Lynsay Sands

THE PERFECT WIFE

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения литературных агентств The Bent Agency и Andrew Nurnberg.

© Lynsay Sands, 2005

© Перевод. Е. Елистратова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

– Ах…

Этот тихий звук заставил Авелин, стоявшую на столе в парадном зале замка Стротон, обернуться. Леди Стротон, её мать и источник вздоха, замерла на ступеньках лестницы. Увлажнёнными глазами леди наблюдала, как Рунильда возится с подолом платья Авелин.

В последнее время у леди Марджери Стротон глаза частенько бывали на мокром месте – с того самого дня, как Паэн де Джервилль вернулся наконец из крестового похода и пожелал соединиться со своей наречённой. Мать Авелин принимала связанные со свадьбой события слишком близко к сердцу. А именно, она никак не могла принять тот факт, что вскоре после свадьбы дочь переедет в замок Джервилль. Авелин знала, что мать будет счастлива видеть её замужней женщиной, которая скоро подарит ей внуков. Но мысль о том, что дочь уедет, казалась леди Стротон невыносимой. Авелин с матерью были очень близки. Настолько, что в своё время юную Авелин не услали из дома, и она воспитывалась подле мамы, в любви и терпении.

– Ах! – снова вздохнула леди Марджери Стротон, пересекая просторный зал в сопровождении служанки.

Авелин обменялась улыбкой с Рунильдой, а затем, кивнув головой, с притворным отчаянием воскликнула:

– Мама, неужели ты плачешь, потому что я так отвратительно выгляжу?

– Нет! – воскликнула леди Стротон. – Дорогая, ты выглядишь прекрасно! Ты просто красавица. Голубой цвет платья подчёркивает голубизну твоих глаз. Тебе очень идёт.

– Тогда отчего у тебя такой трагический вид? – мягко спросила Авелин.

– Ах, это просто потому, что ты кажешься такой… такой взрослой. Ах, Гуннора! Моя девочка теперь взрослая дама, – плачущим голосом обратилась она к служанке.

– Да, миледи, – смиренно улыбнулась Гуннора. – Так оно и есть. Пришло время выйти замуж и покинуть родной дом, чтобы зажить своим собственным!

Этого кроткого ответа оказалось достаточно, чтобы глаза леди Стротон снова увлажнились. Слёзы тяжело набрякли под ресницами, угрожая скатиться по щекам, когда лорд Уиллем Стротон – всё это время он спокойно сидел в кресле у камина – встал, скрипнув тяжёлым кожаным одеянием и звякнув кольчугой.

– Дорогая, не нужно слёз, – с укоризной произнёс он, подходя к женщинам, стоящим возле стола. – Свадьба – это такое радостное событие. К тому же Авелин пробыла с нами дольше, чем я мог надеяться. Если бы не Ричард с его крестовым походом, мы бы, пожалуй, расстались с нашей девочкой, ещё когда ей минуло четырнадцать.

– Да. – Леди Стротон прильнула к мужу, а тот одобрительно взглянул на дочь. – И я так благодарна судьбе за то, что нам было позволено держать её при себе до самого двадцатилетия. Но все-таки я буду по ней тосковать!

– И я тоже, – мрачно согласился лорд Стротон. Обняв одной рукой жену, он повернулся к Авелин. – Дитя моё, ты выглядишь красавицей. Прямо как твоя мама в тот день, когда мы с ней поженились. Паэну необычайно повезло. Мы тобой гордимся.

На миг Авелин даже испугалась, заметив, как блестят глаза отца – не ровён час, тоже расплачется; но он откашлялся и сумел послать жене кривую улыбку. – Нам придётся как можно больше развлекаться, чтобы не думать об утрате.

– Не могу придумать ничего, что помогло бы мне забыть о том, что я потеряла дочь, – уныло воскликнула леди Стротон.

– Ничего? – Лицо Уиллема Стротона на миг приняло лукавое выражение, и Авелин с весёлым удивлением отметила, что рука отца покинула талию матери и опустилась на ягодицы, пусть и прикрытые многочисленными юбками. – А я мог бы предложить штуку-другую, – сказал он, увлекая жену прочь от стола в направлении лестницы. – Отправимся-ка в нашу спальню и обсудим мои предложения!

– О-о, – взволнованно охнула леди Стротон, пытаясь протестовать – только протест вышел слишком слабым. – Но мы с Гуннорой должны были посчитать запасы и убедиться, что…

– Этим вы можете заняться и позже. А Гуннора тем временем пусть передохнёт немного, – со значением сказал лорд Стротон.

Служанка улыбнулась и поспешила удалиться, хотя её госпожа продолжала возражать:

– Но как же Авелин? Мне бы хотелось…

– Авелин будет здесь, когда мы спустимся, – сказал он, подталкивая жену вверх по лестнице. – Она пока никуда не уезжает.

– Если вообще уедет.

Авелин вздрогнула от тихих оскорбительных слов, что раздались за её спиной. Она сумела удержать равновесие на столе, но лишь благодаря проворству служанки, которая успела схватить её за руку.

Шёпотом поблагодарив девушку, она осторожно обернулась, чтобы взглянуть в лицо говорящей.

Юнис.

Двоюродная сестра была, как всегда, в злобном расположении духа. Узкое лицо её было искажено гримасой, насмешливый взгляд придирчиво обежал Авелин с головы до пят.

– Что думаешь, Стаци?

Взгляд Авелин обратился к двум юношам, которые сопровождали вошедшую. На поросячьих лицах Хьюго и Стациуса, братьев-близнецов Юнис, играли недобрые ухмылки. Троица возникла ровно в тот момент, когда её отвлёк поспешный уход родителей.

«Замечательно», – с грустью подумала Авелин. Если ей и повезло иметь любящих отца и мать, то судьба сполна наказала её за это, наградив самыми ужасными двоюродными братьями и сестрой, которых только видывал свет. Похоже, что смысл существования этих троих состоял в том, чтобы отравлять ей жизнь. Для них не было большего счастья, чем ткнуть пальцем, указав ей на её недостатки. И так они вели себя с самого начала, когда десять лет назад появились на пороге дома Стротонов после того, как их замок был захвачен, а отец убит. Их мать, которой больше некуда было обратиться за помощью, привезла детей в Стротон, и они быстро сделались проклятием юных лет Авелин.

– Я думаю… – Стациус повёл носом-картошкой, плюхаясь на скамью и откидывая голову, чтобы охватить взглядом Авелин в её подвенечном наряде. – Как только Джервилль увидит, в какую корову превратилась его наречённая, он тут же разорвёт договор и даст стрекача так, будто за ним гонятся черти!

– Боюсь, Ави, что Стаци прав, – протянула с притворным сочувствием Юнис, глядя, как ту передёрнуло от слов двоюродного брата. – В этом платье ты точно как переросшая черничина. И заметь: я не говорю, что цвет нехорош. Потому что в красном ты бы смахивала на огромную вишню, а в коричневом – на огромный кусок…

– Полагаю, Юнис, ты выразилась достаточно ясно, – спокойно ответила Авелин, а Юнис и Хьюго тем временем уселись на скамью рядом с братом. Радостное настроение, которое грело её после похвалы родителей, вмиг угасло. Она больше не чувствовала себя хорошенькой. Теперь она казалась себе толстой и дурно одетой. Да так оно и было. Лишь на краткий миг могла она забыть сей факт, когда рядом были мать или отец с их безусловной любовью и одобрением. Но почему-то Юнис, Стациус и Хью всегда оказывались поблизости, чтобы указать ей на истинное положение дел.

– А я считаю, что черника выглядит очень красиво и сочно!

При этих словах, сказанных резким тоном, она подняла голову и обернулась. Варин, её брат, как раз притворял дверь за собой. Трудно сказать, давно ли он вошёл, однако взгляд, который брат бросил на зловредную троицу, подсказал ей, что он услышал достаточно. Авелин обрадовалась, когда кузены и кузина поспешно вскочили и бросились прямиком в сторону кухни.

Варин смотрел им вслед. Дождавшись, пока они с сестрой останутся одни, он снова обратился взглядом к огорчённой Авелин.

– Не слушай их оскорбления, Ави! Ты совсем не похожа на черничину. Ты красавица. Просто принцесса.

Авелин заставила себя улыбнуться, а он потянулся к сестре и ободряюще сжал её ладонь.

– Спасибо, Варин!

Но лицо у него было встревоженное, и Авелин поняла: брат не верит, что сумел её убедить. Она было подумала, что он, как и полагалось хорошему брату, снова примется настаивать, будто она красива, но Варин лишь вздохнул, очевидно смирившись с положением дел.

– Ты не знаешь, где сейчас отец?

– Ушёл с матушкой наверх, – ответила Авелин. Её глаза снова лукаво блеснули. – Чтобы обсудить, чем лучше всего утешиться. А то ведь эти рыдания из-за моего отъезда!

Варин приподнял бровь, а потом ухмыльнулся и направился к двери.

– Что ж, если они в ближайшее время спустятся, пожалуйста, передай отцу, что мне нужно с ним поговорить. Я буду внизу, на тренировочном поле.

– Ладно. – Авелин проводила его взглядом, затем посмотрела на служанку, которая прилаживала материю её платья. – Что думаешь, Рунильда?

– Думаю, мы могли бы забрать ещё немного в плечах, миледи. Что-то здесь широковато.

Повернув голову, Авелин попыталась обозреть собственное плечо. Но складка была прямо под носом, и видно было плохо, поэтому она ничего не поняла. Зато ей открывался отличный обзор собственной роскошной груди, плавной округлости живота и бёдер, которые она полагала слишком широкими под складками голубого платья. Черничина, сказала Юнис, и вдруг материя, которую Авелин так тщательно выбирала, потеряла в её глазах всякое очарование. Она представила себя в виде огромной круглой ягоды, из которой тонким стебельком торчит голова.

Авелин грустно перебирала в пальцах голубую ткань. Это была прекрасная материя. Но даже самый красивый материал не может превратить старую глупую курицу в лебедя.

– Миледи? Так мне ушить в плечах? – спросила Рунильда.

– Да. – Авелин разжала пальцы, выпуская складку, и решительно расправила плечи. – И в талии тоже. Лишнее обрежь.

Горничная сделала большие глаза:

– В талии? Но в талии сидит превосходно!

– Это сейчас, – согласилась Авелин. – Но на свадьбе не будет, потому что я клянусь – здесь и сейчас, – что к свадьбе я похудею хотя бы на стоун[1], а лучше на два.

– Ох, миледи, – озабоченно закудахтала Рунильда, – мне кажется, ничего хорошего…

– Это то, что мне нужно, – твёрдо сказала Авелин. Улыбнувшись собственной решительности, она соскочила со стола на скамью, затем на пол. – Я сброшу два стоуна к свадьбе, и это дело решённое. Хотя бы раз в жизни я буду красивой, стройной и… грациозной. Паэн де Джервилль будет гордиться, что берёт меня в жёны.

– Чертовски странно!

– Что? – Услышав это восклицание, леди Кристина Джервилль подняла голову от трапезы. Её удивленный взгляд тут же смягчился, когда она взглянула на мужчину, который сидел за столом между нею и её мужем. Паэн Джервилль, сын! Его тёмные волосы были собраны в низкий хвост на затылке, лицо тщательно выбрито, на плечах сидела туника цвета лесной листвы, которую она сшила специально для этого торжественного случая. Сын выглядел в точности как его отец в день их свадьбы: сильный, красивый – и такой же ворчливый, с улыбкой отметила она. Затем леди вспомнила, что ворчит он, чтобы привлечь её внимание, и поинтересовалась: – Что странного, сынок?

– Это. – Паэн обвёл рукой столы, за которыми сидело множество народу. Они были в окружении лорда и леди Стротон и всей их родни – всей, за исключением одной персоны. По его мнению, самой важной. – Где моя невеста? Чертовски странно, что её здесь нет. И вчера вечером, когда мы прибыли, я её тоже не видел. Что-то тут неладно.

Леди Джервилль обменялась весёлым взглядом с Уимарком, своим супругом, который как раз отвлёкся от беседы с лордом Стротоном и успел услышать последние слова Паэна.

– Всё в порядке, мальчик, – заверил сына лорд Уимарк. – Несомненно, девушка задерживается, потому что… гм, прихорашивается и всё такое. Обычные женские штучки. Женщины всегда приходят последними, – продолжал уверять он. Потом, заметив, как супруга с неудовольствием щурит глаза, он кашлянул и послал сконфуженный взгляд в её сторону, извиняясь за клевету в адрес всего женского пола. – Во всяком случае, не стоит поднимать шум. Это всё предсвадебное волнение, о котором я тебя предупреждал. Оно играет с тобой злую шутку, только и всего.

Свои слова он подкрепил, по его разумению, дружеским, ободряющим тычком. Вот только от этого тычка его верзила-сын едва не свалился кубарем со скамьи. Впрочем, Паэн, привычный к ласковым тумакам любящего отца, успел схватиться за край стола; не то опозорился бы перед будущей родней, повалившись на устланный тростником пол.

С ворчанием усевшись на место, Паэн подцепил кусок сыру и стал жевать, но мысли его были далеко. Он не сводил взгляда со ступеней лестницы, ожидая, что невеста вот-вот спустится к ним. Паэн знал, что отец прав и что он просто нервничает, да только не понимал почему. Им вдруг овладело беспокойство, хотя по дороге сюда он был уверен в себе, как всегда. Да было бы из-за чего волноваться! Он просто хотел забрать свою невесту и сделать её своей женой.

Разумеется, опыт был для него нов, но ведь это почти то же самое, что нанять нового пажа – кстати, ещё и это предстояло ему сделать на обратном пути домой. Паэн собирался жениться, потом провести несколько дней в Стротоне, а затем выехать назад в Джервилль, по пути сделав остановку, чтобы забрать нового пажа. Проще простого. Не из-за чего дёргаться.

По крайней мере, так он думал вчера, по пути сюда. Но уже сегодняшним утром Паэн переменил своё мнение. Его вдруг осенило, что жена и паж – это немножко разное. В конце концов, с пажом не нужно ложиться в одну постель. Не придётся и делить с пажом всю свою жизнь, какой бы долгой и счастливой – или несчастливой, это уж как повезёт – она ни оказалась. А ещё он всегда может отослать пажа восвояси, ежели тот вызовет его неудовольствие. К несчастью, от жены так просто не избавишься, даже если она обернется мегерой.

И самое главное, он даже не видел ещё своей невесты. Похоже, она решила его избегать. Паэн не мог отогнать мысли о том, что это недобрый знак.

– Выдохните ещё немного, миледи.

– Рунильда, я не могу. Больше не получается. – Авелин выдавила эти слова с последним воздухом из лёгких, а потом вынуждена была перевести дух, чтобы спросить: – Дело-то движется?

Служанка замялась, и это говорило яснее всяких слов. Авелин тяжело вздохнула, признавая поражение.

– Бесполезно, Рунильда. Я не смогу натянуть это платье, и мы обе это знаем. Кроме того, даже если я его всё-таки напялю, швы наверняка треснут, едва ты закончишь застёгивать крючки.

– Это я виновата, миледи. Не следовало ушивать его так сильно. – Рунильда обошла Авелин и с горестным видом встала перед нею.

– Это не твоя вина, я сама тебе приказала. – Авелин уныло опустилась на краешек кровати, прикидывая возможности. А таковых было немного. Она не сбросила два стоуна за эти две недели. На самом деле, вопреки твёрдому решению и отчаянным стараниям, Авелин, кажется, даже набрала фунт или два. Чудесное голубое платье, над которым они с Рунильдой трудились не покладая рук, теперь было ей мало.

Оставалось радоваться, что ей больше не нужно изображать черничину-переростка в день собственной свадьбы. К несчастью, теперь придется выбирать между огромной вишней или кучей…

– Может быть, мы сможем выпустить швы, – неуверенно предложила Рунильда, но Авелин понимала, что это невозможно. Она же сама настояла, чтобы ткань обрезали, надеясь, что это укрепит её в стремлении похудеть. Вот дура.

Почему она не догадалась примерить платье раньше! Тогда можно было бы что-то предпринять. Но она его не примерила. С подготовкой к свадьбе и приёму гостей оказалось столько хлопот, что она не вспомнила ни о платье, ни о том, что просила Рунильду его ушить. Идиотка.

Однако хватит предаваться унынию и жалеть себя! Авелин встала и начала выпутываться из платья.

– Значит, всё-таки придётся надевать красное. То, которое я почти не носила.

О том, почему она его старалась не надевать, Авелин не хотелось и думать. Не хватало ещё злиться из-за этого злосчастного красного, от которого её лицо казалось лихорадочно-румяным. К счастью, Рунильде достало такта не упоминать сей факт, и она просто пробормотала с убитым видом:

– Ох, миледи…

Уловив дрожащую нотку в голосе юной служанки, Авелин расправила плечи.

– Слушай, Рунильда. Никаких слёз, не то я сама расплачусь.

Авелин отвернулась, чтобы не видеть трагическую мину на лице служанки. Она преисполнилась решимости вытерпеть несчастье с достоинством и уверенностью в себе. Она не станет плакать. Даже если лорд Джервилль отвергнет её с первого взгляда, она будет держать голову высоко, с невозмутимым видом и полным спокойствием.

Авелин подошла к сундуку и стала перебирать его содержимое, пока не обнаружила искомое красное платье. Коснулась мягкой ткани и скривила губы. Когда бродячий торговец извлёк ткань из своего фургона, ей показалось, что она никогда не видела ничего красивее. Авелин представила, как прохладная ткань, скроенная очень просто, станет обтекать её тело ласкающими волнами. Разумеется, она представляла себя стройной и хорошенькой в этом платье – образ, который не покидал её головы даже тогда, когда платье было готово. Примерив его, Авелин казалась себе настоящей красавицей… пока не спустилась вниз к ужину.

Хьюго, Стациус и Юнис быстро открыли ей глаза. Их едкие замечания и жестокие слова на кусочки покромсали и её гордость, и радость от обновки, заставив почувствовать себя толстой и неуклюжей. Именно Юнис заметила, что цвет платья нелестно сказывается на цвете её лица. Хьюго рассмеялся и заявил, что лично он этого не заметил, потому что в этом платье она уж очень смахивала на огромную вишню.

Авелин больше не надевала его ни разу. Вот почему платье было как новенькое.

Остаётся лишь надеяться, что Паэн Джервилль имеет слабость к вишням, подумала она с некоторой самоиронией, вынимая платье из сундука и резко встряхивая его.

Почти все её платья – в том числе и это – уже были сложены, чтобы ехать в Джервилль. Авелин кисло поморщилась, разглядывая смятую ткань, затем мысленно пожала плечами. Не всё ли равно: никто не заметит этих складок на её необъятной талии.

Она пыталась не думать о том, какое отвращение ей внушало это одеяние. Рунильда едва успела застегнуть на ней платье, как дверь спальни отворилась.

– Авелин! – воскликнула мать. – Чем ты занимаешься? Ты до сих пор даже не оделась! Паэну не терпится увидеться с тобой до свадьбы.

– А какой он? – спросила Авелин, когда мать поспешила к ней. Джервилли должны были приехать в Стротон ещё накануне, с утра пораньше, чтобы Паэн и Авелин успели хотя бы познакомиться. Однако день прошёл, а наречённый и его свита так и не появились. Почти все гости успели прибыть и разместиться в замке, прежде чем явился гонец и сообщил, что с одним из фургонов Джервиллей случилась неприятность, что привело к задержке. Когда они наконец прибыли в Стротон, Авелин уже легла спать.

Если начистоту, Авелин была даже рада, что новые родственники припозднились и ей не пришлось предстать перед женихом. Последние две недели Авелин только и делала, что переживала из-за ядовитых слов кузенов, будто Паэн отвергнет её, как только увидит. И каждый раз внутренне содрогалась, представляя себе эту сцену.

– Он очень мил, – заверила её мать. – Он даже напоминает мне твоего отца, когда тот был моложе. Ну, полно. Мы должны надеть на тебя голубое платье.

Авелин заставила себя улыбнуться.

– Я решила надеть красное.

– Что? – Леди Стротон застыла, с потрясённым видом разглядывая дочь. – Нет! Но почему? Тебе так идёт голубое, а это платье все помялось! – Она сжала губы и покачала головой. – Нет. Ты должна надеть голубое.

– Оно мне мало, – призналась Авелин, когда мать, подняв платье, шагнула к ней.

– Ничего подобного. Всего две недели назад я видела тебя в нём. Оно прекрасно сидело. Ты была в нём такой хорошенькой.

При этом замечании лицо Авелин невольно выразило сомнение, однако она просто призналась с грустным видом:

– Я велела Рунильде его ушить и обрезать излишки ткани. Я надеялась, что к свадьбе похудею, но…

– Ох, Авелин! – Леди Стротон огорчённо опустила руки, и чудесное платье в её руках теперь подметало пол, крытый тростниковой соломой.

Сгорая от стыда, Авелин хотела было отвернуться, но мать поймала её за руку и заключила в объятия.

– Ох, Авелин, как бы я хотела, чтобы ты перестала переживать из-за фигуры. Ты красива такой, какая есть. Зачем так страдать?

– Потому что я жирная корова, мама, и мне это не нравится!

К её изумлению, матушка сквозь зубы выругалась. Когда она отстранилась, её глаза горели от злости, а губы были неодобрительно поджаты.

– Мне следует отослать подальше эту Юнис с Хьюго и Стациусом. Право же! Я знаю, что это их проделки. Эта троица… – Она вдруг замолчала, на её лице было написано смятение. Но потом она успокоилась и покачала головой. – Выбрось из головы, Авелин. Никакая ты не корова. У тебя приятно округлые формы. Мужчинам такие и нравятся.

Авелин фыркнула, но мать не обратила на это никакого внимания.

– Красное надевать нельзя. Оно слишком мятое. – Леди Стротон осмотрела платье, которое сжимала в руках. – Я кое-что придумала. Только нам нужно действовать быстро. Все готовы идти в церковь, ждут только тебя. Снимай красное, – приказала она и повернулась к Рунильде. – Иди и приведи Гуннору. Скажи ей, пусть разыщет тот белый лён, который мы купили у бродячего торговца, и скорее идёт сюда.

– Матушка, что ты задумала? – взволнованно спросила Авелин, освобождаясь от красного платья.

– Сейчас мы тебя перетянем, – решительно возвестила мать.

Авелин сделала большие глаза.

– Перетянем? – спросила она с недоверием.

– Именно. Если нельзя переделать платье, чтобы оно было по фигуре, мы переделаем фигуру, чтобы она влезла в платье!

– О боже, – выдохнула Авелин. Затея внушала ей опасения.

Через несколько минут она поняла, что опасения были не напрасны. Пришлось что было сил цепляться за Рунильду, чтобы устоять на ногах, пока за её спиной мать с Гуннорой деловито трудились, затягивая, дёргая и стискивая.

– Сколько еще, матушка? И так ужасно туго! – прохрипела Авелин, впиваясь пальцами в плечи Рунильды. Служанка улыбнулась ей – встревоженно и вместе с тем ободряюще, а потом попыталась заглянуть за спину хозяйки, чтобы увидеть, как справляются леди Стротон с Гуннорой. Авелин и смотреть не надо было. Она всё чувствовала. Ей обмотали талию льняной тканью, затягивая всё туже с каждым оборотом… туже… ещё туже.

– Я знаю, что тебе неудобно, но потерпеть-то надо чуть-чуть, – увещевала мать, одновременно приказывая служанке. – Туже, Гуннора! Мы уже почти у цели!

Когда талию сжало до невозможности, Авелин застонала. Она могла поклясться, что обматывающая её ткань буквально вытолкнула все внутренности вверх, к самому горлу. К несчастью, это место вверху уже было занято лёгкими. Стало ужасно трудно дышать. Авелин едва не лишилась чувств от радости, когда услышала, как мать возвестила:

– Вот так! Готово! Теперь только завязать.

– Миледи, как же мы это завяжем? Будет торчать узел.

– Ах да, разумеется. Тогда, полагаю, придётся сшивать. – Она вздохнула. – Послушай. Я буду держать, а ты зашивай. Только побыстрее, Гуннора, ради всего святого. Мои руки сейчас занемеют. Боюсь, долго мне не удержать.

– Да, миледи.

Их разговор доносился до Авелин издалека, словно сквозь сгущающийся туман. Честно, она только и могла, что хватать ртом хоть немного воздуху. Голова начинала кружиться, и она со стоном склонила лицо на плечо Рунильды, пытаясь сохранить тонкую нить рассудка.

– Готово! – возвестила Гуннора, вырывая Авелин из состояния полубеспамятства.

– Слава богу! Ох, мои руки! – сетовала леди Стротон. – А теперь давайте наденем платье. Идеально.

Авелин предположила, что материнское «идеально» означало, что им удалось застегнуть все крючки. Но она не была в том уверена, пока не почувствовала, как её поворачивают. Подняв голову, она попыталась улыбнуться, когда оказалась лицом к лицу с матерью и Гуннорой.

Леди Стротон ахнула.

– Да, – согласилась Гуннора. Обе женщины обменялись торжествующими взглядами.

– Дорогая, ты выглядишь прекрасно! Просто красавица. – Леди Стротон взяла дочь за руку и потянула к двери. – А теперь спустимся-ка вниз, пока они не явились наверх, чтобы нас отыскать.

Авелин сумела преодолеть половину комнаты, прежде чем пришлось остановиться и отдышаться. Каждый шаг давался ей с трудом, а каждый последующий – ещё труднее.

– В чём дело, милая? – спросила леди Стротон.

– Я… ничего. Просто… мне нужно… подышать. – Она даже сумела улыбнуться, пытаясь втянуть воздух в сжатые до невозможности лёгкие. – Только дайте мне… минутку.

Обменявшись с горничной встревоженным взглядом, леди Стротон проворковала:

– Ладно. Отдохни минутку. А потом мы спустимся и представим тебя жениху прежде, чем все пойдут в церковь.

Малая толика воздуха, которую Авелин сумела втянуть в себя, со свистом вылетела обратно при одной мысли о том, что придётся идти – не только из комнаты и вниз по лестнице, но и всю дорогу до часовни. Прежде ей не казалось, что церковь так уж далеко, но сейчас она словно отодвинулась на многие мили. У неё дышать-то не получалось, не то что ходить. Авелин шатало от слабости, хотя она едва вышла из собственной спальни; ей ни за что не одолеть дорогу до церкви!

– Кажется, я не дойду, – призналась она. Ей было стыдно: она всех подвела!

– Боже! – Леди Стротон подхватила Авелин, потому что та едва не повалилась на неё. – Дорогая, ты то краснеешь, то бледнеешь. Может, нам следует немного ослабить перевязь?

– Не выйдет, – сказала Гуннора. – Мы ведь её зашили, чтобы держалась на месте!

При этом напоминании у леди Стротон сделался такой несчастный вид, что Авелин усилием воли выпрямилась и предложила:

– Может быть, если мы пойдём медленнее…

– Конечно! – радостно согласилась мать. – В любом случае, девице и приличествует шествовать не спеша. Идём, попробуем ещё раз, только помедленнее.

Авелин с трудом сделала один шаг, затем второй. Она чувствовала, что от напряжения к лицу приливает кровь, а затем отливает, отчего щёки сделались бледными и ледяными. Вдруг комната поплыла перед её глазами.

– Боже! Ничего не выходит, – огорчённо воскликнула леди Стротон, и Авелин остановилась. Мать на минуту задумалась, очевидно колеблясь, затем решительно повернулась к горничной. – Приведи сюда Варина и моего супруга. Быстро, Гуннора!

– Да, миледи.

Горничная выбежала из комнаты, а Марджерия Стротон вновь занялась дочерью. Заметив, что та шатается, будто вот-вот рухнет наземь, она нахмурилась и слегка подтолкнула её, заставив сделать несколько шагов в сторону стены, пока Авелин не оказалась перед сундуком.

– Вот так, дорогая; сядь здесь!

– Я не могу, – выдохнула Авелин, пытаясь устоять на ногах вопреки материнскому понуканию. – Я не могу сесть! Будет только хуже. Пожалуйста! Мне нужен воздух! Мне нужно…

Леди Стротон в ужасе вытаращила глаза.

– Ты посинела! Рунильда! Окно, быстро! – закричала она и, закинув руку Авелин себе на плечо, в панике потащила её через всю комнату, а горничная тем временем бросилась к окну и распахнула ставни.

День выдался ветреным. Ветер ворвался в комнату, вздыбив занавеси кровати. Авелин навалилась на карниз. Она чувствовала, как ветер вцепился в её волосы, выхватывая несколько прядей из плотного пучка, который соорудила Рунильда. Но ей было уже всё равно. Единственное, что её сейчас волновало, так это живительное дуновение прохлады, которое било ей прямо в лицо. Авелин открыла рот и сделала вдох, пытаясь втянуть воздух в лёгкие, в которых хватало места лишь на малую его толику.

– Что здесь, чёрт возьми, происходит? – послышался зычный голос, и все три женщины оцепенели. Дверь распахнулась. Авелин оглянулась через плечо. В комнату ввалился её отец и за ним встревоженный Варин.

– Марджерия? Что за задержка? Сначала Авелин не явилась, потом исчезла ты, а потом Гуннора… – Он вдруг осекся, глядя на мертвенно-бледное лицо дочери. Злость в его лице сменилась тревогой. Он бросился вперёд. – Авелин? Боже правый, ты бледна как смерть. Что случилось?

– Всё хорошо, это… – начала леди Стротон, но осеклась, когда увидела, как пальцы Авелин судорожно впиваются в её руку.

– Это просто нервы, папа, – хрипло закончила за неё Авелин и тут же замолчала, чтобы глотнуть воздуху. На глазах девушки немедленно выступили слёзы, и не только из-за пытки, которую претерпевали её лёгкие, но и из-за окончания фразы. – Я выхожу замуж и покидаю родной дом. Я буду скучать по вам, и я…

Её слова перешли в сдавленный стон, когда Уиллем Стротон от души сжал дочь в объятиях.

– Мы тоже будем по тебе скучать! Дитя моё, ты озаряешь светом нашу жизнь. Но мы будем часто приезжать в гости и… Ты никак исхудала, девочка? Тебя как будто меньше стало, даже обнимать непривычно.

Авелин ответила булькающим вдохом. Хватаясь за рубаху отца, она изо всех сил пыталась отвернуть лицо от его плеча, чтобы глотнуть воздуха, которого ей так не хватало. Нос и рот ей освободить не удалось, но она смогла взглянуть поверх его плеча на мать. Глаза у неё были огромные и полные ужаса.

– Отпусти её, Уиллем! – вскричала леди Стротон. – Ты её задушишь.

Авелин тотчас же оказалась на свободе и отвернулась, чтобы упасть на подоконник, тяжело дыша свежим ветром, который бил ей в лицо.

– Вы уверены, что это всего лишь нервы? – спросил Варин. – У неё совершенно больной вид!

– Конечно, нервы, – настаивала леди Стротон. Затем Авелин отчётливо услышала, как мать решительно набирает воздуха в грудь. Прекрасный, глубокий, обнадёживающий вдох, и Авелин застонала, представив себе, как она сама могла бы дышать полной грудью. Потом до неё донеслись слова матери. – Как бы то ни было, в этом состоянии идти в церковь пешком станет для неё слишком серьёзным испытанием. Варин, ты отвезёшь Авелин верхом на своём коне.

– В церковь на коне? – воскликнули оба мужчины.

– Но мне дольше идти до конюшни и обратно, чем дойти до часовни, – возмутился Варин.

– Да, – согласился лорд Стротон. – Джервилли подумают, будто она нездорова или…

– Нет, если ты объяснишь, что при дворе считается романтичным, когда невесту везут верхом, – терпеливо втолковывала леди Стротон. – Это очень модно, и все благородные невесты делают именно так.

Уиллем только хлопал глазами.

– Правда?

– Откуда мне знать? – огорчённо воскликнула леди Стротон. – Ты же ненавидишь двор и никогда меня туда не возишь.

– Ага. – Уиллем кивнул; до него наконец дошло. – Значит, ты хочешь, чтобы я солгал.

– Да.

– Очень хорошо. – Усмехнувшись, лорд Стротон вышел.

– Он ещё мне это припомнит, – вполголоса сказала мать.

