политики Запада очень часто совпадают. Москва часто выступает за Тегеран на высоких трибунах мировой дипломатии. Однако российско-иранские отношения никогда не были простыми. Во многих аспектах этого сотрудничества есть нюансы, которые делают кооперацию очень сложным и не всегда гладким процессом. Причин для этого великое множество, но одна преобладает над всеми остальными. Россия видит себя сверхдержавой с глобальными интересами. У Ирана довольно агрессивная внешняя политика, и он является региональной сверхдержавой. Никто не хочет уступать, и между двумя странами часто возникают противоречия на почве величия и интересов Москвы и Тегерана. Несмотря на официальные заявления МИД обеих стран, отношения России и Ирана нельзя назвать стратегическим партнерством. Но, как ни странно, такой характер сложных партнерских и даже союзнических отношений кажется нормальным. Слишком уж сложны эти страны.
Политическая система Ирана уникальна. Со временем жесткий авторитарный режим смягчался, Иран становился все больше похож на некую смесь авторитарно-клерикального режима с элементами ограниченной демократии. Несмотря на то, что президент в иранской системе координат является главой исполнительной власти, его полномочия ограничены волей верховного лидера. Иран – страна персонифицированная, и воля Хаменеи значит почти все. При этом политсистема Ирана имеет некую систему сдержек и противовесов – разумеется, в иранском стиле. Курс развития задает Хаменеи. Президент – влиятельный чиновник, глава правительства. Он назначает министров, представляет страну на международной арене, ведет переговоры на высшем уровне. Политическая система Ирана достаточно децентрализована, в стране есть немало центров силы. Но все это возможно лишь в дозволенных рамках идеологии Исламской республики и проходит под надзором верховного лидера, который дает «советы» и «направляет» целую страну в нужное, в его понимании, русло. У политических сил есть коридор для маневра. А коридор этот определяется рахбаром.
Казалось бы, если страной правит верховный лидер, зачем нужен обширный государственный аппарат и выборная бюрократия? Зачем нужен президент и важна ли его персона? Дело в том, что верховный лидер стоит наверху иранской политической системы, он не правит страной в ежедневном режиме, не встречается с представителями иностранных государств, не ведет переговоры, не занимается ежедневными вопросами экономического и социального развития. Для этого существует госаппарат и бюрократия. Ею заведует президент, он задает тон внешней политике. Он исполняет волю лидера, но обладает определенным коридором для собственного маневра.
База поддержки «консерваторов» – сельские районы Ирана, где население голосует так, как имам скажет на пятничной молитве. У иранского президента нет власти над КСИР. Он подконтролен только одному человеку – верховному лидеру. По конституции, КСИР, как и другие силовые ведомства, не имеют право влиять на выборный процесс. Несмотря на это, позиция стражей негласно учитывается – уж очень влиятелен КСИР. Более того, ведомство расширило свое присутствие в экономике страны. Любые реформы, «открытие» страны или иностранные инвестиции рассматриваются силовиками как угроза своему положению. Бизнес есть бизнес. В этом смысле КСИР против реформистского курса. Наиболее фундаменталистские силы рассматривают политику открытых дверей как угрозу режиму, попытку нарушить действующий статус-кво, а значит, и подорвать могущество клерикалов и их силового аппарата.
Отношение Соединенных Штатов к Ирану имеет свою непростую и достаточно витиеватую историю. Можно сказать, что антииранизм является частью политической действительности или, по крайней мере, парадигмой части американской элиты. Отношение Вашингтона базируется на комплексе исторических фактов, включая нападение на американское посольство в Тегеране в 1979 году, гражданскую войну в Ливане, кризисы в Афганистане и Ираке. Особую роль в формировании антииранской позиции играют американские союзники: арабские монархии Залива и в первую очередь Израиль и израильское лобби в Америке. Позиции евреев в Америке сильны, и они так или иначе влияют на ужесточение антииранской риторики и политики. Саудовское, катарское и израильское лобби имеют беспрецедентно сильное влияние на американские «мозговые центры», играющие не последнюю роль в принятии политических решений.
На протяжении последних десятилетий в мире наблюдалась активизация различных исламистских радикальных организаций. Идеологической базой таких групп является объявление джихада (священной войны) «врагам ислама». При этом экстремисты и радикалы используют самые опасные методы, включая масштабные террористические акты в отношении некомбатантов и мирных жителей, в том числе против женщин и детей. Согласно идеологии таких объединений, «мусульманский мир» и «мир ереси» находятся в состоянии войны. При этом они считают, что члены исламских экстремистских организаций являются не террористами, а «воинами Аллаха». По причине того, что враг находится всюду, они должны вести непрерывную войну на всех фронтах. Особенно актуальной такая ситуация была в начале XXI века. Можно отметить несколько хронологических вех, которые оказали определенное влияние на возникновение и развитие данного феномена. Одним из таких факторов (далеко не единственным) стала внутренняя политика некоторых стран на Востоке. Помимо других причин, гласная или неформальная поддержка различных радикальных сил приводила к росту влияния фундаменталистов. Где же истоки этих процессов и явлений?
Пакистанский военный диктатор Мухаммед Зия-уль-Хак родился в 1924 году в Британской Индии, в небольшом городе Джаландхаре (современная Индия, штат Пенджаб). В 1947 году Английская империя лишилась своей жемчужины: Британская Индия приобрела независимость. Уходя, англичане разделили территорию колонии на две части: Индию и Пакистан. Все это сопровождалось насилием и кровавыми столкновениями на почве религиозной ненависти. Гонения и массовые убийства мусульман в период деколонизации оказали глубокое влияние на Зия-уль-Хака. «Только разум белого человека и западная техника способны навести порядок на Востоке», – писал молодой офицер своим друзьям.
Английское влияние чувствовалось во многих сферах жизни Пакистана[30][31]. До середины 1950-х годов формирование пакистанских вооруженных сил осуществлялось при самом непосредственном участии Великобритании. Позже Англию заменят американцы – и на определенный период станут «старшими братьями» пакистанских военных[32]. Политическое и отчасти военное присутствие британцев, а затем и американцев в некоторой степени сдерживало рост радикального исламизма и создало определенную базу по формированию дисциплинированных и профессиональных вооруженных сил. Так, отец Зия-уль-Хака был военным. В 1955 году Мухаммед окончил военный колледж в городе Кветта. Позже, уже будучи майором, он дважды побывал на курсах для офицеров в Америке.
«Англия теряет свое значение, – говорил майор Зия. – Нам надо ориентироваться на Америку». Он уже тогда раздумывал не только о военной, но и о политической карьере. Группа пенджабских мусульман, получивших английское военное образование, постепенно стала влиятельной силой внутри властной пирамиды страны. Зия стал ее лидером. Под видом простодушного, нехитрого и слегка ограниченного человека таился стратег, не чуравшийся применять в политической борьбе самые жестокие методы. Многочисленные военные перевороты в Пакистане были своего рода политической школой для Зия. Он упорно двигался к высшим военным чинам и ждал своего часа. Понемногу плетя нити заговора, укрепляя свои позиции, Зия одновременно демонстрировал преданность премьер-министру Зульфикару Али Бхутто. Переломный момент в его карьере наступил весьма скоро.
В июле 1977 года в Пакистане произошел очередной военный переворот. Начальник штаба сухопутных войск генерал Зия-уль-Хак встал против своего покровителя, объявив его «убийцей» и пообещав, что ему «не удастся избежать сурового наказания». В начале 1979 года Бхутто был публично повешен. В сравнении с премьером Бхутто, европейски образованным аристократом, уверенно чувствовавшим себя на заседаниях ООН, генерал Зия выглядел как фигура случайная и недолговечная. Несмотря на это, именно «мулле в генеральских погонах» суждено было управлять Пакистаном дольше, чем кому бы то ни было, и обеспечить достаточно стабильные темпы роста экономики. Используя утонченные и в то же время жестокие методы, генерал Зия многократно подавлял вспышки протестов и недовольства. Этот с виду ограниченный и неловкий офицер стал настоящим символом Пакистана, надолго определив вектор развития крупной исламской державы.
Зия-уль-Хак из генерала превратился в правителя Пакистана, стал политиком-виртуозом, наделенным безошибочной интуицией и хитростью, способным выйти из любой сложной ситуации. Он правил Пакистаном с 1978 по 1988 год и совмещал несколько постов, например, президента и премьер-министра. Закрепившись в качестве руководителя Пакистана, генерал Зия начал проводить курс «форсированной исламизации» всех сфер жизни Пакистана. Исламизацию провозгласили основой государственного курса. По словам самого генерала, «Пакистан создавался как Исламское государство». От всех сложностей экономического и социального характера, при огромной доле бедного и нищего населения, низком уровне образования, перманентной опасности возобновления вооруженного противостояния с превосходящей по силам Индией, он предложил одно универсальное средство: ревностное исполнение предписаний шариатского права.
Генерал, через каждое слово взывавший к милости Всевышнего, установил запрет на употребление спиртных напитков, ввел такие шариатские наказания, как публичная порка и отсечение рук. При этом, по свидетельству многих современников, сам Зия не был религиозным человеком, тем более фанатиком. Он был прагматиком и умело использовал сложившуюся ситуацию[33]. В этот период в Пакистане были введены новые налоги: закят и ушр – и запрещено ростовщичество. В декабре 1984 года Зия инициировал референдум, на котором более 98% граждан поддержали политику исламизации. Нация проголосовала за шариат. До середины 1980-х годов в Пакистане действовало законодательство на основе британского колониального права. Но все кардинально изменилось: законы были переписаны и приведены в соответствие с шариатом.
Генерал заявил, что «Бог назначил его повелителем Пакистана». Зия обосновывал свою практически абсолютную власть следующим образом: «В исламской политической системе суверенитет полностью принадлежит Аллаху, люди только выполняют его волю. Ислам предписывает всем людям повиноваться представителю Бога на земле». В 1984 года генерал объявил об «11 исламских пунктах», которые регулировали основные мотивы и механизмы правления в стране. Основные пункты выглядели следующим образом: выборы проходят согласно шариату; суверенитет принадлежит Аллаху; ислам ведет страну, потому что ислам приводит к благополучию и процветанию[34]. В целом необходимо отметить, что поворот в сторону ислама был предпринят президентом Пакистана не только из-за его собственных убеждений и набожности. На рубеже 1970–1980-х годов шла внутриполитическая борьба между гражданскими и религиозными партиями. Генерал Зия боялся усиления очень влиятельного религиозного объединения «Джамаат-и-ислами» («Исламское общество»).
Стремясь, с одной стороны, заручиться поддержкой широких масс, с другой – держать нацию мобилизованной, Зия «повернул нацию к исламу». Восточный Пакистан в ходе очередной войны с Индией к тому времени уже был потерян и превратился в суверенное государство Бангладеш, что нанесло пакистанцам экономический и моральный удар. Зия искал новые формы идеологии и укрепления идентичности. Он начал опираться на фундаменталистскую исламскую партию «Джамаат-и-Ислами». Впервые в истории Пакистана в правительство страны вошли члены исламских радикальных партий. Студенты, аффилированные с этой партией, установили контроль над всеми студенческими обществами в крупных университетах страны[35]. За время правления режима Зия число медресе[36], которые находились под влиянием фундаменталистов, удвоилось.
«Джамаат-и-Ислами» основал в 1941 году один из видных исламских богословов, придерживающийся фундаменталистских взглядов, – Абу-ль-Аля Маудуди. Идеологию движения можно классифицировать как деобандский ислам, разновидность суннитского ислама, который был основан и распространен в Британской Индии. В 1927 году Маудуди опубликовал свой главный труд – «Джихад в исламе». Эта книга была переведена на многие языки и оказала глубокое влияние на исламистов Ближнего и Среднего Востока. Виталий Наумкин называл Маудуди «обновленцем» ислама и отмечал, что его труды «остаются источником вдохновения для многих джихадистов». Джон Эспозито, профессор Университета Джорджтауна, придерживался схожего мнения, отмечая, что Маудуди сформировал идеологию исламизма наподобие политических идеологий, таких как марксизм или либерализм[37][38]. Французский ученый Оливье Руа писал, что пакистанский богослов «секуляризировал ислам», превратив его в политическую концепцию[39]. «Джамаат-и-Ислами» не была способна успешно выступить на выборах.
После стремительного взлета цен на энергоносители Саудовская Аравия начала поддерживать различные исламские общества по всему Ближнему и Среднему Востоку, распространяя пуританскую разновидность суннитского ислама – ваххабизм. Пакистан и «Джамаат-и-Ислами» не были исключением. Наиболее важными оказались контакты между Саудовской Аравией и Пакистаном в религиозной и политико-идеологической сферах. Саудовская Аравия рассматривала Пакистан как субъект проецирования своей стратегии – поддержки консервативных исламских групп и распространения идеологии ваххабизма[40].
Исламизация Пакистана стала реальностью, несмотря на заветы отца-основателя Мухаммеда Али Джинны, который получил титул «Каид-и-Азам» (великий лидер). Он считал, что «ислам является культурной базой, но не принципом политического порядка». Джинна стремился построить в Пакистане светское государство с демократическими институтами, но с исламскими ценностями. Он видел политическое устройство Пакистана следующим образом: «Вы свободны, вы свободны идти в храмы, вы свободны идти в мечети или в любые другие места в Пакистане. Вы можете принадлежать к любой религии и касте – это не дело государства». В октябре 1979 года Зия анонсировал новую эпоху в жизни Пакистана – «жизнь по исламским законам». «Джамаат-и-Ислами» получила покровителя в виде верховной власти Пакистана.
На рубеже 1970–1980-х годов в регионе Ближнего и Среднего Востока произошли трансформации, которые внесли существенные изменения в геополитическую и идеологическую картину региона и международной системы. В 1979 году в Иране произошла Исламская революция, власть в одной из ключевых стран региона перешла в руки исламских богословов. Лидер Исламской революции аятолла Хомейни вернулся из эмиграции и взял власть в свои руки. Другим событием, изменившим международный климат, стало обострение внутриполитической ситуации в Афганистане и последовавший за этим ввод советских войск в эту страну. Потеряв контроль над режимом шаха Пехлеви, Соединенные Штаты утратили возможность плодотворно влиять на ситуацию в Афганистане и в определенной степени снизили свое присутствие в регионе. Потеря Ирана стала болезненным ударом для американских стратегов.
Реагируя на ввод войск в Афганистан, а, следовательно, и укрепление позиции Советов в регионе, советник американского президента Збигнев Бжезинский обозначил стратегическую цель следующим образом: «устроить Советам свой Вьетнам». После потери регионального плацдарма – шахского Ирана – американцы постарались восполнить эту потерю активизацией американо-пакистанских контактов. Внешние факторы дали толчок к взаимному сближению. Именно афганская война и превращение Пакистана в прифронтовое государство создали условия для возрождения радикального ислама. В короткие сроки отношения между Америкой и Пакистаном превратились в крепкий военно-политический союз. Генерал Зия, понимая, насколько он необходим, в декабре 1979 года с презрением отверг сумму в 400 миллионов долларов (экономическую помощь, озвученную президентом Джимми Картером), назвав ее «мелочью». Генерал знал, что Вашингтон будет вынужден пойти на предоставление более ощутимой помощи, – и он не ошибся. Вскоре была достигнута договоренность о предоставлении Исламабаду помощи на сумму 3,2 миллиарда долларов.
В период советской войны в Афганистане (1978–1989) моджахедов снабжали оружием именно с пакистанской территории. Вооруженные группы пересекали афгано-пакистанскую границу, никогда не контролируемую сторонами, и укрывались на многочисленных базах в Зоне племен. Базы для моджахедов создавались при посредничестве могущественной Межведомственной разведки Пакистана (ISI) в контакте с американским ЦРУ и при финансовых вливаниях Саудовской Аравии. Ввод советских войск в Афганистан был стратегически опасен для Пакистана, который исторически рассматривал соседнюю страну как сферу своего влияния. Находясь в перманентном военном конфликте с Индией, Пакистан пытался создать на своих западных границах условие стратегической глубины. Данная концепция, по мнению пакистанских политиков и военных, позволяла бы сосредоточить ресурсы на восточном, то есть индийском, направлении. Главное условие реализации данной парадигмы – иметь в Кабуле пропакистанское правительство.
Отношения между пакистанцами и афганцами нельзя назвать безоблачными. Между странами и обществами существуют противоречия, в первую очередь территориального характера. Ни одно афганское правительство никогда не признавало легитимность границ, установленных английским колониальным чиновником сэром Маунтстюартом Дюрандом. Эта проблема осложняется наличием пуштунского населения по обе стороны линии Дюранда. В период советско-афганской войны Пакистаном при поддержке Соединенных Штатов было создано около несколько десятков баз и учебных лагерей по подготовке моджахедов – борцов за веру – для дальнейшей отправки в Афганистан[41]. Исламский фундаментализм стал постепенно проникать в пакистанскую армию и спецслужбы. Пакистанские военные стали идентифицировать себя «воинами ислама». Особенно характерно это оказалось для тех, кто в работе был непосредственно связан с исламскими радикалами. Здесь следует отметить ISI, которая тесно сотрудничала с моджахедами, а в дальнейшем участвовала в создании «Талибана», оказывала поддержку исламистским группам в Кашмире. Многие из тех, кто долго работал с экстремистами, заражались их идеями, «болели» за своих подопечных[42]. Бывший глава ISI генерал Гул стал ярым исламистом, а его преемник Насер первым среди пакистанских генералов отпустил длинную бороду. Многие из сотрудников ISI после окончания службы вступали в различные религиозно-политические партии.
Летом 1988 года Зия-уль-Хак погиб в авиакатастрофе, причины которой до сих пор неизвестны. Генерал Зия скончался, однако его наследие осталось. Территория Пакистана на многие годы превратилась в базу международного терроризма. Так, спустя десятилетия после правления Зия-уль-Хака ветеран ЦРУ Брюс Ридел отмечал, что «исламисты обрели солидную базу и возможность перегруппироваться и еще сильнее закрепиться в Пакистане. Оттуда они распространили свое влияние по всему миру». Как писал Вячеслав Белокреницкий, сподвижники Зия ушли в тень, оставив публичную власть политикам. Но чтобы те не «зарвались», военные контролировали их через разведку. Поддержка радикалов различных мастей была одним из главных рычагов в их руках. Всякий раз, когда демократически выбранная власть грозила сбросить с себя власть военных, они пускали в ход радикальные группы[43].
В 2019 году я стал свидетелем любопытной детали, о которой раньше знал только в теории: двое таджиков не могли понять друг друга, хотя говорили на одном языке. Разница в возрасте была лет 10, может быть, 20. И они были из разных уголков страны. Спустя несколько лет, сидя в такси, я разговаривал о ситуации в мировой политике с водителем – мужчиной из сельской местности одной из стран Центральной Азии, у которого была длинная, в исламском стиле, борода и не было усов. Это был конец 2021 года, американские войска и НАТО бесславно покинули афганскую землю. Талибы только что выиграли войну и реинкарнировали Исламский Эмират. Таксист сказал мне: «Это было здорово! Талибы – великие люди».
Проблемам Центральной Азии посвящено достаточно много качественной научной литературы. Социальные и политические ученые, историки, антропологи исследуют данный регион достаточно давно и подробно. При этом его нельзя назвать одним из самых исследованных. Для западной публики Центральная Азия, наверное, за исключением Афганистана, остается регионом достаточно мистическим, неизведанным и малоизученным. История государственности современных независимых стран региона насчитывает не более 40 лет. В течение двух предыдущих веков Центральная Азия входила в состав сначала Российской Империи, затем Советского Союза. Следовательно, для нас регион не только близок, но и особенно дорог, потому что на протяжении почти 200 лет был частью нашей страны, хотя и в разных ее ипостасях. Центральная Азия – регион для русского читателя родной. В России давно и системно производятся весьма ценные и очень глубокие его исследования. Сложно перечислить всех российских ученых, которые внесли вклад в развитие науки о Центральной Азии, не забыв одних и не обидев других. В самом регионе активно развиваются исторические, политические и социальные науки. В последние годы особые исследовательские успехи можно наблюдать у ученых из Узбекистана, Казахстана, а также Таджикистана. В свою очередь, в англосфере регионом занимались тоже достаточно подробно. Современные исследования были разработаны многими учеными, включая Дениса Синора[44], Ильзу Лауде-Чиртаутас (Ilse Laude-Cirtautas), Александра Беннигсена[45], Эдварда Оллуорта[46], Юрия Брегеля[47], Скотта К. Леви[48], Юрия Маликова[49] и Хасана Паксоя (Hasan Paksoy) и многих других. Несколько западных исследовательских университетов имеют программы, посвященные изучению Центральной Азии. Многие ученые входят в Общество исследований Центральной Евразии, которое издает свой журнал.
Вслед за немалым количеством исследователей предположу, что для Центральной Азии постсоветский транзитный период завершен[50]. Страны региона отправились в самостоятельное плавание, определяя свои политические режимы, создавая теории государственности, определяя критерии, формы и практики социальных и политических отношений[51]. Многочисленные поправки в конституции, новые законодательные акты, подготовка преемников, меры, которые активно принимались в последние десять лет, свидетельствуют о консервации политических режимов, которые возникли после крушения Советской империи. При этом есть определенные основания полагать, что Центральная Азия о себе еще заявит. Наблюдатели обычно делятся на два лагеря. Пессимисты предрекают взрыв региона, долгий период нестабильности, гражданских противостояний, возможно, даже вооруженных. Их доводы обычно лежат в плоскости социальной разобщенности, глубочайшего разрыва между бедными и богатыми, огромного оттока населения, экономических проблем. Рост религиозности в определенных областях и обществах стран региона и появление радикального Эмирата во главе с «Талибаном» в соседнем Афганистане также являются доводами пессимистов. И, наконец, определенные экономические трудности в России, где en masse[52] работают много миллионов мигрантов из Таджикистана, Узбекистана и Киргизии, также являются предметом для беспокойства для местных элит.
Оптимисты, в свою очередь, не видят серьезных предпосылок для беспокойства. Наоборот, они отмечают внушительную стабильность политических систем (помимо Киргизии), возможность мирной передачи и транзита высшей власти. В Узбекистане он прошел практически без затруднений, в Казахстане – драматично и с существенными трудностями, но все же состоялся. Таджикистану, где президентом с 1994 года является Эмамоли Рахмон, этот процесс еще предстоит пройти. Интерес к региону также не утихает. В мае 2023-го после долгого перерыва, обусловленного пандемией, Си Цзиньпин провел саммит Китай – Центральная Азия, где регион играл важную роль в глобальном проекте «Пояс и Путь» (BRI). В начале ноября 2023 года президент Франции Эммануэль Макрон посетил Узбекистан и Казахстан, где встретился со своими коллегами. Стороны подписали ряд крупных экономических контрактов, а Париж явно показал заинтересованность в покупке местного урана и углублении экономического взаимодействия.
В том же году глава Белого Дома Джозеф Байден провел встречу с пятью президентами региона, где обсуждались вопросы сотрудничества в экономической и политической сфере. Этот формат получил название С5+1 и действует уже не первый год. Лондон планирует также присоединиться к этой инициативе и углублять свои отношения со странами Центральной Азии. Достаточно частыми являются контакты и встречи с лидерами стран региона президентов России и Ирана. Владимир Путин и представители российской экономической и военно-политической элиты ведут диалог с правящими группами Центральной Азии в еженедельном режиме. Весьма активно развивается диалог стран региона с Турцией, у лидера которой Реджепа Тайипа Эрдогана есть планы по укреплению союза между тюркскими странами.
Одним словом, казалось бы, изолированная и архаичная Центральная Азия достаточно глубоко вписана в мировую политику. Питер Франкопан отмечает в своей книге The Silk Roads историческую важность региона, к которому относится Центральная Азия, – его ресурсное богатство всегда привлекало внимание великих держав[53]. Ни авторитаризм политических режимов, ни несовершенная правовая и судебная системы, ни коррупция и клановость, ни отсутствие свободы слова и честных выборов не останавливают регион от привлечения крупных инвестиций и участия в диалоге с самыми могущественными странами мира. Геополитическая обстановка также благоволит укреплению роли региона[54]. Усиление противостояния Соединенных Штатов и их союзников с Китаем ведет к росту значения Центральной Азии в мировой политике.
Будущее стран региона, возможно, сложное и не самое безоблачное, но достаточно амбициозное и многообещающее. Нации региона стремятся к реализации суверенной, независимой и диверсифицированной внешней политики. Внимательный наблюдатель увидит укрепление позиций России в Евразии в последние десятилетия, рост экономического могущества Китая, усиление политических и экономических позиций Турции, экономические и геополитические интересы Запада, укрепление локальных политических режимов, достаточно диверсифицированную внешнюю политику. Центральная Азия жива, она активно развивается, дышит и стремится к лучшей доле в международном разделении труда. И сегодня у нее, несмотря на колоссальные трудности, появляются определенные шансы получить заслуженное и более уважаемое место в международной системе.
Территория Центральной Азии была заселена издревле. Различные народы сменяли здесь друг друга на протяжении веков. Великие империи создавали свои политические образования. Александр Македонский после своих великих походов оставил серьезный след в политическом развитии региона. В Средние века и Новое время торговля стала основным двигателем развития региона. Народы этой части земли активно передвигались, не имея намерений долго оставаться на одном месте. Номады не были более кровожадными или алчными, чем их «цивилизованные» соседи. А некоторые археологические находки показывают, что немалое количество номадов жило не менее богато и даже более роскошно, чем их оседлые соседи. Предшествующие эпохи характеризовались небольшими прогосударственными образованиями феодального типа с ханами во главе. Кокандское, Хивинское, Бухарское ханства существовали в сложных условиях с постоянной угрозой подпадания под влияние более крупных соседних империй – как с севера, так и с востока и юга. Позднесредневековый период истории Центральной Азии, начавшийся в XVI веке, характеризуется постепенным экономическим и культурным упадком. Это было связано с утратой транзитного статуса, который на протяжении не только веков, но и тысячелетий поддерживал огонь в этой части света. После открытия морского пути в Индию внутриконтинентальная караванная торговля перестала играть столь важную роль. Центральноазиатские государства, погрязнув в междоусобных войнах, стали в буквальном смысле мельчать и отставать в военно-техническом отношении от ведущих держав мира. Это обусловило их поражение в борьбе с более сильным и могущественным противником и вхождение в состав Российской империи в качестве протекторатов, а затем и ее марксистских наследников.
Интерес к региону Россия проявляла очень давно. С первой половины XIX века можно видеть более активные и амбициозные попытки понять и изучить регион: дипломатическое посольство Николая Игнатьева, научная экспедиция под руководством Ханыкова, торговая миссия военного дипломата Чокана Валиханова. Присоединение Центральной Азии к Российской империи – это проблема, достаточно изученная в исторической науке. В целом в отношении причин присоединения Российской империи сложился консенсус, который можно свести к нескольким пунктам. Во-первых, колониализм и присоединение территорий были характерны для XIX века: к концу столетия вся территория Африки была завоевана различными колониальными силами; Британская империя расширяла свои владения в Азии; Германская империя, отстающая от остальных европейских грантов мировой политики, агрессивно стремилась догнать конкурентов и возместить упущенные возможности. Российская империя не была классической колониальной империей и не имела возможности для продвижения на запад, север или восток. Где-то этому процессу мешала география, где-то – другие могущественные державы. Распространение царской власти на юг было логичным и единственно возможным вариантом расширения империи. Во-вторых, Санкт-Петербургу нужны были рынки сбыта новой продукции, которая появилась после индустриального развития в середине XIX века. Россия отставала от передовых стран Европы, в частности Британской империи и Франции, значительно позже произвела промышленную революцию и оставалась преимущественно аграрной страной.
Следовательно, для экспорта новых видов продукции были нужны новые территории, несмотря на то что Центральная Азия представляла собой слабо развитый в экономическом плане регион. Таким образом, экономический мотив не был основным в присоединении региона, однако определенную роль он все же играл. В-третьих, природа политического режима в Российской империи, который стремился к расширению и завоеваниям. В историографии данный метод управления назван экстенсивным. Российская империя, как и многие другие, стремилась к увеличению своих территорий и больше всех преуспела в этом деле. Однако присоединение Центральной Азии имело серьезные последствия геополитического характера. Поглощение региона Санкт-Петербургом привело к противостоянию, или «игре теней» с Лондоном за господство в Центральной Азии, Афганистане и, в некотором смысле, в ослабленной Персии. В историографии этот процесс известен как «Большая игра». Благодаря эпистолярному таланту Редьярда Киплинга и его роману «Ким» термин получил широкое признание. Впервые же эти слова применил британский разведчик Артур Конолли в своих секретных записках, направленных на остров[56][57]. К слову, сегодня эти тексты можно практически в полном объеме изучить в библиотеках британских университетов.
Однако конкуренция за влияние между русскими и британцами началась еще до присоединения Центральной Азии к империи Романовых. Ричард Пирс писал, что российские государственные деятели и военные также начали испытывать беспокойство относительно британского коммерческого и политического проникновения в Центральную Азию: «Они призывали к решительным действиям для обеспечения русской торговли и повышения российского престижа среди азиатских народов»[58]. Летом 1865 года жители крупнейшего в регионе города, Ташкента, услышали новости о приближении огромных христианских войск. Начались переговоры об условиях сдачи этого центра торговли и ремесла, крупного города Трансоксианы. Русский генерал Михаил Черняев заключил сепаратные договоры с элитами каждого квартала. Затем были заключены соглашения с религиозными учеными. Местным жителям обещали сохранение прежних обычаев, законов, налоговой политики, правил и шариата. Благодаря этим договорам переход власти в Ташкенте стал скорее результатом переговоров, нежели завоевания. Продвигаясь дальше, русские начали аналогичные переговоры. Они поклялись защищать религию всех, кто подчинится царю, – и делали это лучше остальных империй.
К началу ХХ века в империи Романовых жило больше мусульман, чем под властью османского султана. Мусульмане в конце концов признали империю «Домом ислама» (дар аль-ислам), местом, где они могли легально исполнять свой религиозный долг[59]. По состоянию на 1897 год мусульманское население Российской империи составляло около 14 миллионов, или 12%[60]. По сравнению с Британской империей это не так уж много: в Лондоне проживало около 63 миллионов мусульман[61]. Османские эмиссары ездили по региону, призывая к миграции от «неверного» правления в «Доме войны» (дар аль-харб), отвергая статус России как «Дома ислама» и обещая мусульманам помощь при переселении в «хорошо защищенные владения» султана. До русского завоевания правители региона играли центральную роль в отправлении правосудия по шариату[62]. Имперские власти столкнулись с плотной сетью исламских учреждений. В одном Ташкенте они обнаружили около 400 мечетей. В Коканде, в Ферганской долине, русские нашли религиозный центр, где насчитывалось около 360 мечетей, 149 коранических школ (мектебов) и медресе. В Оше, региональном центре ханства, было 147 мечетей. Первый русский генерал-губернатор русского Туркестана Константин фон Кауфман считал, что «проблема» ислама окончательно разрешится перед лицом прогресса: мусульмане, предоставленные сами себе, постепенно отойдут от своей «ретроградной веры». Кауфман даже делал попытки экспорта протестантских практик. Интеграция в имперские рынки сбыта, появление городов европейского облика, введение железных дорог, распространение хлопководства – все это имело место. Однако власть империи в Центральной Азии исторически всегда была слабой. В регионе проживало около 6 миллионов человек, на них приходилось в три раза меньше чиновников, чем на остальные регионы империи. В 1910 году в Ферганском регионе обитало почти два миллиона жителей, которыми управляли всего 58 чиновников, включая двух переводчиков[63]. Царская власть была сильна лишь в крупных городах и центрах провинций, которых было немного.
Советское государство, вооруженное идеологией воинствующего атеизма, организовало антирелигиозные кампании, в которых уничтожило исламские институты и кадры. Когда гитлеровские армии наступали вдоль южных границ Советского Союза, они обнаруживали, что некоторые мусульманские добровольцы готовы присоединиться к антисоветским силам. Во время холодной войны западные наблюдатели считали ислам ахиллесовой пятой советской системы – не только потому, что религия, как казалось, предохраняла мусульман от коммунистической идеологии, но и потому, что у мусульман была самая высокая рождаемость в советском обществе[64]. Эксперты предсказывали, что в результате этого демографического давления в будущем большинство призывников в Советскую армию станут мусульманами.
Процессы урбанизации стимулировались индустриализацией и массовым переселением населения из других регионов СССР как в военные, так и послевоенные годы. В 1960–1970-х годах отмечался рост численности городского населения (в основном столичных городов) за счет притока населения из России, Украины и других союзных республик. Однако со второй половины 1970-х годов внешняя миграция приобрела отрицательное значение из-за начавшегося оттока из республики некоренного (в основном русского) населения, причем не только из городской, но и из сельской местности. С 1926 по 1989 год численность населения Казахстана увеличилась в почти в три раза – с 6,025 миллиона до 16,537 миллиона человек. Если в 1959 году доля городского населения страны составляла 43,7%, то в 1970-м – 50,3%, в 1979-м – 53,5%, в 1989-м – 57,1%. Население Кыргызстана за 1926–1989 годы увеличилось в четыре раза: с 1001,7 до 4290,5 тысячи человек. При этом доля городского населения утроилась: с 12,2 до 38,2%. Население Таджикистана росло быстрыми темпами и с 1926 по 1989 год увеличилось почти в пять раз: с одного до пяти миллионов человек. Советский период также ознаменовался ростом доли городского населения республики (с 9% в 1913 году до 33% в 1989 году). Население Узбекистана с 1926 по 1989 год увеличилось в 4,3 раза: с 4,6 до 19,9 миллиона человек; доля городского населения страны почти удвоилась (с 22 до 41%)[65].
Распад и дезинтеграция Советской империи привели к образованию на территории исторической области, именуемой Туркестаном, пяти независимых национальных республик: Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, Киргизия и Туркменистан[66]. В литературе долгое время не существовало единого термина для этого региона. «Туран», «Туркестан», «Русский Туркестан», «Западный Туркестан», «Внутренняя Азия», «Центральная Азия», «Средняя Азия» – все эти термины использовались, но с разными значениями. Трансоксиана, или Трансоксания, Земля за Оксом (Амударьей), – латинское историческое название региона в трудах древних историков. Уже после приобретения независимости лидеры пяти стран приняли решение именовать свой регион Центральной Азией вместо советского термина Средняя Азия. Независимость не была результатом широкого общественного движения или революции. Все народы Средней Азии, так сказать, нехотя стали независимыми. На всесоюзном референдуме в марте 1991 года 90–94% населения всех пяти республик одобрили замену СССР на обновленную федерацию (но все еще СССР, по сути). Казахстан был последней республикой, провозгласившей свою независимость от СССР[67][68].
В первые годы независимости республики одна за другой принимали конституции, проводили особую национальную языковую политику[69]. Происходило формирование национальной идентичности, фактически конструирование политической нации[70]. Например, ученые даже не могут сказать, почему последователи шейбанидских ханов в XIV веке начали называть себя узбеками, тем самым взяв имя знаменитого правителя Золотой Орды Узбека (1313–1341) в качестве своего народного названия[71]. Отсутствие национальной идентичности, которая была слаба и в досоветские времена, ощущалось весьма болезненно[72]. Лидеры новых республик после приобретения независимости стремились создать гомогенные общества. Учитывая пестрый, а отчасти и архаичный национальный состав, а также непростое распространение языков, процесс этот был весьма сложным, болезненным и конфликтным[73]. Первыми жертвами создания национальных республик стали, как это обычно бывает после распада империй, титульные нации – в данном случае русские. Они практически в полном составе покинули все пять новых независимых республик. Будучи на протяжении советской власти важными и привилегированными представителями социума, занимая высокие и статусные должности и позиции, они не нашли своего места в национальных республиках. Постепенно утрачивалась роль и русского языка, что стало важным фактором к эмиграции тех, для кого он был ключевым языком общения.
Второй жертвой стали национальные меньшинства: евреи, армяне, чей первый язык общения был русским. Многие из них также начали покидать республики Центральной Азии. В Таджикистане вспыхнула гражданская война между различными кланами и группировками, которая позже оформилась в борьбу между исламской оппозицией и светскими авторитарными лидерами[74]. Жестокое и непримиримое противостояние унесло жизни более чем 55 тысяч человек и стало настоящей травмой для таджикского общества[75]. Нестабильность, борьба между различными группировками моджахедов и подъем радикального «Талибана» в соседнем Афганистане усложняли политическую ситуацию в Центральной Азии[76]. Появились пограничные конфликты между различными республиками. В одночасье мало что значащие административные границы между регионами и республиками внутри СССР превратились в государственные границы со всеми сопутствующими атрибутами[77]. Стоит также учитывать сложнейший рельеф, по которому во многом проходят эти границы. Странам Центральной Азии так и не удалось провести делимитизацию и демаркацию границ. Межэтнические столкновения также дали о себе знать.
Учитывая кочевой образ жизни многих народов региона в прошлом, этническая и лингвистическая карта всех республик оказалась весьма пестрой. Отдельные районы тех или иных стран оказались заселены представителями других этносов, что привело после приобретения независимости к столкновениям и конфликтам. Спор за территории и водные ресурсы, столь необходимые региону, не имевший смысла и пресекаемый на корню в период Советов, также обострился[78]. В апреле – мае 2021 года обострился конфликт между Таджикистаном и Киргизией, являющийся наследием советской национальной имперской политики. В результате столкновения пограничников погибло более 50 человек, ранено около сотни. Зимой 2022 года ситуация снова обострилась и переросла в серию военных перестрелок, в результате которой погибло более сотни человек. При посредничестве Москвы конфликт удалось погасить.
В то же время стоит взглянуть на ситуацию и с другой стороны. После распада Советского Союза лидерам стран региона удалось избежать крупных и губительных для любого молодого независимого государства конфликтов. В Центральноазиатском регионе не было больших войн между государствами. В литературе отмечается роль лидеров с их богатым опытом неформальной партийной борьбы советского типа и ролью личных связей и контактов. Немаловажную роль сыграли и внешние игроки, которые стремились снизить конфликтный потенциал. Ни США, ни Европе, ни России не нужны были крупные конфликты в регионе. Распад Советов мог оказаться куда более кровопролитным и страшным, чем был на самом деле. Процесс формирования государственности современного типа происходил в Центральной Азии в период нахождения в составе СССР. Более раннее вхождение региона в состав Российской империи лишь отчасти нарушило естественную социальную среду и быт народов региона, привыкших к номадическому сельскому хозяйству. Однако советская власть начала проводить активную политику коллективизации, индустриализации и коренизации, которые разрушили традиционный образ жизни народов региона. В регионе произошел экономический бум; многократно увеличилось количество грамотных людей. Население перешло к оседлому образу жизни.
В то же время в республиках сложился особый механизм управления. Наряду с партийно-государственными органами руководство использовало традиционные (регионально-клановые) принципы, которые сформировались исторически. Приняв на словах коммунистическую идеологию, руководство республик Центральной Азии не в последнюю очередь учитывало межклановую расстановку сил. После приобретения независимости республики региона пошли разными путями, сохраняя при этом много общего в политической и экономической системах. Первые годы независимости были осложнены не только экономическими проблемами, усилением миграции и разрушением прежних цепочек поставок и торговых систем, но и политической борьбой. Президенты стран региона боролись с остатками советской политической системы: верховными советами, советскими аналогами парламента, где сильные позиции занимали советские аппаратчики. В России этот конфликт вылился в расстрел в 1993 году здания Верховного совета по приказу президента Бориса Ельцина. Президенты в центральноазиатских республиках последовали примеру «старшего брата» и – в более мягкой форме – расправились с оппозицией. Во всех республиках победу одержали представители исполнительной власти.
В Узбекистане формировалась политическая система с главенствующей ролью президента и слабыми представителями других ветвей власти[79]. В 1992 году Верховный Совет Узбекистана принял поправки к Закону о статусе депутата. Согласно документу, народный избранник мог быть лишен мандата за антиконституционные действия. Казахстан и Киргизия пошли по более открытому пути. Таджикистан после завершения гражданской войны начал формировать политическую систему с центральной ролью президента и с сильными позициями различных региональных кланов. Ни в одной стране роль парламента не стала определяющей. Лишь Киргизия какое-то время была парламентской республикой с сильными конституционными полномочиями президента. Конституция 1993 года определила Киргизскую Республику в качестве парламентской. Однако хроническая политическая нестабильность, революции и массовые волнения заставили политические элиты юга и севера страны перейти к смешанной парламентско-президентской форме правления в 2010-м. Но она оказалась малофункциональной, региональные элиты не сумели понять новые правила игры и были дезорганизованы. В итоге после очередных массовых волнений было принято решение перейти к большей централизации и президентской республике в 2021 году.
Все республики остались унитарными образованиями с сильным центром и слабыми регионами. Система сдержек и противовесов, получившая развитие в западных государствах, не нашла практического воплощения в центральноазиатских странах. Переговорный процесс и bargaining (торг) элитных групп имели ярко выраженный теневой характер. При этом проводились выборы с участием фиктивной оппозиции, конструировалась политическая система с наличием якобы оппозиционных представителей, которым было позволено критиковать власть. Подобная система создавалась с целью демонстрации Западу демократических намерений и стремления к интеграции в мировую систему. Немаловажную роль в этом играла также и финансовая помощь Запада, в которой нуждались элитные группы Центральной Азии.
В странах региона ускорился процесс сращивания политических элит с бизнес-структурами, что давало дополнительные преимущества правящим семьям и кланам, находившимся на вершине власти. Если в досоветские времена местные эмиры получали безграничные полномочия благодаря контролю над ресурсами (ирригацией), то в наши дни во владении правящих господствующих групп оказывались целые сектора экономики: энергетика, хлопкообрабатывающая промышленность, транспорт, строительство. Универсальным типом политических систем стали сильные президентские республики, где в руках исполнительной власти оказалась сосредоточена львиная доля властных полномочий и исключительных прав[80]. Демократические по форме, эти политические системы являются авторитарными либо традиционными по своему содержанию, поскольку, как показывает казахстанский ученый Мурат Лаумулин на примере некоторых центральноазиатских стран, в них «полномочия президента практически ничем не были ограничены»[81]. Страны Средней Азии демонстрируют особую специфику, которая связана с религиозным фактором (Таджикистан и Узбекистан)[82], а также поиском компромисса между регионами (Киргизия) и потребностями форсированной экономической реформы (Казахстан)[83]. Политические партии формировались через механизм неформального одобрения и договоренностей со стороны института президента. Главным принципом в строительстве партий становились локальные и региональные идентичности. Родоплеменные отношения формировались на основе региональной связи и общих интересов экономического характера. Зачастую идеологические или политические предпочтения партии не играли существенной роли, а были необходимой формальностью, неким церемониалом политического процесса. Фактически парламент становился местом для неформальной и теневой договоренностей между представителями различных региональных кланов и, что важнее, с институтом президента.
В случае с Узбекистаном, Казахстаном и Таджикистаном конституционные нормы, касающиеся ограничения срока полномочий, не были преградой для увеличения срока действующих правителей. Лидеры стран просто-напросто принимали поправки к конституциям, которые давали им возможность переизбираться или увеличивать сроки полномочий. Например, Эмамоли Рахмон правит Таджикистаном с момента его образования в качестве независимой республики. Ислам Каримов, лидер Узбекистана, умер в 2016 году, по-прежнему занимая пост руководителя страны. Элитные группы решили передать полномочия преемнику президента Шавкату Мирзиееву, чья легитимность была подтверждена на проведенных в дальнейшем выборах. Лидер Казахстана передал власть не родственнику. В конструировании новых политических систем и социальных отношений важную роль играл язык. Все это укладывалось в общую политику, характерную для всех стран региона, которую называли «этническим возрождением»[84]. Она должна была создать национальные государства с опорой на представителей титульной нации.
Республики Центральной Азии имеют достаточно богатую историю принятия конституций. Имея стремление к сохранению легитимности и легализма, правящие группы стремились привести свою реальную власть в соответствие букве закона. В теории самым элементарным, базовым требованием конституционализма является то, что осуществление политической власти подчиняется дисциплине текста[85]. Первая конституция Киргизской АССР была принята в 1929 году, вторая – уже в 1937-м. Они практически полностью повторяли советскую конституцию, лишь немного отличаясь учетом национальных особенностей, языка и культуры. В 1978-м была принята третья и последняя Конституция Киргизской ССР, которая также была повтором большой советской конституции. Первая конституция независимой республики Киргизия была принята в 1993 году и предусматривала президентскую форму правления с существенной составляющей централизации власти. Однако она не смогла в полной мере принести стабильности, разделенной на регионы (юг и север) и кланы, борьба между которыми приводила к постоянным конфликтам[86]. В 2010 году была принята новая конституция, которая изменила форму правления с президентской на парламентскую, ограничивая полномочия президента. Киргизия внедряла «демократические» принципы: разделение властей, развитие неправительственного сектора. Два предыдущих президента республики были свергнуты в ходе революций. Согласно новой конституции, президент избирается на один шестилетний срок и не может быть переизбран. В 2021 году были приняты поправки, которые усилили полномочия президента и были направлены на централизацию власти.
Путь конституционализма Таджикистана был значительно проще, стабильнее и централизованнее. В советский период в Таджикской ССР было принято три конституции: в 1931, 1937 и 1978 годах. Единственная и действующая до сих пор конституция была принята в ноябре 1994 года. Она состоит из 10 глав и 100 статей. Документ подразумевает жесткую централизацию власти, президентскую форму правления и ограниченные полномочия для парламента[87]. Конституция закрепляла в качестве государственного таджикский язык, а русский был определен в качестве языка межэтнического общения. Значимым документом стало постановление Правительства Республики Таджикистан от 21 октября 1997 года № 459 «О программе Правительства Республики Таджикистан по развитию государственного языка и других национальных языков в Республике Таджикистан». Разумеется, гражданская война сильно повлияла на таджикский конституционализм. Элиты страны приняли решение пойти по пути авторитарного управления и жесткой централизации власти в руках президента. Помимо наследия гражданской войны, роста исламизма и влияния процессов в соседнем Афганистане правящую элиту Таджикистана также беспокоил рост интереса к иранской культуре. В 1989 году таджикский язык был провозглашен официальным. После этого в школах стали преподавать арабский алфавит – досоветский алфавит Таджикистана. Это были первые признаки этнонациональных и религиозных проблем[88].
Самая крупная страна региона имеет, пожалуй, самую богатую на события историю конституционализма. Казахстан всегда выделялся своей светскостью как на общественном, так и государственном уровне[89]. Конституции были приняты в 1926, 1937, 1978 годах. В 1993-м была принята первая конституция независимого Казахстана, а в 1995-м – новый основной закон, который с существенными изменениями действует до сих пор. Нурсултан Назарбаев, первый президент, подчеркнул важность вопроса языка, который был центральным в дебатах при разработке конституции: «…нам нужна конституция, которая объединит людей». В 1998 году в основной закон были внесены изменения. Дополнения коснулись сроков и полномочий президента, депутатов сената и парламента, был снят предусмотренный в статье 33 верхний возрастной предел в 60 лет для государственного служащего. Было изменено возрастное ограничение для президента Республики Казахстан на «не моложе 40 лет» (в первоначальной редакции – 35 лет), а также исключен верхний порог в 65 лет (статья 41). Срок полномочий президента был увеличен с 5 до 7 лет.
В марте 2019 года в Казахстане произошел транзит власти. Согласно изменениям, столицей Республики стал город Нур-Султан, названный в честь Назарбаева (прежде Астана). Кроме того, в состав конституции был внесен закон «О первом президенте Республики Казахстан – елбасы (лидер нации)», который регламентировал статус и привилегии Назарбаева, а также членов его семьи. Назарбаеву принадлежало право обращаться к народу, выступать перед парламентом и на заседаниях правительства. Первый президент обладал неприкосновенностью: он не мог быть подвергнут задержанию или аресту. Неприкосновенность распространялась на все имущество, принадлежащее на правах частной собственности Назарбаеву и проживающим с ним членам его семьи. Многие называли этот транзит успешным и мирным. Однако в скором времени в стране начался кризис двоевластия. В январе 2022 года в стране вспыхнули насильственные беспорядки, которые удалось подавить лишь при помощи ввода войск ОДКБ. Россия сыграла ключевую роль в стабилизации политической ситуации в стране. Казахстанской полиции и органам правопорядка пришлось применить силу против протестующих. Самые важные изменения произошли уже в марте 2022-го. По словам Касым-Жомарт Токаева, они были направлены на строительство новой политической системы. 5 июня 2022 года состоялся референдум с положительным результатом в 77% – в результате из Конституции убрали статьи о Назарбаеве. 17 сентября 2022 года президент Касым-Жомарт Токаев подписал указ о переименовании столицы Казахстана из Нур-Султана обратно в Астану. Фактически клан Назарбаевых убрали от властных полномочий, а их привилегии и неприкосновенность были нивелированы.
Конституционализм в Узбекистане отличается авторитарной стабильностью и отсутствием плюрализма[90]. Более того, узбекскую политсистему можно назвать одной из наиболее жестких. В советский период она ничем не отличалась от соседних республик[91]. В Узбекской ССР было принято три конституции: 1927, 1937 и 1977 годов. Единственная конституция независимого Узбекистана была принята в 1992-м. Она подразумевала достаточно централизованное управление. В 2016 году умер первый президент Ислам Каримов. Накануне его смерти политические элиты и кланы страны приняли решение о транзите политической власти Шавкату Мирзиееву, премьер-министру (2003–2016) и доверенному лицу первого президента. В стране начался процесс захвата собственности членов клана Каримовых, а некоторые представители его семьи попали под домашний арест или были вынуждены эмигрировать. В целях укрепления своей власти Мирзиеев начал процесс внесения конституционных реформ, анонсировав поправки в конституцию 6 ноября 2021 года, на церемонии своей инаугурации. Среди ключевых изменений: увеличение срока полномочий президента с 5 до 7 лет (статья 90), запрет смертной казни (статья 24) и «право выхода из состава Республики Узбекистан, на основании всеобщего референдума, народа Каракалпакстана» (статья 74). 1 июля 2022 года в Каракалпакстане начались масштабные протесты: сперва в столице республике городе Нукусе, позже они перекинулись на Чимбай и Муйнак. Протестующие выступили против новой конституции. С 1992 года эта автономная республика с населением почти два миллиона человек существовала практически самостоятельно и имела два официальных языка: каракалпакский и узбекский.
В конце XX века политические преобразования происходили не только на территории бывшего Советского Союза, но и в некоторых странах западного мира[92]. Укоренится ли либерально-демократическая парадигма в этих странах? В российской и, как следствие, центральноазиатской правовой литературе термин «конституционализм» не получил широкого использования. В дореволюционной литературе ему предпочитали такое понятие, как «конституционное государство». В советское время этот термин связывали лишь с зарубежными странами. И только в постсоветский период он стал использоваться достаточно широко, хотя главным образом лишь в исследованиях, специально ему посвященных. Своим происхождением термин обязан американской политической и правовой мысли. Основатели конституции США 1787 года обозначали им верховенство писаной конституции над издаваемыми законами и иными правовыми актами. Однако в дальнейшем в правовых и других исследованиях это понятие получило более широкое значение и стало применяться для характеристики демократизма общественного строя различных государств[93].
Конституциям, принятым в новых, независимых государствах после распада Советского Союза, принадлежит особая роль в истории этих стран. На их основе нации сумели пройти сложнейшие годы крайне масштабных, революционных трансформаций, вооруженных конфликтов и гражданских противостояний, не обрушив общество и не потеряв государственность. Переход от советской модели с ее господствующей марксистско-ленинистской идеологией на основе исторического материализма к суверенитету был сродни исторической революции, в чем-то схожей с великими революциями прошлых веков. Многие страны образовались впервые в политической истории, некоторые на протяжении столетий не имели самостоятельной государственности. Страны Центральной Азии никогда не существовали в том виде, в котором они образовались после распада советской империи, не имели глубокой и богатой истории государственности в том виде, в каком обрели ее на рубеже веков. Даже сами названия – Казахстан, Узбекистан, Таджикистан, Киргизия – впервые появились в качестве обозначения суверенных стран. В свою очередь, конституции стали системным юридическим выражением основных правовых ценностей, которые определяют лицо новой государственности. В силу своей правовой природы конституция представляет собой основание идейно-политической общности народа. Глава российского конституционного суда Валерий Зорькин навал правовую систему в России и Центральной Азии конституционным патриотизмом[94].
Конституционную теорию можно назвать независимой областью изучения с очень глубокими междисциплинарными связями с другими областями исследований. Конституционная теория, например, не зависит от решений Верховного суда в определении своей повестки дня. Конституционная теория также не является в первую очередь аспектом правовой или политической философии[95]. Конституционализм не есть автоматическая производная от чтения конституции. Это куда более сложное, многоуровневое явление, включающее в себя различные аспекты правовой, социальной, политической, религиозной и культурной жизни народа. Конституции – слишком сложное дело, чтобы доверить их разработку юристам. Это особенно актуально в случае с Центральной Азией, где писаный и легитимный закон значит куда меньше, чем неписаная традиция. Это своего рода гоббсовские «естественные законы»[96]. В большинстве развитых обществ существует широкий консенсус относительно порядка. Гоббс предположил, что это явно служит нашей общей выгоде иметь даже самое драконовское правительство, чем жить в анархии или гражданской войне.
Центральноазиатский конституционализм – крайне сложное явление. Нации региона неоднократно подвергались экспериментам национального и государственного строительства. Они не желали интеграции в Российскую империю, а предпочитали жить, опираясь на свои номадические и скотоводческие традиции. Различные народы, населяющие степные и пустынные земли, с древних времен занимались скотоводством, ежегодно перемещаясь со своими стадами между низменностями и возвышенностями, следуя за сменой времен года[97]. Интеграция в империю привела к первоначальному достаточно мягкому уходу от традиционного социального быта. Образование империи пролетариев и включение тогда русского Туркестана в состав привело к колоссальным социальным и культурным потрясениям. Нации региона подверглись советской коллективизации. Их традиционные формы сельских работ, в особенности с хлопком, подвергались разрушению. На первоначальном этапе реакция населения на включение в состав Советов была однозначной: в регионе вспыхнуло восстание. В советской и российской историографии оно именуется «борьбой с басмачеством» («налет» в переводе с тюркских языков). Термин использовался для описания различных военно-политических, национально-освободительных и религиозных движений в регионе в первой половине XX века, с 1917 и вплоть до 1930-х годов.
Однако после насильственного включения в состав империи и насаждения новой, чуждой и незнакомой местным племенам идеологии и формы правления регион подвергся фундаментальным преобразованиям. На карте СССР впервые появились названия пяти национальных республик Центральной Азии. Регион прошел путь догоняющей модернизации в условиях авторитарной власти. Появилась промышленность, прошел процесс урбанизации, увеличилось городское население, женщины получили право на работу и начали постепенно интегрироваться в современную городскую жизнь. В регионе появились университеты, академии наук, города современного типа, в конце концов. В интервью член академии наук одной из республик Центральной Азии сказал мне: «Мое отношение к СССР очень простое. Было много насилия и преступлений. Им нет прощения. Но хочешь знать, что было бы с нами, если бы, предположим, басмачи победили, отстояли свое? Мы остались бы вне советского проекта. Посмотри на нашего ближайшего соседа – Афганистан. Там почти те же люди и география. Отличие одно – советы туда не пришли»[98]. При этом в литературе существует совершенно иная точка зрения[99]. По преимуществу она развивается представителями народов Центральной Азии, проживающих в эмиграции в западных странах. Там рассматривают последние 100 лет региона как период колониальный[100]. Царский и советский периоды рассматриваются исключительно как потерянное время, отсутствие какого-либо развития, намеренная политика по задержке культурного роста, лишению образования, остановке национального развития, доведению народа до нищеты. До сих пор есть дискурс о применении терминов «аннексия» или «завоевание». При этом стоит провести разницу имперским и советским периодами, что, собственно, делали сами марксисты. Советская энциклопедия и ее национальные «сестры» в республиках вплоть до 1930–1940-х годов писали о том, что народы региона подвергались репрессиям и угнетению со стороны местной феодального нобилитета и царского режима[101].
Логика политического развития Нового времени в некоторых аспектах определяется переходом от сословного общества к гражданскому и от абсолютизма к представительной системе правления в форме конституционной монархии или республики. Демократическая эволюция государственного строя, согласно этой логике, исторически неизбежна. Однако демократия как простая власть большинства может стать деструктивным фактором социального развития. Для того чтобы примирить демократию с культурой, необходимо укрепление и развитие правовых основ современного общества. В основе современного конституционализма лежат два принципа: принцип народного суверенитета и принцип разделения властей. Оба разрабатывались философами и были положены в основу политической практики времен Американской и Французской революций, принимая в качестве основополагающего принцип Монтескьё, как принято часто его называть, «родоначальника современной теории конституционного государства».
Традиционный тип абсолютистских монархий, основанный на концентрации всех видов власти в руках монарха, перестает соответствовать ситуации перехода к демократии[102]. Однако элиты стран Центральной Азии так не считают. Казахстанский лидер Назарбаев резюмировал общее мнение лидеров Центральной Азии следующим образом: «Путь от тоталитаризма к демократии лежит через просвещенный авторитаризм»[103]. До настоящего времени в российском обществе и, как следствие, во многих обществах Центральной Азии существует определенная консервативная идеологическая установка, связанная с отрицанием возможности реализации в России модели конституционного устройства западного типа. Ее сторонники приводят в качестве аргументов историю страны, особый тип отношений общества и государства, особенности общественного сознания. Это дает им основание отрицать западные модели и делать вывод, что в России невозможно (и даже нецелесообразно) создавать конституционное государство, что в лучшем случае здесь может существовать какой-то особый тип конституционализма, не имеющий ничего общего с западной доктриной прав человека.