Впрочем, леди Стротон не казалась слишком огорчённой. Напротив, Авелин была уверена, что мать вздрогнула от приятного предвкушения, глядя, как супруг решительно затворяет за собой дверь.

Леди Марджерия обратилась к сыну:

– Иди и приведи лошадь. Мы встретим тебя у порога. – Как только Варин кивнул, готовясь бежать на конюшню, мать немедленно обернулась к Авелин. – А сейчас… О, да тебе как будто уже лучше! – удивлённо воскликнула она.

Авелин сумела улыбнуться.

– Кажется, я привыкаю. Наверное, всё будет хорошо, если не волноваться и не ходить слишком много. – Она сделала осторожный шаг прочь от окна, затем второй.

– Думаю, что тебе лучше отдохнуть, пока Варин не приведёт коня. – Мать предостерегающе протянула руку, будто на тот случай, если дочь вдруг свалится без чувств и её придётся ловить.

– Хочу удостовериться, что не упаду в обморок, если придётся пройти несколько шагов, когда я спешусь и пойду к мужу, – возразила Авелин, делая очередной шаг. Мать и Гуннора с Рунильдой следовали сзади, вытянув руки, чтобы уберечь её от падения. Но она успела пройти всего несколько шагов прежде, чем комната снова поплыла перед глазами. Наверное, зря она разговаривала и тратила на слова то немногое количество воздуха, что ещё оставалось в лёгких, решила Авелин. Поэтому и слабость наступила так быстро. Похоже, ей придётся выбирать между речью и ходьбой. В данный момент важнее было шагать, поэтому она просто остановилась на миг, чтобы прошло головокружение, и двинулась дальше. Дойдя до двери, девушка облегчённо вздохнула – и не только она.

Авелин задержалась, прислонившись к дверному косяку, потом, сумев улыбнуться взволнованным женщинам, распахнула дверь. Теперь перед нею был коридор. Она остановилась.

Оставалось всего-навсего пересечь длинный, очень длинный коридор и преодолеть спуск вниз. Сжав губы, чтобы не хныкать при мысли о ступеньках лестницы, она расправила плечи и пошла вперёд. К огромной радости Авелин, мать взяла её под одну руку, а Гуннора – под вторую. Рунильда шмыгнула ей за спину, чтобы подталкивать сзади. Три женщины почти несли её на руках, и всё-таки Авелин приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться, дожидаясь, когда прояснится в голове.

Она остановилась снова, жадно втягивая воздух, когда на лестничной площадке возник Варин.

– Почему вы так долго? Я уже жду… – Брат встал перед ними, и в его глазах зажглась тревога. – Это не просто нервы! Бог мой, Ави сейчас свалится в обморок! – Он переводил взгляд с одной женщины на другую, требуя ответа, который Авелин предпочла бы не давать всю оставшуюся жизнь.

Решив, что будет лучше всего признаться самой, она быстро приступила к унизительному объяснению, стараясь говорить как можно проще, не стыдясь, не краснея и не запинаясь. Потом ждала, что он ответит. К её огромному облегчению, Варин просто фыркнул, а затем сказал:

– Ясно, придется отнести тебя к лошади, иначе мы никогда не доберёмся до церкви.

Он шагнул вперёд и попытался подхватить сестру на руки. Попробовал, да ничего не вышло. Тугая повязка от бёдер и выше сделала её негнущейся, точно палка. Авелин просто не могла наклониться – ни туда, ни сюда. Как взять её на руки? Она с ужасом подумала, что придётся всё-таки спускаться по лестнице самостоятельно; но тут брат присел перед ней почти что на корточки, обхватил её ноги повыше колен и с кряхтением выпрямился.

Авелин издала вопль, который скорее смахивал на писк, и вцепилась ему в голову и плечи.

– Что…

– Не дёргайся, Авелин, – проворчал Варин. – Мне и без того нелегко.

Авелин замерла. Она бы даже задержала дыхание, если бы так отчаянно не нуждалась в воздухе. Всю дорогу вниз по лестнице она молилась и чуть не расплакалась от счастья, когда они добрались до нижнего большого зала. Варин вынес Авелин из замка, мать и обе горничные следовали за ними по пятам. Да только как посадить её на коня? По-прежнему держа сестру на руках, он поворачивался так и этак, а потом спросил:

– И как я должен сажать её в седло? Чтобы сидеть на коне, нужно согнуться.

Последовала минута изумлённого молчания. Затем леди Стротон выступила вперёд.

– Варин, поставь её на ноги и дай мне свой нож. А потом тебе придётся на минутку отвернуться.

– Что? – взволнованно охнула Авелин, когда брат опустил её на землю.

– Повернись, дорогая, – приказала мать, принимаясь за шнуровку платья на её спине. – Сейчас мы сделаем в низу перевязи небольшой надрез, такой, чтобы ты смогла сесть на коня.

– Но… – Протест смолк в горле Авелин, когда она почувствовала, что ткань немного ослабла. Надрез был маленький и в той части повязки, которая обхватывала её бёдра, так что облегчения несчастным лёгким это не принесло, и всё-таки, видит бог, ощущение было восхитительное. И какое будет счастье, когда повязку наконец снимут совсем, мечтательно подумала она.

Господи, повязка рвётся!

Авелин осознала это не сразу. Когда они были на полпути к часовне, она заметила, что ей стало намного удобнее. К этому времени они бы давно доехали до церкви и проделали церемонию наполовину, да только матери пришла в голову блестящая идея: вместе с Гуннорой и Рунильдой шествовать впереди процессии, держа в руках по корзинке с цветами, чтобы бросать их на дорогу перед скакуном Варина. Мать решила, что это очень романтично, и потратила несколько драгоценных минут на то, чтобы обшарить сад в поисках самых роскошных бутонов.

Сначала Авелин решила, что это очень мило. Но сейчас, когда повязка вдруг ослабла ещё немного и она догадалась, что сделанный матерью разрез на бёдрах по собственному почину ползёт вверх, ей стало ясно, что хуже ничего нельзя было придумать.

– В чём дело? Ты точно окаменела, – сказал Варин, когда сидящая впереди него сестра вдруг напряглась. То есть она и так держала спину прямо, как палка, пока они пересекали двор замка, но теперь Авелин старалась вытянуться вверх. И её дыхание, смахивающее на икоту, теперь вообще прекратилось, а сама она отчаянно старалась сделаться как можно меньше, чтобы разрез не разошёлся окончательно.

– Ави?

– Скорее, – прошептала она.

– Скорее? Но… – Он взглянул на мать и на обеих служанок, которые шествовали впереди, потом перевёл взгляд на сестру, и она увидела, как он встревожился. – Что с твоим лицом, Ави? Ты вся красная, будто сейчас лопнешь!

Авелин выдохнула, не в силах дольше сдерживаться, и прошипела:

– К чёрту моё лицо. Варин, у меня расходится повязка. Мне нужно спешиться. Немедленно.

К её радости, брат не стал долго раздумывать, но подозвал мать, объяснил, в чём дело, и сказал, что им надо поторапливаться. Кивнув, леди Стротон поспешила к служанкам. Женщины шёпотом посовещались, после чего снова двинулись в путь, только на этот раз поспешным шагом. Если точнее, торжественная поступь превратилась в бег трусцой: они бросились вперёд, разбрасывая полными пригоршнями цветы, а Варин торопливо направил коня вслед за ними.

Они успели преодолеть ещё футов десять, когда Авелин поняла, что повязка решительным образом трескается. Она даже различила звук рвущейся под платьем ткани. Варин услышал тоже.

– Быстрее, – тихо скомандовал он. Затем, когда треск разрываемой ткани послышался снова, он прошипел. – Разойдитесь!

Оглянувшись в испуге по сторонам, леди Стротон поспешно отошла в сторону с дороги, и Варин пустил лошадь рысью. Вся троица побежала им вслед, разбрасывая на бегу цветы уже за ними. Авелин не могла бы с уверенностью сказать, кто из них обрадовался больше остальных, когда брат наконец остановил коня. И совсем не удивилась, увидев, что все гости до последнего высыпали из часовни и теперь взирали на происходящее с разинутыми ртами.

Варин соскочил с седла и обернулся к сестре, с неприличной поспешностью стаскивая её в ворохе юбок – того и гляди, разрез разойдётся совсем!

Оказавшись на земле, она застыла неподвижно, едва дыша из опасения, что платье вот-вот лопнет прямо на ней, будто кожура виноградины, выпуская наружу мякоть.

– Всё в порядке? – взволнованно спросил Варин.

– Да. Наверное, – пробормотала Авелин. Действительно, повязка сидела достаточно плотно, судя по тому, что дышать ей по-прежнему было крайне затруднительно.

– Всё ли хорошо? – едва слышно выдавила подоспевшая мать. За ней торопились Рунильда с Гуннорой, тоже совсем запыхавшись.

– Да. Кажется, разошлось несильно. Как я выгляжу?

Мать оглядела её критическим взглядом, а потом потянулась и ущипнула ее за щёки.

– Бледновата, но в остальном – чудесно.

Авелин стояла смирно, пока мать пыталась вернуть румянец её щекам. Попытки эти, однако, напомнили ей об одной из обидных насмешек, которой Хьюго изводил её несколько лет назад. Он сказал, будто у неё круглые щёки, как у белки, которая набила орехами рот, и целую неделю бегал за ней с воплями: «надутые щёки! надутые беличьи щёки!» И сейчас Авелин окинула себя мысленным взором. Какой у нее, должно быть, смехотворный вид с этой перетянутой талией и толстыми красными щеками.

– Вот так. – Мать отступила на шаг и ободряюще улыбнулась. – Ты красавица! Сможешь пройти оставшийся путь?

Авелин нервно оглянулась через плечо на расстояние, что отделяло её от ступенек церкви. Жаль, что Варин не смог подъехать ближе. Но она наверняка одолеет эту дорогу, если будет идти медленно.

Гости расступились, как Красное море перед Моисеем, освобождая ей проход. Авелин медленно пошла вперёд. Очень медленно. Так медленно, что едва двигалась, и всё-таки дышала тяжело, а после десятка шагов ей и вовсе пришлось бороться с тошнотой.

– Боже правый, она похожа на рыбу! – воскликнул изумлённый Уимарк и хрюкнул, когда локоть супруги угодил ему в бок. – Виноват… но ведь и правда похожа, – с сожалением буркнул он, качая головой. – Жена, я не помню, чтобы у неё были такие впалые щёки, а рот походил на куриную гузку, когда мы видели её ребёнком и согласились подписать договор. А ты?

– Нет. – Леди Кристина Джервилль пристально разглядывала приближающуюся невесту. Господи, девица едва переставляла ноги – легко можно было бы подумать, что следует она не к венцу, а на казнь. Однако, поглядев внимательнее, леди Джервилль несколько успокоилась. – Кажется, она просто втягивает щёки.

– Зачем? – Паэн наконец вступил в разговор, наблюдая за приближением Авелин. Вероятно, мать что-то ответила, но он не расслышал, потому что слишком тревожился за невесту. Тревожил его отнюдь не её вид. Действительно, нижняя часть её лица почему-то скривилась, отчего у девицы был несколько рыбий вид. Но даже так он видел, что губы у неё мягкие и полные. У неё был прямой носик и огромные, ясные голубые глаза. Волосы чудесного каштанового цвета были зачёсаны наверх, лишь несколько прядей вились возле лица, смягчая его черты. Если бы только она прекратила втягивать щёки, подумал он, была бы больше чем просто хорошенькой.

Нет, Паэна тревожила не внешность девушки, а то, как она шла. Держась прямо, словно воин со сломанными рёбрами, едва переставляя ноги, как бывает только, если человек слаб или болен. А ему совсем не улыбалось заполучить слабую или больную невесту! Нет, он-то надеялся иметь сильную, здоровую жену, которая сумеет обеспечить уют и поддержку в тяжёлых испытаниях, которые им наверняка были уготованы в этой жизни.

Однако что он мог поделать сейчас? Если она слабая или больная, он очень скоро это выяснит, и ему придётся как-то с этим справляться. Брачный договор на имя Паэна подписали, когда он был ребёнком, и честь не оставляла ему иного выбора, кроме как выдержать это испытание.

Отцовский тычок вернул жениха к действительности. Он понял, что невеста уже стоит рядом с ним и что он сам – вместо того чтобы повернуться лицом к священнику – стоит к нему спиной и с неудовольствием таращится на девушку.

Покачнувшись от не слишком деликатного отцовского напоминания, он пробормотал приветствие и улыбнулся невесте.

Авелин закрыла глаза, заставила себя открыть их снова, а потом про себя вознесла благодарственную молитву, когда Паэн де Джервилль улыбнулся. Потому что на один момент, от которого замерло сердце, она испугалась, что давящая повязка и втянутые щёки окажутся напрасными. Она была уверена, что он сделает именно то, что накаркали Юнис и её братья, и немедленно отвергнет её.

Стоя на слабых и дрожащих ногах и чувствуя, как страх словно бы пожирает все её силы, Авелин не сразу повернулась к священнику, но продолжала смотреть в лицо жениху.

Мать не обманывала её, когда говорила, что он силен и красив. И то, и другое было правдой. Однако отнюдь не внешность привлекла её внимание в первую очередь. Он был настоящим великаном. Высоченного роста, с плечами столь же широкими, как дверной проём часовни за его спиной. Да, он был красив. Но что ещё важнее, он показался ей добрым, потому что – хотя сначала выражение его лица и выдало его, обнаружив разочарование – поспешная улыбка заверила Авелин, что он не откажется от брака с нею. Аминь. Он был очень добр, решила она, и за то, что он не отверг её, даже немного влюбилась в него, не сходя с места.

Деликатное покашливание служителя церкви вернуло Авелин к действительности. Она повернулась к священнику и по выражению его лица поняла, что он уже приступил к свершению брачного обряда, пока она таращилась на жениха, а сейчас ожидал от неё какого-то ответа.

– Д-ду? – неуверенно выдавила она, краснея от того, как невнятно звучит её речь из-за втянутых щёк. Удержать их на месте получилось, лишь слегка прикусив изнутри зубами. Никто, однако, ничего не сказал, поэтому Авелин заставила себя расслабиться и вдохнуть столь необходимого ей воздуха. Да только дышать здесь было практически нечем. Их окружала плотная толпа гостей, которые, как ей казалось, наперебой жадно глотают последние остатки. Попытавшись всё-таки сделать вдох, она незаметно для себя самой крепко ухватилась за руку жениха, уговаривая себя не поддаваться панике, однако лицо священника поплыло перед её глазами, голос звучал то громче, то словно таял вдалеке. «О нет, – подумала она грустно. – Это совсем уж плохо».

Церемония шла своим ходом, и Паэн всё больше волновался из-за здоровья своей наречённой. Вот только что она изо всех сил схватила его за руку. Сам по себе этот жест не был таким уж странным, однако её пальцы впивались в него просто-напросто с отчаянием! И по мере того, как продолжалась церемония, он всё яснее замечал, что девушка слегка пошатывается. Когда пришло время повторить брачный обет, её голос показался ему слабым и сдавленным.

Паэн наблюдал за ней с тревогой и так сосредоточенно, что не сразу понял, почему отец снова толкает его под локоть.

– Вы можете поцеловать невесту. – Тон священника наводил на мысль, что он произносит эти слова уже не в первый раз.

Паэн повернулся лицом к невесте, и то, как она дышала, заставило его нахмуриться. Частые неглубокие вдохи – похоже, она вообще задыхалась! А ещё она казалась ужасно бледной. Подозревая, что его брак долго не продлится, раз она такого слабого здоровья, Паэн склонился губами к её губам. Она была на вкус, как медовое питьё. Губы мягкие, тёплые и… куда это они делись?

Изумлённый Паэн открыл глаза как раз в тот момент, когда толпа ахнула в едином порыве, и едва успел подхватить свою невесту. Она всё-таки упала в обморок.

Паэн таращился на свою бесчувственную невесту, частично пребывая в потрясении, частично – поражаясь тому, насколько она и вправду хорошенькая. Более чем хорошенькая – особенно сейчас, когда обморочное состояние не позволяло ей втягивать щёки. Она была просто красавицей, если не брать во внимание ужасающую бледность.

– Что с ней такое?

Вопрос был задан отцом Паэна. Его голос словно разрушил чары, остановившие время: все разом заговорили, родные Авелин бросились к нему и окружили, а он так и стоял, прижимая девушку к груди.

– Что происходит? Что с ней? – вскричал лорд Стротон в крайнем волнении. Паэн принял это за добрый знак. Можно было предположить, что девушка не подвержена обморокам и что нынешний оказался из ряда вон выходящей случайностью. Это обнадёживало.

– С ней все хорошо, – заверила леди Стротон, которая вместе с двумя горничными хлопотала над Авелин, обмахивая её лицо.

– Ну-ка, давайте я… – Варин Стротон, её брат, попробовал выхватить девушку из рук Паэна, отчего тот наконец и сам очнулся от потрясения.

Хмуро взглянув на шурина, который собирался сделать то, что теперь было его долгом, Паэн оттолкнул его локтем и подхватил Авелин на руки… Точнее, попытался. Потому что подхватить новобрачную было нелегко. От бёдер до шеи она казалась странно негнущейся. В конце концов он поднял её, точно доску, причём голова и ноги безвольно повисли, будто лианы плюща. Это очень обескураживало.

Паэн с кряхтением двинулся вперёд и быстро оставил позади хлопочущих женщин, прокладывая себе путь в бормочущей толпе.

Пока он пересекал двор, его взгляд несколько раз задерживался на её лице. Стоило бы порадоваться тому, что девушка красива. В конце концов никому не захочется ложиться в постель с какой-нибудь рыбой. Но даже её красоты было недостаточно, чтобы возместить очевидный недостаток – слабое здоровье. Если честно, он бы предпочёл больной красавице обычную простушку, зато здоровую.

Долгие годы военных походов внушили ему определённые надежды в том, что касалось женитьбы. Он провёл много – слишком много – лет, сражаясь в одном бою за другим, живя в походных палатках, которые протекали в дождь и никоим образом не защищали от ночных холодов.

Сначала всё это казалось отличным приключением. Паэн радовался боевому братству. Но битва следовала за битвой, и товарищ за товарищем падали рядом с ним на поле брани. И большое приключение вдруг лишилось своей притягательной силы, потому что оно означало смерть и кровь по колено. Паэн, к собственному удивлению, поймал себя на мысли, что горячо тоскует по удобной сухой постели, тёплому очагу и мягкой груди доброй супруги, на которую можно склонить свою усталую голову. Только верность королю и желание защитить и уберечь младшего брата Адама, который слишком долго не мог расстаться с иллюзиями, удерживали Паэна от того, чтобы оставить военную стезю и вернуться домой. Но, когда Адам погиб, сраженный в сердце ударом сарацинского меча, Паэн пал духом и больше не мог биться. Видя его состояние, король Ричард даровал ему позволение доставить весть о смерти брата домой, а заодно посоветовал справить, наконец, свадьбу. И Паэн немедленно отбыл в родные края с печальным известием. Выждав непродолжительный срок траура, он отправил послание, в котором требовал к себе свою невесту.

И в душе он надеялся, ожидал даже, что невеста окажется сильной и приятно округлой. Такой, которую не раздавишь, когда ляжешь на неё сверху, и полные груди которой станут для него подушкой в холодные зимние ночи.

– Ох…

Стон прервал его мысли. Девушка приходила в себя. Похоже, её оживил свежий ветерок, ласкавший щеки. Когда она подняла голову и взглянула на него затуманенными глазами, он попытался перехватить ее так, чтобы ей было удобно сидеть, однако она по-прежнему не могла согнуться.

Впрочем, обдумывать этот факт и его возможное значение Паэну было некогда, потому что жена начала вырываться. Это если выразиться деликатно; на самом деле она, учитывая негнущееся тело, могла только биться головой и брыкаться ногами, лёжа пластом на его руках.

– Умоляю! Поставьте меня на землю! – Она одновременно и задыхалась, и казалась ужасно сконфуженной всем произошедшим.

Пытаясь её успокоить, Паэн ободряюще улыбнулся и сказал:

– Отдохните, не тратьте силы.

Когда её новоиспечённый муж пробормотал эти слова, Авелин прекратила попытки освободиться и замерла. Она не могла сказать, сердится ли он или нет. Судя по голосу, он не злился, но лицо у него было нахмуренное. Она предположила, что настроение ему испортил её обморок. Да уж, на свадьбе она впечатления не произвела – шепелявила, упала в обморок, и вообще…

Вспомнив, как прозвучало ее «ду-у», Авелин заодно вспомнила, что больше не втягивает щёки, и поспешила это сделать в надежде, что он не заметил её пухлости. Бросив взгляд поверх его плеча, она увидела, что гости следуют за ними в некотором отдалении. Паэн шагал очень быстро, невзирая на тяжёлую ношу, с каждым шагом увеличивая разделяющее их расстояние. Она огорчённо вздохнула. Ей было ужасно стыдно. И нехорошо, что мужу пришлось тащить её так далеко. Варин, конечно, снёс её вниз по лестнице, но, право же, это было такое короткое расстояние по сравнению с этим!

– Умоляю, милорд, – начала она снова, чуть расслабив щёки, чтобы говорить. – Поставьте меня на ноги, иначе надорвётесь. Я слишком тяжёлая, чтобы вы… – Она неуверенно замолчала. Муж остановился и воззрился на неё с изумлением. Она едва успела осознать, что он удивлён, как Паэн внезапно разразился смехом.

Через мгновение он покачал головой и сказал:

– Вряд ли я надорвусь от такой пушинки, как вы. Женщины! – воскликнул он с выражением усталого удивления и зашагал снова, явно не замечая, что лицо Авелин густо порозовело. Едва ли её можно было назвать пушинкой, но она оставила попытки протестовать и весь оставшийся путь страдала молча.

Когда они наконец добрались до замка и очутились в большом зале, она испытала неимоверное облегчение и обрадовалась ещё больше, когда её уложили на скамью. Авелин поспешно оправила юбки, избегая встречаться взглядом с мужчиной, который уселся на скамью рядом с ней. Она так нервничала, что её даже обрадовало, когда двери распахнулись и в зал хлынула толпа гостей.

Во главе поспешающей толпы была леди Стротон. С озабоченным лицом она подбежала к Авелин.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь? Пришла в себя?

– Да, – ответила Авелин.

– Ты выглядишь гораздо лучше, – заметила какая-то женщина, вероятно мать Паэна, встав рядом с леди Марджерией.

– Да. И в самом деле. – Подошедший лорд Стротон смущённо похлопал дочь по плечу, а потом, качая головой, заговорил с мужчиной, который очень напоминал Паэна, только был значительно старше. – Просто не знаю, что и сказать. Авелин ни разу в жизни не падала в обморок. Должно быть, это от волнения.

Авелин зажмурилась. Хоть бы они все просто сели и оставили эту тему. Она была ужасно смущена.

– Конечно, это всего лишь нервы, – произнёс женский голос, и Авелин открыла глаза, чтобы взглянуть на говорившую. Женщина была примерно ровесницей матери, с тронутыми сединой светлыми волосами и приятным лицом.

– Тётя Хелен права, – согласилась миниатюрная белокурая девчушка. – С моей кузиной тоже так было. Она была такая здоровая, такая здоровая! Ни разу в жизни не падала в обморок, пока не понесла ребёнка. После этого хватало пёрышка, чтобы сбить её с ног.

– Диаманда! – ахнула старшая блондинка, тётя Хелен.

– Я не имела в виду, что леди Авелин… конечно, она не ждёт ребёнка, – поспешно исправилась девушка, покраснев от испуга, что её слова могут быть истолкованы неверным образом. – Просто я хотела сказать, что ребёнок ужасно отнимает силы, и свадьба отнимает силы, и что… – Она замолчала и беспомощно огляделась по сторонам, ловя изумлённые и возмущенные взгляды собравшихся. Судя по выражению лица Диаманды, ей ничего так не хотелось, как провалиться на месте.

Это желание было очень понятно Авелин, поэтому в ней шевельнулось сочувствие к девушке. Она-то знала, каково это, когда на тебя все смотрят. Отвратительное положение, тем более ужасное, когда ты становишься центром всеобщего внимания потому, что сделала или сказала какую-нибудь глупость. Выдавив из себя улыбку, она решила любым способом помочь бедняжке.

– Я так и поняла, – ласково сказала она. – Право же, это очень глупо с моей стороны. Я столько трудилась, чтобы приготовиться к свадьбе. И ещё, конечно, волновалась и даже не могла толком заснуть. К тому же в церкви было уж очень душно, да ещё столько людей столпилось. Не правда ли?

– Да, – поспешно согласилась мать, стараясь помочь ей разрядить обстановку. – Давай-ка лучше сядем. Повариха трудилась целыми днями, чтобы приготовить нам пир, а придумывала всё и вовсе загодя. Наверное, ей не терпится подавать на стол.

К радости Авелин, гости тут же начали рассаживаться. Она тихонько вздохнула с облегчением и даже осмелилась взглянуть вбок, но лишь для того, чтобы поспешно опустить глаза, увидев, что её молодой супруг не сводит с неё взгляда.

– Благодарю вас.

Услышав эти слова, произнесённые тихим голосом, она снова удивлённо взглянула на него.

– За что, милорд?

– За то, что вы не обиделись на бедную Диаманду, которая так неудачно выразилась, и помогли сгладить неловкость.

Вспыхнув, Авелин слегка пожала плечами и стала рассеянно разглаживать белую скатерть, которую по настоянию матери постелили на главный стол.

– Я уверена, что она не хотела никого оскорбить.

– Она ещё ребёнок и иногда попадает впросак, – сказал он с улыбкой, – и, боюсь, несколько избалованна. Моя мать всегда жалела, что у неё нет дочери, и очень полюбила Диаманду, когда та приехала в Джервилль, чтобы пройти обучение. Матушка будет очень огорчена, когда она уедет.

– Значит, её обучение закончено? – спросила Авелин.

Паэн пожал плечами.

– Она приехала в Джервилль, потому что должна была выйти за моего брата Адама. Но теперь, когда он погиб, её отец подыскивает ей другого жениха. Он решил, что девочке следует вернуться домой на время поисков, и её тетушка Хелен приехала, чтобы её увезти. Но мама пытается уговорить её позволить Диаманде остаться у нас, пока не придёт время выходить замуж. Её отцу отправили письмо, и тётя Хелен гостит у нас, пока мы не получим ответ. – Он взглянул на девушку, сидевшую на другом конце стола. – Боюсь, матушку ждет разочарование.

– Вы полагаете, отец не позволит ей остаться? – удивлённо спросила Авелин, и Паэн покачал головой.

– Диаманда – красивое дитя, и я подозреваю, что её отец уже нашёл ей партию и потребует её домой, чтобы готовиться к свадьбе.

– Ей на вид не меньше шестнадцати, милорд. Она уже не дитя.

– Ей четырнадцать, – уточнил он.

Удивлённая Авелин взглянула на Диаманду внимательнее. Действительно, у Диаманды была сияющая кожа и юное личико с чертами эльфа. Должно быть, её ввела в заблуждение фигура девочки. Невысокая, с узенькой талией, но зато с исключительно развитым бюстом. Так или иначе, в четырнадцать она больше не считалась ребёнком и была готова к замужеству. Авелин больше ничего не успела подумать, потому что распахнулась дверь, ведущая на кухню, и появилась вереница слуг, несущих блюда с угощением. Первый слуга направился к верхнему столу, остальные рассеялись между нижними столами. Еда источала восхитительные ароматы, и Авелин улыбнулась девушке, которая встала напротив, предлагая блюдо им с Паэном. Тот принялся накладывать еду на общее с Авелин узкое деревянное блюдо-поднос, так что она могла сосредоточиться на своём невесёлом положении.

Ей по-прежнему было затруднительно дышать. Тяжело было даже стоя, а теперь, в сидячем положении, Авелин чувствовала себя так, будто тугой обруч вонзается ей в рёбра, грозя их сокрушить. Так, собственно, оно и было. Авелин не могла даже представить, как сможет проглотить хотя бы кусочек из того, что Паэн щедро накладывал на блюдо. Если внутри её не хватало места для такой эфемерной субстанции, как воздух, то пища туда бы не поместилась вообще… что для Авелин было сущей пыткой, потому что она ужасно проголодалась. Накануне, когда они ждали жениха и его семью, она слишком волновалась, чтобы есть. Сейчас ей пришло на ум, что и предшествующим вечером она тоже нервничала, так что едва притронулась к еде. Значит, прошло два дня с тех пор, как она по-настоящему ела. И вот, пожалуйста – сидит, перетянутая как индюшка, и не может съесть ни кусочка.

Дело ещё осложнялось тем, что ей было жарко и она вспотела. А ещё у неё начинало жутко чесаться там, где заканчивалась повязка. Верхний край повязки натирал под грудью, ужасно раздражая нежную кожу. Авелин попробовала распрямить и вытянуть спину в поисках облегчения и, возможно, глотка воздуха, но её усилия почти ни к чему не привели.

– Ешьте.

– Что? – Авелин рассеянно взглянула на сидящего рядом мужчину, который, как оказалось, закончил накладывать еду и уже приступил к трапезе. Он указал ей на поднос и повторил: – Ешьте.

Когда Авелин, устремив на еду долгий тоскующий взгляд, даже не попыталась ничего взять, он тяжко вздохнул и сказал:

– Я надеялся, что получу здоровую жену со здоровым аппетитом.

Разочарование в его голосе было столь явным, что Авелин поспешно выхватила из лежащей на подносе горы снеди куриную ножку и поднесла ко рту, однако ничего не откусила, а просто держала ножку возле самых губ и под носом, вдыхая запах. Густой аромат жареного мяса едва не заставил её застонать от удовольствия и желания, но она точно знала, что еда ни за что не поместится в её стиснутом желудке. Кусок наверняка застрянет где-то в груди, доставив ей новые мучения.

– Вкусно же, разве нет? – заметил её молодой муж, явно пытаясь завязать разговор.

Авелин тут же кивнула и откусила кусочек, потому что он выжидательно смотрел на неё. К несчастью, Паэн не занялся тотчас же едой, как она надеялась, а продолжал за ней наблюдать, поэтому Авелин вынуждена была жевать… и жевать. Боже правый, мясо показалось ей божественной манной. Но она боялась, что подавится, если проглотит, поэтому под его пристальным взглядом перетёрла мясо до состояния каши во рту и даже после этого продолжала жевать.

– Кажется, вы уже достаточно прожевали, – произнёс он наконец с некоторым удивлением.

Что ей оставалось делать? И Авелин проглотила мясо. К её радости, оно не застряло в горле, как она боялась, но отыскало себе место в стиснутом желудке. Она едва успела с облегчением вздохнуть, как услышала – и почувствовала, – что повязка становится чуть-чуть свободнее. Её охватила тревога; Авелин застыла на месте, пытаясь ещё больше распрямить спину, чтобы избежать дальнейшего расползания ткани, но бесполезно. Звук рвущейся материи раздался снова.

– Вы это слышали? – спросил Паэн.

– Нет, – пискнула Авелин, и жалкий кусочек курицы перевернулся в её стянутом животе.

– Нет? Гм. – Он огляделся по сторонам. – Я уверен, что слышал какой-то звук, хотя не понимаю, что это было и откуда.

Боясь шевелиться или даже дышать, Авелин прижала локти к бокам в напрасной попытке удержать себя внутри платья.

– Вот, опять! – Паэн резко встрепенулся. Сначала взглянул на Авелин, затем мимо неё, пытаясь обнаружить источник звука. Авелин не оглядывалась. Источник звука был ей прекрасно известен. Она чувствовала, что каждый раз, когда раздавался треск, её лёгким становилось чуть свободнее. И если несколько мгновений назад она боялась пошевелиться и, возможно, ухудшить своё положение, то теперь ей отчаянно хотелось убежать из-за стола прежде, чем она узнает, что такое настоящий позор. Её ум лихорадочно изобретал предлог, чтобы уйти. Но треск послышался опять, поэтому она отбросила все попытки соблюсти приличия и вскочила на ноги.