Конституционализм был впервые сформулирован в XVIII веке как средство выражения ценностей тех, кто стремился свергнуть режимы произвольного правления и установить систему ограниченного правительства, которая максимизировала индивидуальную свободу. Конституционализм в настоящее время является сверхмощной теорией государственного строительства, быстро становясь самой влиятельной современной философией правительства в мире[104]. Конституция – это документ, принятый от имени народа, который определяет полномочия правительства, уточняет основные права граждан и регулирует отношения между установленными институтами правительства и гражданами. Превознося ценности конституционного правления, Монтескьё считал, что универсальное решение для противоречия между порядком и свободой найти невозможно. Заключая, что каждый режим должен определить собственную форму конституционного правления, принимая во внимание такие факторы, как климат, география, экономика и политические традиции, он утверждал, что успех конституции зависит от яркости политической культуры или того, что он называл «духом законов»[105]. Мартин Лафлин со ссылкой на некоторые мысли Гарри Якобсона сформулировал основную проблему конституционализма, которая может относиться и к Центральной Азии: «Демократия больше не должна восприниматься как выражение коллективной воли народа; она переконфигурируется как выражение коллективной идентичности народа и, что особенно важно, идентичности, которая постоянно вписана в основополагающие принципы конституции. Этот подход к идентичности является глубоко конститутивным, поскольку он отражает понимание конституции как основы правовых и социальных отношений в рамках политии. То, что является конститутивным для идентичности политии, коренится во внеконституционных факторах, таких как религия и культура, а не в языке юридического документа»[106].
Политические системы стран Центральной Азии отражают культурные, социальные, исторические и религиозные основы и характерные черты народов региона. В их системе классическому конституционализму, получившему распространение в западной цивилизации, нет места. Понимание власти, роли лидера, народа и общества в обществах региона сильно отличается от того, что сформировалось под влиянием либерального канона на Западе. Власть в Центральной Азии означает богатство, особые права, неприкосновенность от всего, в том числе от конституции и закона.
Военное вторжение Советского Союза в Афганистан в 1979 году привело к кардинальным изменениям геополитической ситуации в мире и прекращению политики разрядки в эпоху холодной войны. На основе архивных документов и мемуаров военных и дипломатов в этой главе рассматривается советский опыт государственного и национального строительства в Афганистане. Особая роль отводилась построению аппарата безопасности, разведки и контрразведки. Советы стремились создать карательный аппарат, который укреплял режим и боролся с радикальной оппозицией. Государственная информационная служба, также известная под аббревиатурой ХАД, была агентством, отвечавшим за внутреннюю безопасность, внешнюю разведку, контрразведку и тайную полицию Демократической Республики Афганистан (ДРА).
Реализация государственного и национального строительства столкнулась с большими трудностями, но не была полностью провалена. Неприятие афганцами иностранцев, гражданская война и неспособность местных лидеров консолидировать политическую жизнь фундаментальным образом осложнили эти процессы. Советским проектам противодействовали воинственные моджахеды, которых поддерживали США, Пакистан, Китай, Иран и арабские страны Залива. Советское руководство осознавало, что афганское общество не готово к предлагаемым системным социальным преобразованиям. Цели советского проекта не были достигнуты, но это не уменьшает их масштаба и исторической значимости. Определенные успехи наблюдались в вопросе специальных служб и армии. Стоит иметь в виду, что после вывода советских войск коммунистический режим просуществовал еще три года. В этом контексте американский опыт не выдерживает никакого сравнения с советским: в результате вывода войск Соединенных Штатов и НАТО из Афганистана в 2021 году проамериканская администрация в Кабуле была низвергнута в течение нескольких часов.
Советско-афганская война вошла в историографию как один из самых трагичных периодов. Многие архивные материалы, касающиеся этого конфликта, до сих пор засекречены. Тяжелые экономические последствия, серьезные потери, удар по имиджу и дипломатическое поражение ударили по слабеющему режиму, усугубили политический кризис и ускорили крушение «красной империи». Интеллектуалы начали использовать особый термин – «афганский синдром», который характеризовал депрессию и уныние общества и элит, столкнувшихся с «медведями из гор». Власти скрывали от общества факт войны, называли это выполнением «интернационального долга», что привело к отторжению, потере доверия и разочаровании в коммунистических идеях. Я утверждаю, что эта война стала одной из важных причин, ускоривших крушение советской системы и поражение в холодной войне. Однако это другая тема. Кроме достаточно успешных военных кампаний Москва занималась реформами и государственным строительством. В их основе была теория исторического материализма, разработанная Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, и труды Владимира Ленина. В некоторой степени Москва не всегда придумывала что-то новое, а порой копировала и переносила опыт первой четверти XX века на афганскую землю. Через горнило государственного строительства прошли несколько десятков тысяч гражданских советников, почти 100 тысяч сотрудников спецслужб, разведчиков и многих ключевых госведомств и несколько сотен тысяч военных.
Советское государственное строительство (хотя оно так никогда не называлось) стало настоящим экспериментом и в конечном счете закончилось провалом и трагедией. Этот процесс следует разделить на три основных направления. Первое – это строительство партии, которая должна была стать «направляющей силой общества и государства», ядром новой социалистической политической системы. Второе – строительство армии и специальных служб, которые должны защищать новый строй, «бороться с контрреволюцией». Третье – строительство объектов инфраструктуры политсистемы, ключевых министерств и ведомств. Я рассмотрю каждый пункт подробно и с опорой на исторические источники, включая мемуары и архивы. Особый интерес вызывает строительство афганских силовых институтов и партийной системы. Прежде чем перейти к анализу государственного строительства, следует сказать несколько слов о сложной международной обстановке в период советской войны.
После периода монархической стабильности Афганистан столкнулся с глубоким политическим кризисом. За серией драматических событий 27 апреля 1978 года последовала революция социалистического толка. К власти пришла Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА), которая ставила целью построить общество социалистической формации, «свободное от угнетения человека человеком». Примером для афганских коммунистов был Советский Союз, с которым были налажены давние и весьма прочные связи. Флаг афганской партии практически полностью копировал советский; она получала финансовую и консультативную поддержку со стороны Международного отдела КПСС, КГБ и Министерства обороны и ГРУ с момента своего создания в 1965 году. Согласно архивным материалам, поддержку НДПА оказывала партия иранских коммунистов. Можно считать, что как минимум в создании и становлении партии советские консультанты сыграли существенную (если не определяющую) роль.
Согласно материалам из российских архивов и свидетельствам современников событий, Москва не стояла за этой революцией. В беседе со мной ветеран войны и советской дипломатии сказал: «Мы не готовили эту революцию и не знали о ней. Мы знали, что там политический кризис, и следили за ситуацией, но эта революция нам была не нужна. Все и так было неплохо с точки зрения нашего влияния». Архивные материалы также говорят об этом. Начальник Первого главного управления (ПГУ), а затем председатель КГБ Владимир Крючков писал в мемуарах: «Мало кто ожидал революции в Афганистане, тем более революции, которая провозгласила с самого начала социалистические цели. Она была явно преждевременной с точки зрения объективного уровня социально-политического развития афганского общества и государства»[107]. Леонид Брежнев заявил, что «узнал по радио, что произошла революция». Стоит отметить, что Афганистан принадлежал к тем государствам, где феодальные отношения складывались относительно поздно. С точки зрения советских стратегов, эта страна находилась внутри второй формации развития социальных отношений.[108] Следовательно, революция была преждевременной. Так гласила марксистская теория, так и оказалось на практике.
Социалистические революции в период холодной войны происходили во многих странах второго и третьего мира. В левых социалистических революциях или революционных событиях в Латинской Америке, Африке, Восточной Европе или Азии практически всегда чувствовалась рука Москвы. Одновременно с этим неподготовленная афганская революция не была в полной мере в интересах Советов. Она нарушила политику разрядки и обязала принять серьезные меры по защите «дела Ленина». Все лидеры афганских коммунистов, включая Бабрака Кармаля, Нур Тараки и Мохамада Наджибуллу, обучались в СССР. В беседе со мной пожилая дочь ветерана КГБ рассказала о том, как в юго-западном районе в московской квартире обучали Наджибуллу. По ее словам, его учили сутками, но особым рвением и способностями он не отличался. Советские и российские архивы и мемуары достаточно низко оценивают уровень подготовки афганских политиков. Так, в ходе визита делегации КГБ в июле 1978 года лидер новой республики Нур Тараки сказал, что Москва была не права со своим скептицизмом, а афганские коммунисты решились на революцию и добились победы: «То, что сделано в СССР за 60 лет, в Афганистане будет осуществлено за пять». Крючков пишет, что он понял, что режим обречен, когда аналитики советской разведки спросили афганского лидера: «Что вы будете делать с исламом?» – а он ответил: «Приезжайте к нам через год и вы увидите, что наши мечети пусты».
Приход коммунистов к власти усугубил политический кризис в стране. Из-за недальновидной политики нового руководства начались массовые беспорядки. Революция запустила маховик анархии и вседозволенности. В адрес Советов посыпались просьбы о вводе войск, которые поначалу отвергались. Вскоре в стране началось настоящее восстание. Советское посольство, как и многие другие, было вынуждено эвакуироваться. В конечном счете 25 декабря 1979 года для спасения дружественного социалистического режима, опираясь на многочисленные просьбы правительства, советское руководство приняло решение о вводе «ограниченного контингента советских войск». Так началась афганская война, ставшая настоящей трагедией как для Советского Союза, так и для Афганистана.
В российской историографии до сих пор звучат разные оценки. Во-первых, согласно архивным материалам, решение о вводе войск не было единогласным. Велись достаточно долгие и активные дискуссии. Рассекреченные архивные материалы говорят следующее. На заседании Политбюро в марте 1979 глава Леонид Брежнев говорил: «Был поставлен вопрос о непосредственном участии наших войск в конфликте, возникшем в Афганистане. Мне думается, что правильно определили члены Политбюро, что нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну… Участие наших войск может нанести вред не только нам, но и прежде всего им»[109][110]. Так, многие не поддерживали решение о вводе войск. Среди них маршал Сергей Ахромеев и глава Генштаба Николай Огарков. Вот что пишет в мемуарах Ахромеев: «Затрагивались, разумеется, и наши интересы, но не настолько, чтобы вводить туда [в Афганистан] войска, подрывать наш престиж и международное положение. Тем не менее войска были введены. Такие действия Советского Союза противопоставили нашу страну большинству стран мира, сделали ее в глазах практически всех государств агрессором. Они дали великолепную возможность новому президенту Рейгану взвинтить еще больше гонку вооружений. Военные расходы в США за четыре года выросли со 160 до 300 млрд долл. в год. Он объявил Советский Союз «империей зла»[111].
Поддержали решение интервенции министр обороны Дмитрий Устинов, глава КГБ Юрий Андропов, главный идеолог Михаил Суслов и в конечном счете – Леонид Брежнев. Позже к ним примкнули и другие члены Политбюро. Сторонники решения ссылались на геополитические аспекты и необходимость сохранить дружественный режим у южных границ. В Москве опасались, что нестабильность может перекинуться в Среднюю Азию, которая имела общие с Афганистаном границы и схожий этнический состав[112]. В КГБ ссылались на опасность исламизации и укрепления американского влияния в регионе. В 1979 году в Иране произошла Исламская революция. Новое руководство во главе с аятоллой Рухолой Хомейни заняло резко антиамериканскую позицию. В Москве рассматривали это событие как начало процесса поиска американцами новых союзников[113]. В 1983 году было создано Центральное командование вооруженных сил США, отвечающее за регион Среднего Востока. В мемуарах ветеран афганской войны генерал-полковник Борис Громов пишет: «Потерпев неудачу в Иране, США были озабочены поиском в Азиатском регионе равноценной замены»[114].
Советскую интервенцию в Демократическую Республику Афганистан не поддержала ни одна страна. Практически сразу Соединенные Штаты и их союзники создали сложную и эффективную систему противодействия советским войскам. Против них так или иначе действовали Китай, Великобритания, Египет, Турция, Иран, Израиль, Саудовская Аравия, члены НАТО. Однако главными силами стали Америка и приграничная Исламская Республика Пакистан. Поддержка включала оружие, тактическую подготовку, материально-техническую поддержку и создание лагерей повстанцев. Соединенные Штаты поставляли оппозиционерам переносные зенитно-ракетные комплексы «Стингер», которые существенно осложнили действия советской боевой и транспортной авиации. Руководство Соединенных Штатов публично восхваляло моджахедов, принимало их лидеров на высоком уровне[115]. На базе взаимных интересов Соединенные Штаты и Пакистан создали военно-политический союз[116]. По мнению ветерана войны генерал-лейтенанта КГБ Василия Христофорова, «главным плацдармом [против СССР] стал Пакистан, куда после „Исламской революции“ передислоцировалась штаб-квартира ЦРУ на Среднем Востоке»[117]. ЦРУ развернуло в Пешаваре штаб-квартиру, в которой работали специалисты по азиатским проблемам (Луи Дюпри, Луис Адамс, Роберт Лессард, Луи Робинсон). Вдоль афгано-пакистанской границы были развернуты около 30 специальных лагерей и 50 опорных пунктов по подготовке повстанцев. При совместном участии ЦРУ и влиятельной профессиональной Межведомственной разведки (ISI) были созданы вооруженные группировки. Согласно мемуарам генерал-лейтенанта КГБ Леонида Шебаршина, «оппозиция не смогла создать единого антиправительственного фронта. Усилия ЦРУ и пакистанской разведки были направлены на сплочение оппозиции»[118].
Объясняя свои мотивы, советские элиты ссылались на формальные юридические основания. Статья 4 Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве от 5 декабря 1978 года предусматривала оказание взаимной военной помощи. Были также обращения афганских руководителей о введении войск. На заседании Политбюро 26 февраля 1987 года Андрей Громыко заявил: «Они 11 раз просили нас о вводе войск»[119]. Такие же данные приводил Михаил Горбачев в своих мемуарах[120]. В книге ветерана войны генерал-майора Александра Ляховского говорится, что «просьб было около 20»[121]. Однако международное сообщество не приняло доводы Москвы и сочло их несостоятельными. Политика разрядки завершилась. Против Советов возникла могущественная коалиция влиятельных стран. Все десять лет войны процесс государственного строительства осложнялся эффективными действиями геополитических противников Советов. Москву не поддержали даже ее союзники по Варшавскому договору, включая Польшу, Чехословакию, ГДР и Венгрию.
Советская идеология и теория государственности, базирующаяся на трудах классиков марксизма, ленинизма и отчасти сталинизма, отводила партии главенствующую роль в политической системе любого социалистического государства. «Революционное движение – продукт революционной организации», – писал Ленин, говоря о роли партии. Особенно эффективно система, построенная на партии как ядре, показала себя в некоторых развивающихся странах третьего и второго мира, где произошли революции, поддержанные Советами. Тезис о центральной роли партии в государственном строительстве был популярен во второй половине XX века. Вот что писал Сэмюэль Хантингтон в главе «Партии и политическая стабильность» книги «Политический порядок в меняющихся обществах»: «В модернизирующемся государстве политическая организация означает партийную организацию»[122].
Главным органом новой социалистической республики стала партия афганских коммунистов. Она практически полностью копировала аппаратную структуру и методы управления КПСС и находилась под контролем ее влиятельного органа – Международного отдела. По аналогии с СССР пост генерального секретаря партии приравнивался к посту главы государства. Афганская партия стремилась регулировать все аспекты жизни страны, вмешивалась в процессы остальных государственных органов и ведомств. При этом она согласовывала каждый шаг со Старой площадью, где находился глава Международного отдела Борис Пономарёв. В недрах КПСС в марте 1979 года была создана специальная комиссия по Афганистану. В ее состав вошли член политбюро главный идеолог Михаил Суслов, министр иностранных дел Андрей Громыко, министр обороны Дмитрий Устинов, председатель КГБ Юрий Андропов и уже упомянутый Пономарёв. Согласно архивным материалам, комиссия была создана, так как у советского руководства «не было достоверной информации о событиях в Афганистане»[123]. Можно предположить, что в задачи комиссии также входило общее управление стратегическими процессами и принятие важных решений государственного строительства и безопасности. Решения тактического характера распределялись вниз по бюрократической лестнице и находились в компетенции профильных ведомств. Комиссия могла также привлекать другие советские ведомства и пользовалась их консультациями. В различных министерствах существовали международные отделы и первые отделы, которые курировали вопросы кооперации в деле государственного строительства в ДРА.
Процесс государственного строительства сопровождался реализацией на деньги Советов крупных инфраструктурных проектов. В беседе со мной ветеран афганской дипломатии сказал, что таких объектов было «более 100, если быть точным – 124»[124]. Наиболее крупными из них были тоннель «Саланг», ГЭС и дамба «Наглу», хлебокомбинат в Кабуле, Кабульский политехнический университет, авторемонтный завод Джангалак, электростанция в Пули-Хумри, мост Дружба – Пули Дусти. Как известно, Афганистан был страной без дорог, и советское государственное строительство (как и американское спустя 20 лет) уделяло серьезное внимание закладке дорог. Начиная с 1950-х годов были проложены тысячи километров автомобильных дорог, например, трасса Кушка – Герат – Кандагар (679 километров), Доши – Ширхан (216 километров), Пули – Хумри – Мазари – Шериф – Шиберган (329 километров).
Следовательно, процесс государственного и национального строительства имел дедуктивную природу и выглядел следующим образом. Комиссия обсуждала и принимала решения стратегического характера. Далее вопросы строительства партии афганских коммунистов отдавались в распоряжение Международного отдела КПСС. Cтроительство и укрепление ХАД стали прерогативой КГБ, афганскую армию строило советское министерство обороны и ГРУ. Для строительств других ведомств, например, в сфере образования или медицины, привлекались специалисты из профильных органов. Так, процесс государственного строительства сопровождался многочисленными командировками в Афганистан советских гражданских лиц: учителей, врачей, журналистов, артистов, музыкантов, ученых, строителей, инженеров и даже ученых космической отрасли. Советские эксперты работали в университетах, на заводах, в общественных организациях, на радио и телевидении, в комсомоле и в партии. Все эти визиты курировались профильными ведомствами и государственными институтами. Василий Христофоров пишет, что «ни в одной стране, куда ранее направлялись советские консультанты высшего звена, их не было так много»[125]. Особое внимание уделялось партии, совету министров, органам безопасности, министерствам внутренних дел и обороны.
Все ключевые решения в Афганистане принимались после консультаций и разрешения представителей СССР или, если решение имело стратегический характер, центра в Москве. Афганские политики фактически не управляли страной. В советских и российских источниках часто говорится, что они «отстранились от управления государством». Однако существует точка зрения, что советские стратеги, поняв низкий уровень политического руководства Афганистана, сами отстранили его от процесса принятия решений. Ветеран войны генерал-полковник Борис Громов пишет в своих мемуарах, что заверялись даже выступления и заявления руководителей афганской правящей партии. Так, накануне заседания ООН в январе 1980 года в Москву на встречу с Громыко прибыл министр иностранных дел Шах Дост. Во время встречи Громыко озвучил 12 пунктов, которые афганский коллега записал. Дост заверил советского дипломата, что эти пункты станут основой его выступления. Однако на этом контроль не закончился. В Нью-Йорк был направлен советник президента Афганистана, советский дипломат Василий Сафрончук. Досту было сказано, что контактировать с советским дипломатом на американской территории необходимо только в здании советского посольства – и лишний раз эти контакты не афишировать[126].
Большие сложности возникали при государственном строительстве в провинциях. По замыслу идеологов, необходимо было открывать представительства НДПА в отдаленных городах и селах страны – и здесь можно наблюдать аналогию с ранней историей молодого большевистского государства. Однако распространение власти КПСС во многих провинциях бывшей Российской империи было встречено в целом с энтузиазмом. Советские специалисты полагали, что то же самое можно сделать в Афганистане. Планировалось, что под кураторством установленных в провинциях партийных органов будет осуществляться строительство ключевых государственных и локальных органов и ведомств. Однако, как показывают документы и воспоминания участников событий, данная политика не состоялась. Новые коммунистические органы появились лишь в провинциальных столицах и то только в том случае, когда в центре дислоцировались крупные воинские подразделения афганской армии или советских войск. В центре провинций власть принадлежала представителям НДПА в регионе, а в сельской местности – исламским оппозиционным силам.
В советских и российских материалах используется термин «исламские комитеты», обозначающий специальные институты местной власти, образованные на территории, неподконтрольной ДРА. Это означает, что фактически в 1979–1989 годах на территории проходило два параллельных процесса государственного строительства. Учитывая тот факт, что Афганистан на 70–80% сельская страна, можно предположить, что реальная власть принадлежала исламистам из оппозиции. Советские и российские данные подтверждают мою гипотезу. Так, в материалах Василия Христофорова отмечалось, что ДРА контролировала к 1986 году около 20% территории страны. Летом оппозиции удалось захватить крупный западный город Герат, который был отбит только после вмешательства советских войск. Примерно то же самое происходило в период американской войны. Тогда талибы называли президента Хамида Карзая и его преемника Ашрафа Гани «мэрами Кабула», а радикальное движение контролировало более сельскую местность. Пуштунские племена и лидеры исламских джамаатов в провинциях сражались за свою автономность и рассматривали социалистическое государство как врага. Чем сильнее государство, тем слабее полевые командиры, и наоборот[127].
Серьезной проблемой государственного строительства стал национальный вопрос, который наблюдался даже в партии. В основе раскола лежали политические и социальные различия между фракциями, а также личные амбиции их руководителей. Однако этнический и географический фактор играл не менее важную роль. НДПА разделилась на фракции Хальк и Парчам. В одной превалировали таджики из Кабула и крупных городов, вторая состояла из пуштунов и выходцев из сельской местности. Со временем фракции превратились, по сути, в две разные партии со своими руководящими органами и учетом членства. Признавая на словах единые цели и задачи НДПА, сторонники халькизма и парчамизма были непримиримы в борьбе друг с другом. Каждая из фракций оказывала существенное влияние на армию. Например, после прихода к власти Барака Кармаля из тюрем были освобождены 15 тысяч человек, осужденных его предшественником-кумменистом. Вышедшие на свободу военнослужащие-парчамисты восстанавливались в утраченных когда-то должностях. Они представлялись к очередным воинским званиям и наградам, быстро продвигались по служебной лестнице. Раскол в партии, разумеется, усложнял процесс государственного строительства и стал яркой иллюстрацией межэтнического и социального раскола в стране.
Дискурс относительно задач и механизмов достижения целей советскими стратегами в 1980-х был похож на дискуссию американских и натовских интеллектуалов после 11 сентября. Этот факт подчеркивается и в американских публикациях: «Между нынешними событиями и советским опытом есть много различий, но есть и поразительные параллели»[128]. Как вспоминает генерал-полковник Виктор Меримский, в первый же день прибытия в Афганистан на встрече с военными советниками маршал Сергей Соколов заявил: «Хочу обратить особое внимание на недопустимость вовлечения советских войск в вооруженную борьбу с мятежниками, их функции совершенно иные». Но уже через несколько дней к нему обратился министр обороны Афганистана с просьбой выделить советские войска, чтобы вместе с афганскими подразделениями отбить у мятежников захваченные артиллерийские склады[129].
Историография, посвященная «восточному вектору» деятельности советских спецслужб, небогата. Самое становление этого направления принято определять с 1920-х. Российская империя имела богатый опыт разведки на Востоке, однако Октябрьская революция достаточно сильно повлияла на это направление. Создателям советской разведки многое приходилось начинать сначала. При этом Христофоров пишет, что «неприятие советскими контрразведчиками профессиональных наработок царских жандармских и охранных подразделений тем не менее не означало рождения принципиально иных моделей»[130].
Военное строительство было значительно более эффективным и позволило создать в целом боеспособную армию и полицию. Особые результаты принесло создание ХАД (Афганское агентство информации), афганской спецслужбы, совмещающей в себе разведывательные и контрразведывательные функции. Эта структура строилась по лекалам КГБ и стала настоящим кошмаром для афганской оппозиции и моджахедов. Архивные материалы показывают, что афганская спецслужба в основном фокусировала силы на борьбе с «контрреволюционной деятельностью», то есть с афганцами, недовольными режимом. Сотрудники ХАД даже действовали весьма жестоко и в целом успешно сумели решить поставленные перед ними задачи. Над противниками режима и даже его критиками учинялись жесткие расправы. С одной стороны, афганские разведчики стремились заручиться их поддержкой и склонить мулл и имамов к сотрудничеству, однако, когда это не получалось, в ход шли репрессии.
В январе 1980 года в Кабул прибыл глава КГБ Юрий Андропов в сопровождении советников, которые достаточно долго и глубоко изучали афганские реалии и готовили этот визит. Позже он доложил членам специальной комиссии Политбюро, что есть основания для беспокойства[131]. Для укрепления системы безопасности и строительства разведки ХАД летом 1978 года было создано представительство КГБ. Тогда уже произошла Саурская революция, а в стране фактически бушевало восстание. Многие сотрудники иностранных посольств уже покинули страну или собирались это сделать в ближайшее время. Кабул официально заявил, что не в состоянии обеспечить безопасность иностранных дипмиссий. Представительство «конторы» подчинялось 20-му отделу Первого главного управления (ПГУ КГБ), который вел дела с дружественными странами. Представительство «конторы» было аккредитовано властями при органах безопасности страны. Афганские спецслужбы несколько раз меняли свое название: с января 1980 года – Служба государственной информации (Хедматэ эттэлаате доулати – ХАД); с января 1986-го ХАД был реструктуризирован в Министерство государственной безопасности. Деятельность представительства определялась соглашениями о сотрудничестве между КГБ и афганскими визави от августа 1978 года и октября 1986 года. В представительстве КГБ работало около 400 офицеров и около 20 человек гражданского персонала. По рассекреченным данным, в сложных боевых условиях в 1988 году были контужены трое офицеров.
Сотрудничество КГБ с афганской спецслужбой велось по целому ряду направлений. Существенная деятельность велась в направлении «государственного и разведывательного строительства». Довольно частыми были обмены профессиональными делегациями в целях передачи знаний и опыта; командировки сотрудников КГБ для работы советниками в афганских спецслужбах; обмен оперативной информацией; проведение совместных совещаний; совместное планирование специальных мероприятий и операций. В сферу деятельности входило согласование различных планов работы; содействие в анализе получаемой информации и разработке оперативной обстановки; оказание помощи в написании юридических актов; проведение мероприятий по агентурному проникновению в ряды противника; подготовка кадров. Оказывалась материальная и финансовая помощь, производилась поставка вооружений, боеприпасов, военной техники[132]. Элитное спецподразделение КГБ «Каскад», созданное в 1980 году в целях работы с ХАД, базировалось в восьми региональных центрах, включая Герат, Файзабад, Кандагар, Газни и Джелалабад. Оно помогало в обучении и выполняло собственные миссии по выявлению и уничтожению моджахедов[133].
Органы государственной безопасности стали самым успешным элементом советского государственного строительства. Если в начале 1980 года численность сотрудников афганской разведки и контрразведки составляла около 800 человек, то к концу 1981 года их было уже 11 тысяч. В 1983 году штатная численность была увеличена до 16 тысяч человек. К середине 1984 года штат составил около 21 тысячи человек. А уже в 1988 году в составе ХАД-МГБ было 104 тысячи человек. Более 96% офицерского состава Министерства государственной безопасности были членами НДПА. В составе разведки действовали оперативные полки и батальоны, наиболее боеспособные части вооруженных сил, которые формировались при содействии сотрудников представительства «конторы». Большинство оперативных сотрудников получили подготовку в учебном центре КГБ. Формы положительного стимулирования и поощрения сотрудников афганских органов безопасности были различными. Для укрепления «патриотического и интернационального духа» с согласия КПСС с мая 1987 года в Советский Союз на срок до 12 дней по представлению руководства афганских спецслужб ежегодно стали направляться до 100 афганских офицеров, особо отличившихся в борьбе с отрядами оппозиции. Официальная цель визитов была обозначена в документах как «ознакомление с советской действительностью». Подготовка кадров для афганских спецслужб велась в Кабуле, Москве и Ташкенте. Краткосрочные курсы длились от двух до шести месяцев[134]. Высший состав разведки обучался в специальных учебных заведениях до двух лет. За десять лет такую подготовку прошли в общей сложности около 30 тысяч сотрудников афганских органов безопасности.
Руководство республики считало, что разведка и контрразведка были наиболее организованной и эффективной частью государственного аппарата. Их офицерский состав отличался общей и профессиональной подготовкой и преданностью режиму и делу строительства социализма в Афганистане. Об этом глава государства Бабрак Кармаль неоднократно упоминал в беседах с советскими представителями. В феврале 1985 года он направил председателю КГБ письмо, в котором отмечал, что афганская разведка и контрразведка стали надежным инструментом правительства в борьбе с вооруженными отрядами оппозиции, «происками международного империализма во главе с Соединенными Штатами, их союзниками и реакционными режимами». Кармаль подчеркивал «выдающуюся роль советских инструкторов по линии КГБ» в становлении и укреплении органов афганской разведки и контрразведки и отмечал, что они «щедро делятся богатым опытом чекистского мастерства, искусством проведения острых наступательных мероприятий». Афганские власти регулярно выходили с предложениями о награждении сотрудников конторы. В мае 1987 года Наджибулла обратился к советским дипломатам с предложением о награждении руководителя представительства «конторы» генерал-майора Николая Калягина афганским орденом «Саурская революция».