Момент оказался крайне неудачным. За её спиной только что остановился слуга с подносом, на котором возвышался огромный окорок. Вскакивая, Авелин умудрилась толкнуть ничего не подозревающего беднягу, отчего тот наклонил поднос, и окорок полетел вниз. Авелин машинально нагнулась, чтобы поймать огромный кусок мяса. Это было ошибкой. Громкий треск рвущейся материи ни с чем нельзя было спутать. Она замерла, вцепившись руками в окорок, который свалился на тростниковую солому.

– Авелин? – неуверенно сказала её мать. Девушка закрыла глаза и начала молиться. Пока что на ней порвалась только повязка. Платье еще не пострадало, но она понимала, что швам долго не продержаться. «Пожалуйста, Боже, дай мне подняться по лестнице в целом платье», – взмолилась она, затем выпрямилась.

Но бог, похоже, был занят более важными делами. Авелин не успела еще распрямиться до конца, как швы на платье затрещали. Она инстинктивно прижала окорок к груди, пытаясь им закрыться, и платье лопнуло на ней, как кожица перезревшей виноградины. Окорок оказался маловат, чтобы как следует за ним спрятаться. Она поняла это по выражению лица Паэна, который пялился на неё в крайнем изумлении.

– Авелин! – в ужасе воскликнула мать. В наступившей внезапно тишине глаза всех присутствующих обратились на неё.

Слёзы стыда хлынули из её глаз. Авелин прикусила губу и покачала головой. Мать встала и поспешила к ней.

– Прошу прощения, милорд, – сказала Авелин, сумев удержать дрожь в голосе. – Я хотела выглядеть красиво и… платье оказалось мало, и матушка и Гуннора перетянули меня, но повязка разошлась и… – Она осеклась, когда Юнис вдруг резко взвизгнула от смеха. За ней засмеялись Стациус и Хьюго. От хохота все трое едва не свалились со скамьи. Больше не засмеялся никто; только Диаманда успела хихикнуть прежде, чем тётка шикнула на неё. Напротив, гости и домашние семьи Стротон смотрели на Авелин с жалостью и сочувствием, но это лишь умножило её позор.

Охваченная стыдом, Авелин бросила окорок и, отвернувшись, ринулась прочь из зала. Она бежала вверх по лестнице в свою комнату со всей скоростью, на которую были способны её ноги. Теперь, когда она снова обрела способность дышать, выходило это у неё очень даже резво.

Паэн изумлённо смотрел вслед своей невесте, которая неслась вверх по лестнице. Для девушки, которая во время брачной церемонии упала в обморок, она бегала слишком быстро. Пока он размышлял над этой загадкой, мать новобрачной очнулась от потрясения и бросилась вслед за дочерью. За нею последовали две служанки. Лорд Стротон, проговорив что-то на ухо сыну, тоже встал. Паэн с некоторым удовлетворением отметил, что лорд задержался на минуту, чтобы сделать выговор троим засмеявшимся грубиянам. Как только лорд направился к лестнице, Паэн с некоторым облегчением откинулся на спинку скамьи и уставился в пространство, озадаченный тем, что только что случилось. На его жене лопнуло платье из-за какой-то повязки? Ему это казалось полнейшей бессмыслицей.

– Я ничего не понимаю, а ты? – спросил он наконец у своей матери.

– А я понимаю. Вот бедняжка! – Леди Джервилль встала и сделала знак Сели, своей служанке. Обе женщины тоже пошли наверх – туда уже направлялась целая процессия из гостей, – оставив Паэна в таком же замешательстве, что и прежде. Одного взгляда на отца было достаточно, чтобы понять, что тот озадачен не меньше его самого. Если угодно, Уимарк Джервилль удивился даже больше, чем сын. Тем не менее Паэн спросил:

– Ты понимаешь, что это было? Про какую повязку она говорила?

Лорд Джервилль покачал головой, растерянный не меньше сына. Паэн совсем было пал духом, но в этот момент троица в дальнем конце стола снова разразилась хохотом. Насколько Паэн запомнил, когда ему представляли родственников невесты, это были её двоюродные братья и сестра; женщина, которая безуспешно пыталась их утихомирить, приходилась им матерью, а его невесте – тёткой. Он собирался было устроить им нагоняй, чтобы заставить заткнуться, но тут парень по имени Хьюго со смехом объяснил:

– Наша глупая свинка попросила их затянуть её потуже. Но такое брюхо не удержит никакая повязка, вот она и лопнула. И платье лопнуло тоже.

– Зачем она это сделала? – спросил Паэн с искренним изумлением.

– Потому что она толстая как корова, но хотела выглядеть стройной и вам понравиться, – сказал тот, которого звали Стациусом. Все трое снова принялись хохотать.

Но Паэну было не до смеха. Помрачнев, точно грозовая туча, он медленно поднялся на ноги, и его рука потянулась за мечом. Троица немедленно замолчала. И все же Паэн, хмурясь, поразмышлял, что делать. Наверное, это плохая затея – убивать новоиспечённых родственников прямо в день свадьбы. С другой стороны, юнцы напрашивались на то, чтобы им преподали урок. Их поведение свидетельствовало об отсутствии уважения к кому бы то ни было, в том числе к матери, которая никак не могла их утихомирить, к своей кузине – теперь его супруге – и даже к дяде, который принял их под свой кров, когда они лишились родного дома. Да, по его разумению, преподать урок было необходимо, но, может быть, как-нибудь потом. Сегодня он оставит их в живых, и это будет свадебным подарком его жене.

Пока Паэн обдумывал, что делать с этими тремя, сидевшими теперь как на иголках, в зале стояла тишина, которая казалась оглушительной. Через минуту он отнял руку от меча и взглянул в сторону лестницы, но поколебался и поглядел на отца, потом на брата жены. Тот всё это время молчал, пристально его разглядывая. Тогда Паэн спросил:

– Что мне делать? Тоже пойти наверх? Ведь она моя жена.

Варин Стротон немного подумал, затем ответил:

– Лучше немного подождать. Ави ужасно смущена.

– Да уж. Кто бы не смутился, с такими-то родственниками? – Он с отвращением поглядел на троицу. – Нужно будет сказать ей, что я ни в коем случае не виню её в том, что у неё такие неотесанные кузены!

К изумлению Паэна, Варин вдруг улыбнулся и ответил:

– Милорд, я вижу, вы будете ей хорошим мужем.

Некоторое время он смотрел на нового родича в некотором замешательстве, затем покачал головой, перешагнул через скамью и направился к лестнице. Он пойдёт к ней, что бы ни думал по этому поводу её брат. Она его жена. Если она расстроена, то утешить её – его долг. Так он и поступит, чёрт возьми.

– Бедняжка, – ворковала леди Стротон, растирая спину Авелин, пока та рыдала в свежие простыни на своей постели.

– Я дура, – завывала Авелин, уткнувшись в подушку.

– Нет. – Ты умница и красавица и прекрасно держалась на свадьбе.

– Я упала в обморок! – Авелин подняла голову, и в этот момент в комнату молча проскользнули Рунильда с Гуннорой. Одного взгляда на их исполненные сочувствия лица хватило, чтобы она снова зарылась лицом в подушку.

– Да, упала, – вздохнула её мать, вставая. Послышался шелест юбок – мать прошла в другой угол спальни. – Вставай, нам надо тебя переодеть и вернуться на пир.

– Переодеть? – Авелин резко села на постели, её лицо исказил ужас. – Матушка, я не могу вернуться на пир! Я опозорилась! – Она застонала, вспоминая ужасное испытание платьем. – Господи, я, наверное, умру от стыда!

– Ничего подобного, – возразила мать, вынимая красное платье, которое отвергла утром, и встряхнула, разглаживая. – Это тебе просто кажется, что ты умрёшь от стыда. В жизни случаются такие нелепые моменты. И сколько их ещё будет! Но ты должна высоко держать голову и гордо шагать вперёд. – Она решительно направилась к дочери, а за ней поспешали обе горничные, явно готовые применить силу, если потребуется. Все три встали в ногах кровати, сурово глядя на Авелин. – Так вот, это твой свадебный пир, твой праздник. Другого не будет… Бог милостив, да и муж твой жив-здоров. И ты пойдёшь на пир!

Авелин смотрела на красное платье, которое держала мать, намереваясь сопротивляться. Но потом решила все же сойти вниз. Раньше или позже ей всё равно придётся встретиться с ними всеми лицом к лицу. Лучше сделать это сейчас и покончить с этим. Судорожно вздохнув, Авелин расправила плечи, соскочила с кровати и стряхнула с себя то, что осталось от её порванного платья.

Именно в этот момент в спальню, как ураган, ворвался лорд Стротон.

– Отец! – взвизгнула Авелин, закрываясь руками – на ней оставалась только тонкая сорочка. Она поспешно спряталась за мать и горничных.

– Как она тут? – громогласно спросил лорд Стротон.

– Отец! – снова вскрикнула Авелин, гневно глядя на отца поверх плеча Рунильды.

– Ну что «отец»? Я же твой отец! – взревел Уиллем Стротон, затем умолк, хмуро обдумывая собственные слова, и наконец со вздохом покачал головой, заметив слёзы на щеке дочери – только щёку-то он и видел. Лицо его смягчилось, и он кругом обошёл троицу женщин, чтобы заключить дочь в объятия. Не обращая внимания на её явное смущение, он сказал: – Авелин, ты чудесно выглядела на свадьбе. А сейчас даже лучше, когда эта дурацкая повязка не стягивает тебя, точно индюшку.

– Ох, папа! – Авелин прикусила губу и, шмыгая носом, уткнулась лицом ему в грудь.

– Ну, полно. Это не конец света, – увещевал он, неуклюже гладя её по спине.

Прижимаясь к груди отца, чувствуя, что её утешают и защищают, прямо как в детстве, она горестно простонала:

– Почему я не могу выглядеть… поизящнее? Только я могла так опозориться на глазах у всех.

– Сдается мне, это я виноват, – вздохнул он, рассеянно с удвоенной силой хлопая Авелин по спине. – Похоже, ты унаследовала это от меня.

– От тебя? – Отпрянув, Авелин с изумлением воззрилась на отца.

– Угу… – Он кивнул. – Видишь шрам?

Авелин проследила взглядом за его пальцем, который указал на шрам возле правого глаза. Сколько она помнила, шрам этот был у отца всегда.

– Это тот, который ты получил в битве при Бельвилле?

Он принял несколько сконфуженный вид.

– Да. Битва при Бельвилле. Но, кажется, я никогда не рассказывал тебе, как именно я его заработал?

– Нет.

– Потому что мне, знаешь ли, чуток стыдно. И, кажется, тот случай очень даже похож на твой. Мне сшили пару новых штанов – я хотел произвести впечатление на твою маму. Чёртовы штаны оказались малы. Они никак не лезли, но я был слишком большим гордецом, чтобы сказать об этом и заставить портного их перешить. Пообещал себе, что влезу в них во что бы то ни стало. – При этом воспоминании он поморщился. – Что ж, напялил я их и отправился в Квормби, чтобы произвести впечатление на твою мать, а по дороге наткнулся на заварушку при Бельвилле; Бельвилль был моим другом, и я подумал, что неплохо бы ему помочь, а заодно немного размяться. Остановился и ввязался в битву. Бой почти подошёл к концу, когда мои штаны лопнули по швам. – Его даже передёрнуло при этом воспоминании. – Я инстинктивно опустил руку, чтобы прикрыть своё хозяйство, и вот тут лорд Айверс нанёс мне меткий удар.

Отец с отвращением потёр шрам на лице.

– Скажу тебе, что это был стыд и позор. Чёртов Айверс талдычил об этом добрых полгода. И каждый раз ржал так, что надрывал живот. При любом удобном случае тыкал мне этим в нос, пока я наконец не убил его в битве при Ипсвиче.

Авелин поморщилась.

– Мои кузены будут смеяться надо мной всю оставшуюся жизнь.

– Да уж. – При упоминании о племяннице и племянниках Уиллем заметно разозлился. – Как жаль, что их нельзя убить.

– Уиллем! – укоризненно воскликнула леди Стротон, впрочем, без особого рвения.

Её муж просто пожал плечами, отнюдь не стыдясь своих слов, а Авелин прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Отец любил вредную троицу не более, чем она сама. Он недвусмысленно дал понять, что их присутствие в доме стало для него сущей чумой и что он терпел их только ради своей жены.

Авелин вернул к действительности какой-то шорох. Оказывается, в комнату уже вошли леди Джервилль и её служанка. Новоиспечённая свекровь стояла на пороге, и её лицо выражало сочувствие пополам с неуверенностью насчёт уместности своего присутствия.

Авелин, натянуто улыбнувшись свекрови и освободившись от отцовских объятий, потянулась за платьем, которое протягивала ей мать. Именно этот момент выбрал Паэн, чтобы, в свою очередь, тоже ворваться в комнату, и усилия отца, которому удалось ненадолго унять её смущение, пропали напрасно. Поспешно спрятавшись за отца, она уткнулась лицом в его спину, а он обернулся, чтобы встретить зятя лицом к лицу.

– Ну же, ну же! В чём дело, милорд? Вам не…

– Как она? – нетерпеливо перебил его Паэн.

Авелин почувствовала, как расслабились плечи отца – в голосе молодого человека звучало неподдельное участие.

– С ней всё хорошо.

– Авелин? – позвал Паэн, явно желая убедиться собственными глазами. Вздохнув, Авелин быстро набросила платье через голову, одёрнула, чтобы сидело как следует, и вышла из-за спины отца. К ее облегчению, проворная Рунильда тут же бросилась зашнуровать платье. Надеясь, что лицо её не пошло красными пятнами от слёз, девушка вскинула голову и заставила себя взглянуть мужу в глаза. Ей всё равно придётся это сделать, раньше или позже – так почему бы не прямо сейчас.

– Всё хорошо, милорд, – сказала она со спокойным достоинством. – Я немножко сконфужена, но в остальном все хорошо.

– Да. Что ж. Бывает, – попытался он приободрить её и добавил: – И я хочу, чтобы вы не волновались. Я не стану судить о вас по выходке ваших кузенов.

Авелин замерла, чувствуя, как её охватывает замешательство. Быстрый взгляд на родителей подтвердил, что те ошарашены не меньше её самой.

– Моих кузенов, милорд?

– Да. Их поведение непростительно, однако я бы не хотел, чтобы оно настолько вас огорчило, чтобы бежать с пира в честь собственной свадьбы!

– О-о. То есть… понимаете, милорд, на самом деле я убежала вовсе не из-за их жестоких насмешек, к ним я давно привыкла, – смущённо заверила она его. Ей было настолько неловко всё это объяснять, что она не заметила, как сузились его глаза. – Я убежала, чтобы поправить моё… переменить моё… вы, конечно же, слышали, как треснуло по швам моё платье?

– А, это. – Он беспечно пожал плечами. – Как я уже сказал, такое случается. Я опасался, что вы отсутствуете так долго потому, что вас слишком огорчила выходка ваших кузенов.

Авелин смотрела на него с изумлением. Одним небрежным движением плеча он отмёл то, что минутой раньше ей казалось концом света.

– Такое случается? – неуверенно переспросила она.

– Да. У меня вечно рвутся швы туники. Диаманда взяла за правило шить мне тунику на каждый день рождения или Рождество с тех пор, как прибыла к нам для обучения. Но она шьёт их слишком узкими в плечах. Пока я не делаю резких движений, все сидит как надо. Но стоит мне выхватить меч и напрячь мышцы, как чёртова тряпка тут же рвётся. – Он снова пожал плечами. – Стоит ли переживать!

Его взгляд скользнул по её фигуре, облаченной в красное платье, и Авелин прикусила губу. Вдруг увиденное ему не понравится – теперь, когда она не перетянута? Она едва сдержалась, чтобы не съёжиться, когда он вдруг возвестил:

– Вы теперь выглядите гораздо лучше! И щёки не такие бледные и впалые – нету этого рыбьего вида!

– Рыбьего вида? – с ужасом переспросила Авелин.

– Ну да. – Он сжал губы и втянул щёки, чтобы показать ей, как она выглядела чуть раньше, и Авелин снова густо покраснела. Она и не догадывалась, какое дурацкое было зрелище. А она-то воображала, что кажется привлекательнее! Но затем Авелин с некоторым беспокойством заметила, что он начинает хмуриться. Все-таки что-то ему в ней не понравилось. Она приготовилась услышать выговор, но он шагнул к ней и протянул руку к её причёске, распуская узел, который Рунильда только что начала укладывать на её макушке.

– У вас чудесные волосы. Мне больше нравится, когда они распущены. Носите их вот так, для меня, – объявил он, подкрепляя свои слова кивком, а затем взял её за кончики пальцев и повёл к двери. Авелин поспешила за ним, оглянувшись через плечо на родителей, леди Джервилль и Гуннору с Рунильдой, одарив их сияющей улыбкой.

– Ему нравятся мои волосы. Я должна их распускать для него. Запомни, Рунильда! – крикнула она из коридора, пускаясь бегом, чтобы не отставать от супруга с его широкими шагами. К её радости, на площадке лестницы Паэн остановился. Он обернулся, будто желая что-то сказать, затем вдруг нахмурился, заметив, как раскраснелось её лицо и как тяжело она дышит.

Авелин заставила себя поспешно закрыть рот, которым жадно хватала воздух, и дышать через нос. Обычно столь короткая пробежка не сбивала её дыхания, но, должно быть, она ещё не вполне оправилась от эффекта тугой повязки.

– Простите меня, жена. Я забыл, что вы такая маленькая. Мне нужно привыкнуть соизмерять свои шаги с вашими.

– Маленькая? – Авелин чуть не расплакалась. Никто и никогда не называл её маленькой.

– Ну да. Ладно, пусть не такая тощая, как большинство женщин, и слава богу. А то уж я боялся, что вы заболеете или что я вас раздавлю. К счастью, у вас приятные округлости и есть мясо на костях, так что я не потеряю вас среди простыней. Однако вы значительно меньше меня, и мне придётся учиться шагать медленнее, сопровождая вас.

Говоря всё это, Паэн деловито завладел её рукой и продел её себе под локоть, поэтому она могла не волноваться, что он заметит, какую гамму чувств отразило её лицо. Авелин и не знала, как ей относиться к его заявлению. «Округлости» и с «мясом на костях» – это было не очень похоже на комплимент. Но, по крайней мере, она, кажется, не вызвала у него отвращения. Прежде чем она успела решить, доволен ли он по-настоящему или просто сглаживает неловкость, он крепко прижал её руку к своему боку и начал спускаться по ступенькам лестницы.

Первые ступеньки дались ей легко. Но стоило Авелин вновь увидеть пиршественный зал, столы и толпу гостей, как она замедлила шаг. Паэн заметил это сразу же и быстро догадался, в чём дело.

– Не бойтесь своих кузенов, – велел он. – Они больше не станут вам досаждать.

Её взгляд с любопытством скользнул по лицу Паэна, отметив его решительное выражение, но она не стала расспрашивать, каким образом он собирается этого добиться, а вместо этого сделала глубокий вдох и прильнула к своему супругу. Они вошли в зал. Их заметили, и за столами воцарилось молчание, отчего Авелин снова встревожилась. Она почувствовала, как заливается краской, и испугалась, что в красном платье непременно напомнит всем спелую вишню. Заняв свое место за столом, она бросила неуверенный взгляд в сторону кузенов, но те сидели молча, не поднимая носов от трапезы. Похоже, они действительно не будут больше её беспокоить, подумала Авелин, мгновенно почувствовав к супругу нечто вроде благоговения. Интересно, как только Паэну удалось этого добиться, гадала она. Варин и отец отвешивали им, бывало, тумаки и осыпали угрозами, но напрасно! А ему удалось угомонить ужасную троицу всего за несколько минут после её бегства!

Осознание этого факта заставило Авелин взглянуть на мужа сияющими от благодарности глазами. Но он, кажется, и не заметил, деловито наполняя их общий поднос свежей порцией еды. Как зачарованная, она следила за его движениями, пока на подносе не выросла целая гора.

И это опять-таки заставило Авелин задуматься – неужели, глядя на её размеры, он заключил, что она непременно должна объедаться, точно свинья? Но в этот момент в зал вернулись её родители и леди Джервилль. Она улыбнулась им немного нервно, затем снова поглядела на еду на подносе. Её муж поглощал яства так, будто вот-вот должен был наступить конец света. Гора еды успела уменьшиться почти что наполовину. Похоже, дело было не в размерах её тела. Она с новообретённым уважением воззрилась на его мускулистую фигуру, и он застал её врасплох, когда внезапно перестал есть, чтобы взглянуть на неё.

– Вы совсем не едите. Вы не голодны?

Авелин оторвала взгляд от его бёдер и, подняв голову, поспешно кивнула.

– На самом деле, милорд, я умираю с голоду. Ничего не ела с позавчерашнего дня.

Паэн покачал головой.

– Неудивительно, что вы упали в обморок.

Он оглянулся и вскинул руку, подзывая кого-нибудь из слуг, и те немедленно бросились к нему. В следующую минуту на подносе высилась новая гора еды.

– Ешьте, – приказал он, когда слуги отошли, и даже поднёс к её губам ломтик сыру. Покраснев от смущения пополам с удовольствием от его романтического жеста, Авелин открыла рот, чтобы откусить от ломтика, и чуть не поперхнулась, когда он поспешно протолкнул ей в рот весь кусок целиком. Тут она догадалась, что дело было не в романтике. Просто муж хотел её накормить из опасений, что она не станет есть сама. Не иначе, этот человек либо слеп, либо глуп, ибо любой, кому стоит на неё взглянуть, предположит, что она ест слишком много – хотя это совсем не так. Авелин частенько пропускала обед или ужин и обходилась без еды, хотя на толщине её талии это никак не отражалось.

Паэн продолжал её кормить, пока она со смехом не взмолилась, что больше не может проглотить ни крошки. Он улыбнулся в ответ на её мелодичный смех и положил очередной кусок обратно на поднос.

– Отлично, – сказал он, будто хвалил ребёнка. Авелин озадаченно кивнула, но тут кто-то коснулся её руки. Она оглянулась. За её спиной стояли мать и леди Джервилль.

С ними были Гуннора, Рунильда и Сели, служанка леди Джервилль.

– Пора ложиться в постель.

Весёлое настроение мигом покинуло Авелин, и она с трудом сглотнула, услышав слова матери. Её голова была так занята одной неприятностью за другой, что она совершенно забыла об этой стороне замужества. Чувствуя, как краска заливает лицо, она неохотно встала из-за стола, избегая встречаться взглядом с Паэном, и позволила увести себя наверх.

Приготовления прошли как в тумане. Она чувствовала себя словно приговорённый к казни человек. Когда знаешь, что казнь близится и что будет неприятно, но не можешь помешать. Они все увидят её голой! Для Авелин это было самое ужасное, что только можно представить. Её охватило смятение при мысли о том, что сейчас будет; и ведь ничего не поделаешь!

– Всё хорошо, дорогая? – Заботливый голос матери пробился сквозь дымку, которая обволакивала разум Авелин. Понимая, что всё равно не сможет вымолвить ни слова, девушка просто кивнула в ответ. Обнажённая, она скользнула под одеяло, которое держала над ней леди Джервилль, и едва успела устроиться в кровати, как за дверью послышались мужские голоса и приглушённый смех. Голоса приближались, и Авелин машинально натянула одеяло до самого подбородка. Дверь с треском распахнулась настежь; в спальню ворвалась толпа мужчин – среди них был и Паэн, уже полуголый, в окружении полудюжины рук, срывающих с него один предмет одежды за другим. Через несколько секунд после появления мужчин с неё стянули одеяло, и она оказалась выставлена напоказ, но лишь на то время, которое понадобилось мужу, чтобы лечь рядом с ней. Авелин успела умереть от стыда тысячу раз; секунды казались ей вечностью, пока взгляды всех присутствующих ощупывали её тело.

– О да, счастливчик, – воскликнул кто-то. – Из неё выйдет отличная подушка для головы рыцаря!

– Да, и отличная грелка для тебя долгой холодной зимой, – подхватил другой голос. Затем Паэн очутился рядом с ней, и она снова поспешно натянула одеяло до подбородка.

Спальня опустела так же стремительно, как и заполнилась только что: мужчины вышли первыми, за ними женщины, и Авелин с Паэном остались одни, хотя Авелин едва это заметила. Она оцепенела от изумления, поражаясь тому факту, что никто из свидетелей не отпустил ни единой грубой шутки насчёт её полноты. Напротив, мужчины искренне радовались за её супруга, как будто он завоевал настоящий трофей. Некоторое время она наслаждалась этой мыслью, затем на смену ей пришла другая. Может быть, муж напугал не только её кузенов?

– Жена?

Авелин взглянула на супруга и поняла: она была так поглощена своими переживаниями из-за того, что все увидели её голой, что забыла о главном. Только теперь до ее сознания дошло, что она в постели и что время и в самом деле настало. Она попыталась сглотнуть слюну, но не получилось. Во рту было сухо, как в пустыне, и ей снова становилось тяжело дышать, хотя сейчас, разумеется, её не связывали никакие путы.

Мать Авелин, как и подобает хорошей матери, рассказала ей, что должно произойти брачной ночью. Звучал этот рассказ не очень привлекательно и несколько неприлично, однако мать заверила, что всё будет хорошо. Авелин сильно в этом сомневалась; в этот момент её супруг привстал и склонился над нею. Она попыталась съёжиться. Но потом он её поцеловал, и все мысли вылетели у Авелин из головы. Она испуганно замерла, сжав губы под напором его рта и не понимая, нравится ли ей его ласка. Прежде чем она успела задуматься об этом, его рука внезапно оказалась у неё на груди, прикрытой тонкой простынёй. Она открыла было рот, чтобы возмутиться, но тут же обнаружила, что туда что-то засунули. Это был его язык, хотя она не могла взять в толк, зачем Паэн это сделал. Разве что хотел убедиться, что у неё целы все зубы.

На вкус ее муж был как виски, который пил за обедом, и это ей понравилось. Авелин ждала, когда же проверка закончится, не сомневаясь, что он обрадуется тому, что у неё действительно все зубы на месте. Однако исследование затянулось, всколыхнув в ней странные ощущения. Авелин вдруг охватило желание пососать этот язык и, может быть, тоже проверить наличие всех зубов у её мужа. Она решила, что первое – это помрачение ума, зато зубы проверить очень даже приемлемо, просунула свой язык ему в рот и осторожно провела им.

Но ей не позволили как следует изучить его зубы.

Едва она оказалась у него во рту, их языки принялись бороться, и это движение всколыхнуло в Авелин целую бурю чувств, так что она даже не заметила, что Паэн почти полностью стащил одеяло с её груди, а когда поспешно ухватила край одеяла, было уже поздно. Но, наверное, не надо стыдиться того, что лежишь голая в постели с мужем? В конце концов, он наверняка видел её, когда с кровати сорвали одеяло, укладывая его рядом. С другой стороны, это длилось так недолго, что он вряд ли успел её как следует разглядеть. И ей вовсе не хотелось позволять ему увидеть больше.

Авелин едва успела это осознать, как Паэн перестал целовать её и начал отстраняться. Она тут же догадалась, что ему хочется посмотреть на груди, с которых он только что стащил одеяло. Стыдясь их огромного размера, она проворно обхватила руками его шею, привлекла к себе и принялась целовать со всей горячностью, которой был лишён предыдущий поцелуй. Она даже отважилась на то, чтобы пососать его язык, как ей и хотелось. Что угодно, лишь бы отвлечь его от зрелища, которое обнажили его ловкие руки.

Авелин почувствовала, что его удивило её агрессивное поведение, и, в свою очередь, удивилась сама, когда его поцелуй сделался более напористым. Она снова почувствовала его руку на своей груди и на этот раз не вздрогнула от прикосновения, но выгнула спину, принимая ласку, как требовало её тело. Его действия вызывали в ней очень странную реакцию. Соски, когда он касался их и гладил, вдруг приобретали особую чувствительность, чего она никогда прежде за ними не замечала. Авелин и не догадывалась, что её груди могут стать источником столь сладостных ощущений. Она всегда полагала, что их даровал женщинам господь бог для того, чтобы выкармливать младенцев, но сейчас они наливались удовольствием, которое лучами разбегалось по всему телу.

Через несколько минут, за которые её тело сделалось средоточием самых необузданных чувственных желаний, Паэн снова попробовал прервать поцелуй. Забывшись в наслаждении, которое он ей дарил, Авелин чуть было не позволила ему это сделать, но затем в ней пробудился страх. Она снова испугалась, что он с отвращением отвернётся, когда увидит её наготу, и крепче обвила его шею руками. Он замер, а потом снова начал ласкать и целовать жену, явно вознамерившись ещё немного продлить её удовольствие. И всё-таки Авелин понимала, что надолго ей его не удержать. Она даже растерялась, не зная, что предпринять; но тут у неё возникла блестящая мысль. Надо потушить свечу! Тогда он её не увидит и не испытает отвращения. Высвободив одну руку, она наугад провела ею вверх и в сторону, пытаясь нащупать свечу, которую мать оставила зажженной на сундуке в головах постели.

Поначалу Авелин никак не могла её найти и была настолько сосредоточена на своих напрасных попытках, что даже не заметила, как рука мужа скользнула вниз по её телу, отыскав и обхватив средоточие её лона. Она содрогнулась, с губ слетел стон, и удовольствие от ласк, которые он ей расточал, внезапно слилось воедино в этом самом месте. Поиски свечи сделались лихорадочными, рука скользила по сундуку наугад, туда и сюда. И она нашарила-таки свечу… задев подсвечник. Раздался глухой стук, который показался ей зловещим.

Тогда Авелин сама прервала поцелуй, с отчаянием оглянувшись на сундук. Свечи нигде не было видно. Она просто-напросто смахнула её на пол! И всё же в спальне по-прежнему было светло. Авелин хотела повернуться и взглянуть, что происходит, когда губы Паэна внезапно сомкнулись на её соске. Она замерла, уставившись ему на макушку со смешанным ощущением удовольствия и ужаса. Видел ли он её обнажённой? Боже правый, как же ей было хорошо! А она-то думала, что ничего лучше ласки рукой и быть не может! Но правильно ли это? Женскую грудь должны сосать только младенцы, разве не так? И что Паэн успел увидеть, прежде чем склониться к её груди? Видел ли он…

Её спутанные мысли внезапно улетучились из головы, потому что его рука скользнула под одеяло, которым были прикрыты её бёдра, и снова легла на её лоно.

Мать не упоминала ни о чём таком, смутно подумала она, ощущая, как в теле нарастает странное томление. Авелин была уверена, что вспомнила бы, если бы это было в маминых наставлениях. Нет. Она ни о чём таком не говорила. Сквозь целую бурю ощущений, которые возбуждал в ней супруг, Авелин даже не сразу заметила, что он поднял голову и теперь видит её голой. По крайней мере, выше талии… Да он хмурится!

Авелин пришла в такое расстройство, что все недавно испытанные удовольствия тут же вылетели у неё из головы. Она ему не нравится. Ему противен её вид. Она только-только начала задумываться об ужасе своего положения, как Паэн внезапно спрыгнул с кровати, подхватил её, завернул в одеяло и бросился к двери.

Авелин была в ужасе. Что он затеял? Он же не собирается отослать её вниз и опозорить перед всеми? К её величайшему облегчению, Паэн не повёл её вниз на позор и унижение, а просто выставил в коридор, как ночной горшок, который требуется опорожнить. Потом он перегнулся через перила лестницы и крикнул что-то пирующим внизу гостям, её оставил стоять, а сам бросился назад в спальню.

Авелин ждала в коридоре, плотно завернувшись в одеяло, и уныло смотрела вслед мужу, чувствуя, что сердце вот-вот разобьётся. Потом её рассеянный взгляд заметил языки пламени, которые уже лизали занавес кровати.

– Пожар, – едва слышно ахнула она, в ужасе распахивая глаза. Оцепеневший ум, который сейчас соображал очень туго, всё же осознал, что именно это муж и прокричал тем, кто был внизу. Пожар. Он и не думал выбрасывать её как мусор. Паэн, должно быть, вовсе не успел ужаснуться тому, как безобразно она выглядит. Он выставил её в коридор, чтобы уберечь от опасности, а сам бросился сражаться с пожаром, причиной которого, несомненно, стала опрокинутая ею свеча.

Какой он храбрый и галантный!