После революции было создано Министерство внутренних дел, получившее название царандой. Данный орган создавался на основе существовавших ранее полиции и жандармерии. Пред этим органом были поставлены задачи по борьбе с контрреволюционными повстанцами. Был организован специальный отдел по борьбе с «политическим бандитизмом». Сотрудники царандоя, как и ХАД, участвовали в арестах контрреволюционеров и тех, кто оказывал им поддержку. С начала 1981 года оперативные отделы царандоя были созданы в 28 провинциях и, естественно, в столице. Численность сотрудников МВД выросла с 8500 до примерно 30 тысяч человек[135]. Для поддержки строительства этого института в стране действовал аппарат советских сотрудников МВД, подчиняющийся «конторе».
Важной задачей советских и афганских разведчиков была борьба с американскими ПЗРК «Стингер». Первые модели появились осенью 1986 года и сразу стали угрозой для советских войск. Политическое руководство поставило задачу войскам и ХАД начать охоту на «стингеры». В январе 1987 года на юго-востоке советским и афганским оперативникам удалось заполучить это оружие. Позже на базе рассекреченных материалов архивов были опубликованы случаи получения этой системы. У авиабазы Баграм агенты КГБ «провели агентурную комбинацию и выкупили „стингер“ за 1,2 миллиона афгани у оппозиционного полевого командира». В любом случае американские «стингеры» стали самой серьезной проблемой для афганского режима и советских войск. В полной мере с этой угрозой так и не удалось справиться. Советские войска потеряли безопасное господство над небом и начали нести серьезные потери.
Советская и российская историография по-разному оценивает эту войну. Но в целом афганская политика Москвы оказалась неудачной попыткой построить социалистическое общество и государственный бюрократический аппарат, схожий с советским. Основных причин провала несколько. Несмотря на все усилия, НДПА так и не смогла заручиться ощутимой поддержкой широких слоев афганского общества. С момента Саурской революции и до последних дней социалистический Афганистан оставался в меньшинстве, население его не поддерживало, а легитимность была крайне низкой. Бюрократический аппарат партии так и не сумел выстроить эффективную работу, особенно в провинциях. Следовательно, работа советских инструкторов не давала должного результата. Материалы архивов и мемуары отмечают низкий уровень социального и экономического развития общества, высокую приверженность населения религиозным взглядам и антиправительственную позицию духовенства, а также фракционную борьбу в правящей партии.
Влиятельное духовенство негативно относилось к советским коммунистам. Многочисленные имамы и муллы вели активную антисоветскую пропаганду, призывали к джихаду, вооруженному восстанию. Это продолжалось на протяжении всей кампании и особенно сильно ощущалось в провинциях, которые, за исключением столиц, так и не удалось поставить под контроль афганской армии, полиции и советских войск. Мусульманские лидеры и имамы обладали крайне высоким авторитетом, который позволял им вести эффективную работу по вербовке новых кадров в ряды оппозиции и различных организаций моджахедов. Исламский фактор стал одним из ключевых в деле антисоветской пропаганды и борьбы с вооруженными силами. Политика государственного строительства, тренинги и подготовка исламских клерикалов не дали ощутимого результата. Учитывая антирелигиозный характер Советского Союза, предполагать, что эти действия могут возыметь серьезный эффект, было наивным. Вот что пишет в мемуарах ветеран, генерал армии Махмут Гареев: «Опыт Афганистана, Вьетнама и других конфликтов показывает бесперспективность вмешательства „сверхдержав“ во внутренние дела других государств. В частности, сегодня для всех очевидно, что ввод советских войск был непродуманным, политически ошибочным шагом, нанесшим огромный урон Советскому Союзу и афганскому народу»[136].
Серьезным препятствием для нормализации ситуации стал приток новых бойцов в ряды оппозиции и возможность находить «тихую гавань». Различные отряды моджахедов делали это искусно и весьма профессионально. Проблема открытости афгано-пакистанской и афгано-иранской границ, через которые с территории Пакистана и Ирана в Афганистан постоянно перебрасывалось вооружение, материальные средства и подготовленные людские ресурсы, так и не была решена. Наиболее сложной стала восточная граница, которая составляла около трех тысяч километров, значительная ее часть проходила по горным хребтам на высоте 4–5 тысяч метров и пустыням. Кочевой образ жизни большинства приграничных племен (ежегодно в Пакистан и Афганистан мигрировало около трех миллионов человек), а также традиционное непризнание самого факта существования границы не позволяли установить вдоль нее строгий пограничный режим. Советская и российская историография отмечает, что предпринятая Соединенными Штатами и другими странами операция «Циклон» стала серьезным препятствием для реализации планов Москвы.
Серьезной проблемой, которую так и не удалось решить, стало национальное строительство. Афганское население – крайне разобщенное и состоит из различных народностей. Общеизвестно, что Афганистан – это многонациональная страна. Больше половины населения составляли пуштуны. Пуштуны, таджики, хазарейцы, узбеки, нуристанцы, туркмены, пашаи, белуджи находятся в сложных отношениях друг с другом. Острые, временами враждебные противоречия между главным этносом, пуштунами, и представителями национальных меньшинств существовали на протяжении многих веков. Исторически вражда велась по линии «пуштуны – национальные меньшинства». В афганской истории нередки периоды острой борьбы за власть между представителями различных племен и кланов, которая велась на базе этнического многообразия страны. Такой конфликт существовал и в рядах правящей партии, которая разделилась по этническому, географическому и социальному признакам на две враждующие фракции: Хальк и Парчам. Советские эксперты и КГБ на протяжении десяти лет пытались разрешить этот конфликт и примирить стороны в целях укрепления потенциала партии, но результаты были ограниченными.
Итак, талибы больше не в горах – они на улицах Кабула. Муллы и «медведи с гор» определяют внешнюю политику и дипломатию, выступают от лица государства. Талибы обсуждают международные соглашения, создают альянсы и конструируют образ страны за рубежом. «Афганистан» и «талибы» стали синонимами. Представить эту восточную страну без талибов невозможно. Вспоминаются публичные казни, издевательства над хазарейцами и таджиками, массовые репрессии против женщин и неугодных, полиция нравственности, контролирующая на улицах городов внешний вид и поведение молодежи, запрет образования и научных исследований, обнищание населения, массовая безработица и деградация бюрократических институтов и государственного аппарата. Перед глазами встают голубые паранджи и лица женщин с едва видными печальными глазами. Но «Талибан» изменился, утверждают некоторые наблюдатели и сами лидеры движения. Мир имеет дело с обновленным, умным и рациональным политическим образованием. Так ли это? Есть ли теория государственности талибов? В этой главе я постараюсь ответить на эти вопросы.
В разговоре с одним из членов движения «Талибан» я узнал, что у них есть «новое видение» государственности, которое основывается на исламе, шариате и сунне. Анализировать их политику без учета ее религиозного фундамента – все равно что строить замок из песка или отрубать голову гидре, надеясь на успех. Все документы и речи талибов, которые я читал, все разговоры с ними все больше убеждали меня в мысли, что идеология не претерпела фундаментальных изменений. На первый взгляд кажется, что это все та же радикальная исламистская националистическая группировка или, как принято называть подобные структуры в социальных науках, этно-религиозная фундаменталистская организация. При этом сегодня она получила в свое распоряжение территорию, превышающую по размерам Нидерланды, колоссальные современные вооружения, оставленные после вывода самой могущественной армии в истории. Подобные группы редко проводят глубокие реформы. Фундаментальные изменения ведут к их падению, деклайну, эрозии основ. Смена поколений в движении еще не произошла: «Талибаном» сегодня правят ровесники муллы Омара, люди, которые были рядом с ним в момент первых боев за власть. Талибы – люди стереотипов, в наш век они выглядят анахронизмом. Тем не менее было бы неверно не замечать определенных трансформаций в их политике и поведении. Организацией управляют те же люди, существенных изменений в документальной базе и идеологии нет, но определенная эволюция все же наблюдается. Возникает вопрос: почему они реформировали свои поведенческие практики? Что сподвигло их произвести определенную работу над собой и измениться? Насколько глубоки эти изменения?
Наиболее верным ответом, на мой взгляд, будет следующий. «Талибан» получил то, чего хотел. Талибы у власти. Они управляют государством, пишут и принимают законы, обеспечивают общественный порядок и регулируют образование. Они получили доступ ко всем богатствам страны, в их руках вожделенная для любого афганца вещь – земля, пригодная для орошения и сельскохозяйственных работ. Им больше не нужно прятаться в горах, сводить концы с концами, им не нужно выживать. Они больше не эмигранты, вынужденные скитаться в Пакистане, Иране или где-то еще. Теперь ненавистные им национальные меньшинства – таджики и узбеки – не будут восседать в Кабуле, принимать решения и указывать им, по каким законам жить. Теперь хазарейцы будут заниматься тем, чем занимались на протяжении столетий: прислуживать им, пуштунам, истинным афганцам. Они хозяева на своей земле. Неверные были выгнаны из страны, ничто больше не мешает установлению абсолютной власти ислама, пуштунских племенных канонов и традиционных адатов. Такова логика талибов. По крайней мере, мое общение с ними и долгая работа с источниками привели меня к такой конструкции их мыслительного процесса.
Талибы понимали, что придут к власти. Они видели слабость республики, осознавали усталость американских военных и политиков. Они почувствовали, что в политических кругах Вашингтона «афганская папка» рассматривается как безнадежное дело. Их трансформация была циклической. Талибы менялись несколько раз, приспосабливаясь к реалиям времени. Тактика и оперативные практики движения подводились к оптимальным, наиболее целесообразным. Эволюция талибов была перманентной, но не всегда направленной в одну сторону. Бывали периоды, когда движение деградировало, шло в направлении совершенно иррационального радикализма. В чем-то временами оно становилось похожим на ИГИЛ[137], совершая теракты в Кабуле против мирных жителей и своих соплеменников. Бывали периоды, когда организация двигалась в сторону более модернистской, хотя все еще фундаменталисткой организации. Но все это были тактические перестановки. Цель всегда была одна: прийти к власти, установить контроль над землей. Талибам как никому другому был нужен Афганистан. У них было единственное желание: получить контроль над всей страной. Целиком и сразу.
По своей сути «Талибан» – это революционное движение националистического толка. Радикальный ислам – один из столпов идеологической базы. Терроризм и неизбирательное политически мотивированное насилие – метод достижения целей. Я напомню, что террор как таковой – явление для Афганистана достаточно новое. За все годы советского джихада произошло лишь считаное количество терактов, и все они были на самом закате войны, в конце 1980-х годов. Об этом пишет в том числе Василий Христофоров, ветеран КГБ, служивший в Афганистане в годы Советско-афганской войны[138]. Талибы, в свою очередь, практически не применяли терроризм в ходе гражданской войны против других афганских группировок. В мире есть страны, которые имеют куда более давнюю историю террора. Но в начале XXI века ситуация начала меняться, и терроризм прочно вошел в инструментарий афганских группировок, не только талибов. Это говорит о том, что
Терроризм – это оружие слабых. Талибы были таковыми перед лицом технологичного и умного врага – армии США и их вассальных союзников по НАТО. Власть требует постоянной рефлексии. Истории известны случаи, когда революционные радикальные оппозиционные силы приходили к власти, используя террористические методы. Подобная адаптация вообще свойственна радикальным группировкам. Аналогичные примеры эволюции в сторону неизбирательного политически мотивированного насилия можно было наблюдать в разных уголках Земли. Возможно, масштабы были иными, но социальные науки в первую очередь интересует методология. Похожие случаи встречались в Латинской Америке, на Ближнем Востоке, в Евразии. Большевики и левые эсеры активно применяли террор против царизма в надежде прийти к власти. Некоторым движениям это удалось. Некоторые даже сумели укрепить свои позиции. Обычно международное сообщество с недоверием смотрит на подобные режимы. Зачастую разные этапы сопряжены с ограничениями, периодом непризнания, возможно, санкциями. Сообщество стран, международные институты на протяжении долгого времени были и отчасти сейчас остаются консервативными и относятся к новым участникам международной жизни, пришедшим к власти таким образом, с большим подозрением. После Французской революции в Англии[139] и Европе с тревогой смотрели на падение монархий – так и сегодня мир беспокоит то, как, мягко говоря, «нестандартные политики» захватывают власть силой, а не в результате плебисцита или избирательного процесса. Однако со временем международное сообщество может принять чужаков, привыкнуть к их существованию. Так происходило с некоторыми режимами, которые имели в своем прошлом опыт экстремистской и насильственной активности. Однако все они без исключения подверглись фундаментальным трансформациям и реформам.
Таким образом, изменения «Талибана» в принципе возможны. Как я уже отметил, реформация произошла по той причине, что они изменили амплуа, стали из оппозиции властью. Следовательно, если определенные изменения уже имели место, то они возможны и в будущем? Не совсем так. Ключевым аспектом здесь является природа, режим и идеология организации. Реформирование и модернизация движения возможны лишь в достаточно узких рамках, которые позволят сохранить ее суть. Для того чтобы выжить и сохранить власть, «Талибан» должен оставаться таким, каким был всегда.
Одно дело, когда ты революционер в подполье и борешься с иностранными оккупантами и их марионетками, и совсем другое – когда тебе нужно принимать бюджет, заботиться о социально неблагополучных гражданах, привлекать инвестиции, разбираться с последствиями землетрясений[140] и вести дипломатические сношения с внешним миром. Афганистан не может существовать в рамках автаркии. В силу экономической отсталости этой стране не подходит система замкнутого воспроизводства сообщества с минимальной зависимостью от обмена с внешней средой. Экономический режим самообеспечения, в котором минимизируются внешний товарный оборот и контакты с внешним миром, не для Афганистана. Он находится в тяжелых географических условиях, не имеет выхода к морю, у него нет промышленности и индустриального производства. Эта страна более чем наполовину состоит из высокогорных хребтов, непригодных для экономической деятельности. Орошаемой земли всегда здесь не хватало.
Как подобные организации управляют государствами? Получается ли у них остаться у власти? Как на это смотрит международное сообщество? В каком направлении они эволюционируют? «Талибану» в определенной степени придется подстраиваться под внешний мир. Других вариантов нет. В противном случае страну ждут новые тяжелые и кровавые испытания. Но, с другой стороны, эта адаптация чревата большими потрясениями для самого движения. Невольно вспоминается классический термин Йозефа Шумпетера – «созидательное разрушение». «Талибан» совершил успешную революцию, но теперь его самого ждет революция. Как она будет происходить, во многом зависит от баланса сил внутри движения. Фактор личности в истории здесь будет играть важную роль. Какие силы победят внутри движения, какие кланы и группы будут превалировать – вот актуальные вопросы социальных исследований.
«Талибан» уже подвергался определенным изменениям. В период нахождения у власти движение отрицало достижения науки и техники: был наложен запрет на просмотр телевизора, прослушивание музыки, использование лечебных препаратов. За подобные вещи талибы в годы первого эмирата подвергали афганцев суровым наказаниям. Однако со временем они несколько изменили отношение к современным технологиям. После сокрушительного поражения радикалы усилили пропаганду. При помощи компании Аль-Сахаб, принадлежавшей Аль-Каиде[141], они начали записывать видеообращения и пропагандировать свои идеи среди широких масс. У представителей движения появились официальные страницы в социальных сетях, включая Twitter[142], – например, спикер Забихулла Муджахид активно использовал соцсети для распространения пропаганды. На каком-то этапе лидеры движения пришли к выводу, что без использования достижений науки и техники невозможно добиться успеха. У одного из лидеров «Талибана» Сухейла Шахина было около миллиона подписчиков в Twitter[143], и эта цифра постоянно увеличивалась. Официальный аккаунт Twitter[144] Забихуллы Муджахида имеет более миллиона подписчиков. «Талибан» был на YouTube с 2009 года, в Twitter[145] и Facebook[146] – с 2011 года и в Instagram[147] – с 2016 года. В 2018 году, согласно достоверному исследованию, «Талибан» опубликовал в Twitter[148] больше сообщений, чем Министерство обороны Афганистана, и на большем количестве языков. Полное отрицание политического процесса также со временем смягчилось. В период первого эмирата движение отвергало необходимость переговоров, представительства и политического участия. Однако со временем талибы начали вести диалог с миром, при поддержке мировых столиц открыли представительство в Катаре. Они начали заниматься политикой.
Американский ученый Барнетт Рубин писал, что одной из ошибок Вашингтона было формирование постталибского правительства по сверхцентрализованной схеме, в то время как история и реалии требовали совершенно иного. Представляется, что данный тезис оправдан. Далеко не все интересы племен были соблюдены, что усугубило ситуацию в стране. Талибы, в свою очередь, со временем начали подходить к различным проблемам с децентрализованных позиций. В эпоху первого эмирата «Талибан» представлял собой организацию одного человека. Омар был немногословен, его стиль руководства был «идиосинкразическим, почти обскурантистским». Он сосредоточился на общей картине и позволил другим заниматься реализацией его политики. При этом отход от этой политики карался жесточайшим образом. Один посетитель описал его как «невдохновляющего, без харизмы. Он понятия не имел, что происходит в мире. Он знал только джихад»[149][150]. После поражения талибы осознали, что пришло время меняться. Они пытались стать более открытыми, хотя бы формально учитывать интересы как можно большего числа участников, начали использовать дари, узбекский и другие языки народов, проживающих в стране. Появились поздравительные сообщения в честь праздников других народов страны. Муджахид делал публикации, называя по различным поводам хазарейцев или таджиков «братьями». Так, в декабре 2021 года после назначения Абдулы Латифа Назари на высокий пост в Талибанленде Муджахид вновь использовал термин «хазарейский брат». Назари занял пост заместителя министра экономики, у него докторская степень в области политологии, под его авторством опубликованы книги по правам человека и гражданству[151]. Другой хазареец был назначен заместителем министра здравоохранения.
В общем, в рядах талибов появились представители национальных меньшинств. Некоторые из них со временем продвинулись на высокие посты. Талибы начали отслеживать информацию о себе, читать публикации, собирать мнения и пытаться отвечать на критику в свой адрес. Их всегда обвиняли в пуштунском национализме, неприятии и репрессиях в отношении других народов страны – в ответ на это они демонстрировали свой пиетет и открытость. В их заявлениях начала звучать предметная критика политического режима республики, работы губернаторов, говорилось о коррупции. Эти публикации и заявления имели философский смысл. Талибы начали давать комментарии, разоблачая негативные стороны правительства Карзая и Гани. Звучали также комментарии на международные темы: они высказывали свою позицию в отношении кризисов в арабо-израильских конфликтах, выражали соболезнования относительно техногенных катастроф народам, которые не участвовали в войне против них. В период первого эмирата обсуждалась возможность войны талибов со своими соседями, экспорт боевиков в Центральную Азию. Стив Колл писал, что «Талибан» в свое время ожидал войны с Ираном[152]. В период Талибанленда они начали говорить с миром, показывая отсутствие агрессивных намерений в отношении соседей. Они доказывали, что сфера их интересов – только афганская территория.
Путь от организации к Талибанленду начался еще в период «войны с террором». Этим термином обозначались американские войны против Аль-Каиды[153] в начале века. Лидеры «Талибана» стремились замещать функции исполнительной и законодательной власти. В некоторых южных и восточных провинциях появились теневые губернаторы-талибы. Они стремились решать повседневные вопросы земли, урожая, скота и мелких правонарушений. Губернаторы выступали в качестве арбитров в спорах между мирными жителями. Они решали вопросы хозяйственного и экономического характера. Барнетт Рубин также объясняет подъем «Талибана» политэкономической структурой. Даже в условиях иностранного военного присутствия Афганистан был похож на эффективный мир чикагских экономистов: каждая область, где можно было выращивать мак, облагать налогом торговлю, ввозить контрабандой товары и эксплуатировать или мобилизовать сельских жителей, уже контролировалась местными самофинансируемыми лидерами, которые иногда даже входили в свободные региональные советы. Талибам удавалось делить землю с локальными племенными лидерами. Предпосылкой для их успеха стала способность «Талибана» мобилизовать чувства пуштунов. В Гарвардской коллективной монографии «”Талибан” и кризис в Афганистане» задается вопрос: почему «Талибан» добился такого уникального успеха в мобилизации пуштунов? Ответ, на мой взгляд, исчерпывающий: они подрывали поддержку лидеров и напрямую обращались к их сторонникам, извлекали выгоду из собственного импульса для повышения своей привлекательности для местных лидеров и их последователей, эффективно использовали экспертные знания о пуштунской силе и разрабатывали сложные стратегии, которые оттесняли оппозицию[154][155].
Организации подобного рода действовали, не гнушаясь угрозой применения силы. Все акции талибов были сопряжены с принуждением, давлением и одновременно с уговорами. Невозможно представить талибов без их основного инструмента – сабли. В монографии «Организации на войне» отмечается, что были ограниченные возможности, доступные командирам пуштунов, когда «Талибан» приблизился к их региону. Это было сохранение местной автономии и контроля над локальными ресурсами путем присоединения к «Талибану» с определенной степенью автономии при сохранении целостности своей организации и получение вознаграждения за отказ от местной автономии[156]. Одним словом, талибы начали заниматься политикой – жесткой и циничной. После поражения талибов в 2001 году от сил американской армии начался процесс возвращения беженцев и эмигрантов. На начало 2005 года в Афганистан вернулись 3,5 миллиона человек. В основном это были беженцы из Ирана и Пакистана. Только в 2004 году в родные места возвратились 760 тысяч человек. Талибы стремились выстроить новый имидж, исправить ошибки прошлого, избавиться от негативного шлейфа варваров и дикарей. Все их действия имели политический характер и были направлены на завоевание уважения афганского общества, в особенности жителей сельской пуштунской местности. Особое внимание уделялось тем, кто покинул страну по вине «Талибана».
После поражения талибы провели работу над ошибками и задали себе вопрос: почему они потеряли самое ценное, что у них было, – власть? Несколько лет они пребывали в безопасных горных регионах запада Пакистана. Они пересмотрели механизмы своей деятельности, обновили цели, привлекли новые кадры, начали изучать мировые процессы. Лидеры движения свободно путешествовали по крупным городам Пакистана. Разработка стратегии происходила в пакистанском городе Кветта, где находилась шура (главный совет) движения. Так зарождался обновленный «Талибан» – сетевая, диверсионно-террористическая организация с некоторыми протогосударственными практиками. Это революционное движение боролось против оккупантов и стремилось к власти. Оно превращалось в умное, мобильное и мощное повстанческое движение. Децентрализованное и диверсифицированное. Рефлексирующее и активное. В монографии Йельского университета было написано, что в 2003–2018 годах был «Талибан 2.0». Имеется в виду, что в период первого эмирата был «Талибан 1.0», а нынешний этап представляет собой третью каденцию движения. Хассан Аббас пишет, что, «когда лидеры “Талибана” начали переговоры с США, в современных конференц-залах столицы Катара Дохи родился «Талибан 3.0». «Талибан 3.0» – это их реинкарнация, разворачивающаяся на наших глазах: даже если они не изменились идеологически, Афганистан изменился – и у них нет выбора, кроме как адаптироваться, нравится им это или нет»[157]. Я не совсем согласен с этой теорией. Дело в том, что успешная эволюция – явление постоянное и асинхронное. Определить ее этапы, дать точную периодизацию непросто. Если в эпоху первого эмирата справедливо использовать термин «Талибан 1.0», то с остальным могут возникнуть вопросы. В период войны с американцами и республикой талибы, безусловно, были уже другой – трансформированной и обновленной – структурой. Но они не стали чем-то принципиально новым. Серьезные изменения начали происходить уже после второй победы эмира в 2021 году. Это привело к сращиванию одной отдельно взятой организации с государством.
Как происходило становление и эволюция идеологии Талибанленда? В период войны с террором идеология талибов была сосредоточена вокруг двух фундаментальных целей: вооруженная борьба с иностранными оккупантами и их марионетками и установление «подлинно исламской социальной и политической системы». Талибы рассматривают эти две цели как неразрывно связанные и не подлежащие обсуждению. Все, что происходило после их поражения и бегства в 2001 году в результате американского вторжения, рассматривалось как процессы, которые необходимо пересмотреть. Конституция республики от 2004 года не рассматривалась как предмет для обсуждения. На многочисленных переговорах талибы заявляли, что конституция неприемлема, так как она была скопирована с западных аналогов и была подготовлена под сенью истребителей B–52. Статьи неясны и противоречивы, они навязаны исламскому обществу. Талибы утверждали, что республиканская конституция была антиисламской и потворствовала секуляризации общества. Но следует отметить, что основной закон не был антиисламским ни по духу, ни по форме. В стране утверждался принцип шариата, отмечалась центральная роль ислама. Так, в преамбуле было сказано: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Хранителю и Хранителю миров; и хвала и мир Мухаммеду, его последнему посланнику, и его ученикам и последователям. Мы, народ Афганистана, твердо веруя во Всемогущего Бога, полагаясь на его божественную волю и придерживаясь священной религии ислама; осознавая прошлые несправедливости, несчастья и бесчисленные бедствия, которые обрушились на нашу страну; признавая жертвы, историческую борьбу, Джихад и справедливое сопротивление всех народов Афганистана, восхищаясь высшим положением мучеников за свободу страны…»[159]
Из интервью с одним из руководителей талибов я узнал, что их идеология утверждала, что в 2001–2021 годах эмир правил Афганистаном[161]. То есть нынешний исламский эмират не является ни новым, ни вторым, ни третьим. В их идеологии это все та же политическая система, которая была законно установлена в 1996 году и де-юре продолжалась все это время. Их пропагандисты заявляли, что по исламскому праву эмират никогда не был побежден – он просто находился в состоянии бездействия. Единственным справедливым и законным результатом конфликта и средством восстановления истинной исламской системы является восстановление первого эмирата в полной мере и на всей территории страны[162].
Не бывает уникальных политических систем. Так или иначе все они имеют аналоги в настоящем или прошлом. Политическая система Талибанленда строится согласно пирамидальной системе жесткого подчинения верхам. На вершине пирамиды находится верховный лидер. Он не просто головной мозг организации. Он не просто принимает решения и отдает приказы стратегического характера.
Стоит обратить внимание на источники, призванные регулировать деятельность и идеологию Эмирата. Наиболее важны те, авторами которых являются сами талибы. В мае 2022 года, спустя год после восстановления, новый глава Верховного суда Абдул Хаким Хаккани-Исхакзай опубликовал работу «Исламский эмират и его система»[163]. Книга была призвана положить конец бесконечным спорам о форме правления, методах, политсистеме и философии Талибанленда. В конструировании главных тезисов принимал участие и мулла Хайбатулла, который в предисловии к книге рекомендовал ее для изучения всем мусульманам. Лидер эмирата написал: «Важная книга по праву и политике, точная в своих вопросах и исследованиях, основательная в своих доказательствах и аргументах, элегантная по своей структуре и смыслу, сильная по своей организации и содержанию». Первое время статус книги оставался неясным. Позже стало понятно, что это полуофициальный гид по идеологии эмирата. Книга была поддержана кандагарскими улемами, наиболее консервативным кланом. Это подтвердил в разговоре со мной один из лидеров Талибанленда. Книга не содержит ссылок на серьезные исследования исламских ученых, а является скорее памфлетом талибской идеологии в отношении некоторых социальных и правовых вопросов.
Во главе Талибанленда стоит амир аль-муминин, что буквально означает «лидер верующих». Его авторитет беспрекословен. Амир заседает в Кандагаре. Ему должны подчиняться абсолютно все. С этого начинается книга, и это подчеркивает абсолютную важность первого лица для всей архитектуры власти. Согласно книге, истинный процесс формирования власти не имеет ничего общего с современной представительной демократией. Талибы никогда не скрывали своей враждебности к демократии. Их идеалы, отраженные в книге, – это путь к абсолютной тирании. Идеологи выбрали способ избрания лидера на основе исламского наследия Средних веков. В эпоху Халифата в VII веке четыре праведных халифа, сменившие пророка Мухаммеда, выбрали лучший способ избрания лидера, сказано в книге. Это было демонстрацией «верности господству и формированию совета из влиятельных и выдающихся людей». Халиф выбирался из совета авторитетных людей.
Правление верховного лидера «Талибана», как и средневековых праведных халифов, – пожизненное. Все правители избирались из числа правящего племени Бану Курайш, к которому относился сам пророк Мухаммед. Кто является избранным племенем или кланом в современном Афганистане, в книге не говорится. Таким образом, вопрос власти регулируется узким кругом «лучших людей», широкие слои населения участия в вопросах формирования правительства не принимают. В книге подробно описываются обязанности верховного лидера на примере четырех праведных халифов. Какие источники использовались для изучения жизни и деятельности халифов, их полномочий и политики, неясно, автор об этом ничего не говорит. В книге немало внимания уделено системе образования – хотя скорее нужно говорить о запретах. Поскольку современное нерелигиозное образование, по-видимому, стало причиной большинства проблем и ослабляет ислам, система образования должна быть по своей сути религиозной, наставляет книга.