Наблюдая, как он хватает собственные штаны и лупит ими по языкам пламени, она вдруг поняла, что он всерьёз рискует пострадать. Авелин запахнула одеяло поплотнее, заправила уголок, чтобы оно не разматывалось, и бросилась на помощь мужу.

Схватив мужнину тунику, она включилась в борьбу с огнём, но не успела ничего толком сделать, потому что супруг сгрёб её в охапку и поспешно выставил за дверь.

– Я хочу помочь! – возмутилась она, очутившись в коридоре.

Паэн просто фыркнул и покачал головой, прежде чем ринуться на лестничную площадку и ещё раз прокричать:

– Пожар!

Затем он снова помчался в горящую комнату.

Авелин смотрела, как он сражается с огнём, однако её мысли почему-то занимало лишь то, как отблески огня окутывают золотистым сиянием его обнажённое мускулистое тело. Она уже знала, что её муж высок и крепок. Это было заметно и под одеждой. Но сейчас, когда он был обнажён, она поняла, что он истинный великан. Никаких подкладок, чтобы впечатлить людей. Он был внушительного сложения, ноги были сильные и мускулистые, как у коня, грудь широкая, как барабан, а руки в обхвате не меньше, чем её бедра, только гораздо крепче.

Взгляд Авелин скользнул было по его спине вниз, но тут Паэн, схватив пылающий балдахин кровати, развернулся, сорвал его и швырнул на пол. И в этот момент она вспомнила про умывальный таз. Рунильда, догадавшись, что после дурацкого перетягивания её госпожа будет вся в поту, предусмотрительно принесла таз с водой, чтобы она могла освежиться перед укладыванием в постель. Использованную воду не успели вылить; таз так и остался стоять на сундуке возле камина.

Забыв о приказании оставаться в коридоре, Авелин бросилась в спальню, схватила таз и ринулась к Паэну. Она почти добежала, когда одеяло начало с неё сползать. Паэн обернулся на её сдавленный вскрик – жена, запутавшись в одеяле, повалилась на пол. Пытаясь удержать её от падения, он схватил её за руку. Падения лицом вниз она избежала, зато рухнула на колени: вода из таза расплескалась, и её мокрое лицо внезапно оказалось в считаных дюймах от не знакомого ей доселе органа. Готовя Авелин к брачной ночи, мать немного рассказала ей про этот придаток, однако увидела она его в первый раз в жизни, да еще прямо у себя под носом.

Она словно примёрзла к месту, разглядывая его орган вытаращенными глазами. Мать описала его вид без особенных подробностей, сказав только, что он похож на палец. «Только побольше… будем надеяться», – добавила она вполголоса, и у Авелин сложилось впечатление, что это замечание не предназначалось для её ушей. Орган Паэна оказался решительно больше, чем палец, но был на палец вовсе не похож. Скорее уж на колбаску, слабо подумалось ей, но вдруг взгляд её привлекла капля воды, стекающая с самого кончика. Изумленными глазами Авелин глядела на этот конец со странным отверстием, которое словно бы расширялось, как вдруг услышала сдавленный вздох Паэна, и это заставило её поднять глаза.

С его лица тоже капало. Похоже, она умудрилась окатить его водой с ног до головы. Но это не объясняло странного выражения его лица. Взгляд Паэна скользнул с того места, где она стояла на коленях, на собственный пах. Авелин проследила направление за ним и с изумлением увидела, что эта штуковина увеличивается в размере и теперь выглядит будто крот, который высунул голову из норы. Она не успела рассмотреть подробности, потому что снова оказалась спелёната и поспешно выставлена в коридор.

– Оставайтесь здесь, – хрипло приказал Паэн и снова исчез.

Кусая губу, Авелин прислонилась к дверному косяку и стала с тревогой наблюдать за тем, как её муж сражается с огнём. Сорванный балдахин свалился на сундук, который, в свою очередь, тоже загорелся и теперь весело пылал. Паэн пытался сбить языки пламени с помощью собственных штанов в одной руке и туники, которой только что пыталась воспользоваться Авелин, в другой. Наблюдая за супругом, Авелин вспомнила, что рассказывал отец, когда они готовились к свадьбе. Лорд Стротон частенько вспоминал будущего зятя. Как подозревала Авелин, отец пытался успокоить её на случай, если она тревожилась из-за приближения дня свадьбы. Отец полагал, что хорошо знает Паэна. Но, по мнению Авелин, он знал только то, что кажется важным с мужской точки зрения; ей же от этого было мало толку.

По словам отца, Паэн необычайно искусно владел мечом что правой, что левой рукой. Это делало его грозным противником в бою. Кроме того, о нём говорили, будто он беспощаден. Как и его отец, Паэн считался выдающимся воином, и это стало решающим доводом для заключения брачного договора, когда лорд Джервилль обратился к её отцу с предложением породниться. Они жили по соседству, а Паэн даже в юности был крупным и сильным для своего возраста и по всем признакам обещал стать достойным продолжателем воинской славы своего отца. Лорд Стротон всегда хотел, чтобы супруг дочери мог о ней позаботиться и защитить её.

Наблюдая, как муж сражается с огнём в спальне, Авелин начала понимать правоту отца. Языки пламени подкрадывались к нему, точно ядовитые змеи, но он не отступал. Взмахи сильных рук следовали один за другим, не ослабевая. Однако она боялась, что его решимости будет недостаточно. Пляшущий огонь взял Паэна в кольцо, перескакивая с места на место, будто обладал собственным разумом и хотел поиграть с ним в догонялки.

Авелин поморщилась: в нежную кожу на пальце вонзилась щепка, и она поняла, что от страха стискивает пальцами дверной косяк. Разжав руку, она сделала несколько шагов к дверям спальни, но остановилась и посмотрела в сторону лестницы. Её поразило, что никто не заметил пожара и не услышал крика Паэна о помощи. Дым наверняка уже начал просачиваться в зал, подумала она, но затем сообразила, что он, наоборот, поднимается наверх, в башню. Разумеется, обстановка на пиру к этому времени сделалась шумной и возбужденной. Видно, они ничего не услышали, иначе кто-нибудь давно примчался бы сюда с вёдрами воды. Оттолкнувшись от дверного косяка, Авелин бросилась к лестнице.

Она попыталась докричаться до них с верхней площадки, как делал Паэн, но и её никто не услышал. Тогда девушка подтянула своё импровизированное одеяние и побежала вниз по ступенькам, крича изо всей силы, на какую только были способны её лёгкие. Она спустилась уже почти до самого низа, когда гости наконец услышали, потому что шум мгновенно стих и все головы враз повернулись в её сторону.

Авелин ждала какой-нибудь реакции – внезапного топота ног, тревожных криков про воду, бегущих на подмогу людей. Но в зале воцарилось гробовое молчание. На неё глазели, разинув рты. Она не сознавала, какое зрелище являет собой, как хороши её пышные формы и полные округлые груди, которые так и норовят вырваться из оков мокрой ткани, в которую она завернулась. Не сознавала, что волосы её, обрамляя порозовевшее лицо, роскошными каштановыми волнами окутывают плечи и ниспадают к самым коленям. Те, кто считал её просто хорошенькой или слишком полной в тёмных, невзрачных платьях и с волосами, безжалостно зачёсанными назад, теперь начали понимать свою ошибку, увидев в ней роскошную, чувственную и лакомую награду. Замешательство Авелин сменилось нетерпением. Её муж в одиночку сражается наверху с огнём, пытаясь спасти замок, а они сидят, точно шишки на бревне!

– Вы тут все оглохли? – закричала она в ярости, не веря своим глазам. – Хотите, чтобы замок сгорел дотла? В спальне пожар!

Первым очнулся Варин. Вскочив на ноги, он громовым голосом отдал запоздалый приказ о воде и бросился к сестре. Но, вопреки её ожиданиям, он не пробежал мимо и вверх по лестнице, но задержался возле неё, загораживая от взглядов тех, кто был внизу.

– Сестра, тебе лучше вернуться наверх. У них уже слюни текут!

Авелин посмотрела на брата с изумлением, но тут же заметила, как он смущённо опускает взгляд, а затем и вовсе его отводит. Оглядев себя, она только сейчас поняла, что не просто облачена в одно лишь тоненькое одеяло, но что мокрая ткань облепляет её, выставляя напоказ округлые формы. Она тяжело вздохнула про себя – опять стала посмешищем! Но, в конце концов, позором больше, позором меньше. Главное, что к Паэну подоспеет подмога, подумала Авелин, с облегчением наблюдая, как распахивается дверь, ведущая на кухню, и как оттуда выбегает толпа слуг с вёдрами в руках, расплёскивая воду на бегу. И ещё больше обрадовал её шум и топот, когда не меньше сотни человек повыскакивали из-за столов и бросились к слугам, чтобы выхватить у них вёдра. Вёдер хватило не всем, да и наверху не поместилось бы столько народу, но все они, по крайней мере, рвались тушить пожар.

– В шеренгу к колодцу! – услышала она громогласный приказ отца, который пытался установить некоторый порядок посреди этого хаоса. Покачав головой, Авелин повернулась и поспешила наверх, спиной чувствуя, что брат идёт за ней по пятам.

За время её отсутствия дым сгустился, и сердце Авелин чуть не выскочило из груди, когда она добралась до спальни и не обнаружила там мужа. Словно густой туман просочился в окно и погрузил комнату во тьму. Что бы ни лежало в сундуке, при горении оно выделяло столь чёрный и едкий дым, какого ей никогда ещё не доводилось видеть.

– Жди здесь. – Варин оттолкнул сестру в сторону, потом выхватил ведро из рук ближайшего к нему человека и устремился внутрь комнаты. Авелин стояла сбоку от двери, стараясь никому не мешать, но не могла удержаться от того, чтобы не заглядывать то и дело в комнату, отчаянно надеясь увидеть, что Паэн держится на ногах и не лишился сознания в густом дыму. Её попытки увидеть происходящее мешали мужчинам, которые бегом подносили воду. Каждый из них считал долгом отодвинуть её в сторону и при этом улыбнуться, каждый на свой лад. Улыбки казались ей странными. Она не привыкла быть объектом таких улыбок. Люди отца всегда были любезны, но сейчас они улыбались ей как-то по-особенному.

Времени поразмышлять об этом ей не дали. Внезапно рядом оказалась мать и схватила её за руку, увлекая прочь с дороги, сквозь мужскую толпу, в комнату брата. Авелин подвергли осмотру – мать хотела убедиться, что она невредима, после чего ей пришлось объяснить, как возник пожар. Впрочем, она упомянула лишь тот факт, что уронила свечу на пол, умолчав о том, что пыталась закрыться покровом мрака, чтобы муж не увидел её наготы. Она также скрыла, насколько поцелуи Паэна отвлекли её от происходящего, хотя подозревала, что матери, с её здравым смыслом, было достаточно румянца на её щеках, чтобы в общих чертах догадаться, как было дело.

Леди Стротон ласково гладила плечо дочери, приговаривая что-то вроде «неприятности случаются», когда дверь открылась и в комнате появился Варин, весь в копоти, в сопровождении отца. Авелин бросилась к ним.

– Паэн цел? Он ведь не пострадал? – взволнованно набросилась она с вопросами.

– Ты цел? – почти одновременно с дочерью воскликнула леди Стротон, подбегая к сыну и начиная ощупывать его так же, как только что дочь.

– Всё хорошо, матушка, – поспешил успокоить её Варин, потом взглянул на сестру. Той вдруг стало стыдно – отчего она так мало волнуется за брата, которого всегда так нежно любила? – А что до Паэна, то он, кажется, обжёг руки. И наглотался дыма. Я думаю…

– Куда это вы, по-вашему, направляетесь, юная леди? – сердито воскликнул отец, когда Авелин бросилась к двери.

– Я… Варин же сказал, что у Паэна обожжены руки, и я подумала, что…

– О нём позаботится леди Кристина, – заверила мать, обнимая Авелин за плечи и поворачивая прочь от двери.

– Но…

– Нет. Никаких «но», девочка, – твёрдо заявил лорд Стротон. – Ты не в том виде, чтобы разгуливать по замку. Мать осмотрит его раны в покоях, которые мы им отвели, и он придёт сюда, как только она закончит. – Он похлопал дочь по плечу, а затем обратился к жене с новым важным вопросом. – Их комната очень пострадала от огня. Авелин и Паэн не смогут там ночевать. Мы должны устроить им другую спальню, по крайней мере на сегодняшнюю ночь. Надеюсь, завтра мы сумеем навести там порядок, чтобы там снова можно было жить. Я…

– Они могут занять мою комнату, – вмешался Варин. – А я проведу ночь в зале внизу.

Лорд Стротон обратил заботливый взгляд на перепачканного копотью сына, но с заметным облегчением кивнул. Дело решилось легко и быстро.

– Я велю принести ванну в нашу спальню, чтобы ты смог отмыться, – пообещал он, обняв сына за плечи и направляясь вместе с ним к двери.

– Может быть, тебе стоит распорядиться, чтобы ванну доставили также в покои лорда и леди Джервилль, для Паэна? – предложила леди Стротон.

Лорд Стротон остановился и оглянулся на жену и дочь.

– Конечно. И ещё одну для нашей дорогой дочурки, – с ласковой улыбкой добавил он.

Дверь за мужчинами закрылась, и Авелин оглядела себя, обнаружив, что белая ткань, в которой она бегала по замку, превратилась в нечто серое с чёрными разводами, как, впрочем, её руки, плечи и, надо полагать, лицо. Но ведь, спустившись по лестнице, она так не выглядела – когда Авелин оглядывала себя внизу, одеяло было мокрым, но хотя бы белым. Видно, те клубы жирного чёрного дыма, которые валили из спальни, запачкали её, пока она стояла возле дверей. Да. Ей решительно требовалась ванна.

– Да уж, ты отлично поработал этими руками.

Паэн только хмыкнул в ответ на сдержанное замечание матери, которая занималась его обожжёнными руками. Ему не хотелось думать об этом. Руки болели ужасно – будто он сунул их в чан с кипящим маслом.

Его взгляд скользнул в сторону двери. Интересно, где сейчас его молодая жена? Авелин искренне пыталась ему помочь, хоть сначала и путалась под ногами. Но, по крайней мере, она привела подмогу. И этим, пожалуй, спасла ему жизнь. Дым был не так уж страшен, пока горел балдахин. Но как только пламя добралось до сундука и загорелось его содержимое, дым сделался густым и едким, забивал лёгкие вязкой массой, лишая воздуха, так что у Паэна закружилась голова, он оступился и упал на руки и колени прямо в огонь, ладонями приземлившись в горящий балдахин.

Боль от ожога быстро отрезвила Паэна, и он кое-как поднялся на ноги, когда прибежал Варин с ведром воды. От первого ведра было мало толку, но тут подоспели ещё несколько вёдер и несколько человек, которые потушили пожар и очень вовремя выгнали почти весь дым. Тем не менее Паэн был очень рад наконец покинуть спальню. Несколько минут он стоял, согнувшись пополам и кашляя чёрной желчью. Он едва помнил, как его привели сюда, в эту комнату, и тем более не знал, куда подевалась жена.

– Где…

– Кажется, она в соседних покоях, дальше по коридору, – тихо сказала Кристина Джервилль.

Паэн бросил смущённый взгляд на мать. Казалось, эта женщина знает всё, что у него на уме. Иногда он даже побаивался её, словно в присутствии матери надо было скрывать свои мысли.

– Так и есть, – возвестил Уимарк, входя в комнату как раз вовремя, чтобы услышать её ответ. – Стротон говорит, мать как раз сейчас её отмывает. Тебе тоже пришлют сюда ванну. А её брат уступит вам собственную спальню. – Он остановился подле сына и поморщился при виде его израненных рук. – Хотя, похоже, уединение вам сегодня будет без особой надобности. Вряд ли ты сумеешь сделать что-то с такими руками. – Он вопросительно поиграл бровью. – Не думаю, что ты успел разделаться с супружескими обязанностями прежде, чем…

– Нет, – грустно ответил Паэн, потому что дело-то и вправду было в самом разгаре. Авелин оказалась мягкой и тёплой. От неё сладко пахло летними цветами, она была страстной и податливой – о такой женщине мечтает каждый мужчина. Но нужно же было случиться проклятому пожару! Если бы не огонь, он, без сомнения, уже тонул бы в её тёплой и влажной глубине. Паэн печально вздохнул. Вздох отца вторил ему, как эхо.

– Как возник пожар? – спросил лорд Джервилль, погоревав с минуту об упущенных возможностях.

Паэн озадаченно покачал головой.

– Сам не понимаю. Кажется, свеча свалилась на пол, хоть я и не могу взять в толк, как это произошло.

– Хм. О, вот и твоя ванна, – сказал Уимарк, когда в дверь постучали. Вошли слуги с необходимыми принадлежностями в руках.

– Я останусь и помогу тебе, – заявила леди Джервилль. Ответом ей был встревоженный взгляд сына. Мать не купала его с тех пор, как… то есть он вообще не помнил, чтобы она его купала. Когда он был ребёнком, для этого дела всегда были няньки и слуги. А став взрослым, он даже вообразить себе не мог, чтобы принять помощь матери. Не собирался начинать и сейчас.

– Мне не нужна помощь. Я могу справиться сам, – твёрдо сказал он. Но его суровый тон, похоже, не произвёл на мать никакого впечатления. Напротив, она даже улыбнулась, развеселившись. Вот родители! На поле боя у него была такая репутация, что мужчины дрожали при одном упоминании его имени. А мать нисколько его не боялась.

– Сам справишься, говоришь? – спросила она сухо, перебивая его горестные мысли. Паэн проследил за многозначительным взглядом, который мать искоса бросила на его руки, и обомлел. Боль прекратилась сразу после прихода отца, когда мать намазала раны прохладным успокаивающим бальзамом. После этого он едва замечал, что она делает – его ум был занят той печальной мыслью, что он не сумел овладеть своей новобрачной. Теперь же оказалось, что, пока он оплакивал упущенную возможность, мать бинтовала и бинтовала его руки. Боже милостивый, они превратились в обмотанные кусками ткани обрубки! Снаружи не осталось ни пальца, хотя бы большого. Похоже, ему и вправду понадобится помощь, чтобы вымыться.

Его разум не успел ещё как следует возмутиться этой мысли, когда до него дошло, что ему не только понадобится помощь, чтобы помыться, но что состояние рук не оставляет ему никакой надежды овладеть женой – что этой ночью, что следующей, если уж на то пошло. Он с отвращением уставился на забинтованные культи. Ему явно не удастся ни возбудить её ласками, ни даже обнять. Чтобы выполнить сейчас супружеский долг, ему пришлось бы заставить Авелин сесть на него или перегнуться обо что-нибудь на уровне его паха, чтобы ему только и осталось, что вонзиться, куда следует. Такой акт стал бы для его невесты унизительным и болезненным – без предварительных ласк, призванных подготовить её и возбудить. У него не было никакого желания унижать Авелин или причинять ей боль. Похоже, консуммацию брака придётся отложить… на неопределённый срок.

Авелин открыла глаза и, недоумённо уставившись на темные занавеси над головой, некоторое время пыталась сообразить, каким образом голубой балдахин её постели успели заменить на тёмно-красный, да так, что она не проснулась. Наконец до неё дошло, что это не её постель. Воспоминания нахлынули одно за другим, и она поспешно повернула голову, ища глазами мужчину, который лежал рядом с ней.

Своего супруга, Паэна Джервилля.

Тот крепко спал, но даже во сне его лицо искажала болезненная гримаса. Авелин поглядела на его перебинтованные руки и вздохнула. Когда он только вошёл сюда прошлой ночью, она едва поверила своим глазам. Эти повязки и страдающее выражение лица достаточно ясно дали ей понять, что брачная ночь вряд ли состоится. Она оказалась права. Паэн лишь смерил пристальным тоскующим взглядом жену, которая лежала обнажённая под одеялом, а потом испустил тяжкий вздох и подошёл к краю кровати, но тут же остановился и с отчаянием посмотрел на свои руки, потом на край одеяла и обратно.

Догадавшись, что он не может сам приподнять одеяло, Авелин быстро отбросила покровы в сторону, чтобы муж смог забраться в постель, затем плотно укутала его, закусив губу, когда заметила, что он смущённо покраснел. Как только она закончила хлопотать вокруг него и легла на свою половину кровати, он тяжко вздохнул, закрыл глаза и погрузился в сон.

Вот ведь как сложилась её брачная ночь! Авелин вздохнула и повернулась на бок прочь от мужа, заставляя себя заснуть. Усилия потребовались немалые. Её душа была переполнена чувством вины – ведь это она устроила пожар, в котором пострадал её супруг, – и сожалениями – ведь она не испытала того, что обязательно последовало бы за восхитительными ласками и поцелуями, которые расточал ей Паэн.

Наступило утро. Но, судя по страдальческому выражению лица, которое не покидало мужа даже во сне, Авелин заключила, что лучше всего оставить его отдыхать столько, сколько ему понадобится. Мать всегда говорила ей, что сон – лучшее лекарство от любой болезни и раны.

Соскользнув с кровати, Авелин тихо и облегчённо вздохнула – ей удалось встать на ноги, не разбудив супруга. Оставив его спать, она поспешила к сундуку, который отец накануне притащил из её старой спальни. Красное платье погибло в огне, так же как и остальные, приготовленные ею на следующие несколько дней. Надо пошарить в сундуке – не отыщется ли какое-нибудь другое платье. Смущаясь своей наготы, девушка вытащила первое, что попалось ей под руку – светло-коричневое, которое часто надевала, когда хлопотала по хозяйству. Платье было мятым, и она хмурилась, пытаясь разгладить складки. В конце концов, все её платья будут мятыми, ведь их сложили и приготовили к отправке.

Оставив борьбу со складками, Авелин взглянула на мужа, чтобы убедиться, что он по-прежнему спит, затем выскользнула из комнаты и поспешила вниз, в большой зал. Она задержалась на лестнице, и тихий вздох слетел с её губ, когда она увидела, что все обитатели замка уже давно пробудились. Ни один гость или слуга не спал на полу. В зале обнаружились только трое – её кузина и кузены, сидящие за столом. Авелин собралась было развернуться и бежать наверх. Но куда ей пойти? Она не станет рисковать разбудить мужа; а все остальные комнаты в замке заняты.

Итак, выхода не оставалось. Авелин расправила плечи, преодолела несколько последних ступенек и с высоко поднятой головой пересекла зал, надеясь, что они не заметят её неуверенности.

– Ага.

Авелин застыла, услышав, как кузина Юнис насмешливо протянула это единственное слово.

– Ничего не изменилось, – закончила Юнис, и Авелин невольно бросила на неё удивлённый взгляд.

– Изменилось?

– Да, – сухо ответила Юнис. – Я так понимаю, что муж не смог себя заставить переспать с тобой… как мы и боялись. Иначе ты бы выглядела по-другому.

– Нет, Юнис, конечно же, он с ней не спал, – подхватил Хьюго, а Авелин тем временем гадала, что могло бы измениться в её внешности, если бы брачная ночь прошла как положено. – Иначе доказательство её невинности уже свисало бы с перил.

Авелин прекрасно поняла, о каком «доказательстве невинности» они говорят. Это испачканная кровью простыня, свидетельство проникновения мужем сквозь её девственную плеву. Однажды Авелин довелось побывать на свадьбе у своих соседей, и она повидала все брачные ритуалы и церемонии.

– Муж обжёг руки на пожаре, – сказала она со всем достоинством, которое смогла найти в себе. – Сейчас ему было бы трудно завершить дело.

– Ну да, – ухмыльнулся Стаци. – А свои причиндалы он тоже обжёг?

Авелин скрипнула зубами, чувствуя, как почва ускользает из-под ног. Ею снова овладели сомнения. Родичи, должно быть, уловили эту перемену, потому что – как волки чуют ослабевшего оленя, который отстаёт от стада – тут же окружили её и принялись раздирать в мелкие клочки её самоуважение.

Паэну снилось, что он сражается с огнём. Во сне ему нечем было побороть пламя, и он в отчаянии начал сбивать его голыми руками, не обращая внимания на адскую боль, пока ревущий огонь лизал кожу ладоней и пальцев. Мучительное жжение наконец и вынудило его пробудиться.

С криком вскочив, Паэн поднёс руки к лицу и уставился на них, причём жестокая боль перекочевала за ним из сна в явь. Некоторое время он тупо таращился на бинты, потом бессильно уронил руки на колени и упал на кровать, вспомнив, что действительно обжёгся на пожаре. Устремив пристальный взгляд на занавеси над кроватью и пытаясь не обращать внимание на боль, он начал перебирать в уме события прошлой ночи. Брачная ночь прошла совсем не так, как он надеялся.

При этой мысли он повернул голову и понял, что вторая половина кровати пуста. Похоже, жена уже встала и ушла. Хмурясь, Паэн оттолкнул ногами одеяло и снова сел. Кажется, ему придётся сказать жене пару слов, когда он её отыщет. Он не будет к ней слишком суров, дал себе слово Паэн. В конце концов, она ещё не освоилась с ролью супруги. Однако Авелин придётся выучиться быть хорошей женой. Например, усвоить, что жена не может покидать постель, пока не пробудится и не встанет также и муж. Что, если бы он захотел закончить то, что не завершил прошлой ночью? Не то чтобы он смог сделать что-то путное с такими руками, но тем не менее…

Мысли эти вылетели у него из головы, как только он встал возле кровати и обвёл взглядом комнату. Мало-помалу до него дошло, что ему совершенно нечего надеть. Вся его одежда до последнего лоскутка погибла прошлой ночью в огне. И та, что стаскивали с него мужчины, готовя к брачной ночи, и та, что лежала в сундуке, который потом сгорел. В распоряжении Паэна оставалось только полотенце, которым мать вытирала его после купания.

Вспомнив, как ему было стыдно во время купания, он хмуро уставился на полотенце. Собственная мать мыла его, точно младенца! Какое унижение! Впрочем, мать это как будто нисколько не смутило. Она просто закатала рукава и принялась за дело – будто купала одну из своих собак в замке Джервилль. Потом приказала сыну встать из ванны, быстро вытерла, обернула ему бёдра полотенцем и отправила в спальню.

При этом воспоминании Паэн покачал головой, затем взглянул на валяющееся на полу полотенце. Было ясно, что он никоим образом не способен поднять этот несчастный кусок ткани и обмотаться им снова. Он попинал полотенце пальцами ноги, прикидывая, нельзя ли подцепить его носком и поднять на достаточную высоту, чтобы повесить на одну из перебинтованных рук. Затем, разумеется, придётся как-то исхитриться, чтобы в конце концов обмотать его вокруг пояса…

Кого он пытается обмануть? Паэна охватило раздражение. Ему ни за что не обернуть полотенце вокруг талии этими руками. Как ни неприятно сознавать, но он нуждается в помощи. Нужно позаимствовать у кого-то одежду и заручиться чьей-нибудь помощью, чтобы её на себя надеть.

Будь здесь жена, он бы попросил её помочь, и дело бы разрешилось. Но её с ним не было – вот ещё один повод поговорить с нею, чтобы впредь не покидала спальни прежде, чем встанет он.

Разозлившись снова – теперь из-за отсутствия жены, – Паэн подошёл к двери в надежде, что родители ещё у себя и сумеют прийти ему на помощь. Пришлось немало повозиться, чтобы поднять щеколду, но в конце концов он её одолел и вышел в коридор. Паэн был уже на полпути к комнате в противоположном конце коридора, которую отвели его родителям, когда отворилась дверь напротив, и в коридоре появились лорд и леди Стротон.

Паэн остановился как вкопанный – так же, как и пожилая чета. Некоторое время все трое стояли, застыв на месте; его новые родственники – с разинутыми ртами, он – уронив руки и крепко прижав к бокам. Затем отворилась дверь комнаты родителей, и в коридор вышел Уимарк Джервилль. При виде отца Паэн недовольно хмыкнул, привлекая внимание отца.

– Сын! – взревел лорд Джервилль. Его взгляд метался между обнажённым сыном и четой Стротон. – Какого чёрта ты торчишь тут с голой задницей?

Паэн, вздохнув, покачал головой и вдруг замер, когда заметил распахнутую настежь дверь комнаты Авелин. Он с удивлением отметил, что ущерб, причинённый пожаром, был не так велик, как ему казалось прошлой ночью. Горело главным образом там, где стояла кровать. Когда его уводили, в комнате ещё стоял густой дым, поэтому он решил, что комната выгорела начисто. Он ошибался.

В нём пробудилась надежда, что его сундук, возможно, также избежал печальной участи сгореть в огне. Паэн повернулся и бросился в комнату Авелин, забыв о тех троих в коридоре, пока не услышал, как отец рассыпается в извинениях от его имени.

Не обращая внимания, Паэн стал осматривать комнату в поисках своего сундука. Все надежды покинули его в тот момент, когда он увидел обугленный остов. Крышка сундука исчезла; остались почерневшие стенки и дно, а на дне – чёрные уголья. Искать здесь было нечего, со вздохом понял он. Его взгляд пробежал по закопчённым остаткам того, что вчера ночью было его одеждой. В отчаянных попытках побороть пламя он схватил тогда штаны и тунику и бил ими по огню. Теперь на полу возвышались две жалкие обгоревшие кучки.

Морщась, Паэн поворошил обе кучки носком ноги. Вчера они промокли, когда сюда ворвались люди с вёдрами воды, но теперь уже высохли. Причем высохли совершенно. Задубели в том виде, как он их бросил.

– Боже правый, что ты тут устроил…

Паэн бросил взгляд на вошедшего отца. Лорд Джервилль покачал головой и закрыл дверь, со вздохом привалившись к косяку. Не получив ответа, Уимарк Джервилль нахмурился и подошел к сыну.

– Конечно, тебе нужна одежда! Как же я об этом не подумал! Только когда ты завернул сюда, до меня дошло, почему ты разгуливаешь голышом.

– Моя одежда тут, – ответил Паэн и с немалым сожалением признался: – Только мне нужна помощь, чтобы одеться.

– Конечно, сынок, я тебе помогу. Что тут у тебя… – Он замолчал, поймав направление взгляда сына, и увидел кучки на полу. – Господи! Ты же не собираешься надевать это? Это же лохмотья!

Нагнувшись, он приподнял из кучи то, что осталось от туники Паэна, и попытался отодрать ткань от пола, но раздался душераздирающий треск, и остатки туники повисли в его руке, точно доска.

– Ты не можешь это надеть. Я принесу тебе одну из моих…

– Твои туники на меня не налезут.

Уимарк застыл на полпути к двери и хмуро обернулся на сына. Он окинул взглядом фигуру Паэна, и его плечи поникли.

– Точно. Ты меня перерос. И когда ты только успел так вымахать? – Он нахмурился, покачал головой и поболтал в воздухе задубевшим одеянием. – Но и это ты тоже не наденешь. Может быть, Варин…

– Я не стану клянчить одежду. Мне прекрасно послужит моя собственная, пока мы не доберёмся до дома, – мрачно заявил Паэн. – Просто встряхни тунику как следует; она станет мягче, когда разносится.

Уимарк открыл было рот, будто собираясь спорить, затем опять покачал головой и вернулся обратно к сыну.

– Одежда Варина тебе тоже вряд ли подойдёт. Чего уж тут спорить, ты на добрых шесть дюймов выше любого здешнего мужчины.

Тунику пришлось не просто только потрясти, прежде чем она сделалась кое-как пригодной для носки. Отец растянул скомканную ткань и энергично выколотил, чтобы снова превратить её в предмет одежды – если можно считать одеждой тряпку, которая испачкана сажей и вся в дырах. Но хотя туника и штаны Паэна пахли дымом, были грязными и дырявыми, они прикрыли все нужные места, и Паэн решил, что сойдёт и так. Руки у него болели, в голове стучали молотки; разыскивать одежду без пятен и не пахнущую дымом, но которая порвётся при первом же шаге, не было никакого желания. Просто нужно как можно скорее вернуться домой. Паэн мало интересовался модой и держал только две пары туник и штанов-брэ – так, чтобы всегда было что надеть, пока второй наряд в стирке. Зато брат Адам, равный ему по росту, был, можно сказать, модником. В его покоях в Джервилле наверняка можно будет найти один или два костюма. А пока они не доберутся до дома, Паэну придётся обойтись тем, что есть.

Матушка вряд ли обрадуется перспективе уезжать прямо сейчас. Они намеревались погостить здесь несколько дней, чтобы Авелин лучше узнала их всех прежде, чем они вернутся в Джервилль. Таково было намерение его матери. Паэн не мог взять в толк, отчего она решила, что девушке понадобится время на знакомство с ними, если на это у неё есть вся оставшаяся жизнь. Однако мать настаивала, и они с отцом согласились, чтобы доставить удовольствие леди Джервилль. Только теперь насущная необходимость меняла все планы. По крайней мере, его планы, думал Паэн, следуя за отцом в коридор. Мать с отцом могут задержаться, если хотят. Но он и его жена уедут сразу после завтрака. По дороге они заодно заберут нового пажа, а потом…

– Ага, вон твоя мать!

Паэн взглянул в дальний конец коридора, где его матушка беседовала с лордом и леди Стротон.

– Ступай вниз, а мы за тобой, – предложил отец.

Кивнув, Паэн пошёл в сторону лестницы, а отец присоединился к беседующим.

И первой, кого он увидел в большом зале, была Авелин. Его жена сидела за столом, и она была не одна. С ней были двоюродные братья и сестра и, судя по несчастному выражению жениного лица, троица снова упражнялась в грубых остротах. Паэн инстинктивно потянулся за мечом и болезненно сморщился, когда перебинтованная рука наткнулась на рукоять. Воспользоваться оружием не было никакой надежды.

Оставшийся безоружным, Паэн мог только гневно взирать на троицу, подходя ближе. К счастью, они оказались трусливы и сбежали из-за стола, пусть он и не мог выместить на них своё дурное настроение. Удовлетворённо хмыкнув, Паэн уселся на скамью рядом с женой, и она подняла на него удивлённое лицо:

– Муж мой, вы уже поднялись с постели?

Паэн не обратил внимания на её удивление. Проявив, по его собственному мнению, чудеса самообладания, он не набросился на жену с упрёками за то, что сошла вниз, оставив его выпутываться самостоятельно. А вместо этого поинтересовался:

– Что говорили ваши кузены, отчего вы так опечалились?

К его удовольствию, Авелин смущённо зарделась, избегая смотреть ему в глаза, и ответила, уставившись в свой кубок с мёдом:

– Ничего такого, милорд, что стоило бы повторять. На самом дела я уже и забыла. – Кашлянув, она с нарочитой беспечностью продолжила: – Вы голодны, муж мой? Не соблаговолите ли позавтракать со мной?

Паэн не сомневался, что Авелин солгала, и уже собирался объяснить ей, что жёны ни в коем случае не лгут мужьям, даже в самых незначительных мелочах вроде того, каких гадостей могли наговорить ей кузина и кузены. Но сияющая улыбка, с которой она его встретила, показалась ему ослепительной, а нежный голос, который произнёс «муж мой», прозвучал музыкой в его ушах. Когда она подала ему кусочек хлеба, он тут же забыл раздражение и потянулся к ней, но замер, увидев свою перевязанную руку – толстый круглый обрубок, совершенно бесполезный для чего бы то ни было.

С тяжёлым вздохом он опустил руку и отвернулся к столу, понимая, что теперь пришла его очередь смущаться.

– Милорд, я могу вас покормить, – мягко предложила Авелин, догадавшись о его затруднении.

– Я не хочу есть, – мрачно солгал Паэн, отказываясь подвергать себя ещё большему унижению. Не хватало, чтобы новобрачная кормила его, как несмышлёного ребёнка! Искоса поглядев на жену, он убедился, что та смотрит на него едва ли не с жалостью, и рявкнул: – Ешьте сами.

Она колебалась, и Паэн собирался снова приказать ей приступать к трапезе, когда прибежал слуга и принёс ему кубок мёда.

Уж с этим он мог как-то справиться самостоятельно. Обрадованный Паэн осторожно обхватил кубок обеими забинтованными руками и поднёс ко рту. Огромным облегчением для него было и то, что Авелин наконец перестала на него смотреть. Слегка наклонив кубок, Паэн сделал глоток и снова взглянул на жену. Она как раз подносила к губам кусочек сыра, и от зрелища того, как она откусывает и медленно жуёт сыр, у него вдруг перехватило дыхание. Это пробудило в нём голод иного рода, который тоже не было надежды удовлетворить, и Паэн почувствовал, что в нём всё кипит от отчаяния. Он не мог есть, не мог самостоятельно одеться и даже не мог переспать с собственной женой! Паэну всегда казалось, что супружеская жизнь – это райское блаженство, но по всему выходило, что он угодил скорее в ад. Наблюдая, как Авелин откусывает ещё кусочек сыра, он утешил себя мыслью, что с некоторыми вещами будет проще управиться, когда к нему присоединится паж. По крайней мере, тот поможет ему одеваться и есть. Уложить жену в постель он по-прежнему будет не в состоянии, но…

Мысли Паэна улетучились, и он с трудом сглотнул, когда розовый язычок его супруги проворно пробежался по губам – по верхней и нижней, подбирая мелке крошки. В своих мечтах он почти физически ощущал, как она облизывает его губы – и прочие части тела, спускаясь всё ниже. Те места, которые отнюдь не были обожжены и которым было безразлично состояние его рук.

Внезапно в зале раздался звон – кубок ударился о стол, а прохладная жидкость фонтаном залила его грудь и потекла на колени, вырывая Паэна из мечтаний. С изумленным вскриком вскочив на ноги, он оглядел устроенный им беспорядок и почувствовал, как от смущения щёки становятся ярко-красными, потому что жена смотрела на него во все глаза.

Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут за их спинами послышался взволнованный голос:

– Сынок, что с тобой?

Медленно обернувшись, он в отчаянии увидел, что к ним спешат его отец и мать, а с ними лорд и леди Стротон. Похоже, у этой постыдной демонстрации недееспособности были зрители.

Паэн на мгновение зажмурился, потом тряхнул головой и, открыв глаза, объявил:

– Авелин и я через час уезжаем в Харгроув, забрать моего пажа, а оттуда двинемся в Джервилль. Вы можете сопровождать нас или задержаться – как захотите.

Не обращая внимания на изумлённое аханье, вызванное его объявлением, он повернулся на пятках и вышел из замка. Нужно было найти дорогу в конюшни и проследить, чтобы оседлали его коня. Конь – единственное, что у него осталось целым после одной-единственной брачной ночи. Паэн очень надеялся, что это не станет дурным предзнаменованием.

– Мне очень жаль, дорогая. Сначала мы хотели погостить здесь немного после свадьбы, чтобы ты к нам привыкла. Но я боюсь, что Паэн… – Вздохнув, леди Джервилль продолжила объяснения. – Ему нечего надеть, кроме того, что сейчас на нём; всё прочее погибло в огне. И с обожжёнными руками он не может ни поесть… ни одеться… вообще ничего не может. Если при нём будет паж, это наверняка станет для него большим облегчением, и…

– Конечно, миледи, – мягко перебила Авелин. – Я понимаю. И я не расстроилась.

Она взглянула на мать, которая определенно не разделяла её мнения. Было видно, что Марджерия Стротон крайне опечалена поспешным отъездом дочери и сейчас прикусывает язык, чтобы не высказаться. Авелин не сомневалась, что мать Паэна прекрасно понимает, как расстроена леди Стротон, и именно это заставляет её пускаться в пространные объяснения насчёт решения сына.

– Полагаю, мне нужно проследить, чтобы мои вещи приготовили и уложили, – тихо сказала Авелин. – Матушка? Ты пойдёшь со мной?

– Да, дорогая. – Марджерия Стротон схватила протянутую руку Авелин и с отчаянием сжала её. Пока они шли к лестнице, мать так цеплялась за Авелин, что можно было подумать, будто она её никогда не отпустит. Авелин знала, что следующий час будет самым тяжёлым в её жизни. Она уезжала от матери, от отца, от брата – от всего и всех, кого знала и любила. Она должна следовать за супругом, едва знакомым человеком, через всю Англию, в свой новый дом – место, которого никогда не видела, где живут люди, которых она не знала и никогда не встречала. Авелин не предполагала, что это так больно и тяжело – быть взрослой. Наверное, мужчинам легче. Когда женится Варин, он приведёт жену сюда. Ему не нужно вить себе гнездо в неведомом краю. И как подумаешь, так это очень несправедливо.

– Прошу тебя, Паэн, езжай в повозке. Твоим рукам станет хуже, если ты…

– Я не поеду в повозке, точно старуха или больной младенец. Кроме того, в ней нет места. Там служанки и всё прочее. Похоже, моя жена намерена увезти с собой половину замка Стротон.

Авелин и её мать задержались у подножия замковой лестницы и обменялись грустными взглядами. Спускаясь по ступенькам, они видели, как Паэн подтянулся на руках и вскочил в седло, невзирая на свои раны, но теперь, вблизи, они могли оценить последствия этого подвига. Лицо Паэна покрывала болезненная, мертвенная бледность, на лбу и верхней губе выступил пот. Эти признаки говорили о его боли красноречивее, чем если бы он закричал в агонии.

Тем не менее он сидел в седле прямо. Гордость не позволила ему согнуть спину, когда он сражался с поводьями, пытаясь перекинуть их вокруг забинтованных кистей.

Оставив надежду его переубедить, леди Джервилль развернулась и пошла к лестнице, где стояли Авелин с матерью. На лице её залегли тревожные морщины.

– Эта глупая гордость причинит ему больше вреда, чем огонь.

Прикусив губу, Авелин кивнула. Она перевела взгляд на упрямое лицо мужа и задумалась, как же ей помочь делу. Марджерия Стротон воспитала её отнюдь не дурочкой. Авелин пошла в мать – обескураживающе умную женщину – и очень старательно впитывала материнские наставления. Леди Стротон сочла нужным обучить дочь не только тому, как вести дом или обращаться со слугами. Ей всегда казалось очень важным, чтобы Авелин знала, как вести себя с мужчинами. И первый урок, который она ей преподала, состоял в том, что мужчины – самые упрямые, напыщенные и самолюбивые существа из всех созданных господом богом и что женщина должна быть достаточно умной и сообразительной, чтобы не дать им свести себя в могилу из гордости или тщеславия.

И сейчас, рассудила Авелин, настал именно тот случай, о котором предупреждала мать. У неё не было сомнений, что муж будет настаивать на том, чтобы продолжать путь невзирая на свои раны, рискуя подцепить заразу и умереть просто из-за нежелания признаться в слабости! Жизнь с отцом и братом научила её, что мужчины и вправду имеют необъяснимую склонность творить глупости по этой причине.

– Отец… вы мне не поможете… – начал Паэн, неуклюже перебирая поводья.

Когда Авелин услышала, как тот просит отца обмотать поводья вокруг перебинтованных рук и завязать, чтобы он смог понукать коня, она решила, что это как раз тот случай, когда умная жена должна действовать, чтобы супруг не пал жертвой собственной гордости.

– О господи, – громко воскликнула она, бросаясь к свекру, чтобы его отвлечь и помешать ему исполнить просьбу сына.

– О господи? – Уимарк Джервилль рассматривал её, как ей показалось, с надеждой. В отличие от Паэна, который уставился на жену с подозрением.

– Что «о господи»? – мрачно спросил он.

Авелин невинно похлопала ресницами в его сторону и изобразила неуверенную улыбку.

– Боюсь, я не умею ездить верхом!

– Что? – Мужчины уставились на неё, не веря собственным ушам.

Авелин робко пожала плечами.

– А зачем мне было учиться? Меня ведь ни разу не вывозили из Стротона. Я думала, что поеду в повозке, но матушка решила послать со мной слишком много поклажи.

Паэн с удивлением рассматривал свою юную супругу. Свежее личико, розовые щёчки и обращённая к нему сияющая улыбка. Она была прекрасна, как весенний день, но он начал осознавать, насколько это беспомощное создание. Лишилась чувств на свадьбе, оказалась настолько неловкой, что устроила пожар в их первую брачную ночь. А теперь призналась, что не умеет ездить верхом! Он-то надеялся заполучить в жёны сильную, умелую девицу, а что вышло?

Он взглянул на отца, но тот отвернулся к женщинам, которые стояли возле лестницы. У матери был озабоченный вид, зато тёща казалась откровенно озадаченной. Но прежде, чем Паэн сумел решить этот ребус, Авелин снова перетянула его внимание на себя:

– Может быть, вы научите меня ездить верхом?

Паэн отметил, как при этой просьбе лицо леди Стротон прояснилось, но у него не было времени обдумывать эту новую загадку, потому что его мать внезапно ринулась вперёд с сияющей улыбкой на лице.

– Отлично! Какая удачная мысль! Ты поедешь с Паэном, и он покажет тебе, как ездить верхом. Думаю, на это уйдёт не больше пары дней. Ручаюсь – к тому времени, как мы приедем в Джервилль, ты будешь искусной наездницей! Чудесно!

Паэн поёрзал в седле. У него было такое чувство, будто он что-то упускает. Казалось, все окружающие просто расплываются от счастья, но он подозревал, что за этим что-то кроется. Но что? Он было задумался, но тут его жена схватила брата за руку и потащила вперёд.

– Пожалуйста, Варин, помоги мне забраться в седло!

– Я и сам могу… – Паэн осёкся. Было слишком поздно возражать – Варин уже усадил сестру в седло впереди него.

Она оглянулась через плечо и одарила Паэна такой сладкой улыбкой, что он сразу же насторожился. Стряхнув с себя неприятные подозрения, он проворчал что-то насчёт жён и женщин вообще, затем попытался взять поводья, но она проворно ухватила их первая и невинным голосом спросила:

– Разве не я должна держать поводья, коль скоро вы будете обучать меня верховой езде?

Паэн поколебался, не решаясь отдать своего коня в другие руки, но затем откинулся в седле и вздохнул.

– Что ж, хорошо.

Она одарила его сияющей улыбкой, но ему от этого легче не стало. С некоторой неохотой обняв стан своей жены, Паэн почувствовал, как она прильнула к нему. Похоже, путь в Джервилль получится исключительно долгим.

Авелин была ужасно довольна собой. Наконец-то ей удалось совершить поступок, достойный хорошей жены. Пусть она испортила свадебную церемонию, праздничный пир и брачную ночь, зато сейчас поступила правильно. Она перехитрила мужа и уберегла его от лишних мучений.

Авелин вдруг поморщилась. Боже, она гордится тем, что провела мужа, что солгала ему, заставив думать, что не умеет ездить верхом. Изобрела предлог, чтобы ехать с ним в одном седле и самой держать поводья. Воистину сегодня печальный день, решила она и тяжело вздохнула, а потом поглядела на мать, которая положила руку ей на колено и легонько сжала сквозь ткань платья.

– Ты отлично справишься, дочка, – уверенным тоном произнесла она, будто угадав мысли дочери. – Мать стиснула её колено. – Мы тебя любим и скоро приедем в гости.

Авелин почувствовала, что по лицу текут слёзы, и моргнула, пытаясь их остановить, но они не унимались. Она покидает Стротон, единственный дом, который она знала. Уезжает в неведомое будущее с человеком, с которым едва знакома. Как нелегко было предпринять этот шаг, страшный и болезненный.

– Мама, я тебя люблю, – прошептала она.

К её облегчению, Паэн пробормотал нечто вроде прощания и, вонзив шпоры в бока лошади, двинулся в путь. Смахнув слёзы с глаз, Авелин крепче схватила поводья и направила коня к выезду со двора замка Стротон.

Она лишь отчасти покривила душой, убеждая Паэна посадить жену с собою в седло. Авелин солгала лишь в том, будто не умеет ездить верхом – она сиживала на коне с раннего детства и весьма преуспела в верховой езде. Однако ей действительно ни разу не приходилось совершать длительных поездок. У неё никогда не возникало нужды покидать Стротон. Авелин предполагала, что они проскачут с часок, сделают остановку, чтобы отдохнуть и перекусить, потом проскачут ещё немного, в полдень остановятся на обед и снова отдохнут, затем опять тронутся в путь. Но она ошибалась. Обедали в седле – фруктами, хлебом и сыром, которые Паэн попросил ее вынуть из притороченной к седлу сумки. То есть обедала она. С перевязанными руками Паэн есть не мог. Он сделал попытку, ухватив кусок сыру одной перебинтованной клешнёй, но успел откусить лишь раз или два прежде, чем сыр, кувыркаясь, полетел на землю. Авелин вызвалась его покормить, но Паэн покачал головой и рявкнул, что не голоден.

Сердце Авелин разрывалось от сострадания. Этот человек был слишком горд, чтобы принять помощь, предпочитая остаться голодным. Она могла бы счесть его полным дураком, да только её собственная выходка с платьем была ничуть не лучше. Видимо, гордость любого превращает в глупца!

Почти весь день прошёл в молчании. К радости Авелин, ранним вечером они въехали на полянку, и Паэн объявил, что здесь они и остановятся на ночь. Авелин спешилась быстро и охотно – слишком быстро и слишком охотно. Ноги, коснувшись земли, едва не подкосились. Чтобы не упасть, она была вынуждена вцепиться в ногу мужа и схватиться за седло.

– Ты цела, Авелин? – Уимарк Джервилль мгновенно подскочил к ней и взял за руку, чтобы помочь удержаться на ногах.

Улыбнувшись, она кивнула, слишком смущённая, чтобы взглянуть мужу в лицо, и отпустила его ногу. Она позволила свёкру отвести себя к упавшему дереву на краю полянки, уселась и стала разминать ноги, а он тем временем вернулся, чтобы помочь спешиться жене. К радости Авелин, леди Джервилль также несколько утомилась от столь продолжительного сидения в седле, поэтому ей тоже пришлось опереться на руку мужа, чтобы добраться до дерева и сесть рядом с невесткой.

– Вам, дамы, надлежит отдохнуть, а мы пока разобьём лагерь, – распорядился лорд Джервилль.

Обе женщины посмотрели ему вслед, когда он вернулся к остальным – мужчины спешивались и привязывали лошадей. Одновременно тяжко вздохнув, они обменялись грустными улыбками.

– Устала? И натёрла ноги, как и я? – спросила леди Джервилль с притворной весёлостью.

Кивнув, Авелин добавила:

– Слава богу, не только я. То есть мне, конечно, жаль, что вы тоже, – быстро поправилась она.

– Дорогая, я понимаю, – мягко заверила её леди Джервилль.

Авелин с облегчением перевела дух.

– Мне очень жаль, что из-за всего этого тебе пришлось оставить Стротон раньше, чем мы собирались. Я-то надеялась, что у тебя будет возможность узнать нас получше прежде, чем ты покинешь родительский дом.

Авелин отвернулась, сглотнула ком в горле, а потом с притворной беспечностью пожала плечами.

– У нас будет время узнать друг друга в дороге и позже, когда приедем в Джервилль.

– Да, и я надеюсь, что мы подружимся. Я очень печалюсь о том, что у меня нет дочек, а только сыновья. Я их очень люблю, но ужасно завидую твоей матери, потому что у неё есть и мальчик, и девочка. Мне радостно принять тебя в семью, как родную дочь.

Улыбнувшись, Авелин сжала руку свекрови. Тем временем к ним уже спешили другие дамы. Леди Хелен с Диамандой тоже путешествовали верхом, и Авелин не удивилась, когда узнала, что у них затекло всё, что могло затечь, и не меньше, чем у них с леди Джервилль. Зато очень удивилась, увидев, что служанки тоже еле переставляют ноги. Кажется, ехать в повозке было ничуть не удобнее, чем в седле.

– Лорд Джервилль отдаёт распоряжения слугам, чтобы поставили шатры. Потом мы их обустроим, чтобы мужчины могли заняться прочими делами и выставить охрану лагеря, – объявила Диаманда, усаживаясь на древесный ствол по другую сторону от леди Джервилль.

Мать Паэна пробормотала что-то, давая понять, что услышала девушку, а Хелен села рядом с племянницей. Все замолчали, наблюдая за тем, как мужчины устанавливают опоры для шатров и разворачивают тяжёлую ткань, чтобы их покрыть. Шатров было два, один побольше, второй поменьше. Авелин знала, что шатры в путешествии – это настоящая роскошь. И тот факт, что у них их целых два, говорил о богатстве её мужа и его семьи. Это было приятное открытие, но у Авелин назревала забота поважнее. Она испытывала настоятельную потребность облегчиться, но была слишком смущена, чтобы сказать об этом. Девушкам не полагалось поднимать тему телесных отправлений, и она пыталась игнорировать потребность, но терпеть становилось невмоготу.

Авелин уже не сомневалась, что вот-вот лопнет, когда перед ней появилась пара ног. Подняв голову, она взглянула на мужа, и во взгляде её читалась надежда и вопрос.

– Шатёр готов, – объявил Паэн и протянул ей руку, чтобы помочь встать.

Авелин поколебалась, затем встала на затёкшие ноги сама, отвергнув его забинтованную культю, и тут же вздохнула, когда увидела, что муж недовольно нахмурился. А ведь она просто не хотела причинять ему лишние страдания! Он старательно делал вид, что не испытывает боли, и явно не одобрял, что она не хочет играть в предложенную игру.

Покачав головой, Авелин приняла его руку, и он повёл её к большому шатру на другом конце поляны.

– Это будет наш шатёр, – объявил он, чем немало её удивил. – Я велел двум слугам выгрузить всё, что вам может понадобиться. Они уже устраивают для нас постель. Но если вам нужно что-нибудь ещё, вам стоит только приказать.

– Да, муж мой, – тихо ответила Авелин. Оглянувшись, она с радостью увидела, что за ними идёт Рунильда. Авелин и понятия не имела, как обустраивать шатры внутри, и сомневалась, что Рунильда обладает какими-либо познаниями по этой части. Однако вдвоём они что-нибудь да придумают.

– Где бы вы желали устроить постель? – спросила она, когда он приподнял полог, пропуская её внутрь.

Паэн пожал плечами. Авелин прошла мимо него в шатёр.

– Будет неплохо в дальнем правом углу, – предложил он. – Нет ли у вас других просьб, пока я не ушёл помогать остальным?

– Да. – Авелин почувствовала, как краска заливает щёки. Она взглянула в тот угол, на который показывал муж, и призналась. – Милорд, я хотела бы воспользоваться уборной. Не помешала бы и ванна, смыть дорожную пыль. – Когда роковое слово было произнесено, она обернулась ко входу в палатку и продолжила: – Понимаю, что и то, и другое в походных условиях получить невозможно, однако… – Она осеклась, когда увидела, что Паэна в палатке больше нет.

Озадаченная Авелин подошла к входу и выглянула наружу. Её муж был очень высок, почти на голову выше большинства прочих мужчин, поэтому она сразу его заметила. К её удивлению, он стоял в противоположном конце лагеря и с серьёзным видом обсуждал что-то с отцом и матерью.

– Уборная? Она в самом деле требует уборную и ванну? – Уимарк Джервилль разделял неприкрытый ужас сына.

– Да. И что мне делать? Приказать выкопать яму и…

– И что? Поставить палатку поверх ямы? О боже. – Отец покачал головой, изумляясь глупости подобного предложения.

– Думаю, вряд ли она ожидает чего-то подобного, – с усталым вздохом вмешалась леди Джервилль. – Если у девочки срочная нужда, она вряд ли захочет – да и не сможет – терпеть долгие часы, пока мужчины выкопают ей яму. Конечно же, она просила о таких удобствах, которые обычно используются в дороге.

– О! Да, может, и так, – с облегчением воскликнул Паэн. – Ещё жена спрашивала насчёт ванны, смыть дорожную пыль, но ведь она наверняка понимает, что я не могу ей ничего такого предоставить.

– Да. Именно. Поэтому, Паэн… найди для неё уединённое место у реки, где она сможет удовлетворить обе свои потребности, – мягко подсказала леди Джервилль.

– Хорошо. – Паэн кивнул, явно радуясь тому, что выход найден, и направился назад к палатке.

Леди Джервилль покачала головой, глядя ему вслед.

– Он слишком долго пробыл в этом своём крестовом походе…

Хмыкнув, её муж согласно кивнул головой и вдруг широко улыбнулся:

– Он её любит. Мальчик лезет вон из кожи, чтобы ей угодить.

– Верно. – Леди Джервилль тоже расплылась в улыбке. – Да, она ему по сердцу. Мы сделали правильный выбор.

– Это ты сделала правильный выбор, дорогая, – отдал Уимарк должное супруге. – Хотя не могу взять в толк – как ты догадалась, что она, когда вырастет, станет прекрасной парой нашему мальчику? Ведь тогда Авелин была совсем крошкой.

– Это просто. Я представила тебя с её матерью.

– Что? – Поражённый Уимарк Джервилль обернулся к жене. – Как это?

– Было очевидно, что Паэн, когда вырастет, будет в точности как ты. Уже в раннем детстве он был поразительно на тебя похож. А Авелин – вылитая мать. Я просто попыталась представить, как бы поладили вы с леди Стротон, если бы она вышла не за своего мужа, а я за тебя. И мне показалось, что вы с ней составили бы отличную пару.

– Ну… мы… я… она… Она прекрасная женщина. Но я люблю тебя, моя малышка!

Леди Джервилль улыбнулась, видя замешательство своего супруга.

– Да. Но тебе было бы нетрудно полюбить и её. Это и определило моё решение. Так я и выбрала Авелин для нашего сына.

Уимарк открыл было рот, затем захлопнул его снова. Ему хватило благоразумия оставить эту тему без дальнейших комментариев. За годы супружества он мало-помалу понял, какие темы можно обсуждать с женой, а какие лучше не поднимать. Вот эта как раз относилась к числу опасных.

– Жена? – Паэн просунул голову в палатку и с облегчением увидел, что жена и её служанка укладывают меха и шкуры туда, где предполагалось устроить постель на предстоящую ночь. Он опасался, что она не станет ждать, пока он обсудит дело с родителями, если нужда в «уборной» окажется столь уж неотложна, и был рад, что она не показала себя порывистой или глупой настолько, чтобы сломя голову бежать куда-нибудь без сопровождения. Послушная жена – умная жена, а умная жена, в глазах Паэна, являлась хорошей женой.

– Да, милорд? – Авелин оставила Рунильду заниматься ложем, а сама немедленно подошла к мужу.

– Идем, – только и сказал он, затем повернулся и зашагал прочь. Когда они вышли за пределы лагеря, он взял её под руку забинтованной ладонью, чтобы она не оступилась – почва в лесу была неровной. К его удовольствию, она не стала забрасывать его вопросами насчёт того, куда они идут. Это, по его представлениям, тоже свидетельствовало о послушании.

Смирившись на некоторое время с родительским выбором невесты и жизнью вообще, Паэн принялся насвистывать на ходу. Эта привычка, которой он наслаждался каждый раз, находясь в одиночестве, настолько укоренилась в нём, что он даже не замечал, что делает. Он провёл Авелин к берегу реки, а потом вдоль кромки воды, пока не счёл, что они удалились на достаточное расстояние. Затем обернулся к жене и вдруг задумался.

Паэн не знал, что ему теперь полагалось делать. Они женаты. Она – его жена. Однако брачная ночь окончилась ничем. Означало ли это, что он может остаться и смотреть, как она моется, или же из галантности должен уважать её право на уединение? Низменная часть его души – или, точнее, нижняя часть тела – подстрекала остаться и смотреть. Возвышенная – что-то крошечное в голове – велела поступить по-рыцарски. В их брачную ночь жена оказалась очень стыдливой. Ему пришлось выдержать настоящую борьбу, срывая с неё одеяло, в которое она так плотно закуталась. А потом вмешался пожар. По правде сказать, он вообще почти ничего не увидел, но дело не в этом. Она явно стесняется его присутствия, и он должен дать ей возможность выкупаться без посторонних глаз.

Паэна отнюдь не обрадовала собственная рассудительность. Но он успокоил свою нижнюю часть тем соображением, что очень скоро увидит всё, что нужно. То есть как только заживут руки.

– Милорд супруг!

«Супруг». Это слово заставило его улыбнуться. Теперь он супруг. Её муж. Разумеется, он знал это и раньше, но как-то отвлечённо. А теперь произнесённое ею слово «супруг» заставило взглянуть на дело другими глазами. Сердце его раздувало от гордости. Он стал мужем. Принадлежал другому человеку, как принадлежали друг другу его отец и мать. У него есть собственная жена. И теперь он почувствовал… тепло на душе… И как будто стал старше, вдруг понял Паэн с некоторым удивлением. Наконец стал взрослым.

– Муж мой?

Очнувшись от размышлений, Паэн взглянул на свою юную жену.

– Да?

– Зачем мы здесь?

– Вы сказали, что хотите искупаться и справить иные нужды. Думаю, это подходящее место.

Авелин поглядела вокруг новыми глазами и вздохнула.

– О боже…

Паэн нахмурился.

– Понимаю, что условия несколько грубоваты, но это лучшее, что я могу предложить, пока мы в пути. Вы, конечно же, понимаете, что мне негде взять настоящую ванну и…

– О да! Конечно! Я вполне довольна, супруг мой! Отличное место, – перебила она, чтобы его успокоить.

– Тогда почему вы так тяжко вздыхаете?

– Я… Просто жаль, что вы сразу не предупредили, куда меня поведёте. Тогда я могла бы догадаться взять с собой что-нибудь, чтобы вытереться и… – Авелин замолчала и прикусила губу, когда он выругался. Одной забинтованной рукой Паэн развернул её и подтолкнул в спину, торопя в том направлении, откуда они только что пришли.

К тому времени, как они выбрались из лесу и пришли в лагерь, она была вся раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Паэн торопливо подвёл её к палатке.

– Берите всё, что вам нужно. Я подожду здесь, – велел он, занимая пост возле входа в палатку, сурово расправив плечи и сложив руки на груди.

Авелин быстро взглянула на него, пытаясь угадать, не сердится ли он на неё за причинённое беспокойство. Затем, рассудив, что её медлительность может лишь сильнее рассердить его, быстро нырнула в палатку. В следующую минуту она вернулась с сумкой, в которой лежало всё, что ей было нужно, но тут же лишилась своей ноши: Паэн подхватил сумку, зажав её меж забинтованных рук, и поспешно зашагал обратным путём, предоставив Авелин бежать вслед за мужем. Она уже начинала сравнивать себя с загнанной лошадью, но хранила молчание, стараясь не отставать. Кажется, он забыл, что собирался соизмерять свои шаги с её. Но она не собиралась ему об этом напоминать.

Паэн снова направился на прежнее место, но вдруг остановился как вкопанный, выйдя на небольшую полянку. Следовавшая за ним по пятам Авелин от неожиданности наступила ему на ноги прежде, чем успела остановиться, и, пробормотав извинение, уперлась рукой в его спину, чтобы не упасть. Не дождавшись ответа на свои извинения, она обошла мужа кругом, дабы посмотреть, что же приковало его внимание. Её брови поползли вверх при виде лорда и леди Джервилль, которые целовались посреди полянки. Авелин всегда думала, что любовь, связывающая её родителей, встречается редко. Но, кажется, не так редко, как она полагала!

Пробурчав что-то насчёт укромного уголка, которого их лишили, Паэн развернулся и поспешил отступить под покров леса. Авелин снова была вынуждена последовать за ним. К счастью, на этот раз они продвигались гораздо медленнее и не далее как через две минуты отыскали другое место, которое показалось им вполне подходящим.

– Я буду за тем кустом, если вдруг понадоблюсь вам, – сказал он напоследок и, опустив сумку на землю, оставил Авелин на полянке в одиночестве.

Девушка смотрела туда, где только что стоял её муж, который теперь скрылся за деревьями, и её сердце переполняла благодарность за то, что он догадался даровать ей минуту уединения. До этого ей не приходило в голову, что он мог остаться, чтобы сторожить её и… пусть даже просто смотреть. Но сейчас она поняла, что это, собственно, было его право. И была ужасно благодарна ему за то, что он этим правом не воспользовался… но потом ей пришло в голову, что он, возможно, просто не захотел… и почему именно не захотел.

Разумеется, он не захотел. Кому захочется видеть её голой? Расстроив себя вконец столь противоречивыми мыслями, Авелин вздохнула и начала раздеваться, нисколько не смущаясь того, что муж ожидает с другой стороны кустов. Её вовсе не тревожило, что он станет подсматривать. Она была в такой же безопасности, как если бы находилась в собственной спальне с запертой на засов дверью. Паэн даже не попытается на неё поглядеть.