В книге также освещен болезненный для некоторых обществ женский вопрос. Автор цитирует хадис и говорит, что уж если Айша, жена пророка Мухаммеда, не заслужила того, чтобы руководить делами, то другие женщины тем более не заслуживают такого права. В книге утверждается: «Потому что эта ответственность предполагает совершение трудных действий, которые выходят за рамки терпимости женщины. Как сказано в достоверном хадисе, женщинам недостает разума и религии». Женщинам можно получать образование, однако оно также должно быть строго регламентировано, и весь процесс обучения должен контролироваться. Кто должен осуществлять этот контроль, в книге не говорится. Женщины и девушки должны обучаться дома членами семьи, не покидать свои дома без необходимости и без сопровождения родственников мужского пола. Изучать науки им запрещено, так как пользы от этого никакой. Совместное обучение с мужчинами запрещено. Да и вообще, от женщин нет никакой пользы, кроме как быть женами и растить детей – это их единственная обязанность. Женщины не должны заниматься политикой, работать в правительстве. Автор пишет, что если подобное произойдет, то все будет провалено. Соответственно, женщина не может быть лидером или руководителем. Автор прямо говорит, что женщины интеллектуально неполноценны по сравнению с мужчинами. Хаккани вообще становится агрессивным и эмоциональным, когда пишет о положении женщин на Западе, и обращается к своим солдатам и соратникам по джихаду с призывом не следовать за теми, кто «развращает» страну, поддерживая права женщин.
В октябре 2022 года талибы запретили женщинам сдавать вступительные экзамены в колледжи по предметам, которые считаются «слишком сложными», включая экономику, инженерное дело, сельское хозяйство, геологию и журналистику. В марте 2022 года, через 20 месяцев после восстановления эмирата, девочкам было запрещено получать среднее и высшее образование[164]. Афганистан стал единственной страной в мире, где девочкам запрещено посещать школу. В книге Вахида Муджды «Афганистан под пятилетним суверенитетом талибов» высказывается мнение, что первый эмират талибов практически превратил женщин в рабынь. Мы видим, что существенных изменений в части прав женщин не наблюдалось и в период второго эмирата. К ним по-прежнему сохраняется крайне враждебное, архаичное и иррациональное отношение. Порой создается впечатление, что талибы боятся женщин больше, чем кого-либо: с первого дня их власти женщин маргинализировали, исключали из всех областей общественной жизни.
Говоря о государственном управлении, Хаккани поддерживает легитимность правительства путем завоевания силой. Он неоднократно обращается к традиции правления в эпоху халифата, рассуждая о незаконности сопротивления и неповиновения любому правителю. Он утверждает, что исламская легитимность будет основана на силе. Правитель будет иметь право управлять при помощи карательного аппарата и должен пресекать любое сопротивление с помощью силы. Данные тезисы были подтверждены публично на большом собрании назначенных улемов летом 2022 года в Кабуле и Кандагаре: было сказано, что те, кто оказывает сопротивление, должны быть обезглавлены. До тех пор, пока правитель непреложно следует исламу, даже если он совершает притеснения или нарушает обязанности, народ не будет иметь права сопротивляться ему или не подчиняться. Что же касается определения «правильности следованию ислама», автор ничего не классифицирует и не объясняет.
В Талибанленде нет граждан, но есть подданные «истинного исламского правления». Они имеют право свободно определять свой политический статус и участвовать в принятии политических решений. На самом деле в книге Хаккани скорее говорится о том, чего нельзя афганцу, нежели о том, какие права у него есть и что входит в обязанности правителя и правящего класса. Автор четко заявляет, что народ обязан повиноваться правителю. На каждой странице чувствуется враждебное отношение к Западу и демократии. Пол, убеждения и уровень образования человека будут рассматриваться как основа чьего-либо статуса, пишет идеолог эмирата. Свободные и всеобщие выборы представляют собой импортированный идеал «неверных», которого мусульманам следует избегать.
Политическая система Талибанленда отвергает парламентаризм и представительную демократию. При этом основное требование международного сообщества, Соединенных Штатов и практически всех крупных стран – сформировать инклюзивное и представительное правительство. Только в этом случае Запад готов пойти на разморозку афганских суверенных активов. Однако, судя по всему, талибы не собираются предпринимать какие-либо шаги в этом направлении. Хаккани отмечает, что создание правительства – хорошая идея, «одобренная исламом». Однако решения правительства могут быть неоднократно отвергнуты (и неоднократно отвергались). Он пишет, что любое решение имеет лишь консультативную функцию для правителя. В центре политической системы – верховный лидер, все остальные институты лишь помогают ему править. Куда более чудовищным выглядит отношение лидеров эмирата к своему народу. Хаккани пишет, что любое решение, основанное на большинстве голосов, является недействительным, поскольку оно исходит из некомпетентности простолюдинов. Не в полной мере понятно, кого имеет в виду автор, употребляя слово «простолюдины», однако это носит очевидную негативную коннотацию. В книге одобряются ампутация и порка в качестве наказаний за преступления различного уровня. В Талибанленде отсутствует свобода вероисповедания – это «постыдно и оскорбительно». Также в книге содержатся нападки на различные правовые школы в исламе. В исламе есть четыре основных мазхаба[165]: ханафитский, маликитский, шафиитский и ханбалитский. Талибы не стесняются критиковать другие влиятельные исламские страны, например Саудовскую Аравию, Иран или Катар. Так, Хаккани пишет, что секты ислама, отличные от ханафитской, считаются позором и запрещены в Афганистане. Напомню, что около 10–20% населения страны составляют шииты, не относящиеся к ханафитскому мазхабу. Предоставлять религиозным меньшинствам какие-либо судебные привилегии запрещено.
Идеология в подобных режимах – это фундамент. Без нее функционирование таких систем невозможно. В Талибанленде за идеологию отвечают два человека: верховный лидер и Хаким Хаккани. Идеология талибов является вещью в себе и не приемлет внешнего влияния. Один из лидеров Талибанленда сказал мне: «Никто не будет указывать нам, какими должны быть наши законы. Мы будем следовать исламу и будем издавать наши законы, основанные на Коране. Наша идеология – исламская и единственно законная. Она направлена на благополучие нашего народа и возвеличивание ислама и мусульман». Это та область, из-за которой они не готовы идти на компромиссы, что бы ни стояло на кону. В разговоре со мной другой лидер «Талибана» сказал, что «идеи [книги] были поддержаны братьями в Кандагаре».
Талибы начали строить свое государство уже в период активной фазы борьбы с террором. Стоит попытаться проследить некую эволюцию. Еще одним документом, являющимся базой идеологии, теории государственности и политической системы, является опубликованный в мае 2010 года Кодекс поведения, или Лайха. Это третье, обновленное издание. Первые два увидели свет в 2006 и 2009 годах. Документ был подписан первым повелителем правоверных муллой Омаром и позиционировался как закон, обязательный к исполнению. Отмечалось, что в написании документа принимал участие мулла Барадар. В теории государственности эмирата еще тогда подчеркивалась абсолютная военная, теократическая, политическая и экономическая власть верховного лидера.
Талибы в Лайхе также именуются моджахедами, что отражает определенную историко-генетическую связь с движением, одержавшим победу в джихаде над Советами. Для достижения этих целей звучал призыв убеждать противника сложить оружие и присоединиться к джихаду. Командирам и бойцам вменялось в обязанности вербовать военных и чиновников республики, предоставляя им гарантии безопасности. Талибы были согласны, чтобы сторонники Карзая или Гани присоединялись к ним. Им не нужно было их полное уничтожение, только покаяние и следование их целям и задачам. Важным требованием было доброжелательное отношение к местному населению, действия в рамках исламской этики и морали, чтобы «завоевать сердца и умы простых мусульман». Талибам не разрешалось врываться в дома и проводить там обыски, вмешиваться в локальные конфликты разных племен, этнических групп или на почве региональной идентичности. Моджахедам предписывалось привести свой внешний вид – прическу, одежду и обувь – в соответствие с правилами и традициями в той или иной области, чтобы не вызывать лишних вопросов и незаметно слиться с толпой. Запрещалось курить, похищать людей, собирать дань с местных жителей и содержать в лагерях несовершеннолетних юношей. Также было запрещено брать выкуп за пленных иностранцев или агентов республики. Их разрешалось обменивать на пленных талибов. Пытать пленников также было запрещено, и только мулла мог определить степень тяжести наказания (что нередко приводило к пыткам). Любую добычу, в том числе деньги, взятые в ходе боев с неверными или отступниками, следовало поделить согласно шариату. Детали раздела добычи также содержались в Лайхе: одна пятая полагалась верховному лидеру. Если же добыча попадала в руки моджахедов без боя, ее нужно было передать руководству. И, наконец, самое важное: дозволялось использовать терроризм в качестве метода борьбы. Теракты с использованием смертников разрешены в том случае, если они наносят серьезный ущерб противнику.
В Лайхе содержались тезисы организационного плана. Отчасти они отражали планы движения после того, как оно придет к власти. Создавая теневые институты, механизмы управления, талибы готовились к быстрому поражению республики и исходу иностранных военных. Так, отмечалось, что в 2010 году уже существовали районы, где действовали законы Эмирата. Туда назначались шариатские трибуналы из трех судей, одобренных верховным лидером, – эти органы могли выносить смертные приговоры. В провинциях, где это было возможно, назначались гражданские администрации из пяти человек, которые должны были взять в свои руки административное управление районом. По мнению Вячеслава Белокреницкого, документ имел тактическое и стратегическое направления[166][167]. С одной стороны, Лайха была направлена на продолжение активного джихада. Компромиссы или переговоры даже не упоминались – они не были нужны талибам, уверенным в своей победе. С другой стороны, движение активировало свою пропагандистскую деятельность, фактически шло в наступление. Помимо чисто практических рекомендаций, которые оставались и, вероятно, остаются актуальными, Лайха определяла некоторые аспекты теории государственности талибов. Они подтверждаются другими документами, вышедшими из-под пера идеологов движения.
Талибанленд долгое время живет без конституции. Конституция республики, сформированная при бывшем президенте Афганистана Хамиде Карзае, была отменена заявлением верховного лидера эмирата. Заместитель министра юстиции Абдул Карим Хайдер заявил, что ханафитская школа служит основой для решения проблем: «Священный Коран, Сунна Мухаммеда и судебная практика каждой исламской страны являются основой и текстом конституции в целом и в деталях». В то же время Забихулла Муджахид заявил, что работа над новой конституцией продолжается. «Конституция составляет основу законодательства правительства. Наши законы формируются на основе конституции», – сказал Муджахид. Политики высказали свое мнение о крайней необходимости принятия конституции и призвали исламский эмират активно решать этот вопрос[168].
В 2005 году был опубликован проект конституции исламского эмирата. Это было время, когда талибы только готовили наступление, и документ представлял собой проект будущего фундаментального закона. Обратим внимание на некоторые пункты, философию и идеологию. Основные принципы несколько отличаются от тезисов, содержащихся в вышеперечисленных источниках. В целом нужно признать, что некоторые главы выглядели вполне современными. В проекте конституции содержались принципы разделения властей, необходимости защиты прав человека. Одновременно с этим признавалась центральная и позитивная роль ООН, принципы невмешательства во внутренние дела и мирного сосуществования народов мира. Талибы придавали законодательному оформлению своего государства принципиальное значение. В связи с этим уделялось внимание работе над разного рода идеологическими, теоретическими и философскими текстами. В преамбуле конституция была названа «Основным законом, Основным посланием, Предписанием или Инструкцией»[169]. Документ состоял из 10 глав и 110 статей и считался вступившим в силу с момента публикации на официальном сайте движения.
Первая глава, «Основные принципы», определяла политическую систему. «Эмират есть свободное, независимое, единое и неделимое государство. Государственный строй Эмирата основывается на законах священного Корана. Религия народа – священная религия ислам. Официальным религиозным толком является ханафитский мазхаб». Исламский шариат был определен как единственный источник законности на всей территории страны, определяющий личную и общественную жизнь людей. Статья 7 выглядит несколько саркастично. Так, было сказано, что «Эмират передает власть своему народу, благочестие которого есть первейшее достоинство». Статья 11 определила пушту и дари официальными и литературными языками. Каждый из них должен был использоваться в законотворчестве, документации, при написании книг, учебных пособий, в средствах массовой информации, в процессе преподавания языка и литературы. «Эмират приложит усилия в развитии этих языков», говорилось в документе. Примечательно, что статья 12 утверждала, что Эмират собирался внедрить в практику изучение арабского – языка Корана и исламской науки. Статья 15 утверждала, что власть должна основываться на централизованном управлении со столицей в Кабуле. Жители Афганистана были названы подданными, термин «гражданин» не упоминался.
Было сказано, что все подданные равны перед законом и обладают равными правами и обязанностями, дискриминация запрещена. Статья 19 выглядит иронично: «Свобода – естественное право человека при условии, что она не наносит ущерба свободе и чести других людей или общественному благу и безопасности всего общества, его мирной жизни и устоям исламских законов». Устанавливалась презумпция невиновности, как в западных прогрессивных конституциях. Никто не может быть незаконно наказан, если только до совершения преступления уже не действовали соответствующие указания исламского шариата и законы. Никого нельзя преследовать или арестовывать, если только на этот счет нет указания закона. Статья 29 запрещала выдачу подданных: ни один афганец, обвиняемый в преступлении, не может быть выдан иностранному государству. Статья 35 разрешала мирные собрания и митинги (которые в реальности запрещены). «Подданные Афганистана имеют право собираться для обеспечения дозволенных законом целей без оружия и мирно, не доставляя неудобства другим людям», утверждается в документе. Далее сказано, что собственность защищена от посягательств. Глава 3 регламентировала работу исламского совета, то есть шура. Отмечалось, что члены этого органа назначаются повелителем правоверных из провинций согласно их градации: провинция первой категории – три человека, второй категории – два человека, третьей категории – один человек. То есть провинции поддавались градации, принцип которой непонятен и нигде не объяснен. Фактически закрепляется неравенство регионов. Возможно, речь идет о разделении провинций на группы по количеству населения или размеру – подобная практика существует во многих демократических странах на Западе и вряд ли может считаться дискриминационной. Однако неизвестно, что подразумевалось на самом деле.
Статья 15 определяет обязанности и компетенции шуры: 1) утверждение законов; 2) наблюдение за законностью деятельности учреждений Эмирата; 3) принятие решений, связанных со спорными делами; 4) утверждение плана работы кадрового состава, обычного бюджета и бюджета развития; 5) принятие решений, касающихся мира и войны, при участии высшего совета, верховного суда и совета министров, под председательством лидера; 6) утверждение международных договоров на уровне правительств с участием высшего совета, верховного суда и кабинета министров; 7) утверждение генеральной линии политики правительства; 8) интерпелляция, или получение ответов правительства; 9) защита достижений, намерений и целей джихада; 10) утверждение порядка предоставления и получения займов и безвозвратной помощи стран и международных организаций. Пункт 12 определяет, что в случае смерти или отставки лидера и отсутствия его завещания до назначения нового лидера его обязанности исполняет верховный судья. Кто, согласно этому документу, является вторым человеком в иерархии, понятно: глава судебного органа – авторитетный и знатный член движения во все времена его существования.
Глава 4 определяет обязанности и права верховного лидера. Он возглавляет Эмират и обладает полномочиями в сфере законодательной, исполнительной и судебной власти. Лидер должен быть мусульманином, последователем ханафитского мазхаба, быть рожденным от отца и матери – афганских мусульман. Статья 54 указывает, что его права и власть являются первостепенными. В статье 55 перечислены прерогативы и обязанности лидера правоверных, и первоочередное – это верховное командование исламской армией. Среди прочего – назначение и отрешение от должности председателя совета министров и министров. Верховный лидер мог передавать часть своих функций другому лицу. Он назначал верховного судью и судей, утверждал кандидатуры иностранных послов и представителей эмирата в зарубежных странах. Глава 9 определяет общие контуры внешней политики, которая основывается на «светлом и драгоценном учении ислам, на устоях человеческих ценностей, обеспечении мира в обществе, политической независимости, целостности территории, выполнении эффективных и конструктивных планов по всеобщему миру и международному сотрудничеству». В документе отмечалось, что Эмират поддерживает и защищает Устав ООН, Организацию исламских государств, Движение неприсоединения, Декларацию прав человека до тех пор, пока они не противоречат ценностям ислама и мирной обстановке в стране. В целом проект конституции талибов носил противоречивый характер. С одной стороны, его нельзя назвать прогрессивным юридическим документом, детально определяющим политическую систему и идеологию. С другой, это один из наиболее качественных и модернистских документов авторства талибов. Но в любом случае он так и остался всего лишь проектом.
В 2017 году была опубликована книга верховного лидера «Инструкции для моджахедов от предводителя правоверных»[170], своего рода наставление для финального наступления, которое должно вскоре закончиться победой. 120-страничный памфлет надиктовывался и редактировался Хаккани-Исхакзаем. Прежде всего книга преследовала цель поднять моральный дух бойцов – в их среде было распространено пять тысяч копий. Основной тезис книги можно выразить следующим образом: «Джихад – это наша регулярная обязанность, нравится нам это или нет. У борьбы есть четкие правила и законы, которые обязательны к исполнению. Джихад приведет к результату рано или поздно, и его результат будет вожделенным». Борхан Осман отмечал, что книга напоминает трактат средневековых мусульманских авторов, которые записали высказывания пророка Мухаммеда и выдающихся религиозных ученых, при этом добавляя личную интерпретацию[171]. Вторая цель книги – укрепить центральную власть нового лидера. Помимо американских войск и армии республики в стране с 2015 года появились боевики Исламского государства. Если мулла Омар был создателем и его авторитет не мог быть подвергнут сомнениям, то у тогдашнего лидера Ахунзады не было такого непререкаемого статуса. Кроме того, в тот период талибам с трудом удалось преодолеть достаточно серьезные трения внутри движения.
В 2015 году была подтверждена смерть муллы Омара. Его преемником был объявлен заместитель мулла Ахтар Мансур, что не признали некоторые высокопоставленные соратники создателя движения. Власть Мансура продлилась недолго: он был убит в 2016 году вследствие удара американского беспилотника в пакистанской провинции Белуджистан. До сих пор обстоятельства смерти так и не раскрыты в достоверных и достойных научного анализа источниках. Ахунзада, третий по счету лидер талибов, занял пост в 2016 году, и ему нужно было усилить свои позиции в верхушке. Книга была призвана укрепить моральный образ талиба, исламского борца за справедливость. Очевидно, что в этот период движение испытывало определенные трудности: США готовились к исходу и решили в последний раз ослабить позиции радикалов, пойдя в наступление при генерале Джоне Николсоне.
Существенная часть книги состоит из арабских текстов и переводов из Корана, Сунны, цитат выдающихся духовных лиц, биографии пророка Мухаммеда и некоторых поэтических произведений. Сам автор делает несколько личных комментариев. Это оставляет место для большой двусмысленности, особенно когда обсуждаются деликатные политические вопросы. Например, автор несколько раз ссылается в тексте на понятия «эмират» и «халифат», но не разъясняет, как он определяет их или отличает одно от другого. «Неправильно, если джихад, начатый против неверных и их марионеток, ставится в зависимость только от ухода неверных; и неправильно, если кто-то говорит, что джихад должен прекратиться немедленно после ухода неверных, поскольку коррупция, которая возникла и распространяется ими, будет продолжаться. Моджахеды не должны быть одурачены и должны продолжать свой священный джихад до тех пор, пока это требуется для искоренения коррупции, и до тех пор, пока религия Аллаха не будет править страной, и, таким образом, бесчисленные жертвы моджахедов не окажутся напрасными», – говорилось в книге[172].
Разобрав основные документы, которые определяли политическую систему, теорию государственности и идеологии, поговорим об основных лидерах Талибанленда и тех, кто представляет интерес. Уже упомянутый автор талибских книг и памфлетов Абдул Хаким Исхакзай, также известный как Абдул Хаккани, в настоящее время является председателем Верховного суда и министром юстиции. Он считается в Талибанленде знатоком Корана и исламского права, является автором ряда книг на соответствующую тематику. Абдул Хаким Исхакзай родился в 1967 году в провинции Кандагар, происходит из авторитетного племени Исхакзай конфедерации Дуррани. Является одним из основателей движения «Талибан». С точки зрения «Талибана» он имеет особый статус из-за своей близости к верховному лидеру и его предшественникам. Поэтому Хаккани неоднократно возглавлял различные делегации на переговорах с американскими и международными посредниками. Хаккани именуется «шейхом», причем этот титул чаще используется в арабском и мусульманском мире, что подчеркивает его панисламские амбиции клерикала. Такой титул применяется к ученому, обладающему высокой степенью учености, благочестия и известности, к тому, на кого люди смотрят как на религиозный авторитет. Имя Хаккани не является знаком его связи с кланом, а говорит о том, что он окончил Дарул Улум Хакканья – исламскую семинарию Деобанди в Пакистане. Считается, что он является идеологом движения «Талибан». В подобных организациях эта роль может быть в ряде случаев не менее важной, чем позиция лидера. Хаккани-Исхакзай, на мой взгляд, – один из самых авторитетных и ультраконсервативных лидеров, имеющих влияние на верховного лидера и всю стратегическую линию Талибанленда.
Премьер-министр, или глава правительства, – мулла Мохаммад Хасан Ахунд. Это весьма почитаемый соратник муллы Омара, один из основателей движения. Принимал участие в джихаде против Советов в родном Кандагаре и занимал высокие позиции в период первого эмирата. Выпускник медресе в пакистанском Карачи. Известен скорее как религиозный деятель, чем воин. Мулла считается справедливым и нейтральным деятелем, который имеет высокий авторитет среди всех фракций «Талибана». Позиция главы правительства – одна их центральных. Учитывая раскол «Талибана» на две условные фракции, нейтральная позиция Ахунда выглядит логичной. Он не состоит ни в одной группе и не питает особых симпатий ни к одной из них, подчиняется напрямую верховному лидеру.
Видный замминистра иностранных дел, пуштун из конфедерации Гильзев Шер Мохаммад Аббас Станикзай – яркая личность в среде Талибанленда. Он родился в 1963 году в восточной провинции Логар в известной семье. Получил образование в индийской военной академии, которая в 1970-х годах занималась подготовкой офицеров афганской армии. Это обстоятельство – весьма нестандартное для талибов, которые близки к Пакистану, врагу индийского государства. Станикзай достаточно образован и говорит на дари, пушту, английском, арабском и урду. В период первого эмирата занимал должность заместителя министра иностранных дел, а затем заместителя министра здравоохранения. Российский дипломат, имеющий опыт переговоров с талибами, в интервью со мной сказал, что Станикзай – умный и образованный дипломат, однако он не в полной мере вхож в высшие круги талибской элиты[173]. Станикзай считается одним из наиболее квалифицированных дипломатов «Талибана». Он хорошо говорит по-английски и комфортно чувствует себя с западными журналистами. Он принимал участие во многих консультациях и переговорах с международными посредниками. Примечательно, что дочь Станикзая получила высшее образование в Дохе.
Министр иностранных дел Амир Хан Муттаки родом из южной провинции Гильменд. После советского вторжения его семья иммигрировала в Пакистан, где он вырос. Муттаки изучал арабский язык, логику, риторику, юриспруденцию, хадисы в религиозных школах афганских беженцев, которые окончил со степенью в области религиоведения. Дипломат являлся членом шуры и какое-то время отвечал за работу с медиа.
Вице-премьер мулла Абдул Салам Ханафи – единственный узбек в руководстве «Талибана», что не просто большая редкость, а скорее исключение. Ханафи родом из провинции Джаузджан, которая населена узбеками и находится на севере страны. Он учился в различных религиозных семинариях, в том числе в Карачи. Некоторое время преподавал в кабульском университете. Он не является представителем военного крыла, а принадлежит к религиозным деятелям. Говорит на многих языках и в среде талибов считается авторитетным знатоком деобандийского ислама и ханафитского мазхаба. Он довольно часто выступает с публичными заявлениями модернистского характера. Когда талибам нужно показать обновленный характер своего движения, они выдвигают на первый план Ханафи. В любом случае выдвижение на столь высокую должность (и, судя по всему, с реальными полномочиями) узбека говорит о некоторой эволюции движения.
О трех последних лидерах следует поговорить подробнее. Все они совмещают две должности: заместителя верховного лидера и еще одну, у каждого она своя. Это вице-премьер мулла Абдул Гани Барадар, министр внутренних дел Сираджуддин Хаккани и министр обороны мулла Мохаммад Якуб. Все трое являются самыми влиятельными, амбициозными и интеллектуальными лидерами с серьезными ресурсами и связями. У всех троих знатное происхождение и высочайший социальный статус. Они представляют разные кланы, племена и конфедерации племен, имеют свое представление о будущем эмирата. Мулла Якуб – сын основателя «Талибана», родился в 1990 году. Как и его отец, он выходец из племени Хотак, которое является частью ветви Гилджи. Это племя считает себя истинными Гильзаями и имеет высокий авторитет и легендарную родословную. Для муллы Омара переход от руководства местной повстанческой группировкой к управлению многонациональной нацией был непростым, но конфедерации Гильзаи это было не в новинку. С этим они столкнулись почти 300 лет назад, когда здесь правил последний представитель племени Гильзаи, Мирвайс Хотак, – как раз перед началом правления династии Дуррани. Как и мулла Омар, он был из племени Хотак. Этот правитель в начале XVIII века дал отпор персидскому Сефевиду, убив агентов империи в Кандагаре[174]. Он провозгласил независимость региона Лой-Кандагар (ныне южный Афганистан). Хотак широко известен как «дедушка Мирвайс». Это наследие помогло в свое время мулле Омару продвинуться вверх по социальной лестнице среди пуштунов. Его сын Якуб провел много времени, учась в исламских семинариях в Карачи. Долгое время он сопровождал отца, даже после того, как у Омара начались проблемы со здоровьем. Когда Якуб подрос, он начал постепенно «включаться» в джихад, стал членом шуры. По некоторым данным, он проявляет интерес к сугубо военным вопросам, религиозная догматика его интересует в меньшей степени. Вокруг Якуба сплачиваются молодые амбициозные представители Талибанленда, в особенности из Кандагара. Якуб, как и его отец, избегает медиа и публичности. Вообще, он стремится всячески подражать своему отцу, которого боготворит, рассказал мне один из лидеров организации[175]. После восстановления эмирата Якуб получил от верховного лидера то, чего хотел и просил, – пост министра обороны. «Он с интересом строит вооруженные силы», – сказал в беседе со мной член Талибанленда[176]. Особый статус Якуба подчеркивается тем, что он одновременно является заместителем верховного лидера. Впрочем, как и другой знатный пуштун.
Министр внутренних дел Сираджуддин Хаккани родился между 1973 и 1978 годами в Афганистане или Пакистане. Он является сыном основателя Сети, Джалалуддина Хаккани, авторитетного и прославленного участника антисоветского джихада. Хаккани – выходцы из племени джадран, или задран. Британцы впервые познакомились с этим племенем в начале XIX века, и это знакомство было печальным и кровавым. Более двух столетий назад британский чиновник предупреждал, что представители племени задран «больше похожи на горных медведей, чем на людей, их никогда не встретишь за пределами их холмов»[177]. Это обособленное воинственное племя известно своими воинскими качествами и непокорностью, оно не входит ни в одну из двух больших конфедераций. Члены его расселены в афгано-пакистанском пограничье. Нужно учитывать, что в определенной степени эти пуштуны настолько же афганские, насколько пакистанские. Солидное количество пуштунов-задран проживают по ту сторону линии Дюранда, в Пакистане. Ареал расселения сложился исторически и связан с торговыми путями, вокруг которых селились воинственные пуштуны в попытке установить контроль над ними. Представители племени проживают в регионе Лоя Пактия на юго-востоке Афганистана (провинции Хост, Пактия и Пактика) и Вазиристан в соседнем Пакистане. Межгосударственные границы в этой области носят условный характер, они не признаются племенами. Пуштуны из племени задран свободно пересекают границу, передвигаясь из одной страны в другую.
Могущество Сирджуддина основывается на его родословной. У него фактически есть обособленная, крайне сплоченная организация. Сеть выстраивалась по принципу большой семьи. Родственники Сираджа возглавляют ее на всех высоких и средних уровнях. У него установлены крайне тесные отношения с пакистанской ISI. Сирадж вступил в войну примерно в 2005–2008 годах, когда началось активное контрнаступление и активизация диверсионно-террористической войны. Он продемонстрировал сильные военные качества и был сторонником террористических методов. По его мнению, с превосходящим по мощи противником можно бороться только путем неизбирательного и ужасающего террора. Сираджуддин стал заместителем лидера «Талибана», его почитают как талантливого военачальника. Другой сын основателя Сети, Анас, был освобожден из-под стражи в 2019 году в целях укрепления доверия в ходе переговоров между США и талибами. Хакканисты были первыми, кто вошел в Кабул после победы талибов. Говоря же о Сираджуддине, следует иметь в виду, что он один из самых влиятельных людей и потенциальный претендент на высшую власть в Талибанленде. Во многом благодаря ему и Сети движение переросло во что-то большее, чем кандагарское движение южных пуштунов, включив в свои ряды сначала восточные, а затем и пакистанские племена. Хаккани принадлежит к новому поколению афганских повстанцев, которые играли важную роль в усилении движения. Одновременно с этим это один из самых радикальных и агрессивно настроенных деятелей. Неизбирательные и чудовищные теракты в Кабуле – идея Хаккани. Он руководил их подготовкой и реализацией. Впечатляют также его близкие отношения с международной сетью террористов, включая Аль-Каиду[178]. Фактически Сирадж руководит наиболее консервативным, отрицающим компромиссы и рационализм боевым крылом Талибанленда. Бен Ачесон отмечает рационализм Сети и Сираджа и приводит афганскую пословицу: «Никакая преданность в Афганистане не высечена на камне или, как гласит пословица, вы можете взять афганца напрокат, но вы не можете его купить».