Он посмотрит. Нет, не станет. Или станет? Нет, он этого не сделает.

Так Паэн спорил сам с собой, прислушиваясь к шуршанию, пока жена раздевалась в нескольких футах от него. Он очень хотел её видеть. И собирался взглянуть. Она – его жена. Его собственность. У него есть право посмотреть.

Но это ужасно не по-рыцарски, и даже скорее по-детски. Как будто снова та проделка, которую учинили они с братом, когда подростками подсматривали из-за кустов за купающейся деревенской девицей. Да, сказал себе Паэн, это было бы ниже его достоинства – подглядывать из-за куста за собственной голой женой, будто он – одержимый похотью юнец.

Послышался мягкий шорох. Что-то упало? Может быть, её платье? Или уже сорочка? Может, она стоит там, за кустом, совсем обнажённая, и заходящее солнце золотит её кремовую кожу? Он почти видел её мысленным взором: мягкие каштановые волосы волнами окутывают полную грудь и ниспадают на округлые бёдра. Образ, который рисовало ему воображение, заставил его облизнуть губы. Он должен это видеть. Просто обязан. Это его просто убивало. Он ничем не лучше похотливого подростка. Он…

…должен её охранять. Чтобы никто её не похитил. Чтобы никто не причинил ей вреда. Не напал. И чтобы она не утонула. Его ухо уловило тихий всплеск, и он замер. Что это – купание, чтобы «смыть с себя дорожную пыль», или она тонет и в отчаянии колотит руками по воде? Может быть и то, и другое, рассудил Паэн, поворачиваясь к кусту, который стоял между ним и его обнажённой и мокрой женой.

Обнажённой и мокрой. Эти слова вертелись у него в голове, и он решил, что надо просто проверить. Просто взглянуть одним глазом и убедиться, что с ней всё благополучно.

Но чтобы убедиться, что ей не грозит опасность, можно просто окликнуть, а не смотреть, возразила совесть.

– Заткнись, – буркнул Паэн своей совести и перебинтованными руками стал раздвигать ветки, заслонявшие обзор.

– Ну и ну. Подсматриваешь, точно неотёсанная деревенщина!

Услышав эти насмешливые слова, Паэн отпустил ветку так резко, что вмазал ею себе по лицу. Выругавшись, он выпрямился и обернулся, чтобы с гневом воззриться на отца. И даже сумел придать своему ответу некоторый тон праведного возмущения:

– Я просто хотел убедиться, что с ней всё благополучно.

При этих словах Уимарк Джервилль приподнял бровь и улыбнулся, усаживаясь рядом с сыном.

– Значит, я плохо тебя воспитал. Будь на её месте твоя мать, я бы смотрел. Чёрт, да я уже был бы в воде вместе с ней.

Паэн лишь улыбнулся этому недовольному замечанию, а потом задал очевидный вопрос:

– Тогда почему ты не в реке с матушкой?

– Потому что вы заявились. Я уже был готов, но вы нам помешали. И твоя мать решила, что нам лучше вести себя пристойно, пока вы рядом. – Он был явно огорчён.

– Прости. – Паэн несколько лукавил. В душе ему было отрадно, что страдал не только он. – Я думал, что вы нас не заметили.

– Да нет, твоя мать заметила. Ты же знаешь, у неё глаза на затылке, если дело касается вас, мальчиков. – Последнее слово едва успело сорваться с губ лорда Джервилля, как тут же гримаса страдания исказила его лицо.

Паэн ощутил горячее чувство вины, как всегда, если его мысли обращались к погибшему брату. Он винил себя в том, что не сумел его спасти. Винил себя, что остался жив. Молчание затянулось так надолго, что отец, кашлянув, отвлёк их обоих от мыслей о смерти Адама.

– Так что же? Как она?

– Что «как»? – спросил сбитый с толку Паэн.

– Всё ли благополучно у юной Авелин?

– О да, – тяжко вздохнул Паэн. – Плещется себе беззаботно, по шею в воде.

Уимарк рассмеялся огорчению, которое сквозило в голосе сына. Ясно, что, подглядывая сквозь кусты, он надеялся увидеть гораздо больше.

– Может быть, тебе стоит выглянуть ещё раз. С той стороны куста что-то слишком тихо.

Немного поколебавшись, Паэн приподнялся на колени и снова раздвинул ветви кустарника. Он увидел жену. Она плыла на поверхности воды, бледная и неподвижная. Паэн резко чертыхнулся.

– Что такое? – воскликнул Уимарк, которому передалась тревога сына, но тот уже мчался спасать жену, так что отвечать было некому.

Сначала вода показалась Авелин холодной, но она быстро привыкла. Она всегда обожала плавать. В детстве родители частенько брали её и Варина на пикник у берега реки. Авелин всегда ждала этих поездок с большим нетерпением, но затем приехала тётя Изидора и привезла двоюродных братьев и сестру. Разумеется, их тоже стали брать на пикники и они разрушили всё удовольствие, насмехаясь над Авелин и сравнивая её с огромным китом, который плавает в реке. Кузенам достало благоразумия дразнить её исключительно в отсутствии взрослых и так, чтобы те ненароком не услышали. Плавание доставляло Авелин всё меньше и меньше удовольствия, пока она не отказалась от него совсем. Но, по крайней мере, не разучилась. Авелин немного поплавала, а потом с радостью отдалась течению, совершенно спокойная, зная, что муж проследит, чтобы её никто не потревожил.

Едва Авелин успела об этом подумать, как почувствовала, что её вдруг схватили под руки и вытащили из воды. Она едва не закричала, но, скосив глаза, увидела пару перетянутых бинтами культей, торчащих из-под её подмышек, и догадалась, что это муж. Тотчас же эти перебинтованные конечности перехватили её, и она оказалась крепко прижата к его широкой груди. Ошеломлённая и смущённая, Авелин услышала, как муж, бегом вынося её из реки, выкрикивает нечто бессвязное про чертей и про то, что кто-то утонул.

Она попыталась разобраться, что он пытается ей сказать. Неужели, пока она купалась, выше по течению утонули его отец или мать? Или, пока она плыла, отдаваясь ласке речной волны, какие-то черти напали на них и убили?

Одна только мысль о гибели свекра и свекрови, которых она успела полюбить, привела её в ужас. Авелин замерла в его объятиях, а Паэн тем временем выскочил из воды и помчался, с треском продираясь сквозь лес. Он так крепко сжимал её, что ошибки быть не могло. Её муж был охвачен паникой. Паэн вроде бы был не из тех, кого было легко напугать, поэтому Авелин была уверена – случилось нечто исключительно дурное.

На серьёзность положения указывал также тот факт, что он не остановился, чтобы она могла взять свою одежду. Точно. На них напали, решила Авелин. Если бы кто-то утонул, он не мчался бы сквозь чащу со своей огромной и тяжёлой голой женой на руках.

Авелин собиралась было спросить, что случилось, но он хранил молчание с той самой минуты, как вытащил её из воды, и она предположила, что он старается не выдать их местонахождение, если на них в самом деле напали. Решив, что не следует его задерживать, пытаясь разговорить на бегу, Авелин заставила себя молчать и даже не шевелиться в его объятиях.

Когда они достигли лагеря, Авелин внезапно окаменела от стыда, осознав собственную наготу. Она заметила ошеломлённых мужчин, которые глядели, как Паэн бежит со своей обнажённой ношей на руках. Было совершенно ясно, что они и понятия не имели, что происходит. Когда Паэн наконец замедлил шаг, Авелин решила, что ей представилась возможность спросить, что вызвало такую панику. Но прежде, чем она успела открыть рот, Паэн поднял её, и она хлопнулась на живот поперек спины лошади, отчего остатки воздуха покинули её лёгкие. В следующий миг муж сидел на коне рядом с ней. Одно голое колено было почти возле её губ, другое тёрлось о её бедра и ягодицы, когда Паэн пустил коня вскачь.

Надежды на то, что у неё получится отдышаться, не было: под ней ходуном ходила лошадиная спина. Каждый толчок заставлял Авелин кряхтеть, да ещё, как оказалось, что-то больно давило на бок. В следующую минуту она догадалась, что это перебинтованная рука мужа, которой он держал её, чтобы она не свалилась с лошади во время скачки, когда они будут спасаться от врага.

Авелин громко застонала, догадавшись, что муж скачет кругами, выставляя её голые ягодицы на обозрение мужчин. Её следующей мыслью было, что если их воины не убьют того, кто напал на лагерь, то она непременно сделает это сама.

Тут до неё дошло, что муж что-то говорит. Говорил он тихо, да ещё её голова была гораздо ближе к выбивающим барабанную дробь копытам лошади, чем к нему. И всё же кое-что Авелин расслышала. Это было то ли проклятие, то ли молитва. Или, скорее, мольба вперемешку с пространными укорами. Он называл какого-то Адама и уговаривал того, к кому обращался, не забирать у него Авелин, как забрал Адама. И даже угрожал печальными последствиями, так что Авелин уже начала подозревать, что её супруг сошёл с ума, но тут расслышала слово «Бог» и догадалась, что обращается он к Создателю.

Тогда-то в её голове начало проясняться. Она припомнила, что возить кого-то на коне кругами было известным способом оживить утопленника. Похоже, решила Авелин, она всё не так поняла. Вероятно, Паэн кричал вовсе не про мать с отцом, вытаскивая её из реки. Похоже, он подумал, будто она…

Боже правый! Увидев, как она плывёт, муж решил, будто она утонула! И теперь пытался спасти ей жизнь – разве не прекраснейший поступок? Эта мысль окончилась громким стоном, когда Паэн заставил коня через что-то перепрыгнуть и она особенно больно ударилась животом о конскую спину. Похоже, он услышал, как воздух покидает легкие Авелин, потому что рука сильнее стиснула её ягодицу, и она услышала, как он настойчиво зовёт её по имени. После этого конь начал замедлять бег.

За то короткое время, которое понадобилось Паэну, чтобы осадить и остановить коня, Авелин успела задаться несколькими вопросами. Если, как она подозревала, муж пытался спасти ей жизнь, то вряд ли он обрадуется, поняв, какого свалял дурака, когда она объяснит, что вовсе не тонула. Кроме того, она висела в чём мать родила ягодицами кверху на спине мужниной лошади. Самое унизительное положение, какое только можно представить. Честное слово, лучше уж ей было в самом деле утонуть! Она всё ещё размышляла, что делать, когда конь встал, а Паэн ухитрился поднять её, перевернуть на спину и уложить себе на колени, несомненно, причинив дополнительные страдания своим обожжённым рукам.

Авелин опустила веки, однако сумела благоразумно прикрыть одной рукой обнажённые груди, а вторую уронила так, чтобы ладонь как бы невзначай опустилась на возвышение между бёдрами, где курчавились волосы.

– Авелин?

Целое мгновение противоречивые мысли о том, что делать, разрывали её пополам. В итоге она решила притвориться, будто на самом деле тонула. Или, по крайней мере, не отрицать этого. Авелин распахнула глаза, взмахнув ресницами, и тут же закрыла их снова с видом «ах, я так слаба, я едва не утонула и даже не замечаю, что я голая». В душе она надеялась, что и он не заметит её наготы, если она сама сделает вид, будто ничего такого не происходит.

– Авелин?

– Паэн? – Авелин приоткрыла один глаз, довольная тем, что ей удалось добавить в голос достоверной дрожи. Как и подобало разговаривать обессилевшей и едва не утонувшей девице.

– Слава богу, – услышала она его вздох. Открыв оба глаза, Авелин увидела, что, вопреки её надежде, Паэн таки заметил её наготу – теперь, когда миновала опасность. Она внутренне содрогнулась от стыда, когда его взгляд скользнул по её выставленному напоказ телу. Вслед за движением его взгляда ее кожа расцвела ярким румянцем, и Авелин заёрзала, пытаясь свернуться калачиком у мужа на коленях.

Видно, это подсказало ему, как она смущена, потому что Паэн поспешил снова взглянуть ей в лицо. Кашлянув, он сел прямее, затем внезапно соскочил с коня, увлекая её за собой. Авелин почувствовала, как её осторожно опускают на траву, и взмолилась, чтобы под обнажёнными ягодицами не оказалось ни клопов, ни червяков. Она подтянула колени к груди, пытаясь закрыться. Взглянула вверх – и увидела, что Паэн снимает с себя тунику. На миг она даже испугалась. Он ведь не собирается прямо здесь сделать то, что не успел в их брачную ночь? Неужели при виде её наготы он настолько воспылал страстью, что собрался овладеть ею немедленно?

Эта интригующая возможность окончилась ничем, потому что, сняв тунику, он тут же надел её на Авелин через голову. Он просто хотел её прикрыть, догадалась она – и отчего-то ощутила странное разочарование. Но, разумеется, этого и следовало ожидать. Разве она может кому-нибудь внушить страсть? Тем временем Паэн опустился на колени, чтобы просунуть её руки в рукава туники, одевая жену, будто малого ребёнка.

– Как вы себя чувствуете? – с тревогой в голосе спросил он, как только её нагота была прикрыта.

– Э-э… прекрасно… благодарю вас, – пробормотала она и вдруг заметила направление его взгляда и странное выражение лица.

Авелин опустила глаза и увидела, что туника в куда худшем состоянии, чем она предполагала. У Паэна не оставалось иного выбора, кроме как носить тунику и штаны, которыми он пытался потушить пожар. Ему просто нечего было надеть, кроме рубахи, пропахшей дымом и покрытой дырами, но Авелин только сейчас заметила, насколько в самом деле пострадала его одежда. От туники несло дымом, а в тех местах, где ткань была прожжена насквозь, зияло несколько дыр. Из-за расположения одной из них её грудь теперь вывалилась наружу.

О боже, подумала Авелин, густо покраснев, когда Паэн попытался затолкать грудь назад одной перебинтованной рукой. Задача оказалась невыполнимой – ещё бы, с такой неуклюжей конечностью.

Оттолкнув его руку, она самолично приступила к этому сложному делу. Затолкала грудь под тунику и одернула на себе ткань так, чтобы дыра оказалась на менее выпирающем месте. Она не решалась поднять голову. Ей было слишком стыдно смотреть ему в глаза.

Но взгляд, направленный вниз, неминуемо упал на его забинтованные руки. Приглядевшись внимательнее, Авелин испуганно ахнула. Сквозь толстый слой повязок на обеих руках проступала кровь, и она была свежей.

Попытка спасти её явно не пошла Паэну на пользу.

– Милорд! – Авелин схватила было его руки в свои, но тут же поспешно отпустила, услышав его сдавленный стон. Подняв глаза, Авелин медленно покачала головой. Поразительно, как он мог нести её на руках, превозмогая боль! – Мы должны вернуться и обработать ваши раны!

Ответом Паэна было пренебрежительное ворчание, но он, тем не менее, встал. Когда он протянул одну перевязанную руку, чтобы помочь ей подняться, Авелин ухватилась за неё выше запястья и тоже встала, совершенно позабыв о том, как выглядит в одной лишь тунике, с мокрыми волосами, которые спутанными прядями липли к спине. Теперь она беспокоилась только о благополучии супруга. Взяв его за локоть, она двинулась к лошади, но потом, поколебавшись немного, обернулась к нему.

– Вы позволите мне помочь вам сесть на коня? – заботливо спросила она.

Паэн только фыркнул и без дальнейших церемоний подхватил Авелин под мышки своими перебинтованными руками, осторожно закинув на спину коня. Это произошло очень быстро, но не настолько, чтобы она не успела заметить, как страдальчески исказилось лицо мужа. Прикусив язык, с которого были готовы сорваться упрёки в непомерной гордости, Авелин смирно ждала, пока муж не сядет в седло позади неё и не схватит поводья, чтобы скакать назад в лагерь.

Едва они появились в лагере, как им навстречу бросились лорд и леди Джервилль. Но Паэн не остановил коня там, где стояли на привязи другие лошади, а вместо этого поскакал прямо к их шатру. Обрадованная, что ей не придётся идти через весь лагерь в лохмотьях, Авелин быстро соскочила с коня, краем глаза заметив, как бегут к ним лорд и леди Джервилль, и услышала их взволнованные расспросы про её здоровье. Не испытывая горячего желания дольше необходимого стоять у всех на виду в дырявой тунике, она предоставила Паэну возможность объясниться с родителями, а сама поспешно нырнула в шатёр.

– Ох, миледи! – К ней тут же бросилась встревоженная Рунильда, схватила за руки и оглядела с головы до пят. – Вы целы?

– Всё хорошо, Рунильда. Правда, – попыталась успокоить служанку Авелин.

– Слава богу! – воскликнула девушка с облегчением. – Я чуть не померла, как леди Джервилль сказала, будто вы утонули. Слава богу, лорд Паэн сумел вас оживить! – Она поспешила подвести хозяйку к импровизированной постели, которую они соорудили из мехов и одеял. Авелин убедилась, что горничная поработала на славу; в шатре было уютно, насколько это вообще возможно. Мерцал даже огонёк свечи, поставленной на сундук. Свет был очень кстати – уже спускались сумерки.

– Снимайте тунику. Вам надобно согреться и закутаться, не то сляжете с больными лёгкими, – распорядилась Рунильда.

– Ничего с моими лёгкими не случится, – заверила её Авелин, проворно сбрасывая тунику. Тем временем Рунильда, поставив свечу на пол, открыла сундук и начала поиски. Она протянула хозяйке простыню, чтобы та могла вытереться насухо, но Авелин лишь махнула рукой. Скачка её обсушила достаточно. Только волосы всё ещё оставались влажными. Но вот одеться надо было раньше, чем вернётся муж.

– Найди сумку с травами и чистыми бинтами, которую мы собрали, чтобы обрабатывать раны, – приказала она служанке, натягивая свежую сорочку и чёрное платье, которое подала ей Рунильда.

– Вы ранены? – обеспокоенно заохала служанка, бросаясь на поиски требуемого.

– Нет, но милорд супруг, когда хлопотал надо мной и носил туда-сюда… его рукам это не пошло на пользу.

– Ах, да. Сели, служанка леди Джервилль, сказала, что он сильно обжёг руки, – спохватилась Рунильда, с головой ныряя в один из сундуков. – Она думает, что пройдут добрых недели две, прежде чем всё заживёт, да и то если в дороге он их не поранит ещё больше!

Авелин нахмурилась. Она толком не знала, насколько сильно пострадал муж, однако подозревала, что дело плохо, раз уж мать Паэна так волновалась из-за того, что ему придётся ехать в Джервилль верхом. Когда он вернётся в шатёр, она наконец сможет взглянуть на его руки собственными глазами.

Ждать пришлось долго. Авелин начала было уж подумывать о том, чтобы пойти и поискать Паэна, когда полог шатра в конце концов пошевелился.

Наконец-то! Обрадованная Авелин вскочила с радостной, даже сияющей улыбкой на лице, которая померкла, когда вместо Паэна в шатре появилась его мать.

Охнув от досады, Авелин тут же учтиво попыталась улыбнуться вновь.

– Я ожидала Паэна. Нужно заново перебинтовать ему руки, – с виноватым видом объяснила она.

– Об этом я уже позаботилась, – успокоила её леди Джервилль, выпрямляясь под пологом шатра. – Слава богу, он почти не пострадал. Если не станет бередить раны, всё заживёт недели через две.

– Вот как. – Авелин слегка ссутулилась под весом разочарования. Никчёмная из неё вышла жена. Во всём, что обычно должна делать супруга, они обходятся без неё! Она сочеталась браком, но брак не был консумирован. Она даже не видела ещё своего нового дома и не приступила к своим обязанностям хозяйки. Да и позволят ли ей стать хозяйкой, раз мать Паэна жива-здорова и наверняка привыкла распоряжаться в Джервилле самолично? А теперь ей, Авелин, не позволили даже залечить его обожжённые руки, как следует хорошей жене! Как будто она им вообще не нужна!

– Прости, Авелин, – сказала леди Джервилль. – Теперь заботиться о нём – это твоя обязанность. Боюсь, я нескоро привыкну к тому, что теперь у моего сына есть супруга и что ухаживать за ним следует ей.

– Я не в обиде, миледи, – вздохнула Авелин, присев на постель. – Просто боюсь, что из меня вышла никудышная жена!

– Что ты, дитя моё! – Леди Джервилль поспешила подойти к ней. На лице женщины было написано смятение. – Ты прекрасная жена! Как раз та, что нужна для Паэна!

– Наверное, вы хотите сказать – для «паники», – сухо ответила Авелин. – Ведь пожар в замке родителей произошел из-за меня, из-за меня Паэн обжёг руки, пытаясь его потушить, для ещё я напугала его тем, будто бы утонула, и он, спасая меня, ещё сильнее навредил своим рукам…

– Будто бы? – ахнув, перебила леди Джервилль. – Ты притворялась?

– Нет, конечно нет! Но он всё не так понял. Я просто хотела поплавать на спине. И представьте – вдруг Паэн хватает меня, тащит из воды и швыряет на коня, а я голая, в чём мать родила!

Леди Джервилль в ужасе застыла на месте:

– Почему же ты ничего ему не сказала?

– Я… ну, сначала я слишком испугалась, а потом решила, что на нас напали. Он кричал что-то про утопленников и чертей, и я не понимала, что происходит. Я решила, что кто-то напал и утопил вас, или лорда Джервилля, или… – Авелин беспомощно пожала плечами. – И к тому времени, как я догадалась, что на самом деле происходит, я уже лежала голой на спине лошади. – Она покачала головой. – Я не хотела ставить его в глупое положение, дав понять, что он ошибся, поэтому позволила думать, что и в самом деле спас меня. – Она умолкла. Несомненно, леди Джервилль придёт в ужас от глупости невестки. Не зря мать Паэна несколько раз изумлённо ахала во время её рассказа!

Пристыженно опустив голову, Авелин только радовалась, что Рунильда вышла, чтобы вместе с Сели посидеть у костра, и не стала свидетельницей её в высшей степени постыдного признания. Она ведь совершила очередную глупость! Послышался какой-то сдавленный звук со стороны свекрови; девушка напряглась, подняла взгляд и тут же уставилась на неё, не веря собственным глазам. Леди Джервилль, прикрыв рот ладонью, давилась от смеха. В следующий момент почтенная дама, оставив всякие попытки сдержаться, разразилась громким хохотом.

Несмело улыбнувшись, Авелин дожидалась, пока свекровь успокоится.

– Ох, Авелин, – наконец вздохнула леди Джервилль. Усевшись на меха рядом с невесткой, она обняла её за плечи и на минуту крепко прижала к себе. – Бедняжка, я же не над тобой смеюсь, а над всеми нами. Последние несколько дней нас то и дело преследуют несчастья. Сначала твой обморок на свадьбе, потом пожар, а теперь ты тонешь, хотя на самом деле не тонешь.

– Да. Я кажусь неуклюжей дурочкой.

– Ты? Нет. Только не ты, дитя моё. Твоя мать призналась, что это она придумала перетянуть тебя, чтобы ты могла надеть свадебное платье. А что до пожара, ты, может быть, и опрокинула свечу, однако это Паэн вздумал тушить пожар голыми руками. Если бы ты не побежала вниз за подмогой, он мог бы тешить свою гордость, пока не задохнулся бы в дыму. А сегодня парень просто не разобрался, решил, что ты не плаваешь, а тонешь, и стал таскать тебя туда-сюда, будто обезумевший. Разве ты виновата во всём этом? Это… я думаю, это просто судьба, вот только сейчас судьба, похоже, настроена против тебя.

– Против меня? – Авелин с удивлением уставилась на леди Джервилль. – Но ведь ранена-то не я. А Паэн.

– Да, но… – Леди Джервилль поколебалась, затем грустно призналась: – Пока я перевязывала Паэну руки, я только и слышала, как он тревожится, что ему досталась не такая жена, как он надеялся. Что ты кажешься хрупкой, неумелой и притягиваешь к себе несчастья.

Вот это новость! Авелин нахмурилась. Вовсе она не хрупкая! Её хорошо обучили, она столько всего умела… как правило. А что до притягивания несчастий, раньше за ней такого не водилось.

– Что же мне делать?

– Ну… – Леди Джервилль на минуту задумалась. – Наверное, мы можем ему сказать, что он ошибся, когда решил, что ты тонешь, – с сомнением в голосе предложила она.

Авелин покачала головой.

– Тогда он почувствует себя дураком из-за того, что бросился меня спасать. Нет, я на это пойти не могу. Жена должна щадить гордость мужа.

– Да. Конечно… – Леди Джервилль снова задумалась. – Тогда ты могла бы признаться, что на самом деле умеешь ездить верхом.

– Вы знали? – удивлённо спросила Авелин.

– Вечером во время пира твоя матушка рассказала мне многое о том, что ты умеешь. В том числе о верховой езде. И я сразу догадалась, что ты притворяешься, чтобы Паэн не брал поводья и не повредил руки ещё сильнее.

Авелин кивнула.

– Да. Но, если я признаюсь, что умею ездить верхом, он будет настаивать на том, чтобы самому взять поводья. – Она грустно вздохнула. – И опять растревожит раны.

– Да. Может, и так. Гордость иногда заставляет мужчин делать глупости. – Леди Джервилль снова вздохнула. – Тогда, наверное, пусть всё идёт как идёт. Свои умения ты докажешь в будущем. А я помогу тебе тем, что не стану вмешиваться и больше не буду сама делать то, что полагается делать тебе, – извиняющимся тоном добавила она. – Я просто очень к этому привыкла. И если когда-нибудь забудусь, прошу, напомни мне, и я отойду в сторону.

Девушка торжественно кивнула, хотя и не сомневалась, что вряд ли скажет хоть слово. Ей довольно было знать, что свекровь не имела намерений подрывать её положение супруги. Авелин вовсе не хотелось донимать упрёками почтенную даму, ведь она в конце концов мать собственному сыну.

– Я понимаю, что ты смущена, потому что все видели тебя голой. Но когда ты окончательно придёшь в себя, приходи посидеть с нами у костра. Скоро подадут ужин. – Леди Джервилль ласково потрепала Авелин по плечу и вышла из шатра.

Авелин как раз набралась достаточной храбрости, чтобы выйти к костру, где её спутники собирались приступить к вечерней трапезе, когда за пологом шатра вдруг раздалось покашливание и робкий голосок позвал:

– Авелин?

– Да? – Она с любопытством повернула голову ко входу, когда полог приподнялся и в шатёр неуверенно заглянула Диаманда.

– Можно войти? – спросила та.

– Конечно, – приветливо улыбнулась Авелин. Её любопытный взгляд скользнул по куску мяса на импровизированном блюде из листьев в руках девушки.

– Мужчины добыли и зажарили кроликов. Когда вы не вышли к нам, я решила, что вам, наверное, слишком стыдно после того, что случилось, и подумала, что неплохо бы принести вам поесть.

Авелин поглядела на мясо, которое ей протягивали, а затем подняла взгляд. Щёки Диаманды порозовели от смущения, и она догадалась, что её собственное лицо выглядит не лучше после того, что выпалила девушка. Ей было так стыдно, что её увидели мужчины, что она даже не подумала про Диаманду и служанок. Какое неблагородное, должно быть, вышло зрелище! Её затопила жаркая краска стыда.

Не желая показаться грубой, Авелин поспешно улыбнулась и взяла еду.

– Спасибо, Диаманда! Как мило, что ты вспомнила обо мне.

Диаманда радостно заулыбалась.

– Просто я знаю, что умерла бы, если бы меня провезли по лагерю в чём мать родила и все это увидели. А я ведь еще не такая большая, как вы! – Она сочувственно улыбнулась. – Знаю, что ваши двоюродные братья и сестра смеялись над вами из-за этого, но в Джервилле вам будет лучше. Ни Паэн, ни лорд и леди Джервилль не станут насмехаться над тем, как вы выглядите, не то что ваши кузены. Джервилли такие милые люди и добры ко всем, даже к толстым и некрасивым.

Диаманда захлопала ресницами, осознав собственные слова, и принялась поспешно оправдываться:

– То есть вы не некрасивая. Я только хотела сказать, что даже если бы вы были, они бы стали… в смысле, не стали… – Явно сконфуженная и смущённая, совершенно запутавшись в собственных словах, которыми пыталась приободрить Авелин, Диаманда ахнула и тут же повернулась к выходу из шатра. – Мне нужно назад к костру, пока леди Джервилль не хватилась, куда это я пропала.

Она исчезла прежде, чем Авелин успела сказать хоть слово, хотя та и не знала толком, что отвечать. С одной стороны, она могла бы ещё раз поблагодарить девушку за заботу; с другой, от этой неуклюжей попытки приободрить ей стало ещё хуже.

Удручённо вздохнув, она устроилась на импровизированной постели из шкур и стала разглядывать принесённую еду. Целая кроличья нога, к тому же источающая восхитительный аромат. Но, по правде говоря, она не чувствовала себя голодной. И до прихода Диаманды тоже. Отбив желудок о спину коня, она и подумать не могла о том, чтобы что-то проглотить. Но Авелин понимала – поесть ей необходимо. Она провела в седле целый день, и, несомненно, то же самое предстоит завтра. Тем более она узнала, что Паэн тревожится, будто она недостаточно сильная и умелая – не та жена, о которой он мечтал. Поэтому Авелин решила во что бы то ни стало доказать и свою силу, и свою выносливость.

Поморщившись, девушка взяла кусочек мяса и откусила. И сразу же умудрилась прикусить себе язык, поэтому, выругавшись про себя, поспешно выплюнула мясо и стала растирать язык о нёбо, пытаясь унять боль. Прикусила вроде бы несильно; однако язык болезненно ныл. Авелин покачала головой – надо же, цепь несчастий продолжается – и со вздохом заставила себя откусить новый кусочек. Но еда не доставила ей никакого удовольствия: язык саднило, и в тот же самый момент, как проглоченное достигло желудка, там началась буря. Желудку явно не понравилось, что его отколотили, и он решительно воспротивился бестактной попытке опять его потревожить.

После двух попыток что-то съесть Авелин бросила эту затею. Отставив блюдо в сторону, она упала на шкуры, закрыла глаза и попыталась расслабиться в надежде на то, что успокоится также и живот, раз уж она даёт ему такую возможность. Но, пока она лежала, замерев на шкурах, ничто не отвлекало её от тревожных сигналов, которые посылало ей собственное тело – саднящий язык и бурлящий желудок. А ещё почему-то возникло щекочущее ощущение, будто по голой коже бегали муравьи.

Хмурясь, Авелин принялась растирать себе плечи и лицо и вдруг рывком села на постели: желудок решительно взбунтовался, да ещё как! Закрыв ладонью рот, Авелин вскочила, вихрем выбежала наружу и спряталась за шатром, где рухнула на колени – как раз вовремя, чтобы извергнуть из себя всё съеденное. Без спазмов и почти без предупреждения – её просто жестоко вырвало.

После она еще постояла на коленях, хватая ртом воздух, чтобы отдышаться, и прижимая руку к животу. Не хотелось подниматься на ноги, не уверившись окончательно, что беда прошла. К счастью, она успела съесть совсем немного, и, как только её вырвало, желудок почти успокоился, радуясь тому, что снова опустел. Похоже, сегодня ей не суждено поесть.

Авелин медленно пробежалась пальцами по животу, слегка нажимая и морщась – скачка оставила на нём немало ушибов. Саднящий язык, бурлящий желудок; одна неприятность за другой. Судьба явно прогневалась на неё!

Качая головой в такт собственным печальным мыслям, Авелин осторожно встала и, выждав минуту на случай, если её снова затошнит, обошла кругом шатёр в направлении входа. По дороге она бросила взгляд на людей, собравшихся вокруг костра. Похоже, никто из них не заметил её поспешного бегства. И никто, слава богу, не видел, как она проскользнула обратно. Ещё не хватало, чтобы муж узнал, что её вырвало! Это лишь укрепит его в мысли, что она нездорова.

Вид еды, которая так и оставалась на земле возле кровати, заставил Авелин поморщиться, а её желудок – угрожающе заворчать, предупреждая о последствиях, если она вздумает съесть ещё хоть кусочек. Авелин и не сбиралась этого делать, но не собиралась допустить и того, чтобы муж, вернувшись в шатёр, обнаружил, что она не ела. Взяв мясо, она подошла к пологу, закрывавшему вход в шатёр, и, убедившись, что никто не смотрит, зашвырнула еду в кусты.