Пожалуй, самым интересным персонажем в иерархии является Мулла Барадар. Это один из основателей движения, участник антисоветского джихада, близкий соратник, друг и заместитель муллы Омара. Некоторые даже отмечали тот факт, что они женаты на сестрах, что сделало их отношения более крепкими. Барадар родился в 1968 году в восточной провинции Урузган. Вырос в Кандагаре, где принимал участие в джихаде против Советов. Барадар – из влиятельного и авторитетного племени попалзаев, которое подарило Афганистану немало лидеров, включая основателя Дурранийской державы Ахмад-шаха Дуррани. Если два предыдущих деятеля являются мускулами Талибанленда, то мулла Барадар – его мозг. Он был фактически главой шуры Кветты; формально он был заместителем муллы Омара, но Омар редко появлялся на собраниях, а Барадар принимал почти все ключевые решения[179][180]. Вокруг него ходит немало легенд и слухов (как всегда было принято в Афганистане), перечислять которые не имеет смысла ввиду невозможности их верификации. Барадар провел много лет в заключении в Пакистане после того, как был арестован ISI в Карачи. Освобожден только в 2018 году и сразу назначен главным переговорщиком с США. Именно при его участии было подписано соглашение между Америкой и талибами в феврале 2020 года, которое положило начало выводу международных войск из Афганистана.
Муллу Барадара нельзя назвать умеренным или реформатором. Он, безусловно, не просто ярый сторонник генеральной линии, а один из самых главных ее создателей. Он принимал участие в написании многих ранних документов и регламентирующих стратегию «Талибана» текстов. Барадар был, пожалуй, одним из доверенных лиц муллы Омара, фактически одним из главных лидеров первого эмирата. Многие ожидали, что он займет место верховного лидера движения, но в момент трансфера власти Барадар находился в пакистанской тюрьме. Он никогда не был ультраконсерватором и ограниченным религиозным лидером. Барадар всегда напоминал скорее тонкого политика, хорошо знающего политические процессы и мир. Пожалуй, его можно назвать самым осведомленным о процессах в мировой политике и мире в Талибанленде. На протяжении нескольких лет персона Барадара была самой активно изучаемой самыми сильными разведками мира. О его философии, планах и политике стремились узнать агенты и аналитики многих влиятельных акторов мировой политики. Однако Барадар всегда оставался предан одному субъекту – Талибанленду.
Важно учитывать, что Барадар – наиболее интеллектуально развитый представитель элиты, политик, понимающий реалии и умеющий их анализировать. В этом смысле он подарок для мировых держав. С ним можно вести диалог, торговаться, идти на компромиссы, спорить и находить некие общие интересы. Барадар – один из немногих, кто может полностью понять церемониальный язык дипломатии, сделать правильные выводы и не навредить себе и своей стране. Авторитет Барадара очень высок. Его уважают как старые, так и молодые. Его близость к мулле Омару, его вклад в джихад и победу над «неверными» не подвергаются сомнению. Международные связи и контакты Барадара также впечатляют: его принимают практически во всех мировых столицах. Это один из немногих лидеров, с кем участники международной жизни стремились бы вести диалог. Однако у него немало врагов. Его позиции ослабели после того, как появилась информация, что он встречался с директором ЦРУ летом 2021 года[181]. Многих больше возмутил сам факт секретной встречи, нежели то, что на ней обсуждалось. Кроме того, отношения Барадара с главным спонсором движения – пакистанским ISI – нельзя назвать безоблачными. Логично, что в Исламабаде стремились бы видеть более ограниченную персону во главе страны и движения.
«Талибан» на протяжении долгих лет представлял собой сетевую организацию, некий бренд, под баннером которого существовало множество автономных группировок. Задача лидера заключалась в том, чтобы централизовать организацию. Назначение всех трех верховных лидеров «Талибана» всегда связано с выбором так называемых людей, которые освобождают и связывают[182].
И напоследок – несколько слов о верховном лидере, самом могущественном человеке, при котором движение сельских мулл одержало победу над самой великой в истории человечества военной сверхдержавой.
Скажу пару слов о лидере «Талибана», мулле Хайбатулле Ахундзаде. Ахундзада родился в провинции Кандагар. Его племя, нурзаи, принадлежит к конфедерации Дуррани. Получается, что верховная власть перешла от гильзаев (Омар) к дуррани. О Хайбатулле известно крайне мало. Как и мулла Омар, он стремится оставаться в тени, не общается с мировыми медиа. Бо́льшую часть времени Ахундзада проводит в своей резиденции в Кандагаре, редко выезжая в Кабул. После восстановления Эмирата его авторитет существенно вырос и сегодня является непоколебимым. Ахундзада скорее тяготеет к наиболее радикальному клану, но при этом стремится поддерживать тонкий баланс между различными элитарными группами.
В целом нынешний «Талибан» в Афганистане, или Талибанленд, представляет собой крайне любопытное политическое и социальное явление, способное к определенным реформам в рамках достаточно узкого коридора возможностей. Мы имеем дело с весьма интересным феноменом, судьба и будущее которого не определены.
Хотя название страны – Афганистан – достаточно молодое, сами афганцы имеют древнюю историю. Территория была заселена издревле. Археологи любят эти земли: раскопки на территории современного Афганистана показывают, что здесь располагались древнейшие поселения первобытного человека эпохи палеолита. К I тысячелетию до нашей эры на этой территории уже существовало несколько самостоятельных культурно-исторических областей (протогосударств). Советский историк Виктор Коргун перечисляет такие образования: Арахосия (район Кандагара), Дрангиана (юго-запад), Арея (Герат), Бакгрия (район Мазари-Шарифа), Маргиана (северо-западный Афганистан), Гандхара (район Кабула). Конечно же, это были даже не ранние прогосударственные образования, а скорее социальные и исторические и региональные общности людей, которых объединяла необходимость выжить.
История централизованной государственности у Афганистана значительно более молодая. На этих землях существовало множество княжеств, феодальных конструкций, племенных объединений. Все они были разными по своей структуре и методам управления. Различались также их эффективность и период существования. Многие протогосударственные образования долго не протянули. Возникающие вокруг сильного и признанного лидера и окруженные недругами, они то появлялись, то исчезали, оставляя после себя лишь упоминание и невеликое наследие. Объединения людей создавались быстрее и легче, а их существование было конкурентным и проблемным. Легче было создать что-то вроде большой общины или небольшого протогосударства, чем удержать и сохранить его.
При всем разнообразии Афганистану присущи поразительные постоянство и преемственность. Многие государственные протообразования, сообщества, социальные элементы и практики на протяжении веков имеют удивительную схожесть. Это поразительное свойство привлекает социальных ученых и историков. Образы исторических персонажей могут быть перемещены во времени, и при этом они не будут выглядеть чуждыми эпохе. Президенты Карзай или Гани или последний лидер коммунистического Афганистана Наджибулла могут вполне вписаться в социальные реалии периода Дурранийской державы или феодальных княжеств, предшествовавших ей. Это притягивает ученых, стремящихся найти необычные общества и исследовать их. И они находят в афганской социальной истории много необычного и удивительного. Многое здесь не укладывается ни в одну известную и респектабельную теорию. Гипотезы зачастую не работают, а прогнозы не сбываются.
При всех изменениях, модернизации, урбанизации и прочих элементах поступательного и эволюционного развития Афганистан сохраняет постоянство. В первую очередь постоянство социальной структуры и социальных сил, движущих это общество. Имея слабые государства, центральную власть и институты, Афганистан всегда имел необычайно сильные социальные элементы традиционного свойства. Социальная структура претерпела мало изменений со времен Дурранийской державы и в целом периода, который можно назвать догосударственным в смысле возникновения центрального государственного аппарата и его легитимных и легальных институтов насилия и сбора налогов. 1747 год известен любому афганцу: с него ведется отсчет первого афганского государства или его первого прототипа. Дурранийская держава во главе с Ахмад-шахом Дуррани была создана в результате борьбы, крови и испытаний. До сих пор уважительно именуемый Баба (отец), Дуррани сумел обуздать афганцев, сплотить, а точнее, подчинить разные элитные группы и приблизиться к некоему подобию централизованной феодальной монархии. Противниками Дуррани были не только превосходящие по мощи империи по соседству, но и пуштунские племена из конфедерации гильзаев. Потеснив Империю Великих моголов и Иран, дуррани сумели при помощи пуштунских племен установить свою власть в отношении остальных афганцев.
Изначально дуррани назывались абдали, что в переводе с пушту означает «жемчуг». Это одна из крупнейших племенных конфедераций, в которую входят влиятельные племена южных пуштунов. В период зависимости от Сефевидского Ирана абдали были наиболее богатым и привилегированным пуштунским кланом. Условным центром этой конфедерации являлись провинции Кандагар и Гильменд. Вторая была преимущественно равнинной, имела пастбища и земли, более пригодные для эффективного орошения. Это позволяло вести более оседлый образ жизни и заниматься помимо скотоводства возделыванием ряда сельскохозяйственных культур. Наличие крупных городов и относительно более благоприятной географии привело к возвышению абдали над остальными пуштунами. Они выделились в отношении племенной конфедерации гильзаев, которые исторически селились в восточных районах вдоль современного афгано-пакистанского приграничья. Эти регионы обладают сложной запутанной и горной географией. Никаких границ исторически здесь не было – само это понятие не признавалось. Гильзайские племена в основном вели кочевой образ жизни, были более агрессивными и воинственными. С хозяйственной точки зрения гильзаи были беднее, чем дуррани. Эти социальные детали важны и будут оказывать серьезное влияние на социальные и политические процессы в Афганистане в дальнейшем. Классовые различия стали одной из важных причин в генезисе и эволюции отношений между различными племенами пуштунов. Время шло, некоторые племенные дома богатели, другие оставались в нижней части стратификационной лестницы.
Возвышение абдали-дуррани привело к формированию достаточно напряженных отношений между двумя конфедерациями, которые сохраняются и по сей день. Только благодаря тщательному балансу интересов, разделению полномочий и потенциалов двум крупнейшим группам удалось сохранить союз и кооперацию. Важнейшим посылом этого было наличие внешнего или внутреннего могущественного врага. Исторически так сложилось, что такие враги практически всегда присутствовали. Наиболее интересным выглядит баланс сил и динамика отношений между этими конфедерациями внутри «Талибана». Это один из наиболее чувствительных и фундаментальных вопросов социальной динамики современного Талибанленда.
В эпоху империй баланс сил и дистрибуция власти в ее окраинах имели сложную систему. Рамки власти определялись с помощью переговоров, личных симпатий, аккумулирования альянсов и привязанностей представителей имперской власти. Феодальные связи, классическая система «патрон – клиент» и племенная кооптация – вот элементы социальной системы сложного и хрупкого баланса отношений. Империям было сложно управлять окраинами. Чаще всего они были населены не титульными, а недружественными этносами с иными религией, социальным и культурным каноном. Не всегда это были вражеские культуры, но практически всегда – завоеванные народы. Со времен Рима имперские власти использовали два механизма контроля: отправка легиона для жесткого управления или поиск своей «клиентской базы» среди местной элиты и создание клиент-патронских отношений. Наименее конфликтным был второй способ. Накануне формирования первого протогосударства афганская территория находилась под влиянием Иранской империи. Конфедерация абдали-дуррани, будучи наиболее богатой и, как следствие, продвинутой, стала опорой имперской власти.
Как сказали бы марксисты, этому клану удалось успешно провести первичный этап накопления капитала. Начался процесс создания патронской базы со стороны конфедерации. Это был естественный и взаимовыгодный процесс. Широкие слои населения искали защиты и стремились к упорядочиванию отношений. Выдвинувшиеся в верхние слои социальной лестницы абдали-дуранни, в свою очередь, имея уже ресурсную базу, стремились укрепить политическую власть. Этот процесс был на руку и соседней империи, которая искала точку опоры, политическую и социальную базу. Монархические дома Ирана были устроены таким образом, что правили представители различных этнических групп, иногда не в полной мере иранских. Так было с тюркскими и афганскими монархами, которым удавалось возглавить этот большой организм. Система отношений имперской власти и ее окраин имеет общие черты во многих уголках Земли. В истории формирования Древней Руси возвышение Москвы как центрального княжества, обогнавшего Новгород и Тверь, происходило путем поиска близких отношений с собирающими дань ханами Золотой Орды. Вассальная зависимость и иго приводили к росту и накоплению капитала одних и обнищанию других. На афганских землях происходил схожий процесс. Абдали-дуррани, в том числе благодаря имперской власти, выдвинулись вперед и стали приоритетной силой для самой империи.
В середине XVIII века начинается упадок Ирана. Империя теряет контроль над частью своих отдаленных территорий, включая афганские земли. Абдали, будучи самой передовой элитной группой, решили легализовать свою власть. На традиционной для пуштунских племен джирге (собрании) около Кандагара в 1747 году лидеры абдали провозгласили создание Дурранийской державы. Именно тогда в целях укрепления социального статуса конфедерация была переименована: абдали превратились в дуррани. Лидером был избран знатный и богатый Ахмад-шах. Выборы были элитарными, в них принимали участие ханы дурранийских племен. В социальной системе шах является первым среди равных. Он хан своего племени и избирается ханами равных племен родственного союза как арбитр и лидер. Переименование конфедерации имело целью показать остальным пуштунским группам, что более богатые и знатные, но все же равные абдали ушли в прошлое. Эта конфедерация перестала существовать, а на ее месте появилась вышестоящая конфедерация дуррани, в честь которой было названо новое независимое протогосударство.
Ахмад-шах не обладал абсолютной властью над другими племенами дуррани. Церемониал в протогосударстве не был наполнен восточным шиком и почестями по отношению к руководителю, и этим он разительно отличался от Иранской империи. Племенной обычай превалировал, а система власти оставалась децентрализованной. Фактически лидеры племен дуррани сохранили свое положение в провинциях и продолжали управлять своими подчиненными. Важным нововведением в государственном аппарате стал институт визирей и Лойя-джирга. Введение должности визиря стало попыткой центральной власти усилить свои позиции в отдаленных провинциях. Ахмад-шах пытался внести изменения, усилить свою власть. Местные лидеры племен опасались визирей, а их клиентела тяготела к старым и хорошо знакомым практикам и обычаям. Со временем визирями шаха становились уже действующие ханы племен в провинциях. Новое протогосударственное образование лишь придало им новый формальный статус. Примерно такой же процесс наблюдался позже, в новейшую эпоху, когда лидерами племен и танзимов становились известные и уважаемые в провинциях депутаты и губернаторы. Лойя-джирга стала прообразом «парламента-конференции», собрания авторитетных лидеров. Это племенной по своей природе институт. Однако, в отличие от джирг в провинциях, он более глобален и представляет собой собрание представителей разных племен и племенных конфедераций.
Практически в каждой беседе с афганскими политиками и талибами подчеркивался особый и высокий статус джирги[183]. Это уважаемый традиционный институт управления и поиска компромиссов среди элитарных групп пуштунов. Со временем он распространился по всему Афганистану и начал применяться другими этносами. Если до 1747 года джирги носили характер местных собраний, то после создания Дурранийской державы они стали более представительными и масштабными. Однако они не имели постоянного спикера или представительства, как это принято в обычных парламентах. Их созывали по конкретному вопросу. Решения принимались на основе консенсуса. На собраниях шах не имел привилегированного положения. Это институт без институционализированного аппарата, но с ясной и традиционной системой. Каждый знает свои роль и место. Каждый знает, что он равен остальным, и принимаемые решения – результат консенсуса и согласия, а не давления и демонстрации могущества и богатства. Но это романтический взгляд, говоря языком Вебера, – идеальный тип. Разумеется, хан крупного племени не мог быть равен лидеру более мелкого и бедного объединения. Социальные отношения при этом сохраняли традицию пиетета к равным себе, своим землякам, семье в широком понимании.
Иностранные силы, вводившие свои войска на территорию Афганистана, понимали эти социальные реалии структуры власти и нередко прибегали к ним. Первыми это начали делать агенты Британской Империи в XIX веке, организовывая джирги через своих агентов. В 1979–1989 годах при участии СССР неоднократно созывалась джирга, на которой лояльные представители племен выказывали свою поддержку новому коммунистическому строю и бесклассовой системе социальных отношений. В период американского присутствия наблюдалась аналогичная ситуация. В 2002 году Лойя-джирга избрала Хамида Карзая временным президентом Афганистана. Американские советники, пристально изучавшие регион с 1970 года, понимали роль традиций и адата. В конституцию республики 2004 года были внесены специальные пункты в статью 69 о Лойя-джирге. Было сказано, что институт созывается для решения вопросов независимости и высших интересов страны, проблем территориальной целостности, вынесения вотума недоверия президенту, – в общем, для решения ключевых проблем суверенитета и высшей власти. В проекте конституции Талибанленда этому институту также отводится большая роль.
С момента образования Дурранийской державы начинает складываться некое подобие единой страны. Разумеется, Афганистан никогда в своей истории не был и, можно предположить, не будет централизованным и единым политико-социальным и экономическим образованием. Но с середины XVIII века он шагнул в сторону большей централизации и относительной государственности. Начинают возникать институты, без которых невозможно представить государства как того периода, так и современности. При этом феодальная формация здесь далека от завершения. Она еще долго будет составлять фундамент социальных отношений афганских земель. Речь скорее может идти о некоем единстве с точки зрения внешних границ и определения общих правил игры. Ахмад-шах при этом скорее играл роль арбитра в сложных и противоречивых спорах относительно земли, имущества и скота. Он упорядочивал и регулировал отношения афганских племен, различных феодальных кланов. Приоритетом главы Дурранийской державы были интересы его племени и конфедерации.
Путь в будущее для Афганистана, впрочем, как и для многих других государств, проходил через нескончаемые кровавые конфликты. Это были войны с соседями и между самими афганцами. Путь к централизации и созданию национального государства проходили многие государства – западному читателю наиболее знакомы примеры Италии или Германии. Британские острова также шли по схожему пути. Для исторического социолога данные процессы имеют единую логику, свойства и даже этапы. Афганская история имеет как свои, уникальные, черты, так и общие константы схожести с другими обществами. Однако в вопросе построения единого национального государства много общего. Проблема создания национального государства для других обществ уже давно решена. И можно уверенно утверждать, что во многих уголках планеты сложились национальные и централизованные государства и общества. Эрик Хобсбаум, Бенедикт Андерсон и некоторые другие определили постнаполеоновский период как центральный – то есть политические нации и национальные государства уже существовали к середине XIX века.
С афганским государством дела обстояли иначе. Я считаю, что афганская история формирования национального государства еще продолжается и далека от своего завершения. В общем виде эта проблема стала центральной для
Социальная структура афганских обществ словно боролась со временем и модернизацией. В чем заключаются их социальные силы? Какие процессы проходят в их рамках? К формированию какой социальной архитектуры приводят подобные фундаментальные данные? Афганское государство складывалось благодаря своим социальным константам. Дурранийская империя была создана в первую очередь благодаря воле пуштунских племен: они консолидировали социальную силу и поддержку, направили ее в сторону Ахмад-шаха. Именно племена пуштунов являются движущим фактором афганских социальных потрясений, исторических событий, революций и войн. Талибы по своей сути – организованное проявление союза пуштунских племен, подкрепленное радикальной исламистской идеологией и методологией диверсионной борьбы.
Афганские государственные образования всегда отличались слабостью централизованной власти, независимостью провинций и племенных образований. Фактически само государство, его столица и бюрократический аппарат становились врагом племен, проживающих на обширных территориях южного и восточного Афганистана. Система «патрон – клиент», отжившая свое и ушедшая в историю в ряде западных обществ, в Афганистане крепка и функциональна.
Что представляет собой социальная система племени? Социальная наука использует несколько определений, однако в самом общем смысле племя – это группа, имеющая идентичность в вопросах культуры, религии, происхождения, единый или схожий ареал обитания. Нередко имеются в виду кровные узы и единый уклад хозяйственной деятельности. Для каждого племени особенно важны его история, генеалогия, связь с великим предком прошлого. Зачастую такая история имеет свойства и черты красивой легенды или даже мифа. Племенная система придает важное значение традиционным факторам: происхождению, наследию и вкладу единицы в общее дело и благополучие племени. Внутри этой социальной структуры на первом месте целое, общее, а не персональное.
Во главе стратификационной лестницы племени стоит хан, или мелик. Его власть и авторитет непререкаемы. Он думает о благополучии племени. От него зависит престиж племени, а от этого – хозяйственная и финансовая успешность племени и, следовательно, комфорт жизни каждого члена. Вопросы наследования, институт брака, судебные, арбитражные вопросы входят в компетенции вождя племени и его ближайших соратников, отвечающих за разные направления. Нередко племенные вожди назначают авторитетных старейшин регулировать разные вопросы и спрашивают с них результат. Хан впоследствии определяет справедливость принятых старейшинами решений по настроениям внутри социальной структуры, отсутствию или наличию оппозиции.
Подобная система социального существования лишь кажется архаичной. Она является частью первобытной формации, описанной классиками марксизма. На самом деле афганские племена имеют очень прочную базу, которая
Результат каждый раз был обратным.
Единый социальный и культурный ареал формируется не только за счет национальной идентичности и даже религиозных направлений. После революционных работ уже упомянутого Бенедикта Андерсона, например, «Воображаемые сообщества» (1983), взгляд многих социальных ученых на нации и национализм претерпел изменения. Я вслед за этой школой полагаю, что нации и народности – социальный конструкт. Нации сами по себе – явление совсем молодое и неоднозначное. По мнению Эрика Хобсбаума, начало формирования подобных социальных явлений можно отнести к периоду после войн, вызванных сначала Французской революцией, а позже – политикой «корсиканского чудовища». Единый пуштунский ареал в южно-восточном Афганистане и приграничном Пакистане сформировался в первую очередь из-за социальных и хозяйственных систем, присущих этому региону. Форма экономической деятельности, скотоводческий образ ведения хозяйства, кочевой образ жизни были продиктованы особенностями географии. Земля диктовала пуштунским племенам формы выживания. Племя, его жестокий адат, кочевой тип существования и военизированная система – выбор вынужденный. Никто добровольно не станет выбирать некомфортные формы бытия. Исторические и социальные исследования показывают, что чаще всего выбор практик и методов выживания не является добровольным. Социумы стремятся облегчить жизнь: трудиться меньше, отдыхать больше, наслаждаясь жизнью и природой. Но не всегда подобное возможно. В частности, общины на Глобальном Юге существовали в не менее сложных и агрессивных условиях. Если не холод и дефицит ресурсов животного происхождения, то нестабильные природные условия, недружественный характер местности, дефицит пахотных земель и многое другое. Племя – непростой социальный институт. Его выбор сопряжен с необходимостью выжить.
Но был и другой фактор, который со временем стал одним из ключевых в социальной структуре пуштунов и других народностей афганской территории и ее окрестностей на востоке. После прихода ислама на Средний Восток и в Центральную Азию религия постепенно начала занимать привилегированное положение. Ислам практически сразу нашел свое место в афганских горах и равнинах. Словно созданный для местных традиций, законов и адатов, ислам плавно и естественно заполнил вакуум духовной составляющей локальных обществ. В результате получилось нечто уникальное. С большими условностями похожие социальные системы есть в некоторых частях воинственного Йемена, где сохраняется сильное влияние племенного адата и ислама. Инфраструктура и городская среда там также находятся в достаточно неразвитом состоянии, а урбанизация населения все еще не состоялась в полной мере. До прихода ислама жители регионов, ныне именуемых Афганистаном, исповедовали различные религиозные культы: зороастризм различных практик и индуизм. Буддизм был также распространен в горах и равнинах Гиндукуша. Афганцы тянулись к религии. Она помогала преодолевать невзгоды и сложности кочевой жизни в столь неблагоприятных горных условиях. Дух, надежда и теплота религии испокон веков были для афганцев спасением и утешением.
Ислам пришел сюда вместе с арабскими завоеваниями в VII веке. Позже афганская территория и прилегающие районы завоевывались различными империями и царствами со своими культурами и религиозными канонами. Но ислам ортодоксального, суннитского толка навсегда сохранил за собой привилегированное, монопольное положение. Со временем афганский ислам тесным образом переплелся с местными обычаями, племенными традициями и адатами. В итоге образовалась удивительно яркая смесь афганских идентичностей, которые не похожи ни на одно другое общество в мире. Суфизм – одно из направлений в исламе – также нашел свое место в Афганистане. Это мистико-аскетическое течение, одно из основных направлений классической мусульманской философии, оказалось по душе афганцам, любящим порассуждать о вечном и справедливости (точнее, ее отсутствии).
Молчаливые и задумчивые аскеты, афганские суфии порой под воздействием различных наркотических трав любили философствовать об угнетенных и угнетателях. В интервью с лидером афганского племени и высокопоставленным талибом, близким к суфиям Герата, я услышал: «Мир несправедлив. Хищные империи всегда хотели завоевать Афганистан, так как это центр мира и важная точка для всего исламского мира»[184]. Панисламские суфийские тарикаты, школы и ордена получили свое развитие в афганских социумах. Кадирия, накшбандия и чиштия по-прежнему имеют множество сторонников и последователей. По моим наблюдениям и общению с афганцами сложилось впечатление, что количество людей, которые с пиететом относятся к суфизму и тарикатам, велико. Каждый пятый афганец утверждал, что он так или иначе связан с тем или иным тарикатом (мне чаще всего попадались разговоры о кадирии). Суфизм имеет глубокую связь с ролью личности и наставничеством. Отсюда следует, что успех или неудача этого направления в исламе зависит во многом от авторитета лидеров тарикатов. В разных провинциях, селах и городах отношение к школам и орденам может отличаться. Зачастую это могут быть сиюминутные представления и мнения, связанные с авторитетом пиров, лидеров и наставников. Однако отношение к суфизму позитивное и уважительное. Даже ортодоксальные и радикальные организации, включая талибов, заявляли о своем уважительном отношении к суфизму и его лидерам. Встречались также и те, кто утверждал о своей причастности к тарикатам.
Суфии и ордена играли важную роль в истории. Историки, начиная от Эльфинстоуна, Дюпре, Вартана Григоряна, Виталия Наумкина, Роберта Круза и Барнетта Рубина, отмечали важную роль суфиев. Политические движения, революции, поддержка королей и ханов – суфийские общества принимали активное участие в различных событиях. Историки Российской империи и СССР также отмечали важную политическую роль тарикатов. Так, Виктор Коргун говорил об их роли в прокоммунистической Саурской революции в 1978 году. А путешественник, военный императорской армии Снесарев подчеркивал их вовлеченность в политическую жизнь в период «большой игры». К слову, вовлеченность дервишей в восстания и революции – одна из тем, которые интересуют социологов и историков, изучающих Восток. Многие исследователи отмечали роль орденов в Иранской революции 1979 года, в восстании против режима Асада и баассистов в Сирии.
Продолжая тему влияния суфизма на политические процессы, следует отметить, что около шестой части населения Афганистана – последователи какого-то тариката, и при этом большинство – участники тариката кадирия, который восходит к шейху Гилани. Духовные лидеры всегда играли важную политическую роль в истории не только Афганистана, но и региона в целом. Правители всегда были заинтересованы в поддержке духовных лидеров, которые играют неоценимую роль в укреплении и развитии социальных основ государства. С учетом влияния суфизма, ни одно правительство не могло достичь стабильности и устойчивости без поддержки духовных лидеров. Последний король Мохаммад Захир проводил системную кампанию по привлечению на свою сторону тарикатов, в особенности кадирии. Ему удалось добиться серьезных успехов: на протяжении всего правления суфии были опорой его власти. Взамен они получали привилегированное положение, экономические выгоды и высокий социальный статус.
Важный фактор успеха или провала эмирата – способность его лидеров найти общий язык с влиятельными тарикатами, особенно в ключевых провинциях. Суфийские общества сыграли существенную роль в торпедировании продвижения ИГ-Хорасан (запрещено в РФ) в Афганистане. Определенную роль некоторые суфии сыграли в успехах талибов. Суфийские братства, особенно кадирия и накшбандия, привыкли к привилегированному положению в обществе и вниманию со стороны властей в Кабуле. Ашраф Гани в свою очередь относился к братствам с некоторой долей недоверия и пренебрежения. В интервью с представителем тариката кадирия мне сказали: «Правители и их спонсоры в США не понимают значения нашего общества для Афганистана и делают недостаточно для развития духовных ценностей народа»[185]. Суфии уверены, что политическое, экономическое и социальное развитие страны и прекращение войны тесно связаны с духовным совершенствованием широких слоев населения. В определенной степени подобные заявления могут быть частью дискурсивной политики. В реалиях афганской политической системы негосударственные организации играют значительную роль и являются важными акторами процесса. Существует мнение, что исламские общества, различные джамааты, объединения полевых командиров и суфийские тарикаты – аналог западных классических политических партий. После свержения талибов и установления республиканского режима американские советники запустили процесс по созданию политических партий. Партии появлялись словно грибы после дождя, однако они так и не стали полноценными политическими игроками, двигателями демократизации, модернизации и представителями влиятельных социальных сил. Практически всегда политические партии создавались не по западному образцу.