Вернувшись в шатёр, Авелин подняла оставленную Паэном тунику. Обычно всю разбросанную одежду собирала Рунильда, но служанка, вероятно, не догадается, что делать с этой рваной тряпкой. Одежда принадлежала Паэну, но никуда больше не годилась – разве что пол помыть. Авелин, однако, догадывалась, что мужу это бы очень не понравилось, поскольку ему больше нечего было надеть. Вот сейчас он сидел на улице, и на нём даже дырявой туники не было! Хотя согреть она уже никого не могла, решила Авелин, разглядывая дыры.

Вертя тунику в руках, девушка взглянула в сторону своего сундука, стоявшего возле одной из стен шатра. В сундуке лежали ткани, которые мать положила ей с собой. Ткани, из которых надлежало сшить новые платья взамен тех двух, что погибли в день её свадьбы. Неужели она не сумеет сшить мужу новый наряд? Он ему очень пригодится. Наконец-то она сможет чем-то его порадовать!

Авелин бросила тунику на край постели и подошла к сундуку. Осторожно поставила свечу на землю рядом с сундуком, откинула крышку, заглянула внутрь и задумалась. Ткани были трёх разных цветов: красная, ярче и гораздо красивее той, из которой было сшито погибшее в огне красное платье; ткань цвета слоновой кости; а ещё бледно-голубая, похожая на ту, из которой ей сшили свадебный наряд. Авелин отбросила красную и голубую, остановившись на цвете слоновой кости. Потом извлекла из сундука чёрное платье – почти такое же, как было сейчас на ней.

Пока она задумчиво переводила взгляд с чёрного платья на светлую ткань, в её голове сложился образ – Паэн в чёрных облегающих штанах-брэ и белой тунике. Картина эта, запечатлевшись в мозгу, покидать его уже не захотела. Разумеется, это значило, что ей придётся распороть швы чёрного платья, но ткани было предостаточно, чтобы выкроить пару штанов. Кроме того, одно чёрное платье у неё оставалось. А кому нужны сразу два?

Приняв решение, Авелин села на постель и принялась распарывать швы своего чёрного платья.

Управившись с этой задачей, она разложила ткань юбки на шкуре и начала кроить. За свою жизнь она смастерила немало одежды брату и отцу. По её прикидкам, Паэн фигурой больше походил на её брата, чем на отца, только он был ещё крупнее. Соответственно она и кроила, а затем начала сшивать, радуясь тому, что наконец нашла, чем угодить супругу.

Авелин работала, пока свеча на сундуке не начала захлёбываться воском в своём деревянном подсвечнике. Щурясь, она потёрла утомлённые глаза и взглянула на свечу за секунду до того, как пламя окончательно погасло. Казалось бы, должна была наступить полная темнота, но этого не произошло. Сквозь откинутый полог шатра просачивался серый свет.

Девушка отложила в сторону незаконченное шитьё и встала, тихо застонав при этом – тело, затёкшее за долгое время, что она сидела в одном положении, немилосердно ныло. Растирая саднящую спину, Авелин подошла к входу и выглянула наружу. Серый предрассветный сумрак застал её врасплох. Оказывается, она проработала всю ночь.

Но это открытие не значило ничего по сравнению с тем, что она вдруг поняла; муж так и не пришёл к ней в шатёр.

В центре лагеря она разглядела тёмные силуэты спящих мужчин и догадалась, что среди них и её супруг. Он предпочёл спать на голой земле, а не прийти к ней в уютную постель.

Проглотив ком, который вдруг образовался в горле, Авелин обернулась и воззрилась на шкуры, наваленные горой в углу шатра. Если она сейчас ляжет, подумалось ей, то не только заснёт в слезах, но и чувствовать себя будет гораздо хуже, когда придёт время вставать. Очень скоро все в лагере начнут просыпаться, и обрывка сна ей всё равно будет недостаточно. Уж лучше вовсе не ложиться.

Авелин со вздохом подошла к сундуку. Переставила сгоревшую свечу, достала кусок льняной материи и коричневое платье и выскользнула из шатра. Бесшумно покинула лагерь, с лёгкостью обнаружив тропу, которая вела к реке. Её проделал Паэн в своей безумной скачке накануне вечером.

У кромки воды Авелин замерла и, глубоко вздохнув, огляделась по сторонам. В свежем воздухе разливались запахи раннего утра, меж деревьев поднимался лёгкий ветерок. Тихое, мирное время! Улыбнувшись, она сбросила платье и вошла в воду.

Речная вода была холодна, и Авелин быстро покончила с купанием. Ещё быстрее она вытерлась досуха и облачилась в коричневое платье. Подняла чёрное, в котором провела ночь, и направилась было назад в лагерь, когда на краю полянки заметила перепёлку. Авелин замерла на месте.

Представив себе, как удивится и обрадуется супруг, когда она поднесёт ему на завтрак свежие яйца, испечённые в угольях не остывшего за ночь костра, она бросила чёрное платье и двинулась вслед за птицей, которая шла, ковыляя, по тропинке. Долго идти не пришлось – гнездо обнаружилось почти на обочине. Авелин довольно улыбнулась – в гнезде действительно были яйца. Прогнав перепёлку, она опустилась на колени и нагнулась над гнездом, не замечая, что волосы запутались в ветвях кустарника, а платье запачкалось. Она решила, что справится с этим позже, а сейчас её интересовали только яйца, которые она принесёт мужу на завтрак.

Паэн перекатился на спину, морщась от боли в затёкшем теле. Он никогда не любил спать под открытым небом и на голой земле, но прошлой ночью это казалось меньшим из зол. Он поглядел на шатёр, где ему полагалось бы ночевать, и чуть не застонал от огорчения. Весь вечер он не мог изгнать из головы воспоминание о том, как Авелин лежала обнажённая в его объятиях, и мысль о том, чтобы прийти к своей юной супруге в их уютном гнёздышке, казалась ему исключительно заманчивой. Слишком заманчивой. Он с лёгкостью мог вообразить себе тёплое, податливое обнажённое тело, прижимающееся к нему в темноте, ягодицы, в которые упирался бы его ствол, груди, на которых покоилась бы его рука, обнимающая её… Этого было достаточно, чтобы разбудить в нём вожделение. Но мысль о том, что он никоим образом не сможет утолить это чёртово вожделение, удержала его от похода в шатёр.

Паэн сбросил шкуру, в которую завернулся ночью, и поёжился – утренний воздух был прохладен и свеж, и он мигом вспомнил, что гол по пояс. Его пострадавшая на пожаре туника, пусть дырявая и воняющая гарью, всё же обеспечивала некоторую защиту от холода. Однако зайти в шатёр, чтобы забрать тунику, представлялось ему слишком рискованным делом, когда воспоминания об обнажённой груди Авелин так будоражили его ум.

Боже правый! Паэн никогда не считал себя особенно сластолюбивым. В прошлом у него бывали естественные потребности, и он их удовлетворял по мере возникновения, но никогда не славился похождениями. Однако образ жены дразнил его ум, и ему было приятно давать волю воображению. Он представлял, как ласкает руками и губами её нежные округлости, а потом…

Отринув мечтания усилием воли, Паэн отказался от мысли взять тунику, пока не окунётся в холодную воду реки. Хорошенько окунётся. Охладится как следует.

Вздыхая и спотыкаясь спросонок, Паэн побрёл прочь из лагеря по тропинке, ведущей к реке. Взбодриться от холодной воды; вот что ему сейчас нужно, твердил он себе, потирая заспанные глаза и пытаясь прийти в себя.

Паэн всегда по утрам поднимался с трудом. И, чтобы окончательно проснуться, ему было необходимо как следует полить голову холодной водой.

Подавив зевок и прикрыв рот ладонью, он пытался сообразить, как сложится день. Ему нужно было справить нужду и хорошенько охолонуться в реке, а затем разбудить остальных, чтобы продолжить путь. Сегодня он надеялся прибыть в Харгроув и забрать пажа. Мальчишка был сыном хозяина Харгроува. Тот обратился к Паэну насчёт сына ещё тогда, как узнал, что его прошлый оруженосец погиб. Только сначала убедился, что Паэн наверняка решил оставить военную стезю.

Вдруг глаза Паэна загорелись – он заметил усыпанный ягодами куст. Ягоды были спелыми, сочными и очень аппетитными, и он почувствовал, как рот наполняется слюной в предвкушении лакомства. Паэн больше уважал сыр, мясо и хлеб, однако из-за нежелания принимать постороннюю помощь, чтобы поесть, он уже давно не ел вдоволь. Голод не пугал Паэна. Ему не раз приходилось голодать, и один день без еды не слишком его ослабил. К счастью, он мог зажать между своими забинтованными культями хотя бы кубок, так что от жажды не страдал вовсе. Но вот проголодался достаточно сильно для того, чтобы ягоды показались ему такими аппетитными, будто на ветках кустарника висела целая зажаренная баранья нога.

Остановившись перед ягодным кустом, Паэн оглянулся в ту сторону, откуда только что пришёл. На тропинке никого не было. Облизнув губы, он снова обратился к кусту, опустился перед ним на колени и поймал губами одну спелую ягодку. Он оторвал её от ветки и чуть не застонал, раздавив во рту; ягода окатила сладостью его язык и нёбо. Вкус рая, волшебный нектар! Паэн наклонился вперёд, чтобы схватить ещё одну, не успев проглотить первой. Так стоял он на коленях, пожирая ягоды одну за другой, как пчела, сосущая из цветка нектар… пока не услышал треск в кустах справа от себя.

Замерев, Паэн пристально вгляделся туда, откуда шёл звук. Он ничего не увидел, но по-прежнему слышал, как нечто ворочается в зарослях ежевики. Нечто крупное. Какое-нибудь животное? Мысли о ягодах тут же вылетели у него из головы – сквозь ветки он увидел птицу. Приземистое тельце, бурая в пятнышках окраска позволили опознать в ней перепёлку прежде, чем птица снова забралась в кусты и скрылась из виду.

Не поднимаясь с колен, Паэн пополз за перепёлкой в надежде поймать птицу, чтобы позже зажарить на обед, или по крайней мере отыскать гнездо и взглянуть, нет ли там яиц. Было бы славно разбудить супругу, преподнеся ей на завтрак горячее блюдо.

Он полз на коленях, медленно и бесшумно, следуя на звук ломающихся веток. Заметив впереди промельк бурого сквозь ветки, Паэн счёл, что момент ловить настал, и бросился вперёд, расставив забинтованные руки в надежде зажать птицу между культями. Оказалось, однако, что добыча была куда крупнее, чем он ожидал. Это стало ясно, когда он пролетел вперёд сквозь ветки кустарника, которые мешали видеть как следует, но было уже слишком поздно – он упал на чьи-то спину и зад, обтянутые длинной юбкой из коричневой шерстяной ткани.

От удара Паэн крякнул, а загадочное тело под тяжестью его веса повалилось на землю. Собственного вскрика он даже не услышал – его заглушил изумлённый вопль женщины, на которую он приземлился. Он сразу же скатился в сторону, а она, побарахтавшись, перевернулась на бок, после чего уставилась на него, разинув рот.

– Муж мой? – в изумлении произнесла она.

– Жена. – Паэн озадаченно смотрел на Авелин, стараясь сообразить, чем она тут занимается. – Вы плавали?

Авелин захлопала ресницами, потом медленно кивнула.

– Да. Я искупалась в реке.

– После того, как вчера чуть не утонули, вы сегодня решили, что можете отправиться плавать в одиночку? – Паэн сверлил жену гневным взглядом. Он был в ярости: она рискнула жизнью, хотя накануне он едва её не лишился? В своём ли она уме? Как вышло, что он женился на женщине такой красивой, но такой глупой? Мало того, что она оказалась слабой, хрупкой и неумелой, но как же огорчительно было обнаружить, что она ещё и совершенно безмозглая!

– Я…

– Авелин, – резко перебил он. – Вы опять могли утонуть, и на этот раз меня не было рядом, чтобы вас спасти. – Паэн с трудом поднялся на ноги, ему мешали кусты. Наклонившись, дождался, пока Авелин схватит его за запястье, и рывком поднял жену на ноги.

– Я не утонула…

– Да, и благодарение небесам, – перебил он. – Но раз Господу не было угодно даровать вам ум в придачу к вашей красоте, впредь не вздумайте никуда ходить и ничего делать без моего дозволения, – сурово заявил он и нахмурился ещё сильнее, когда заметил, в каком состоянии её платье. Юбка была в грязи, а корсаж заляпан какой-то слизью, жёлтой в одних местах и прозрачной в других. Противная масса облепила также её лицо и шею. – Что за дрянь у вас на лице и на платье?

– Перепелиные яйца, – со вздохом призналась она. – Когда я возвращалась с реки, то заметила перепёлку и подумала принести вам угощение. Я как раз собирала яйца, когда вы на меня повалились.

Её объяснение несколько поумерило его гнев. Паэн не знал почему – то ли от того, что жена подумала о том же, что и он, и хотела порадовать его тем же самым вкусным подношением, то ли от того, что он сам был виноват в том, что она так запачкалась. Однако гнев его почти улетучился с долгим вздохом – а остальное он проглотил, – когда увидел огорчённое выражение её лица.

– Яйца – это было бы замечательно. Я и сам о них подумал, когда увидел перепёлку, вот почему и упал на вас. А теперь идёмте, – ворчливо заключил Паэн и предложил ей руку, но тут же вспомнил, что у него не руки, а забинтованные культи.

Авелин просто положила ладонь на его локоть.

Радуясь, что жена не стала ахать над его временным увечьем, Паэн вывел её на тропинку и направился к реке. Он терпеливо ждал, а она вошла в воду и, зачерпнув полные пригоршни ила и мелких камешков, принялась счищать яичную массу с лица, шеи и платья. В душе он надеялся, что Авелин, может быть, разденется, чтобы снова искупаться, но предположил, что платье будет труднее почистить, если яйца на нём засохнут.

Однако его разочарование сменилось живым интересом, когда он заметил, как влажная ткань прилипает к её роскошным округлостям. Невольно двинулся он вперёд, к кромке воды, и стал смотреть, как она наклоняется, чтобы зачерпнуть воды, и та каскадом льётся вниз по коричневой ткани, облегающей фигуру жены, точно вторая кожа. Он невольно пожалел, что Авелин сейчас не в том красном платье, которое она надевала в день свадьбы. То платье было из шёлка, и яркий цвет был ей к лицу гораздо больше, чем унылый коричневый. Однако он и не думал жаловаться. Коричневый или красный, но ткань замечательно льнула к телу и предоставляла простор фантазии. Вот бы зайти в воду и сорвать с неё это платье – или хотя бы провести руками по всем тем местам, которые оно так облегало.

Шерстяная ткань была грубой, но Паэн не сомневался, что видит очертания сосков там, где холодная вода заставила их встать торчком. Ему хотелось стянуть с них мокрую ткань и накрыть их ртом. Поймать упругие бугорки губами и провести языком по…

– Вот чёрт!

– Милорд, супруг мой, что случилось?

Авелин с удивлением обернулась к мужу, и Паэн немедленно бросился к реке, чтобы войти в воду.

– Муж мой! Что…

– Я и сам испачкался в яйцах, – поспешно солгал Паэн. Правда же заключалась в том, что его игривые мысли взбудоражили некий орган его тела, который пробудился и стал набирать силу. Поглядев вниз, он обнаружил, что возбуждён… и не может ничего с собой поделать.

Но признаться жене он тоже не мог. Паэн зашел в воду по пояс, чтобы скрыть своё прискорбное состояние, да ещё и солгал. Хорошо, что холодная вода сразу же возымела действие, справившись с его эрекцией. К несчастью, он сразу же вспомнил, что вообще-то пошёл в лес, чтобы облегчиться, но самостоятельно расстегнуть штаны был по-прежнему неспособен. И будь он проклят, если попросит о помощи в таком деле жену!

– Идёмте, мы достаточно отмылись, – буркнул он, шумно выбираясь из воды. Потом, отвернувшись, терпеливо дождался, пока она сменит мокрое платье на чёрное, которое он заметил лежащим на земле, когда они подошли к реке.

Как только Авелин закончила переодеваться, Паэн поспешно повёл её в лагерь. Он оставил жену возле шатра, а сам пошёл на поиски отца, чтобы тот помог ему отмыться. Просить об этом каждый раз было стыдно, но, к счастью, они быстро управились. Он не мог дождаться, когда с него снимут чёртовы бинты, но мать сказала, что пройдёт по крайней мере недели две, прежде чем кожа на руках заживёт достаточно, чтобы он мог обойтись без повязок. Паэн заранее знал, что эти две недели будут самыми несчастными в его жизни.

Вздохнув над этим огорчительным фактом, он пошёл с отцом назад в лагерь и нахмурился, когда увидел наполовину поваленный шатёр и двоих мужчин, которые быстро бежали к лесу. Паэн окликнул их и подошёл к шатру, чтобы взглянуть, в чём дело.

– Один из кольев шатра слишком плотно сидел в земле. А когда Хоб сумел его выдернуть, он вырвался у него из рук и улетел через плечо, – сказали ему. – Никто не видел, куда он улетел, так что придётся искать.

Теперь Паэн злился ещё и на задержку.

– Идите и уберите шатёр. Я сам поищу этот кол.

Мужчина с сомнением взглянул на забинтованные руки Паэна, и тот, поймав его взгляд, стиснул зубы.

– Я позову, когда его найду. Один из вас придёт и заберёт. Складывайте шатёр. А как закончите, можете прийти и помочь мне искать.

Пожав плечами, мужчины вернулись к разборке шатра, а Паэн направился к лесу. Он не знал, как далеко мог улететь кол и в каком направлении, к тому же ему всё равно не удалось бы поднять эту чёртову штуковину. Но по крайней мере у него были глаза, и глаза зрячие.

Паэн обшаривал взглядом лесную подстилку несколько минут – и вдруг едва не споткнулся о мёртвую лисицу. С жалостью взглянув на бедное животное, он заметил, что возле морды лисы лежит объеденная кроличья нога, и присел, чтобы рассмотреть получше. Кроличья нога была покусана совсем немного, и ещё можно было заметить, что её жарили. Сомнительно, чтобы лисы жарили мясо; поэтому Паэн предположил, что бедная больная лисица нашла чьи-то объедки и успела полакомиться прежде, чем издохнуть. Или что кто-то намеренно пропитал мясо ядом, чтобы кого-то убить.

Крик, который раздался в лесу слева от Паэна, заставил его поднять голову. Кто-то из слуг возвестил, что обнаружил кол. Понятное дело – слуги покончили с шатром и отправились в лес, чтобы помочь ему в поисках. И теперь, когда шатёр был разобран и кол найден, они могли трогаться в путь. Ещё один день в пути означал, что Харгроув и новый паж делались на целый день ближе.

Позабыв о лисице, Паэн встал, но не успел сделать нескольких шагов, как угодил сапогом во что-то мягкое и чуть не потерял равновесие. Поглядев на землю, он понял, что здесь кого-то рвало. Морщась, Паэн обтёр сапог о траву и торопливо зашагал к лагерю.

И с каждым шагом он молил небеса, чтобы это утро не стало зловещим предзнаменованием для дальнейших событий. Он-то надеялся, что сегодняшний день окажется удачнее, чем предыдущий. То есть чем оба предыдущих дня. С тех самых пор, как он прибыл в Стротон, дела шли вкривь и вкось. Свадебная церемония продвигалась неплохо, пока его супруга не хлопнулась в обморок. А всё дальнейшее было сплошной цепью несчастий. Не иначе как его прокляли.

Последний час дневного перегона Авелин болтала без умолку. Как и накануне, она села в седло впереди мужа и сама взяла поводья его лошади, чтобы он мог «обучать её верховой езде». Паэну казалось, что жена больше не нуждается в его уроках, однако Авелин настаивала, будто пока боится садиться в седло самостоятельно, и он смягчился, согласившись продлить обучение ещё на один день.

К несчастью, через полчаса езды её всенощное бдение за шитьём вкупе с мерным баюкающим покачиванием лошадиной спины одержали верх, и Авелин уснула. Паэну каким-то образом удалось забрать поводья, выпавшие из её обмякших рук, и он даже сумел притянуть её к себе так, чтобы она могла спать, откинувшись ему на грудь.

Авелин проснулась, когда день был в разгаре, и неприятно удивилась тому, что проспала так долго. Решительно настроенная бодрствовать оставшуюся часть дня, она принялась болтать, выпаливая всё, что приходило в голову. Она сумела не заснуть больше… но всего час спустя Паэн решил, что пора устраивать привал на ночь.

Авелин расстраивало, что муж, несомненно, посчитает её дневной сон очередным доказательством слабости, но ещё сильнее она корила себя сама. Её супружеский долг состоял в том, чтобы защищать и оберегать Паэна. А она подвела его, когда заснула, и ему пришлось взять у неё поводья. Оставалось лишь надеяться, что это несильно повредило его рукам. Она поклялась себе, что вечером закончит шить пораньше и ляжет спать, чтобы назавтра иметь ясный взгляд и готовность править лошадью.

Авелин, однако, опасалась, что задача будет трудной. Проспав целый день, она горела желанием заняться каким-нибудь делом, потому что сна не было ни в одном глазу. К несчастью, у её мужа были другие планы.

С грустью Авелин наблюдала, как её спутники суетились, устраивая лагерь. Она рвалась помочь, но Паэн приказал ей сидеть на месте, не желая ничего слышать. Поначалу она не возражала, потому что рядом с ней сидела леди Джервилль. Но, когда шатры были поставлены, свекровь исчезла в недрах своего, чтобы разложить вещи. Авелин хотела последовать её примеру, но Паэн повторил свой приказ и отправил заняться этим делом Рунильду.

Как будто уловив её мысли, муж внезапно появился перед Авелин. Она поспешно изобразила улыбку.

– Ваша служанка всё приготовила, – объявил он. – Я желаю, чтобы вы отдыхали, пока готовят ужин.

– Но…

– Сейчас же, – настаивал Паэн.

Поколебавшись минуту, Авелин со вздохом уступила и встала. Проспав даже тот скудный обед, который остальные позволили себе в полдень в седле, она теперь умирала с голоду. И ей необходимо было облегчиться, однако муж, казалось, был не в настроении ничего слышать. Решив, что сможет немного потянуть с обеими нуждами, Авелин направилась к шатру.

– Я приготовила постель, миледи, на тот случай, если вы хотите отдохнуть, – приветствовала её Рунильда, когда она вошла в шатёр.

– Я спала целый день, Ру. Я не устала, – сухо ответила Авелин.

– Да. Я знаю, что вы проспали весь день. Лорд Паэн очень тревожился из-за вас. Вам нехорошо, миледи?

– Я прекрасно себя чувствую. Просто я целую ночь шила. Я ненарочно, – добавила она, видя удивление Рунильды. – Я хотела отложить шитьё, когда придёт мой муж, но он так и не пришёл, а я и не заметила, как наступил рассвет.

– Ну… – Девушка, казалось, была в растерянности, но быстро нашлась. – Тогда, значит, ему будет приятно, когда он увидит новую одежду.

– Да. – Авелин слегка приободрилась от такой перспективы. Конечно же, он обрадуется новой одежде? Заодно это даст ей возможность объяснить, почему была такой усталой, и, может, даже убедить его, что она вовсе не такая слабая, как он думает. С этой мыслью Авелин решила немедленно взяться за шитьё и подошла к сундуку, чтобы достать начатую работу.

– Вы проспали весь день и пропустили хлеб с сыром, которые в полдень раздавала леди Джервилль. Но хоть немного-то наверняка осталось. Я могу сбегать и поискать вам что-нибудь поесть.

– Да, Рунильда, пожалуйста. Я была бы тебе очень благодарна, – ответила Авелин, закрывая сундук и подходя к постели со штанами, за шитьё которых принялась вчера вечером. По её прикидкам, работы оставалось на час-другой, а потом она могла бы взяться за тунику, прежде чем лечь спать. На всё про всё каких-то две ночи.

Когда вернулась Рунильда, Авелин была по горло в работе. Служанке удалось найти хлеб, сыр и яблоко. Она поставила еду возле постели, сказала что-то про вещи в повозке и попросила разрешения помочь Сели управиться с какой-то работой. Авелин кивнула, слушая вполуха, отослала служанку и продолжила шить, прерываясь каждые несколько минут, чтобы отщипнуть кусочек еды. Она всё ещё работала, когда несколько часов спустя появилась Диаманда с кубком, в котором плавало тушёное мясо с подливкой.

– Рагу? – с удивлением спросила Авелин, принимая у неё кубок.

– Тётя Хелен взяла большой чёрный котёл, который ваша матушка дала нам с собой из Стротона. – Диаманда, казалось, была в некотором смущении. – И она просила Рунильду узнать у вас, не против ли вы.

– О, конечно, – ответила Авелин, осознав, о чём болтала служанка, когда принесла ей еду.

– Тётя Хелен подумала, что Паэну будет проще есть, если он сможет пить из кубка.

Авелин задумчиво кивнула. И почему она не догадалась сама? Ей даже не пришло в голову поинтересоваться, каким же образом умудряется питаться её муж. Решительно, она никудышная жена.

– А ещё Рунильду просили узнать, можно ли взять заодно и кубки, – продолжала Диаманда, не дождавшись ответа от погружённой в размышления Авелин. Та охотно кивнула.

– Конечно, я не возражаю. – Мать отправила с ней шесть кубков. Они были отлиты специально, и на них были выгравированы первые буквы имён её и Паэна. Хотя в их отряде не шесть человек, а гораздо больше. – А из чего едят все остальные?

– Мужчины снова едят жареного кролика. Тётя Хелен приготовила рагу только на семью, потому что кубков на всех не хватит, – принялась рассказывать Диаманда. – Но Паэн всё равно настоял, чтобы я отнесла мяса и вам, а вы не трудились выходить из шатра и могли отдыхать. Сегодня вы ужасно устали.

– Я почти не спала прошлой ночью, – уклончиво ответила Авелин, читая вопрос на лице девочки.

– Хватит ли у вас сил на завтра? – усомнилась Диаманда. – Я спрашиваю только потому, что Паэн тревожится, что вы больны и…

– Все будет хорошо. Мне уже хорошо. Просто я мало спала, вот и выбилась из сил днём. Но сегодня высплюсь.

Диаманда, казалось, не очень-то поверила её словам, но благовоспитанно кивнула, а затем с любопытством поглядела на чёрную ткань на коленях у Авелин.

– Вы шьёте?

Авелин взглянула на свою работу и улыбнулась.

– Решила сшить Паэну брэ и тунику. Его одежда в таком плачевном состоянии из-за пожара! Вот почему я сегодня была такой уставшей. У меня болел живот, и я не могла заснуть, поэтому начала шить. А потом сама не заметила, как рассвело, – объяснила Авелин, поднимая штаны, чтобы Диаманда могла оценить результат. – Думаешь, ему понравится?

– О-о. – Сделав большие глаза, Диаманда протянула руку, чтобы пощупать ткань. – Очень понравится!

Улыбнувшись с облегчением, Авелин опустила шитьё на колени. – Надеюсь, всё будет готово за вечер-другой.

– Только не утомляйте глаза. Вам нужна ещё одна свеча.

Авелин взглянула на стоявшую на сундуке свечу. Она смутно помнила, как Рунильда принесла и зажгла её, но не могла вспомнить, давно ли это было.

– Одной свечи будет достаточно, – сказала она, улыбкой поблагодарив девочку за заботу.

– Тогда хотя бы поставьте её ближе, чтобы не напрягать глаза. – С этими словами Диаманда взяла с сундука свечу и поставила её на землю возле постели из шкур. – Вот так. Так лучше. Ладно… – Она выпрямилась и лучезарно улыбнулась Авелин. – Пойду сама поем. Когда закончу, вернусь и заберу ваш кубок, чтобы помыть вместе со своим, – объявила она, а потом решительно добавила: – И смотрите, чтобы съели всё до последней капли!

С этими словами она выскользнула из шатра. Улыбнувшись про себя, Авелин проводила её взглядом. Диаманда, конечно, могла ляпнуть не подумав, однако девушка была просто очаровательная, и ей нравилось, что она пытается с ней подружиться. Авелин взглянула на мясо, затем понюхала. Действительно, запах был восхитительный, да только она была совсем не голодна, съев всё то, что натащила для неё Рунильда. Но обижать свекровь не хотелось, да и чувства Диаманды надо бы пощадить, поэтому придётся сделать вид, будто она поела. Ведь девушка скоро вернётся забрать пустой кубок.

Авелин поглядела в сторону полога шатра. Он не был опущен до конца, поэтому она видела, как её спутники сидят вокруг костра, разожжённого в центре лагеря. Отложив шитьё, она взяла кубок и встала. Паэн так и не позволил ей заговорить об отправлении естественных нужд. Только настаивал, чтобы она спросила у него разрешения прежде, чем отправиться куда-нибудь в одиночку. Но он, конечно же, не имел в виду такие вещи, как найти подходящий куст! Как будет неловко, если она на глазах у всех подойдёт к нему и попросит сопроводить её в лес.

Авелин вспомнила вчерашний день и собственный стыд оттого, что он стоит всего в футе от неё и слышит, как она орошает куст. Нет, решила она, его приказ никак не может распространяться на такие вещи. Кроме того, он и не узнает, ведь она, конечно же, сумеет расправиться с этим делом, не попав по дороге ни в какую беду.

Укрепившись в своём решении, Авелин с кубком в руке выскользнула наружу и спряталась за шатром. Здесь было темно – свет костра сюда не проникал; и она не имела понятия, как найти тропинку, ведущую к реке, ведь муж не счёл нужным ей показать. Пришлось углубиться в лес, продираясь сквозь цепкие ветки кустов, пока она не решила, что удалилась от лагеря на достаточное расстояние. Тогда Авелин вылила из кубка его содержимое, хорошенько встряхнув, чтобы убедиться, что он пуст, потом поставила на землю и занялась неотложным делом.

Обеими руками подхватив подол юбки, Авелин подняла её к бёдрам и присела на корточки – но тут же пронзительно вскрикнула от жгучей боли и резко вскочила, одной рукой потирая ягодицу. Крапива! Угораздило же её усесться именно в заросли крапивы!

Морщась, Авелин отошла на несколько шагов от этого места, осторожно провела рукой, чтобы убедиться, что крапивы здесь нет, и повторила ритуал. На этот раз всё удалось как нельзя лучше.

Облегчившись к своей несказанной радости, Авелин направилась было назад в лагерь, но вдруг остановилась. Она забыла про кубок. Всматриваясь в окружающий мрак, она подумала, что, пожалуй, вернётся за кубком поутру. Но удастся ли ей найти это место? Кроме того, Диаманда обещала зайти, чтобы забрать его и помыть. Как она объяснит исчезновение кубка? Девочка поймёт, что она не ела, и наверняка обидится.

С отчаянным вздохом Авелин пошла туда, где, по её прикидкам, она остановилась в первый раз, и опустилась на колени поискать кубок. Разумеется, первым делом она нашла мясо в подливке. Проклиная его на все корки, Авелин обтёрла руки о траву и продолжила поиски. Следующей отыскалась крапива.

Воистину сегодня вечер несчастий, с отчаянием подумала она, потёрла пальцы ужаленной руки и повторила попытку. К счастью, она нашла кубок без дальнейших мучений и встала, очень довольная собой.

«Успокойся, ничего страшного», – твердила Авелин про себя по пути назад в шатёр, но сама в это не верила. Она осторожно выглянула из-за угла, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и со вздохом облегчения торопливо шмыгнула внутрь.

Поставив кубок на землю у края постели, девушка взяла шитьё и невольно сморщилась от жгучей боли в пальцах. Пришлось брать шитьё другой рукой. Но в тот момент, когда ягодицы пришли в соприкосновение с постелью, ей пришлось живо вспомнить, что в крапиву угодила не только её рука.

Ахнув, Авелин перекатилась на колени, бросила шитьё и подняла юбку сзади, пытаясь оценить ущерб, который нанесла ей крапива. Разумеется, как бы она ни тянула шею и не изгибалась, ей удалось увидеть совсем немного. Однако, проведя по коже здоровой рукой, она нащупала волдыри.