Нередко в общении с молодыми афганцами, которые учились в лучших западных университетах в Кабуле или развитом Мазари-Шарифе, мне приходилось слышать резкую критику американской политики. Сильнее всего доставалось технологиям государственного строительства. Центральная мысль заключалась в том, что «все это здесь не сработает». В интервью в Кабуле афганец, 29-летний работник западного НКО, сказал: «Выборы местным жителям непонятны. Они не голосуют за партии, их социальные программы или идеологическое обоснование политического курса. Они идут за лидерами своих общин. Задача этих лидеров – мобилизовать как можно больше своих сторонников в день голосования. Такая картина была почти во всех провинциях и даже здесь, в Кабуле»[186].
Парадокс заключается в том, что эти логичные и эмпирически подтвержденные гипотезы озвучил человек, сформированный западной моделью модернизации. Внешне светский, образованный и толерантный в отношении Других, молодой афганец был воплощением того, что стремились создать американские технологи и социальная инженерия. Во время прогулок по Кабулу в 2019 году казалось, что это вполне возможно, нужно лишь время и постоянство усилий. Прогресс в развитии инфраструктуры, городской среды, институтов государственного и локального управления показывал, что у Афганистана есть шанс пройти модернизацию. Серьезные успехи наблюдались в сфере экономической и социальной инженерии. Будет неверным сказать, что в 2001–2021 годах страна не сделала резкого скачка в своем развитии по всем направлениям. Афганистан в начале XXI века и спустя 20 лет – это две разные страны. В основном разница была видна в крупных городах. Их в Афганистане немного, но существенные изменения ощущали многие.
Однако время показало, что
Так скажут многие, и они будут в чем-то правы. С другой стороны, не все так однозначно. За 20 лет выросло целое поколение афганских технократов, ученых, инженеров, журналистов и бизнесменов. Афганская диаспора в западных странах стала богаче, успешнее, образованнее. В крупных городах, в особенности Кабуле, наблюдался бум индустриального и туристического строительства.
Афганская армия и полиция строились с наибольшим энтузиазмом и рвением. Американские, британские и натовские военные инструкторы провели в афганских горах и равнинах десятки тысяч часов. Обучались рекруты, добровольцы и молодые военные, решившие связать свою судьбу с армией новой страны. Новому государству была необходима защита, а армия и полиция были на острие смертельного противостояния. За 20 лет в боях против талибов погибли несколько десятков тысяч афганских военных. В целом они делали свою работу честно: они защищали свою страну и идеалы, которым присягнули. Через армию и полицию Республики прошли сотни тысяч афганцев. Было бы нечестно говорить, что за страну, которая была потеряна в августе 2021 года, никто не сражался. Наверное, в августе уже мало кто воевал по-настоящему, но на протяжении 20 лет многие в армии делали свою работу честно и отважно. Безнадежные проблемы сломавшей хребет республики были традиционными: армия и полиция страдали от дезертирства, наличия мертвых душ, коррупции и трайбализма. Это стало традицией афганских армий. Многие воспринимали этот институт лишь с точки зрения места, где можно подзаработать. Когда необходимость в бойцах на время пропадала, они дезертировали. Когда потребность появлялась снова, они возвращались.
Когда я сказал выше, что модернизированная республика оказалась никому не нужна, я, конечно, утрировал. Это лишь гипербола, усиливающая тезис. Правильнее было бы сказать так: афганцев, разделяющих формат Республики, оказалось существенно меньше, чем тех, кто разделял традиционный и фундаменталистский взгляд на вещи. Возможно, со временем и, может быть, достаточно скоро они пожалеют об этом. Но это вопрос другого свойства. Мы не знаем, что будет, можем только догадываться. Новый продвинутый класс городской среды оказался слабее и малочисленнее провинциальных традиционалистов и религиозных фундаменталистов. Но могли бы мы знать, что выйдет в итоге? Стоило ли не начинать этот процесс в 2001 году? На этот вопрос ответить сложно. Под процессом стоит понимать государственное и национальное строительство и социальную инженерию. Пожалуй, здесь будет существенная доля моральной составляющей, и каждый будет выбирать ответ исходя из своих представлений. Наверное, социальная инженерия была ненужным, чрезмерным явлением. Сегодня в американских интеллектуальных кругах и за их пределами популярна точка зрения, что не стоило оставаться в Афганистане так долго. Иногда звучит мнение, что, наверное, стоило остановиться на военной составляющей первых месяцев и уйти вовремя. Наверное, не стоило сохранять военное присутствие на протяжении стольких лет. Но кто знает, что произошло бы, если бы всего этого не было? Вопрос философский.
Вернемся к анализу социальной структуры Афганистана. Выше я начал разбор этой системы и определил, что она победила модернизацию. Но как ей это удалось? Почему талибы оказались настойчивее и успешнее? Почему их оказалось больше? Наконец, почему республика пала и оказалась под властью сельских фундаменталистов?
Как я уже отметил, афганское государство достаточно молодое. Первое прогосударственное образование возникло здесь в 1747 году благодаря компромиссу между племенными образованиями пуштунов юга и востока. Таким образом, афганское общество теснейшим образом связано с пуштунскими племенами. На первый взгляд архаичная структура имеет возможности к регенерации и самовоспроизводству. В обществах, где относительно небольшое население и низкий уровень урбанизации, племя может проявлять свою волю и власть весьма эффективно. География в свою очередь может способствовать монополизации власти. Отдельные регионы, ареалы и анклавы могут выпасть из общей конъюнктуры и стать цитаделью племен. Горная местность, фрагментированные куски географии, не связанные широкой сетью дорог, условные границы (особенно на юге и востоке) способствуют власти племени. Историческая социология обнаруживает наиболее эффективные и долгоживущие племенные социумы именно в горных местностях. С приходом урбанизации, демографического бума, усложнения политических систем и, наконец, модернизации трайбализм окончательно исчез в ряде обществ. Сегодня лишь наименее развитые страны Глобального Юга страдают от проблем фрагментации и трайбализма. Я неслучайно назвал племя проблемой современного общества: афганская сложная и неблагоприятная география, частые военные вторжения и бесконечные войны привели к процессу, который я называю одним из главных в триумфе Талибанленда – ретрибализации.
Просоветская власть стремилась огнем и мечом построить железный бюрократический аппарат, авторитарную систему, общество социалистического типа. Социальная система, предлагаемая Советами и их ставленниками в Кабуле, была непонятна и неприемлема для племен. Исторический материализм, марксизм и ленинизм были чужды и враждебны афганской социальной культуре. Это приводило к ужесточению реакции и конфликтам. Особая враждебная реакция возникла, когда в Кабуле в 1978 году при поддержке Москвы проводилась реформа земельной собственности по образцу советской. Согласно советской идеологии, частной собственности не должно быть. Кабулом была принята директива № 8, практически аналогичная Декрету о земле, изданному в постреволюционной большевистской России в 1917 году. Была запрещена частная собственность, у богатых афганцев отнимали земли и владения. Но мелкие и средние крестьяне отказывались брать землю от государства для временных работ. В советских учебниках писали, что «декрет разрешил вопрос о земле». Но в Афганистане он разрушил тысячелетнюю систему отношения к самому важному – к земле. Природа афганской социальной системы была разрушена окончательно. Земельный вопрос был одной из ключевых причин возникновения джихада и восстания моджахедов против Советов и афганских коммунистов. Стремление просоветского режима расширить свою власть в провинциях и установить марксистское понимание частной собственности привело к ретрибализации.
Зачастую собственники были представителями высших слоев афганского общества, приближенных к королевской власти, являлись лидерами племен. Как я писал выше, при короле Захире проводилась политика наибольшего благоприятствования пуштунским племенам. Некоторые представители знати переезжали в Кабул, где получали наиболее выгодные земли и собственность. В провинциях проводилась схожая политика. Следовательно, Саурская революция и социалистические реформы были обречены на провал с самого начала. Их природа противоречила социальным силам и структуре афганского общества. Ретрибализация стала одним из столпов начала антисоветского восстания. Позже, спустя десятилетия, она же станет одним из ключевых факторов победы талибов. Тогда племена почувствовали угрозу своему привилегированному положению, потерянному после победы коммунистов. Произошло возрождение племени, и его негативная энергия и агрессия были направлены на внешнего врага и его кабульских союзников. В случае с американской войной происходили схожие процессы. Рост влияния и богатства таджиков, узбеков, хазарейцев и городских пуштунов привел к росту недовольства среди сельского пуштунского населения, представители которого чувствовали себя оскорбленными. Племенные вожди поддержали талибов. Некоторые вступили в «Талибан» на правах лидеров своих племен, а рядовые члены движения стали бойцами и рекрутами. Государство, Кабул и иностранные контингенты воспринимались в качестве непримиримых врагов. В мире племен они пришли разрушить вековую социальную систему, адат и канон предков. Все новое воспринималось как враждебное, чужое, нарушающее традиции, обряды и правила.
Племя как социальный институт представляет собой абсолютную и тоталитарную организацию. Согласно методологии теории систем Людвига фон Берталанфи, это закрытая, логичная и завершенная система. Она регулирует все аспекты общества, ее членов и клиентов. Вход в эту систему закрыт. Тоталитарные режимы также стремились к контролю всех аспектов общественной, культурной, семейной, экономической жизни. Политическая активность отсутствует совсем или является бутафорной надстройкой. Возможна ли модернизация в племенном обществе? В условиях племени подобное маловероятно, если не сказать практически невозможно.
Хозяйственная сторона жизни имеет огромное значение для афганцев и определяет глубинные мотивы многих политических процессов. Эта проблема находится в тени. Она незаметна. Однако именно она является мотиватором восстаний и революций. Исторический материализм отвечает на многие вопросы афганских социальных проблем. В основе многих процессов лежат экономические мотивы.
Горный ландшафт, в отличие от широких равнин, предполагает существование небольшого количества людей по соседству. Равнинные пуштуны, например в провинции Гильменд, периодически подвергались процессу детрибализации. В горной местности этот процесс происходил реже. Племя эффективно контролировало жизнь в горной местности, не имея никаких конкурентов. Слабая столица находится далеко, скотоводство и его примитивные инструменты консервируют племенную систему. Сюда следует добавить кочевой образ жизни многих горных пуштунов. Связано это преимущественно со скудным земледелием, засушливым климатом, недостатком пригодной для обработки земли, неплодородностью обширных территорий и провинций, горной местностью. В итоге социальная структура имела неблагоприятные для модернизации и развития исходные факторы. Фернан Бродель и географические детерминисты определяли развитие различных областей и регионов Европы по географическим реалиям. Используя схожую методологию, можно понять мотивы поведения афганских крестьян и племенных вождей. География на протяжении веков определяла быт, социальный канон и уклад афганца.
Ретрибализация происходила несистемно. По сути, она была ответом на угрозы для племени. А они, как мы уже определили, исходили с двух сторон: от центральной власти и соседнего племени. Кочевой образ жизни усиливал эти тенденции.
Социальные отношения внутри племени – особый институт, не имеющий аналогов. Каждый пуштун с рождения принадлежит к определенному сообществу, которое французский ученый Оливье Руа назвал
Кроме высокого социального статуса и вклада в выживание племени, важен и экономический статус. Хан племени обязан заботиться о членах своей общины, а это требует больших финансовых и хозяйственных затрат. Имея высокий статус, авторитетных и знатных предков, а также финансовые возможности, хан может вступать в баталии с Кабулом, защищая интересы своего племени. В противном случае он будет обузой, и ему найдут замену – причем в достаточно короткие сроки. Кто больше дает, тот больше в итоге получает. Чем больше клиентов, тем сильнее позиции хана. «Нет хана без своего дастархана», – говорят афганцы.
Как понятно из всего вышесказанного, получение власти в Афганистане – процесс сложный и долгий. Необходимо сделать себе имя, завоевать авторитет. Далее важным фактором будет процесс накопления богатств, земли и собственности. После этого начинается формирование базы клиентов и сторонников. В подобной системе социальных отношений ни политические партии, ни профессиональные объединения не имели высокого статуса и не могли серьезно влиять на процессы. Следовательно, западные политические технологии по созданию большого количества партий в Кабуле были обратной стороной классического процесса формирования второго эшелона клиентской базы для племенных вождей, лидеров джамаатов и полевых командиров.
Американские военные, дипломаты и политики с начала афганской кампании заявили о важности формирования политических партий. Афганская элита не стала сопротивляться и предпочла называть свою клиентелу политической партией. В итоге демократический процесс, который имеет свою логику и методологию, превратился в игру в бисер. Широкие слои населения не поняли логику и значение этих процессов. Демократические нововведения, включая конституцию 2004 года, каноническую систему разделения властей и либеральные законы, не прижились в афганской социальной атмосфере и законах – западная модель с сильными институтами и слабыми лидерами оказалась здесь неприменимой. «Талибан» формировал свою клиентскую базу в пуштунских районах и позже в Кабуле. Все эти элементы противоречили демократической системе. В итоге они победили модель, которую пытались построить Соединенные Штаты и их союзники в Кабуле. Племена на юге и востоке, различные джамааты и танзимы на севере и западе вполне самодостаточны. Существуют исследования и статистические данные, показывающие, что после 2001 года формирующийся государственный бюджет уступал ресурсам полевых командиров. Таким образом, исторически население тяготеет в первую очередь к племенным лидерам. Неважно, являются ли они ханами пуштунских племен юга и востока или лидерами исламских танзимов и джамаатов таджикского и узбекского севера. Лидер ближе, доступнее, понятнее, чем аморфное государство в далекой и труднодосягаемой столице.
Исторически общественный и политический климат формировался здесь в духе глубочайшей асинхронности и децентрализации. Термин «фрагментация», примененный Барнеттом Рубиным в 1990 году, можно применить в 1747-м, 1850-м, 1990-м или 2023-м. Он не будет лишен точности, отличаться будут лишь глубина и форма фрагментации. Это и есть политический и социальный климат Афганистана. Племена, общества и кланы по своей сути – институты глубоко законсервированные и замкнутые. По терминологии классиков системной теории Толкотта Парсонса и Дэвида Истона, племена – закрытые системы, «черные ящики». Происходящее внутри этих изолированных институтов – загадка для социальных ученых. Некоторые теоретики предлагают не стремиться познать процессы внутри, а ориентироваться на выходные данные. То есть понять процессы внутри племени или общества можно по внешним проявлениям объекта изучения. Мое общение с племенными лидерами высокого и среднего звена и активными членами обществ практически всегда приводило к достаточно строгому и ограниченному диалогу. Казалось, что племя или общество тщательным образом скрывает свою сущность, стремится сделать так, чтобы чужие и Другие не поняли процессов внутри. Каждый раз, когда я пытался понять отношение племен из конфедерации дуррани или гильзаев к талибам, США, Ирану, Китаю или России, я получал лишь общие ответы, которые можно было сконструировать, используя классические научные методы аналогии и дедукции. Я пришел к выводу, что анализ деятельности племен и обществ должен быть сведен к лидерам, их публичной политике и заявлениям. При этом мои дискуссии с афганцами из племен убедили меня в том, что их лояльность направлена в первую очередь на свое общество. А мое общение с молодыми афганцами-технократами, членами правительства Карзая или Гани убеждало меня, что социальная инженерия в определенной степени давала свои позитивные результаты. Лояльность этой страты общества, вне зависимости от этнической принадлежности, показывала более высокую лояльность государству. Стоит отметить, что, возможно, здесь имел влияние политический фактор. Мои собеседники были членами правительства, депутатами, заместителями министра, пресс-секретарями президентов и министров.
В период республики правительство Карзая и Гани обладало достаточно ощутимыми финансовыми ресурсами. Это был период, когда центральная власть была самой богатой за всю историю. Благодаря щедрой финансовой помощи американцев, стран НАТО, западных международных организаций, спонсоров из арабских монархий, Норвегии и Японии Кабул мог похвастаться финансовыми ресурсами. Однако ввиду коррумпированности аппарата, бюрократии и низкой эффективности расходования средств эти механизмы имели ограниченный эффект в государственном строительстве. Кабул находил своих патронов в провинциях, однако это было лишь временным и заведомо провальным патронажем. В новой политической системе лидеры общин, племен и каумов становились депутатами и приезжали в Кабул для отстаивания интересов своих клиентов. По задумке западных социальных инженеров и политтехнологов, это должно было привести к формированию хоть и формально унитарного, но по факту мягкого федеративного режима. Однако результатом было формирование фрагментированных, разделенных и конкурирующих систем. Из этого не получилось представительной демократии. На бумаге и для отчетов, может быть, и получалось, а в реальности – нет.
Власть – конструкт сугубо силовой и ресурсный. Побеждает тот, у кого больше военной мощи и ресурсов. Сохраняет власть только та группа, которая аккумулирует социальный престиж и успешно решает вызовы и проблемы клиентской базы. Распределение мощности и ресурсов в провинциях приводит к восхождению региональных лидеров, независимых от столицы. Ярким примером этого процесса стал рост популярности и влияния полевых командиров вследствие войн. Могущество лидеров боевых партий и организаций было настолько существенным, что Соединенным Штатам пришлось признать это и интегрировать их в новую политическую систему. Центральным властям в Кабуле оставалось лишь договариваться с ними. На первых этапах этот процесс проходил довольно успешно, без серьезных конфликтов. В период Ашрафа Гани проблем стало больше. Наиболее ярко это проявлялось как на севере, так и на юге. В таджикской провинции Балх лидер Атта Мохаммад Нур фактически начал невоенное восстание против Гани. Стороны обменивались оскорблениями, провинциальная власть отказывалась признавать авторитет и легитимность Кабула. Президентский дворец Арг не шел на уступки. В итоге американцам пришлось вмешаться и поддержать своего главного союзника – президента Гани. Нур был отстранен от власти и лишен существенной части механизма обогащения. Это привело его к потере ощутимой части клиентской базы, а затем и к эмиграции.
Не удавалось консолидировать общество и по религиозной линии. Соединенные Штаты приложили большие усилия в деле формирования муфтиятов в Кабуле. Однако исторически они никогда не играли существенной роли в обществе. Как уже было сказано, в провинциях племенные ханы выполняют функцию в том числе религиозных лидеров. Первые среди равных, исторически они не допускали роста влияния имамов, а зачастую сосредоточивали религиозную власть в своих руках. Кабульские лидеры не играли никакой роли и не имели авторитета. Они не знают о проблемах общины, ее традициях, лидерах, генеалогии. Они чужие, другие, не свои. Исторически в Афганистане никогда не было института организованного духовенства. Попытки создать его делались в период короля Захир-шаха, однако они приводили к конфликту между племенными лидерами и новыми институтами и скорому отмиранию последних. Муллы в провинциях и столице имеют высокий авторитет среди общества, но у них мало практической власти. Также они не в состоянии аккумулировать вокруг себя аппарат патронов ввиду ограниченности ресурсов. Племенные вожди могут делегировать часть духовной власти муллам, но в рамках существующих границ и ограничений.
Все это приводит к еще большей фрагментации общества. При такой системе становится невозможно создать единый религиозный канон. Консолидация общества через религиозных лидеров становится невозможной. Казалось, что в мусульманской стране с таким высоким уровнем религиозности существенная часть проблем может быть решена путем кооптации религиозных проповедников. Американские и британские социальные инженеры поддерживали новых молодых афганских мулл, проводились программы по их образованию в ведущих религиозных учебных заведениях. Логика подобной политики была понятна. Однако очень скоро стало ясно, что это не приводит к желаемым результатам. Исчерпывающим примером, подтверждающим эту гипотезу, является совмещение религиозной, политической и военной власти у руководства «Талибана». Именно этой организации удалось наиболее успешно выстроить бюрократический аппарат, систему децентрализованного и эффективного управления. Талибы сумели построить конструкцию разделения властей и одновременно жесткой консолидации власти в руках лидера. Провинциальная сеть управления также обладала высоким потенциалом самостоятельности и одновременно управляемости со стороны высшего руководства. В целом талибы сумели совместить все традиции из социальной истории пуштунских обществ Афганистана.
Создатель и первый лидер «Талибана» Мохаммад Омар носил титул муллы и имел базовое религиозное образование. В документах организации, в проекте конституции и Кодексе моджахедов 2006 и 2010 годов он именовался имамом и верховным лидером. Это означало совмещение религиозной и политической власти в одних руках. Двое последующих лидеров, мулла Мансур и маулави Ахундзада, также носят религиозные титулы. Данный фактор особо подчеркивал религиозный характер движения. В военном смысле происходило то же самое. Угрозы со стороны соседних племен – конкурентов за ресурсы могли быть нивелированы консолидацией военного ресурса. Роль арбитра теоретически мог играть сильный военный государственный аппарат. Однако ввиду географического фактора и отсутствия должных ресурсов этого не происходило. Племенам и обществам приходилось надеяться только на себя. Это рождало абсолютную власть на локальном уровне, замкнутость и обособленность регионов.
Исторически кочевые и даже оседлые пуштунские племена обогащались путем набегов на индийские территории, районы, населенные не пуштунами и не мусульманами. Это приводило к формированию определенных традиций и нравов. После укрепления Индии как могущественного государства подобное стало невозможно. Однако исторический фактор набегов пуштунов на ближайшие территории к востоку от современного Пакистана стал в определенной степени социальной силой. Военные аспекты регулировались и продолжают регулироваться лидерами племен. Для защиты собственности племени существует специальный институт – лашкар (ополчение). Он не носит постоянного характера, а собирается при возникновении угроз военного характера. Сегодня подобные институты охраняют, например, скот, или поля опиумного мака, или конвои, перевозящие различную продукцию, собранную или созданную крестьянами. Лашкары собирались ханами для отражения атак от конкурирующих племен. Так формировался Афганистан сотни лет назад. С годами социальные институты и силы претерпели мало изменений. Они стали преградой модернизации – и победили ее.
В разговоре со мной ветеран «Талибана» сказал: «Мы надеялись на то, что эмират станет первой ступенью на пути к всемирному халифату мусульман». На мой вопрос, о каком периоде идет речь, он ответил: «Неважно». Талибы учли уроки и сделали работу над ошибками. Сегодня организация не стремится лезть в пекло различных конфликтов и не делает громких и радикальных заявлений. Ее представители стали гораздо умнее, прагматичнее и рациональнее. Любые попытки связать их с международными террористами встречают сопротивление и опровержение со стороны пропагандистского и информационного аппарата, построенного за последние десять лет. Афганистан вступил в XXI век в состоянии полной разрухи и экономического краха. Достаточно сказать, что на протяжении нескольких лет с конца 1990-х годов страна не значилась в ежегодных статистических докладах ООН. Завербовать боевика в Афганистане в этот период можно было за дневную порцию еды[187]. Доступ для гуманитарных организаций на территорию страны был закрыт со стороны талибов. Страна находилась в крайне сложном положении. Вывод советских войск еще больше усугубил ситуацию. Началась гражданская война, активизировалось радикальное подполье. В этом положении население оказалось заложником экстремистского меньшинства, которое использовало территорию страны в своих целях.
О появлении «Талибана», методах, роли в активизации международного терроризма написано достаточно много. Не будет преувеличением сказать, что вопрос первых лет его существования социальными науками в целом изучен. Такие ученые-историки, как Барнетт Рубин, Сет Джонс, Роберт Крюз, Ахмед Рашид, Барбара Меткалф, Оливье Руа, Жиль Кепель, Вячеслав Белокреницкий, Виктор Коргун, Виталий Наумкин, оставили тысячи страниц качественной научной литературы о «Талибане 1.0». Я не буду подробно анализировать начальные годы движения. Во-первых, я не смогу сделать это на таком же уровне и уж тем более лучше, чем перечисленные ученые. Во-вторых, есть смысл поговорить о новой версии этой организации или, как я назвал новый этап, Талибанленде. Но в целях анализа нынешнего этапа нельзя не упомянуть первые годы. Это движение – продукт политических и социальных процессов афганской истории. Вкратце отметим основные моменты в генезисе и становлении, которые влияют на существующее положение вещей. Я утверждаю, что социальные силы афганских обществ, в особенности пуштунских племен, являлись удобной базой для формирования здесь колыбели исламизма. Поэтому рассмотрим первый эмират – Афганистан 1996–2001 годов и неписаный кодекс пуштунов
В истоках радикального движения можно найти много нюансов, которые могут помочь понять их современную природу. Талибы появились в октябре 1994 года в зоне пограничья Афганистана и Пакистана. Впервые вступили в бой с бойцами исламской партии Гульбеддина Хекматияра у пограничного с Пакистаном местечка Спин-Болдак. Разгромив их, талибы захватили Кандагар, откуда начали свое триумфальное шествие, преодолевая на своем пути к Кабулу сопротивление группировок моджахедов. Разгромив силы Северного альянса, талибы захватили Кабул и объявили, что отныне страна будет официально называться Исламским Эмиратом, которым будет управлять «повелитель правоверных» – мулла Омар.
Дестабилизация Афганистана началась в XX веке. «Золотое время», правление Захир-шаха, закончилось государственным переворотом Мохаммада Дауда, его двоюродного брата и влиятельного премьер-министра. Сорок лет правления короля (1933–1973) стали самым долгим периодом мира и развития. После правления первых шахов Дурранийской империи Захир-шах стал символом стабильности, мудрости и компромиссов. В этот период проводились прогрессивные реформы, развивалась система образования, инфраструктура, социальные и политические институты. Захир-шах проводил классическую политику догоняющей модернизации. Развитие некоторых афганских провинций и городов даже ставили в пример соседним государствам, а инвестиционные проекты, в первую очередь из СССР, были обыденным делом. Захир-шах был представителем одного из наиболее авторитетных и уважаемых пуштунских племен баракзаев. Этот клан подарил Афганистану многих правителей, а его высшие слои обладали внушительной собственностью и социальным статусом. Племя баракзаев является родственным с другими влиятельными племенами – попалзаев, ачакзаев и аликозаев – и входит в конфедерацию Дуррани. Высокий социальный статус, умеренные нравы, западное образование позволяли Захир-шаху вести мудрую и компромиссную политику. Он всеми силами стремился угождать потребностям пуштунских племенных элит и заигрывал с национализмом. При этом в стране существовала дискриминация национальных меньшинств, в особенности хазарейцев-шиитов. Они считались людьми второго сорта и подвергались угнетениям со стороны пуштунов. Власти не препятствовали этим процессам, наоборот – королевская власть, ища у пуштунских племен поддержки, закрывала на это глаза. Переворот Мохаммада Дауда нарушил хрупкий баланс, который поддерживался личными договоренностями. Политическая система, в которой Захир-шах играл ключевую роль, была разрушена.
В апреле 1978 года произошла Саурская революция, ставшая для Афганистана трагедией. Социалистический по своей природе, идеологически поддержанный Советами, переворот запустил процесс разрушения достижений предыдущего периода и привел в конечном счете к большой войне. Афганскими коммунистами была провозглашена Народно-Демократическая Республика. В целях сохранения просоветского режима и в ответ на многочисленные просьбы революционного руководства 25 декабря 1979 года Советский Союз ввел войска в целях сохранения дружественного прокси-режима. Началась кровавая и долгая гражданская война, в результате которой был нанесен колоссальный урон по демографии, инфраструктуре и государственности. В недрах этой чудовищной войны происходил процесс исламского возрождения. В научной литературе его еще называют «исламским ренессансом», «обновлением», «исламской революцией», «исламской реформацией», «восстановлением утраченных ценностей». Выход «Талибана» на авансцену не был случайным – он укладывается в логику этого большого процесса. Это стало ответной реакцией на смуту, поразившую общество, толчком к которой, несомненно, послужил ввод советских войск[188].
Стоить отметить, что появление ислама в Афганистане и сопредельных территориях зафиксировано на рубеже VII–VIII веков. В 652 году Абдулла бен Амир – один из арабских полководцев времен первых прославленных халифов – достиг предела региона, завоевал Хорасан и сделал своей столицей персидский Нишапур. Это небольшое по тем временам поселение находится недалеко от иранского Мешхеда. Последний, в свою очередь, является неформальной религиозной столицей шиитского мира и родиной аятоллы Хаменеи, действующего верховного лидера. О религиозной жизни в Афганистане после завоевания его арабами известно не так много. Некоторые афганские исследователи считают, что мечети, муллы появились в Афганистане с первой волной ислама. В течение веков здесь появлялись и рушились государства, менялись правители, но система религиозного образования, заложенная в Средние века, продолжала крепнуть и развиваться. Каждый из мусульманских правителей, желая прославить и увековечить свое имя, строил мечети и медресе, многие из которых становились подлинными шедеврами исламской архитектуры.
Глобальная исламизация началась в Иране в 1979 году, когда произошла единственная в мире исламская революция. Далее последовали события на Ближнем Востоке и теракты в ноябре того же года в Мекке. Широкие слои населения охотно возвращались к своим исламским корням, становились набожными и искали пути решения своих проблем в религии. Афганское население, оказавшееся в тяжелой ситуации гражданской войны, вооруженного вторжения, голода и лишений, искало утешения в исламе. Нередко эти тенденции приобретали радикальные формы. Тогда впервые появляются молодые моджахеды, борцы за веру – часть их них позже станут самостоятельной силой и назовут себя талибами.
Является ли организация преемником движения моджахедов? Это достаточно дискуссионный вопрос, нередко обсуждаемый в академической литературе и афганских исследованиях. На мой взгляд, определенная преемственность присутствует. Война 1979–1989 годов создала благоприятную почву для подъема военизированных группировок. Большинство из них формировались на основе какой-либо общности: этнической принадлежности, конфессионального канона или локальной идентификации. Иностранное военное присутствие стало поводом для роста трибализма, подъема национальной и локальной идентичности. Многие рядовые члены движения моджахедов впоследствии примкнули к талибам. Джихад против шурави (советский) по сей день является гордостью афганцев, а участники движения моджахедов – уважаемые люди среди талибов и населения. Нынешние лидеры талибов, люди достаточно пожилые, принимали активное участие в войне с советскими войсками. Тогда они примыкали к различным военизированным группировкам восточных и южных пуштунов.
«Талибан» как организация не может похвастаться участием в войне против Советов. Но организация в пропагандистских памфлетах и заявлениях ссылалась на участие своих тогда еще молодых членов в джихаде внутри организаций моджахедов. Забихулла Моджахид в разговоре со мной отмечал, что «вклад членов движения „Талибан“ в победу над шурави колоссален, и его сложно переоценить. Лидер мулла Омар и многие другие принимали участие в войне с захватчиками»[189]. Спикер Талибана не стал уточнять, в каком именно отряде моджахедов принимали участие их лидеры. В литературе существует несколько точек зрения. В целом информация о ранних годах создателя и первого лидера разнится. Некоторые пишут, что он был в отряде одного из самых влиятельных и боеспособных моджахедов Юнуса Халеса, другие – что в отряде Мохаммеда Наби-Мохаммади. В общем, практически все нынешние лидеры талибов, включая муллу Ахундзада и Барадара, принимали участие в движении моджахедов.
«Талибан» перерос любую группировку моджахедов. Его влияние на афганскую историю, на социальные и политические процессы нельзя сравнить с любой другой группой моджахедов. Ни одна крупная организация не представляла собой политическую группировку. Это был конгломерат полевых командиров, лидеров племен, танзимов, которые собирали вокруг себя сторонников, клиентов и просто обездоленных афганцев, не желающих мириться с советским присутствием. У этих организаций не было ни политических целей, ни структурированного аппарата управления, ни системы идеологического или социального канона. Различные организации моджахедов получали финансовую, военную и разведывательную помощь. В 1980 году против политики СССР в Афганистане сложилась широкая и могущественная коалиция ad hoc. Ссылка на то, что из Кабула было направлено более десяти просьб о вводе войск, не рассматривалась международным сообществом как легитимный повод. Никто не согласился с позицией Москвы. Шиитские и хазарейские группы получали поддержку со стороны постреволюционного Ирана. Имам Хомейни видел в этом хорошую возможность усилить религиозную составляющую в новой, только строящейся Исламской Республике под властью шиитских аятолл. Группы, тяготеющие к ваххабизму, имели поддержку со стороны Саудовской Аравии. В этот исторический период Эр-Рияд не стремился к модернизации и реформам, как это происходит при молодом принце Мухаммеде бен Сальмане. Поддержка ваххабитских групп была удобным инструментом распространения своего квазирелигиозного влияния. У каждой из сторон были свои любимчики. Американские и пакистанские спецслужбы и военные поддерживали большинство крупных организаций моджахедов, время от время меняя своих фаворитов.
Вывод советских войск значительно повлиял на ситуацию в Афганистане. Прокоммунистическое правительство доктора Наджибуллы просуществовало около трех лет. Удивительно, но, оставшись один на один с многочисленными группировками мотивированных моджахедов, афганские протокоммунисты смогли сдерживать натиск оппозиции. Однако трансформация внешнеполитического курса в новой России Бориса Ельцина сыграла роковую роль для афганских коммунистов и Наджибуллы. Снижение интереса к региону происходило повсеместно. Соединенные Штаты добились своей исторической цели. Советы, как писал Збигнев Бжезинский, получившие свой Вьетнам, существенно ослабевшие, ушли из региона. Другие крупные игроки также не желали играть первую скрипку в афганской политике. Однако именно появление новой России стало ключевым событием: распад Советов привел к трансформации южной Евразии. Теперь Москва не имела общих границ с Афганистаном и не сильно переживала из-за процессов, происходящих там. Русские были ограждены от афганского хаоса республиками Центральной Азии. Генерал КГБ, принимавший участие в войне в Афганистане, сказал мне: «От этой страны все устали. Руководство хотело сделать все, чтобы Афганистан стал головной болью кого угодно, но не России. У нас было много проблем, и мы хотели избежать вовлеченности в эти процессы».
Звездный час талибов настал чуть позже. В стране продолжалось кровопролитие. Законы не действовали, население страдало от произвола вооруженных группировок. Разрушенное хозяйство не восстанавливалось, люди продолжали покидать страну. Осенью 1994 года появилась новая сила, называвшая себя исламским движением «Талибан». Это существенным образом изменило динамику политических, социальных и военных событий. Важно подчеркнуть, что вывод советских войск и даже крах протокоммунистов не остановил гражданскую войну. Напротив, уровень насилия повышался. Различные партии моджахедов воевали теперь против друг друга с целью захвата власти. И среди них были будущие хозяева Талибанленда.
Первое появление талибов запомнилось надолго и обросло легендами. В результате хорошо организованного нападения в сентябре 1994 года недавно созданное движение «Талибан» взяло под свой контроль Спин-Болдак, захудалый городок, который служил пунктом пересечения границы для контрабандистов и в котором находился огромный склад оружия и боеприпасов под контролем влиятельного полевого командира Хекматияра. Потрясенный лидер моджахедов объяснил успех талибов массированной поддержкой пакистанской артиллерии[190]. В литературе эта точка зрения пустила корни. Не имея возможности ее верифицировать, сошлемся на нее как на актуальное мнение, имеющее широкое распространение в некоторых авторитетных научных кругах. Так, в коллективной монографии, опубликованной гарвардским издательством, говорится следующее: одним из главных сторонников «Талибана» был Насирулла Хан Бабар, министр внутренних дел Пакистана и советник по афганским делам. Говорят, что Бабар был главным сторонником перехода поддержки от Хекматияра к «Талибану»[191]. Большинство медресе принадлежали к разветвленным сетям, созданным и управляемым двумя пакистанскими религиозными партиями: Джамиат улема-и-Ислам во главе с Мауланой Фазал-ур-Рехманом и исламистской Джамаат-и-Ислами (Исламская партия). Таким образом, можно предположить, что тайная поддержка Пакистаном движения «Талибан» имела важное значение[192].
«Талибан» громко заявил о себе. Становилось понятно, что речь идет о могущественной военной силе. Однако даже тогда моджахеды и все наблюдавшие за гражданской войной не представляли, какого уровня угроза рождалась на их глазах. На начальном этапе, когда направление политических амбиций талибов еще не было четко обозначено, их появление в Афганистане было восторженно встречено большинством населения. Даже сам президент таджик Раббани, видимо, рассчитывавший использовать эту новую силу в борьбе со своим злейшим врагом Хекматияром, заявил, что «Талибан» – это национальное афганское движение, и даже назвал его «оплотом благодеяний». Узбекский лидер Абдул-Рашид Дустум во время поездки в Лондон в январе 1996 года сказал: «Талибы – это афганский народ и наши пуштунские братья. Мы не отделяем талибов от нашего народа, они – часть нашей нации»[193]. Тогда казалось, что появилась очередная влиятельная группировка моджахедов. Некоторые наиболее усердные сторонники талибов даже сравнивали их появление с сектой хариджитов, выступивших в VII веке, чтобы покончить с междоусобной борьбой между сторонниками Али и Муавия. Хариджиты отвергали обоих претендентов на власть и ссылались на ислам, который должен определить истинного правителя. Талибы также утверждали, что власть дарована им Аллахом[194].
После захвата ряда крупных городов (Кандагар, Газни, Герат) талибы объявили страну Афганистан Исламским Эмиратом, а своего лидера муллу Мухаммеда Омара в апреле 1996 года провозгласили «повелителем правоверных» – «амир аль-муминин». С этого момента стало ясно, что победу в гражданской войне одержало новое движение. «Талибан» показал, что он сильнее, злее, агрессивнее и мотивированнее остальных афганских групп. Так, спустя почти два с половиной века афганское государство, возникшее в 1747 году как империя Дуррани и прошедшее через стадии монархического и республиканского правления, на рубеже ХХ – ХХI веков превратилось, по существу, в военно-теократическую единицу. Поэтому неудивительно, что талибы пытались представить своего лидера муллу Мухаммеда Омара как нового муджаддида, у которого божественная миссия – спасти народ и вызволить его из «дьявольского круга несчастий», куда его загнали внутренние и внешние «безбожники». Противники талибов утверждали, что они пакистанцы. В свою очередь сторонники талибов доказывали, что все они – этнические пуштуны, волею судеб оказавшиеся в Пакистане, которые теперь, независимо от их гражданства, объединились и поднялись против тех, кто решил узурпировать вековую власть пуштунов. При этом они апеллировали к истории, и в их рассуждениях прослеживалась определенная логика. Оппозиция талибов из числа национальных меньшинств очень скоро начала понимать, какая сила зарождается на просторах афганских земель. Ахмед Рашид, автор известной книги «Талибан», утверждал, что многие талибы не знали дари – языка, на котором говорили афганские таджики, узбеки, хазарейцы и другие национальные меньшинства. Этим обстоятельством Рашид хотел подчеркнуть иностранный фактор в генезисе «Талибана». Национальный состав движения на начальном этапе сложно определить, подкрепив это письменными источниками. В интервью с автором этих строк деятель «Талибана» из числа руководящего звена заявил, что это «всегда было афганское национальное движение»[195]. Это заявление можно определить как официальное и малоинформативное.
Период 1996–2001 годов стал для Афганистана настоящим адом, отбросившим страну на несколько десятилетий назад. В мировых медиа стали часто звучать фразы о Средних веках в Афганистане. Нельзя сказать, что в предыдущие десятилетия удавалась обеспечивать стабильное развитие. Однако власть талибов стала настоящей катастрофой для экономики, социальной и культурной сферы Афганистана. Наиболее мобильные и образованные представители малочисленного среднего класса уезжали из страны. Талибы проводили репрессии за репрессиями. Под удар попадали все неугодные, национальные меньшинства, особенно хазарейцы-шииты. Талибы проводили акции по уничтожению неисламских памятников культурного наследия. Сильное негодование у международного сообщества вызвало уничтожение талибами в 2001 году двух гигантских статуй Будды (55 и 37 метров), входивших в комплекс буддийских монастырей в Бамианской долине, создание которых датируется VI веком нашей эры (по одной из версий, они появились в III веке в эпоху Кушанского царства). Один из лидеров Талибана назвал период первого эмирата «сложным периодом, который прошел не без ошибок»[196]. Однако все ошибки блекнут перед одной, которая изменила судьбу всего мира и определила мировую политику на десятилетия вперед. Разумеется, я имею в виду кооперацию талибов с Аль-Каидой[197] и бен Ладеном. Позже, уже после потери контроля над Афганистаном, некоторые лидеры талибов заявят, что решение о предоставлении укрытия для бен Ладена было ошибкой, которая стоила власти над Афганистаном. В беседе с талибами они придерживались такого же мнения. Однако разговор об Аль-Каиде[198] всегда встречал некоторое непонимание со стороны талибов. Или это часть их пропаганды, или глубокое непонимание процессов того периода. Талибы убеждены, что мировое сообщество преувеличивает роль бен Ладена и Аль-Каиды[199]. Неоднократно звучали заявления о том, что теракты 11 сентября – дело рук «мирового закулисья», «англосаксов», ЦРУ, «евреев или американцев».
Все это вызывало тревогу у международного сообщества. С 1996 года росло недоверие и негативное отношение к талибам. С высоких международных трибун произносились критические высказывания и заявления в отношении талибов. ООН и ряд акторов международной жизни, включая США и страны Европы, приняли санкции против Исламского Эмирата и некоторых лидеров талибанского движения. Однако все это не остановило процесс радикализации «Талибана» и превращение страны в тихую гавань международного терроризма.
Первая каденция эмирата и конец XX века проливают свет на многие процессы социального и политэкономического свойства. Многие аспекты и скрытые факторы действуют до сих пор, определяя судьбу многострадального афганского народа. Ключевым аспектом подъема и победы «Талибана» стала его удивительная способность мобилизовать пуштунов. После вывода советских войск, в период гражданской войны, в Афганистане существовало множество пуштунских военных организаций моджахедов. Многие из них имели солидную поддержку со стороны различных спонсоров – от Пакистана и Ирана до Саудовской Аравии. Однако именно талибам удалось вырваться вперед, привлечь внимание основных спонсоров и в конечном счете победить как пуштунских конкурентов, так и группировки таджиков и узбеков. Как же талибам удалось победить другие радикальные пуштунские джамааты? Частично я ответил на этот вопрос в других главах этой книги. Однако здесь хочу подчеркнуть одну важную вещь. Талибы как никто другой успешно использовали фактор пуштунской национальной идентичности. Они сумели найти и использовать наиболее болезненные комплексы, болевые точки, исторические мифы и надежды отважного пуштунского народа. Не менее эффективно они использовали и экономические факторы, нужды и чаяния пуштунов.
Ислам, а точнее, радикальная трактовка этой религии в его деобандийской форме, – один из столпов движения. Но существует и другой базовый элемент, который влияет на социальную структуру радикалов не меньше, а возможно, даже больше. Важной частью социальной традиции пуштунов является неписаный кодекс чести
О Пуштунвали писал в свое время Уинстон Черчилль в книге «Мои ранние годы» (глава 11, «Долина Махмунд»): «Пуштунские племена всегда ведут частную или общественную войну. Каждый мужчина – воин, политик и богослов. Каждый большой дом – настоящая феодальная крепость… Каждая семья культивирует свою вендетту, каждый клан – свою вражду… Ничто никогда не забывается, и очень немногие долги остаются неоплаченными». Но на весь мир этот свод неписаных законов стал знаменит в сентябре 2001 года, когда после чудовищных терактов 11 сентября США официально потребовали выдать бен Ладена. Отрицательный ответ руководства «Талибана» и муллы Омара был продиктован ссылкой на Пуштунвали и его принцип гостеприимства. Согласно этому принципу, пуштун обязан ценой своей жизни защищать своего гостя, несмотря ни на какие обстоятельства. Пуштун не имеет права обижать, посягать на честь или оскорблять своего гостя. Он обязан терпеть его поведение и действия до тех пор, пока тот является его гостем. Этот принцип был показан в голливудском фильме 2013 года «Уцелевший», основанном, как заявлялось продюсерами, на реальной истории из жизни американского морского пехотинца. Скрываясь от талибов, раненый морпех попал в деревню пуштунов. Хан племени принял его, оказал элементарную медицинскую помощь и накормил. На требование выдать американца лидер местной общины, находящейся в конфликте с талибами, заявил, что он его гость. Позже лидер деревни созвал военное ополчение, лашкар, и они отбивались от ночной атаки талибов.
Я перечислю некоторые основные постулаты пуштунвали.
Еще один важный принцип –
Пуштунвали по своей сути – документ социальный, стремящийся к социальному равенству и справедливости. Каждый человек по отношению к другому является равным. Эта концепция возникла в необходимости развития среди пуштунов системы джирги, когда процесс принятия решений происходит с участием всех членов общества. Это способствует рациональному подходу. Каждый человек имеет право сказать свое слово, и он будет бороться за свое право высказать это мнение. Все люди, согласно этому принципу, должны с надлежащим уважением относиться друг к другу, никто не может навязывать своей воли другому. Принцип свободы и независимости глубоко засел в социальной культуре пуштунов. Это стало самой сутью их жизни. Пуштунвали говорит, что ни один человек не имеет права диктовать свое мнение другим.
Также важным принципом является
Принцип
Принцип
И, наконец, Пуштунвали обязывает всех пуштунов следовать пуштунвали. Для того чтобы предотвратить превращение своих наследников в «непуштунов», пуштун должен поддерживать устои национальной культуры, не забывать родственников.
Этот неписаный кодекс содержит и другие термины и понятия, о которых обязан знать любой уважающий себя пуштун: например, Лашкар – войско племени. Джирга – собрание старейшин племен, созываемое по различным причинам: провозглашение войны, заключение перемирия, события внутриплеменного характера. Бадрага – эскорт для защиты, состоящий из членов племени, через чью территорию пролегает путь путешественников. Хамсая – группа людей, не относящаяся к пуштунской национальности, которая может примкнуть к пуштунскому племени в поисках защиты.
Восток по-прежнему останется в гуще мировых событий и новостей. Несмотря на уверенную попытку постепенного переноса эпицентра международной политики в Азию, восточные войны и конфликты не утихнут. Уж слишком много на кону. Слишком яростна ненависть одних к другим, слишком много конфликтов не нашли еще своего завершения. Хотя великие державы и снизили в определенной степени свой интерес к политическим и экономическим процессам в регионе, но их вовлеченность в дела Востока никуда не делась. Одним словом, высокая конфликтность Востока по-прежнему останется на повестке дня в ближайшие десятилетия. А это значит, что мы по-прежнему будем слышать о восточных войнах, политике и конфликтах. Территория, где некогда зарождались великие цивилизации начала времен, по-прежнему интересна. Восток все еще обладает ключевыми характеристиками, чтобы называться стратегически важным регионом. Нефть, газ, религиозные святыни, география, связывающая континенты и цивилизации, – все это никуда не делось. И, несмотря на возросшую роль Азии, Восток все еще актуален и важен.
Эта книгу я писал почти десять лет. Сотни книг, тысячи документов, невероятное количество статей и интервью. Десятки командировок в страны, которые описаны в этой монографии. Тщательное исследование текстовых источников, скрупулезная работа с источниками человеческими. Восток – явление в мировой истории и культуре. Его можно изучать десятилетиями и все равно ничего не понять. Восток нужно чувствовать.
Я искренне надеюсь, что этот небольшой труд будет полезным для самого широкого круга читателей. Обещаю, что он не последний.
Архив Президента России. Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС, март, 19, 1979.
Большая Советская энциклопедия, 1-е изд., XXXII (1936), Киргизская ССР, Казахская ССР, XXX (1937), 591–595.
Главное архивное управление при правительстве Республики Таджикистан (Душанбе); Архив внешней политики МИД РФ (Ранее архив внешней политики Российской империи) (Москва).
Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки: документальные свидетельства. По записям бесед Горбачева с зарубежными деятелями и другим записям. – Москва: Весь Мир, 2010.
Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года, – СПб. – 1897–1905, Архивные фонды Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 [https://arch1897.histcensus.asu.ru/].
'All Afghans' should feel safe under Taliban, says security chief [https://www.aljazeera.com/news/2021/8/22/all-afghans-should-feel-safe-under-taliban-says-security-chief].
A none-Taliban figure, Abdul Latif Nazari appointed as Deputy Minister of economy, Khaama Press, December, 2021, [https://www.khaama.com/a-none-taliban-figure-abdul-latif-nazari-appointed-as-deputy-minister-of-economy-878987/].
Afghan earthquake response exposes Taliban's inability, DW, October, 2023, [https://www.dw.com/en/afghan-earthquake-response-exposes-talibans-inability/a-67161995].
Afghanistan Opium Survey 2013. Summary Findings. United Nations Office on Drugs and Crimes. November 2013.
Afghanistan's Constitution of 2004, [https://shorturl.at/eFI15].
Amnesty International Contacts Taliban Spokesperson, Urges Release of Hostages. Amnesty International. New York. 2 August 2007[201].
Census of the British Empire. 1901. Report with Summary and Detailed Tables for the Several Colonies, &c., Area, Houses, and Population (London: Darling & Son, Ltd, 1906).
CIA Director William Burns held secret meeting in Kabul with Taliban leader Abdul Ghani Baradar, Washington Post, August, 2021. [https://www.washingtonpost.com/ national-security/burns-afghanistan-baradar-biden/2021/08/24/c96bee5c–04ba–11ec-ba15–9c4f59a60478_story.html].
Green N., Tribe, Diaspora, and Sainthood in Afghan History, The Journal of Asian Studies, 67, no. 1. 2008.
Guide to the Analysis of Insurgency. Central Intelligence Agency. Washington. P. 2; U.S. Department of Defense. Department of Defense Dictionary of Military and Associated Terms, Joint Publication 1–02. Washington. 2001.
Half Year Review of the Security Situation in Afghanistan. United Nations Report. Kabul. August 2007.
Joint U.S. Pakistan Statement for President Musharraf's Visit to New York. 10 November 2001. State Department Archive.
Law and Revolution II: The Impact of the Protestant Reformations on the Western Legal Tradition, Harvard University Press, 2006.
Main Archival Department under the Government of the Republic of Tajikistan (Dushanbe).
Ministry for the Propagation of Virtue and the Prevention of Vice, [https://mopvpe.gov.af/en/biography-ministry-leadership].
National priorities. Counter Notes and Sources. More About the Cost of War Counters. [https://www.national-priorities.org/cost-of/resources/notes-and-sources/].
National Strategy for Combating Terrorism. The White House. September 2006.
NATO and Afghanistan. ISAF. Placemats Archive. December 2007.
NATO and Afghanistan. Placemats Archive. ISAF Expansion. June 2007.
NATO and Afghanistan. Placemats Archive. ISAF Expansion. June 2008.
No Compromise in Engagement with the World: Khalid Hanafi, Tolo News, December, 2023, [https://tolonews.com/afghanistan-181240].
Ronald Reagan in the White House Oval Office in 1983. Presidential Library and Museum, Washington, DC [https://www.reaganlibrary.gov/archives/photo/c12817-02]. Accessed November, 2023.
S
Statement to the House Armed Services Committee by Secretary of Defense Robert M. Gates. December 11. 2007.
Taliban Says Responsible for Pro-Karzai Cleric's Killing.
Taliban Threatens Teachers, Students in Southern Afghan Province. Pajhwok Afghan News. 3 January 2006.
The Asiatic Roots and Rootedness of the Eurasian Project. In: David Lane, Samokhvalov V. (eds) The Eurasian Project and Europe. London: Palgrave Macmillan.
The North Atlantic Treaty (NATO) Washington D.C. 4 April 1949.
The Politics of Transition in Central Asia and the Caucasus: Enduring legacies and emerging challenges, New York, London: Routledge, 2009.
The Terrorist Threat to the U.S. Homeland. National Intelligence Council. Washington. 2007.
Tolo TV. Kabul. 29 May 2005; Pro-Karzai Cleric Killed by Bomb in Mosque in Khost Province. Pajwok Afghan News. 10 October 2005.
Transatlantic Trends: Key Findings 2007. The German Marshall Fund of the United States. 2007.
U.S Department of Defense. Department of Defense Dictionary of Military and Associated Terms, Joint Publication 1–02. Washington. 2001.
Георгий Асатрян – российский ученый-международник, к.и.н., специализирующийся на внешней политике и идеологии США и политических процессах на Среднем Востоке, особенно в Афганистане и Иране.
Автор более чем 65 научных работ, опубликованных в ведущих мировых журналах, и постоянный колумнист российских ведущих газет. Его исследования носят междисциплинарный характер и находятся на стыке социальных наук и международных отношений.
Научный сотрудник и замдиректора центра Института мировой военной экономики и стратегии НИУ ВШЭ, доцент кафедры истории и философии РЭУ им. Г. В. Плеханова.
Эксперт Российского совета по международным делам.
Автор англоязычной монографии «Талибанленд. Рай под тенью сабель в Афганистане» (Нью-Йорк, Palgrave Macmillan) и «Трампизм в Америке, или полдень консерватора» (Москва, АСТ).
Ведет свой телеграм-канал: «Политэкономика момента».
Henry Kissinger's (Maybe) Last Interview: Drop the 2–State Solution, October, 2023, Politico.
Слово «механ» переводится по-разному: нация, страна, родина, Отечество, Отчизна.
Улемы – сословие мусульманских богословов.
Хомейнизм – иранская постреволюционная идеология, основанная на догмах шиитского ислама, антиколониализма, антизападничества, антисоветизма и антисионизма. В основе этой политико-религиозной идеологии лежат труды учения Рухолы Хомейни. Ключевыми постулатами помимо вышеназванных можно считать стремление к сопротивлению, борьбу с притеснениями, мученичество и страдание.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Басидж – мобилизованные, мобилизация.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Среднее или высшее учебное заведение по подготовке мусульманских служителей культа, учителей и служащих государственного аппарата.
Более подробно см.:
В основном (фр.). –
Более подробно см.:
Термин, введенный Фернаном Броделем и французской исторической школы «Анналов». Историк делит время на три длительности: краткосрочные события (дни, месяцы), среднесрочные стечения обстоятельств (годы, десятилетия) и долгосрочные структуры (которые могут длиться столетиями, а то и тысячелетиями). Эта последняя длительность и есть longue durée.
Более подробно см.:
Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.: [кн. 1–89] / под редакцией Н. А. Тройницкого. – Санкт-Петербург: издание Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел, 1899–1905. [https://arch1897.histcensus.asu.ru/].
Census of the British Empire. 1901. Report with Summary and Detailed Tables for the Several Colonies, &c., Area, Houses, and Population (London: Darling & Son, Ltd., 1906).
Более подробно см.:
Главное архивное управление при правительстве Республики Таджикистан (Душанбе); Архив внешней политики МИД РФ (Ранее архив внешней политики Российской империи) (Москва).
Туркменистан не является объектом исследования этой книги по понятным причинам. Политику, проводимую властями этой республики, можно назвать экстремальным изоляционизмом. В страну сложно въехать, интервью с политиками, дипломатами или учеными не приветствуются. Получить научную информацию для исследования крайне трудно.
Более подробно см.: Abazov R. The Palgrave Concise Historical Atlas of Central Asia. Palgrave Macmillan, 2008.
Более подробно см.:
Более подробно см.:
Более подробно см.:
Более подробно см.:
См. Более подробно:
Более подробно см.:
Интервью № 1.
Большая советская энциклопедия, Т.32 (1936), Кыргызская ССР, Казахская ССР, Т.30 (1937), 591–595.
Теория исторического материализма и марксизма рассматривала историческое и политико-экономическое развитие мира через пять последовательных общественных формаций: доисторический период, рабовладение, феодализм, капитализм (включая империализм как высшую стадию) и коммунизм (включая социализм как первую стадию).
Архив Президента России. Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС, март, 19, 1979.
Ronald Reagan in the White House Oval Office in 1983. Presidential Library and Museum, Washington, DC [https://www.reaganlibrary.gov/archives/photo/ c12817–02]. Accessed November, 2023.
Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки: документальные свидетельства. По записям бесед Горбачева с зарубежными деятелями и другим записям. – Москва: Весь мир, 2019.
АП РФ. Ф. 3. Оп. 117. Д. 69. Л. 143; Д. 82. Л. 182–183.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Можно вспомнить хотя бы размышления Эдмунда Берка о французской революции.
Afghan earthquake response exposes Taliban's inability // DW. 2023. October. URL: https://www.dw.com/en/afghan-earthquake-response-exposes-talibans-inability/a-67161995
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Сегодняшний Х (заблокирован на территории решением Роскомнадзора от 4 марта 2022 года).
Сегодняшний Х (заблокирован на территории решением Роскомнадзора от 4 марта 2022 года).
Сегодняшний Х (заблокирован на территории решением Роскомнадзора от 4 марта 2022 года).
Сегодняшний Х (заблокирован на территории решением Роскомнадзора от 4 марта 2022 года).
Принадлежит компании Meta, решением суда признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ.
Принадлежит компании Meta, решением суда признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ.
Сегодняшний Х (заблокирован на территории решением Роскомнадзора от 4 марта 2022 года).
URL: https://www.khaama.com/a-none-taliban-figure-abdul-latif-nazari-appointed-as-deputy-minister-of-economy-878987/
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
C 2001 по примерно 2006 год талибы были в тени и не проявляли особой активности.
Afghanistan's Constitution of 2004. URL: https://shorturl.at/eFI15
Интервью № 3.
Мазхаб – школа шариатского права. –
Интервью № 2.
Интервью № 6.
Интервью № 3.
Интервью № 3.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
CIA Director William Burns held secret meeting in Kabul with Taliban leader Abdul Ghani Baradar // Washington Post. 2021. August. URL: https://www.washingtonpost.com/national-security/burns-afghanistan-baradar-biden/2021/08/24/c96bee5c-04ba-11ec-ba15-9c4f59a60478_story.html
Мое интервью с талибами, депутатом и президентом Хамидом Карзаем.
Интервью № 3.
Интервью № 7.
Интервью № 2.
Интервью № 1.
Explaining the Taliban's Ability to Mobilize the Pashtuns by Abdulkader Sinno in The Taliban and the Crisis of Afghanistan. Edited by
Ibid.. P. 64.
Интервью № 3.
Интервью № 2.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ.
Интервью № 6.
Деятельность международной неправительственной организации Amnesty International объявлена в России нежелательной.