Печально вздохнув, Авелин оправила юбку. Кажется, муж прав – ей действительно нельзя никуда ходить в одиночку. Ягодицы горели, как и пальцы правой руки. Да ещё она угодила коленями в тушёное мясо. Авелин пальцем пришлось сковыривать кусочек мяса, прилипший к юбке.

Она бросила мясо в кубок, убрала шитьё с глаз подальше и легла на краешек постели. Нечего и думать о том, чтобы продолжить шить.

Наверное, оно и к лучшему. Ведь она решила как следует выспаться. Просто поспит подольше, чем намеревалась. Однако её всё равно мучили мысли о собственной несостоятельности.

– Ну, что там? – спросил Паэн, когда Диаманда вернулась из шатра.

– Она спит, – виноватым тоном произнесла девушка. – Я не знала, стоит мне её будить или…

– Нет, – со вздохом ответил Паэн. Он просил Диаманду позвать Авелин. Пусть бы пришла к костру, если ей лучше! Но, видно, не судьба. Паэн покачал головой и отправил носком сапога в огонь новое полено.

– Она что-нибудь съела? – услышал он вопрос матери. Диаманда подняла вверх кубок, который принесла из шатра.

– Всё, кроме маленького кусочка мяса.

– Отлично. Наверняка просто устала с дороги, – сказала его мать.

Паэн хмыкнул.

– Она и так весь день проспала, а теперь снова спит, – мрачно заметил он. – Похоже, она больна.

– Уверена, с ней всё хорошо, – возразила мать, но Паэна было не так-то просто обмануть. Он видел тревогу на её лице. Однако он оставил эту тему, хотя про себя продолжал возмущаться. Как его угораздило жениться на самой хрупкой из женщин! Нужно будет приложить все усилия, чтобы довезти её до дому в целости и невредимости. А уж там, вне тягот путешествия, она как-нибудь да выправится.

Им предстояло добраться до Харгроува назавтра ближе к вечеру. Там к ним присоединится его новый паж. Затем ещё два дня пути – и дома. Вообще от Стротона до дома его родителей было всего два дня пути, но из-за необходимости забрать пажа они сделали порядочный крюк. Паэн предложил было матери с отцом скакать прямо домой, забрав с собой почти всю свиту и оставив нескольких слуг, которые могли бы сопровождать его и Авелин. Да только мать и слышать ничего не хотела. Она решила быть рядом с сыном, чтобы менять повязки и следить, как бы он не поранился ещё больше.

Паэн бросил взгляд на шатёр и решил, что остаток пути его жена проделает на его коне, в его седле и вместе с ним. Так она сможет отдохнуть, сохранив те малые силы, что у неё есть.

Птичья песня заставила Авелин поднять голову от шитья и выглянуть в проём поднятого полога, чтобы убедиться – начинается рассвет. Она опять проработала всю ночь.

После сражения с крапивой она немного поспала – совсем недолго, но и этого хватило, чтобы кожу перестало саднить. Она поняла, что её совсем не клонит обратно в сон – и так проспала целый день, – и снова принялась за шитьё, уверяя себя, что поработает совсем чуть-чуть, а потом ляжет досыпать. Разумеется, вышло наоборот. Авелин так увлеклась, что опять проработала ночь напролёт.

Она понимала, что потом пожалеет об этом, но сейчас была ужасно довольна собой. Она закончила шить брэ и начала тунику. Ещё одна ночь – и дело, возможно, будет сделано.

Представив, как обрадуется муж, когда она преподнесёт ему новую пару одежды, Авелин расправила спину; ведь она долго сидела за работой скрючившись. Потом медленно встала на ноги, превозмогая боль в затёкшем теле. Нужно было время от времени разминаться, чтобы этого избежать, но она как-то не подумала. А теперь придётся расплачиваться за то, что столько часов провела в одном положении.

Авелин аккуратно сложила незаконченную тунику и убрала её в сундук к штанам, убеждая себя, что вовсе не расстроилась из-за того, что этой ночью муж опять пренебрёг её обществом. Но лгать Авелин не умела, особенно самой себе.

Кажется, супружеская жизнь – это ещё и одиночество. По крайней мере, с её браком дело обстояло именно так.

Вздохнув, она подошла к пологу шатра и с надеждой выглянула наружу. Теперь, когда она встала, у неё опять возникли неотложные нужды. К несчастью, все мужские тела, что развалились вокруг костра, лежали неподвижно, не выказывая ни малейших признаков скорого пробуждения.

Оглянувшись на окружающий лес, Авелин – как ей показалось – заметила в противоположном конце лагеря тропинку. Вероятно, она вела к реке, догадалась Авелин. Затем взглянула на мужчин, спящих вокруг потухшего костра.

Вчера в лесу она наткнулась на неожиданное препятствие, но то было в темноте. А сейчас, при свете дня, она непременно справится лучше. Но ведь муж запретил ей бродить по лесу без его позволения!

Авелин задумалась было о последствиях непослушания мужу, но её организм слишком явственно дал понять, что дело не терпит отлагательств. Нравится ей это или нет, но она справит нужду либо в лесу, либо в шатре.

Бормоча себе под нос, девушка вышла из шатра, крадучись пересекла лагерь и двинулась по тропе.

С десяток шагов – и Авелин вышла на маленькую полянку в лесу. Она огляделась в некотором смятении: никакой реки в поле зрения не было, зато впереди начиналась ещё одна тропка. Пожав плечами, Авелин пересекла полянку и зашагала по новой тропе, да только та с каждым шагом делалась всё уже, пока не исчезла окончательно. После минутного колебания девушка приступила к своим делам, а потом, облегчившись, повернула назад, к лагерю.

Она задержалась на полянке, которую только что проходила. Отсюда начинались сразу две тропки, и Авелин не могла вспомнить, по которой из них пришла сюда. По той, что правее? Тропки шли одна подле другой, так что это могла быть и левая. Решив довериться первоначальному побуждению, Авелин пошла по правой тропке, убеждая себя, что сможет вернуться, если через несколько минут поймёт, что ошиблась. Однако, когда она действительно была вынуждена повернуть назад, ей почудилось, что возвращается она слишком долго, а поляна, до которой она наконец добралась, была как будто меньше, чем та, откуда она начинала свой путь.

Но, может быть, это ей только кажется? Авелин пошла по новой тропе… и через десять минут призналась себе, что заблудилась. Что ещё хуже, солнце успело подняться высоко в небо, так что ей в любом случае уже не пробраться назад в шатёр так, чтобы не заметил муж.

Авелин была готова плюхнуться на землю и хорошенько выплакаться. Казалось, сама судьба предупреждает, что её брак обречен на неудачу. Впрочем, хорошенько подумав, она пришла к выводу, что судьба, видимо, полная дура, поскольку не догадалась предупредить её до того, как она вышла замуж, а не после.

Прогнав непрошеные слёзы, Авелин сделала глубокий вдох, оглянулась по сторонам и, выбрав тропинку наугад, снова зашагала вперёд.

Но не успела она пройти, быть может, сотню шагов, как буквально чуть не сбила с ног… кого-то. Радость от того, что на её пути попался человек, длилась лишь до той секунды, как она осознала, кого чуть не сбила с ног и чем он тут занимался. Это был её свёкор, лорд Джервилль, который громко проклинал незваного свидетеля на все корки. Очевидно, он явился сюда ровно за тем же, что и она, и был более чем просто сконфужен её появлением.

Вскрикнув, Авелин поспешно отвернулась и даже успела помчаться прочь, чтобы оставить его в одиночестве, но не успела убежать далеко. Когда до неё дошло, что он – её единственная надежда вернуться в лагерь до вечера, девушка замерла на месте.

Было непонятно, следует ли ей объясняться, почему она остановилась и не дает ему завершить дела в одиночестве, но прежде, чем Авелин успела принять решение, он закончил и затопал ей вслед.

– Прости, девочка, если я тебя напугал, – грубовато сказал он. – Я думал, что один вскочил в такую рань. Иначе ушёл бы подальше в лес.

Куда уж дальше, подумала Авелин, если она бродит по лесу уже добрых полчаса!

Вслух она, однако, ничего не сказала, а просто улыбнулась в надежде, что тень деревьев скроет краску стыда, которая заливала ей лицо.

– Мой муж уже встал? – с надеждой спросила она, идя вслед за свёкром.

– Когда я уходил, он ещё спал, но… – Он замолчал, и они оба услышали, как кто-то несётся напролом, ломая ветки на своём пути. Покачав головой, лорд Джервилль закончил: – Но я полагаю, что это он несётся нам навстречу.

– Авелин! – Прямо перед ними на тропу из леса выскочил Паэн и остановился как вкопанный. – Вот вы где! Я боялся, что вы заблудились в лесу! Разве я не говорил вам, чтобы вы не ходили одна?

– Я… – начала было Авелин, но закрыла рот, поскольку он подтолкнул её в спину своей культей в направлении, откуда сам только что пришёл. Они едва прошли с десяток шагов, как вышли из лесу и очутились в лагере. – Господи, я же была совсем рядом! – изумлённо воскликнула она посреди шума голосов и утренней суеты.

– Значит, вы всё-таки заблудились! – обвиняющим тоном воскликнул Паэн, и Авелин скривилась. Надо не забывать подумать, прежде чем открывать рот.

– Да, может быть, немножко, – признала она. – Но потом я наткнулась на вашего батюшку, и всё стало хорошо. Кроме того, я ведь не ходила на реку. Я просто хотела… сделать одно дело, – закончила она туманно, а затем добавила: – Очень неотложное, потому что вчера, когда мы остановились на ночь, вы меня не отвели его сделать.

– А вы меня об этом и не просили, – отрезал Паэн, несколько раздражённый тоном её голоса. – И я знаю, что вы не ходили на реку. Потому что на этот раз возле лагеря вовсе нет никакой реки.

– Нет реки? – изумилась Авелин. – Тогда как мы сегодня будем мыться?

– А мы и не будем, – просто ответил он. – Однако надеюсь, что сегодня к вечеру мы доберемся в Харгроув и, может быть, помоемся там.

– Ох… – Она нахмурилась. Ей совсем не нравилось чувствовать песок на зубах и грязь на всём теле, как бывает в дальнем путешествии, и она очень хотела бы искупаться в реке. С другой стороны, после вчерашней неудачи ей наверняка будет безопаснее мыться уже в Харгроуве.

Вздохнув, Авелин повернулась и пошла к шатру, однако муж остановил её, положив забинтованную руку на плечо.

– Жена?

– Да? – настороженно спросила она, оборачиваясь к Паэну.

– Если вам надо отлить, то есть… э-э… в уборную, – быстро поправился он, – в будущем просто попросите. Я не умею угадывать ваши потребности по этой части.

– О-о. – Она растерянно моргнула, осознавая смысл его слов. Разумеется, не умеет, но она почему-то ожидала, что он догадается, что ей нужно облегчиться. А пока она думала, что он должен догадаться, чего она хочет, он, похоже, думал, что она бы дала ему знать, если бы ей это было нужно. Авелин со вздохом кивнула. – Хорошо, муж мой.

Паэн кивнул, явно удовлетворённый. Затем обернулся к отцу и неуверенно сказал:

– Я собираюсь прогуляться в лес.

Авелин как раз размышляла над тем, почему это заявление было сделано столь напряжённым тоном, как его отец в том же тоне подхватил:

– Я пойду с тобой, сынок.

Она проводила их взглядом, а потом, озадаченно покачав головой, направилась в свой шатёр, чтобы начать укладываться. Муж наверняка захочет тронуться в путь, как только все покончат с завтраком. Кроме того, работа поможет ей не заснуть. Авелин уже чувствовала, как на неё наваливается усталость. Предстоящий день обещал быть долгим. Но она решила, что будет без умолку болтать с мужем: так дорога сделается менее скучной, и она, быть может, не заснёт.

– Миледи!

Авелин подняла голову и улыбнулась. К ней через весь лагерь бежал тоненький темноволосый мальчик. Дэвиду Харгроуву, новому пажу её супруга, исполнилось только десять, но он был высок для своего возраста, а ещё строен и гибок, с ангельским личиком. Парень разобьёт немало сердец, когда подрастёт.

На бегу Дэвид споткнулся о камень и свалился на землю. Авелин пришлось подавить желание вскочить и подбежать к нему, чтобы убедиться, что он цел. На другом конце лагеря Паэн покачал головой, глядя на неуклюжесть парнишки, и она поняла, что муж не одобрит её порыва. Авелин выучила этот урок накануне, когда они прибыли в Харгроув, чтобы забрать пажа, а тот, сбегая по лестнице, запнулся и скатился к их ногам, будто мяч. Тогда Авелин бросилась было к парню, чтобы помочь подняться, но Паэн вскинул руку, преграждая ей путь, и неодобрительно покачал головой, когда она с удивлением воззрилась на него.

Дэвид, однако, проворно вскочил на ноги и продолжил путь как ни в чём не бывало. К тому времени, когда он остановился перед Авелин, его лицо уже снова озаряла широкая улыбка.

– Милорд говорит, что вы можете идти готовить шатёр на ночь. Слуги уже поставили его, а сундуки и шкуры занесли внутрь, миледи.

– Благодарю, Дэвид, – ответила Авелин, невольно улыбаясь в ответ.

Кивнув, парень повернулся, чтобы нестись назад к Паэну, но вдруг застыл на месте и внезапно развернулся – как раз в тот момент, когда Авелин встала.

– Ой, а ещё он сказал, что отведёт вас к реке, чтобы помыться, как только закончит распоряжаться… распоряжаться… э-э… закончит то, что он там делает, – заключил мальчик, явно позабыв, что в точности сказал ему господин.

– Благодарю, Дэвид, – повторила Авелин.

Мальчик кивнул и помчался прочь, сумев на сей раз преодолеть путь, ни разу не упав.

Авелин, покачав головой, прошла в шатёр. Мальчик-паж горел желанием услужить и казался жизнерадостным и в то же время поразительно неуклюжим. Но, наверное, он просто нервничал, решила она. Как только он освоится, его неуклюжести, несомненно, поубавится.

В шатре делать было особо нечего. Слуги, как обычно, свалили меха и шкуры в углу, а Рунильда как раз постлала бельё и набросила сверху ещё одну шкуру. Оставалось только поставить на сундук свечу, которую можно будет зажечь, когда погаснут последние лучи солнца.

Поблагодарив Рунильду, Авелин кивнула, когда горничная поинтересовалась, можно ли ей пойти помогать Сели. Служанки успели сдружиться. Оставшись одна, Авелин подошла к сундуку, чтобы взять тунику и брэ, которые шила для Паэна. Неизвестно, долго ли придётся ждать мужа, однако ей оставалось совсем немного, чтобы закончить тунику, и она не могла не уступить искушению улучить хотя бы минуту, чтобы продолжить шитьё. Но сначала ей хотелось осмотреть швы на штанах, чтобы убедиться, что строчка легла безупречно.

Она бы закончила тунику накануне вечером, да только в Харгроуве Паэн удивил её, решив разделить с ней ложе. Хотя, если не лукавить с собой, она бы всё равно не закончила работу вчера вечером. Когда муж вошёл в спальню, Авелин пыталась бороться со сном и шить, ведь она бодрствовала всю ночь, а потом пыталась не заснуть весь день в седле, поэтому к тому времени, как они приехали за Дэвидом в Харгроув, была так измучена, что едва держалась на ногах.

Сразу после ужина они прибыли в Харгроув, где их сердечно приветствовали лорд и леди этого замка. Гостям подали перекусить, пока для них готовились комнаты – и ванны. К этому времени Авелин настолько выбилась из сил, что едва не упала лицом на накрытый к ужину стол и, покончив с едой, была до смерти рада возможности подняться наверх и выкупаться.

Она не могла припомнить, когда в последний раз испытывала такое удовольствие от купания, и отмокала в душистой воде гораздо дольше, чем обычно имела обыкновение, с наслаждением смывая с себя грязь двух дней пути. Искупавшись, Авелин высушила волосы перед огнём, а потом удобно устроилась в кровати с шитьём в руках. Но оказалось, что она клюёт носом за работой, глаза закрывались сами собой, и она даже обрадовалась, когда спустя десять минут в комнате появился Паэн в сопровождении пажа.

Мальчик улыбнулся ей, но Паэн, обернувшись в её сторону, лишь буркнул что-то в знак приветствия, после чего подошёл к ванне и с помощью пажа начал раздеваться.

Затаив дыхание, Авелин смотрела на его голую мускулистую спину, пока он не опустился в воду. Теперь, когда обнажённое тело Паэна было скрыто бортами ванны, она снова обрела способность мыслить. Скомкала шитьё и сунула его под кровать, а потом легла, натянув одеяло до подбородка. Авелин собиралась притвориться, что спит, пока Паэн не вымоется и не покинет спальню. Тогда она продолжит шить. Однако стоило ей закрыть глаза, как притворство обернулось реальностью.

Авелин провалилась в глубокий сон, а когда пробудилась, обнаружила рядом с собой в постели Паэна. Он не ушёл и не спал вместе с остальными внизу. Он провёл ночь в нескольких дюймах от неё… а она проспала такую благоприятную возможность!

Она вздохнула над неоконченной туникой. Не появись Паэн в комнате, чтобы выкупаться, и не провались она в сон, туника была бы готова и преподнесена ему сегодня же утром. Зато с тех пор, как они тронулись в путь, она впервые как следует выспалась ночью. Но тунику-то не закончила!

Авелин решила, что это не столь уж важно. Она её наверняка дошьет – через час или около того, а потом подарит Паэну. И тогда он сможет прибыть домой нарядным и красивым, как и положено сыну лорда. А не так, будто только что побывал на пожаре.

– Авелин! – В шатёр вбежала Диаманда и вдруг остановилась как вкопанная при виде её шитья.

– Да? – откликнулась Авелин, однако Диаманда продолжала в изумлении таращиться на тунику.

– Ничего себе, вы её почти дошили, – сказала она удивлённо и приблизилась, чтобы рассмотреть получше. – Как красиво! У вас такие ровные стежки! А у меня они вечно выходят кривыми, – кисло призналась она и вдруг нахмурилась. – Послушайте, но здесь же слишком темно, чтобы делать такую тонкую работу!

Авелин подняла голову, с удивлением отметив, что солнце, пока она шила, неуклонно приближалось к закату.

– Боже мой, вы же так погубите себе зрение, – упрекнула её Диаманда, бросаясь к сундуку, чтобы взять оттуда свечу и поставить её возле горы из шкур. Авелин ужасно удивилась тому, что свеча, оказывается, уже горела. Должно быть, Рунильда опять приходила и зажгла свечу, а она и не заметила! Как ей повезло, что у неё такая служанка! Рунильда не просто выполняла свои обязанности, но умела позаботиться и о таких вот мелочах, поэтому всегда оказывалась просто незаменимой.

– Вот. Так-то лучше, – с довольной улыбкой объявила Диаманда и встала. – Так мы хотя бы не будем бояться, что вы у нас ослепнете. – Перед тем как уйти, она ласково погладила Авелин по плечу.

Авелин посмотрела ей вслед. Девочка так беспокоилась за её зрение, что она забыла спросить, зачем та вообще приходила к ней в шатёр. Покачав головой, Авелин снова занялась шитьём, но мысль не давала ей покоя: зачем всё-таки приходила Диаманда?

Через несколько минут в проёме шатра возникло усталое лицо Паэна. Он пробормотал что-то насчёт глупых девиц с куриными мозгами, а Авелин тем временем проворно спрятала за спину тунику и вопросительно взглянула на мужа.

– Диаманда должна была сказать вам, что я могу сводить вас на реку, если хотите, – сказал он и нахмурился, заметив свечу на земле в опасной близости от постели. – Вы так снова устроите пожар из-за этой свечи, жена!

– Я… – Авелин хотела было оправдаться, что свечу поставила не она, а Диаманда, но передумала. Она никогда не была ябедой. Кроме того, она же сама согласилась с девушкой.

– Потушите свечу, возьмите, что вам нужно, и идемте, – приказал Паэн, очевидно не желая устраивать скандал, и исчез. Авелин, вздохнув с облегчением, задула свечу, встала, взяла из сундука широкий отрез льняной ткани и торопливо вышла вслед за Паэном.

– Я вас не слышу. – Паэн начал было оборачиваться к ней, когда она была в воде.

Авелин немедленно откликнулась:

– Я не знаю, что сказать!

Паэн, передумав оборачиваться, несколько успокоился. Сегодня он повёл её на реку впервые с того дня, когда она чуть не утонула. На берегу он сначала заявил, что отворачиваться не станет – во избежание повторения давешнего инцидента. Но её плечи горестно поникли, и она заявила, что вообще не хочет купаться, и Паэн смягчился. Похоже, его жена пока не преодолела своё смущение. Но не мог же он допустить, чтобы она из-за своей стыдливости отказалась от возможности выкупаться после долгого дня в седле! И он согласился повернуться спиной при условии, что она будет непрерывно разговаривать, чтобы он знал, что с ней всё в порядке. Сначала Авелин просто рассказывала, что делает.

– Я ещё не вошла в реку; я пока раздеваюсь, – объявила она в тот момент, как он повернулся к ней спиной. – Мне сказать, когда полезу в воду, или…

– Да, – коротко ответил Паэн, боясь услышать рассказ о том, как она снимает с себя предмет за предметом. Его воображение и без того работало превосходно, и это было сущей пыткой. Его жена оказалась девицей слабой, неуклюжей, приносящей одни несчастья и, кажется, не отличалась крепким здоровьем, но – что греха таить – очень лакомой штучкой. Сущим мучением было ехать весь день, посадив её перед собой в седло – терпеть долгие часы скачки, пока её ягодицы прижимались к его чреслам, а груди то и дело касались рук, которыми он обнимал её повыше талии.

Большую часть предыдущих трёх дней Паэн провел, изо всех сил стараясь удержаться от того, чтобы потереться о жену сзади или положить руку ей на грудь. Когда поводья были в руках у Авелин, ему было нечем заняться, кроме как предаваться фантазиям. В этих фантазиях его руки были здоровы и заняты делом – расстёгивали и стягивали платье с её плеч, чтобы обнажённые груди могли упасть в его жаждущие ладони, чтобы он мог сжать мягкие округлости, осторожно пощипывая оба соска. В мечтах он целовал и покусывал ей шею, лаская грудь, и её тихие возбуждённые вскрики и вздохи музыкой звучали у него в ушах. Он гладил мягкий, округлый живот Авелин, затем опускал руку ниже и просовывал ей между ног, дразня и доводя до такого возбуждения, что она исхитрялась повернуться в седле и сесть к нему лицом, развязывала его штаны, а потом даже – с его помощью – приподнималась, чтобы оседлать его ствол и скакать на нём, как они скакали на его коне.

Разумеется, в действительности его конь бы, скорее всего, не одобрил таких упражнений и, встав на дыбы, сбросил их обоих в канаву. Впрочем, в суровой действительности его забинтованные ладони напоминали обрубки, которыми он всё равно ничего не смог бы сделать… И мысль об этом казалась ему ужасно огорчительной.

Пожар не только оставил ожоги на его руках и спалил одежду, он отнял у него радость брачной ночи… и каждой последующей ночи тоже. Паэн не сомневался, что, не будь он ранен, то пользовался бы каждым моментом, чтобы показать жене, на что способен. Ведь нижняя половина его тела неизменно оживлялась, стоило ему оказаться вблизи неё. И не очень помогало даже то, что он избегал приближаться к ней ночью и спал возле очага с другими мужчинами, а не в шатре с обнажённой и соблазнительно близкой, но нетронутой, точно монашка, супругой – и всё из-за прискорбного состояния его рук.

Если б было можно, он бы заставил её ехать на другой лошади, но ему нужно было сначала обучить её верховому искусству и другим вещам, в которых она была несведущей. Впрочем, Паэну казалось, что жена вполне освоилась с верховой ездой, да только Авелин утверждала, что не готова ещё к самостоятельности. И он счёл своим долгом ехать с ней в одном седле, пока она не обретёт уверенность в себе. К тому же печальный опыт убедил Паэна в том, что его жена – ходячее бедствие, так что он решил не искушать судьбу понапрасну.

– О чём мне говорить? – спросила Авелин, отрывая Паэна от размышлений.

– Неважно, просто говорите о чём-нибудь, – ответил он. – Расскажите, например, о вашем детстве в Стротоне. – Паэну хотелось знать, чему её обучали. Как правило, дам учили ездить верхом; вот он и решил, что ему следует заранее подготовиться. С чем он, возможно, столкнётся, чему ещё придётся учить жену?

– Хорошо, – легко согласилась Авелин и начала тараторить. Очень скоро Паэн догадался, что ему следовало быть точнее и просто спросить, чему её учили, ибо его жене, кажется, очень нравился звук собственного голоса. Вопреки явной усталости с дороги, она трещала без умолку – и вчера, пока они скакали в Харгроув, и сегодня, в первый день их двухдневного переезда до дома. Не то чтобы он особенно возражал. Таким образом ему удалось многое узнать о собственной жене. И у него начала складываться целостная картина – об Авелин, о её семье и детстве.

И, по наблюдениям Паэна, она поведала ему больше, чем намеревалась. Авелин ни единым словом не попрекнула своих двоюродных братьев и сестру. Она не рассказала ему ни о том, как они изводили её и унижали, ни о том, что их приезд в Стротон означал конец её детства, которое было таким беззаботным – с любящими родителями и братом, за надёжными стенами родного дома. Она не сказала ни слова против них, но он всё понял. Паэн быстро догадался, что за омерзительные и злобные люди эти трое; хорошо, что он с ними не церемонился. Понятно, что в этих троих говорила лютая обида – ведь у них отняли и отца, и дом, и фамильное состояние. Но попытка выместить обиду на Авелин казалась ему низостью.

Видимо, они действовали из зависти, бессознательно нападая на самого уязвимого члена семьи. С дядей и тётей они вели себя совсем по-другому, да и Варин, не колеблясь, поколотил бы зловредную троицу, вздумай они отыграться на нём. И он, конечно же, побил бы их, если бы поймал на том, что они издеваются над сестрой. Однако Паэн не сомневался, что они не трогали Авелин, если рядом находились свидетели, и что Авелин никогда на них не жаловалась. Её нежелание ябедничать было достойным качеством, однако делало её ранимую душу мишенью для их словесных нападок.

К тому времени как Авелин выкупалась, благополучно выбралась из воды и оделась, Паэн пришёл к заключению, что главное, чему он должен научить жену, так это ценить саму себя. А ещё он отчётливо понял, что получил в жёны отнюдь не неумеху. Любящие и заботливые родители, какими казались её отец и мать, никогда не выдали бы дочь замуж, не научив всему, что требовалось для долгой счастливой жизни.

Похоже, что склонность Авелин попадать впросак и её кажущаяся неумелость объяснялись неуверенностью в себе и тем, что она стеснялась его… точно так же и Дэвид путался в собственных ногах, потому что нервничал и очень старался угодить.

Требовались лишь время и забота – и Паэн не сомневался, что получит идеальную жену.

– Я готова, муж мой!

Взглянув на неё, он невольно улыбнулся. Авелин надела новое платье – тёмное, невзрачное и слишком широкое. Влажные волосы были затянуты в тугой узел. Но для него она была красавицей. Огромные глаза искрились смехом и добротой, а на губах играла ласковая улыбка.

И Паэн решил, что его родители постарались на славу. Они выбрали ему восхитительную невесту. Он понял, что в один прекрасный день сможет даже полюбить её. А пока довольно и того, что она ему просто нравится. Хорошо, когда мужу нравится жена. Так легче прожить рядом с нею всю жизнь.

До него дошло, что он стоит и ухмыляется, как дурачок. Паэн постарался спрятать улыбку и сделал жене знак следовать по тропинке впереди него. По пути в лагерь он прикидывал, как именно помочь ей научиться себя ценить. Будь она его лошадью, он бы угощал её яблоками и гладил по крупу. Будь она его пажом – хлопал дружески по плечу и хвалил за службу. Но как поощрять жену, Паэн не знал.

– О нет! Что…

Испуганный вскрик Авелин вернул Паэна к действительности. Он хотел было спросить, что её так расстроило, но она уже со всех ног неслась к их шатру. Паэн двинулся за ней, с ходу заметив, что шатёр дымится, а вокруг толпятся люди.

Проклиная всё на свете, он пустился бегом вслед за Авелин, которая уже расталкивала толпу.

– Жена! – Паэн схватил её за руку, чтобы остановить, когда она ринулась в шатёр, но совсем забыл, что руки у него забинтованы, и культя просто скользнула по её локтю.

Он с проклятиями нырнул в шатёр вслед за ней.

– Всё хорошо, – сообщила его мать, которая уже успела оценить ущерб. – Никто не пострадал, а ведь это самое главное.

– Конечно, – согласился отец, появившийся рядом с Паэном.

Но, судя по трагическому вскрику Авелин, которая смотрела на обугленные остатки того, что раньше было постелью из шкур, его жена была иного мнения.

– Что случилось? – мрачно спросил он.

– Кажется, от свечи загорелись шкуры, – с неохотой признался отец.

Паэн немедленно обратил гневный взор на жену и проревел:

– Я же говорил, что свеча слишком близко от постели! И велел потушить её прежде, чем вы пойдете со мной на реку!

– Я так и сделала! – воскликнула она в слезах. – Я её потушила!

– Как видно, нет, – отрезал он. – Вы наверняка торопились и просто дунули на свечу, не убедившись, что она в самом деле погасла.

Плечи Авелин печально поникли.

– Вы правы, супруг мой. Наверное, так и было. Это я виновата.

Паэн нахмурился. Голос жены звучал так, будто сердце её разбито. По щекам текли крупные слёзы. У него не хватило духу устраивать ей разнос, потому что она, казалось, была раздавлена очередным несчастьем.

Вздохнув, он неохотно признал:

– Что ж, это всего лишь охапка мехов. Никто не пострадал и почти ничего не сгорело.

– Почти ничего, – эхом откликнулась Авелин, а потом, к его изумлению, упала на колени и залилась душераздирающими рыданиями.

Паэн очень обрадовался, когда мать вытолкала их с отцом из шатра, уверяя, что сумеет успокоить Авелин. Сам он понятия не имел, что делать. Она, похоже, успела привязаться к своей походной постели – это было единственное объяснение, которое приходило ему в голову. Её сундук стоял в противоположном углу, и огонь до него не добрался. Пострадали только шкуры. Очевидно, кто-то заметил огонь прежде, чем успел разгореться пожар. Даже шатёр остался невредим.

Да, наверное, Авелин расстроилась из-за мехов, решил он и тут же пообещал себе подарить ей целую охапку, когда они доберутся до замка Джервилль. Он прикажет расстелить их перед камином, чтобы она могла прилечь, когда захочет. Кстати, он мог бы присоединиться к ней. Мысль ему понравилась – холодной зимой хорошо развалиться у жаркого огня, попивая пряный сидр.

Нет, сидр – это лишнее, решил он. Авелин наверняка прольёт его себе на платье, а если он заберёт у неё кубок, то она опять почувствует себя униженной. Решит, будто он считает её неловкой растяпой. Может быть, сначала раздеть её и только потом пить с ней приятный сидр перед жарким огнём, лежа на мехах? Да, решил он, улыбаясь своему воображению. Так будет куда лучше. Обнажённая Авелин с кубком пряного сидра в руке. Неважно, если она и обольётся. Он просто слижет сидр с её обнажённого тела. Да, вот это мысль! Слизывать сидр с полных округлых грудей, лаская языком соски, пока они не затвердеют, и…

– Чего ты скалишься, черт возьми? Твоя жёнушка только что подожгла вашу постель! – рявкнул отец.

– Ага… – Улыбка Паэна сделалась шире, но он тут же одёрнул себя и постарался придать лицу суровое выражение.

– Как мне жаль, сынок! Авелин – хорошая девочка, но она причиняет нам столько бед! Если бы я знал…

– Она хорошая. Не надо извиняться. Я очень рад, что взял её в жёны.

– Что? – Уимарк Джервилль вытаращил глаза от удивления. – Она, никак, стукнула тебя по голове, пока вы с ней были у реки?

– Нет. Конечно нет. – Паэн был возмущён таким предположением.

– Ну, значит, что-то в этом роде, – заключил отец. – С самого первого дня, как ты её увидел, ты только и делал, что жаловался да сетовал, что она нездорова и ни на что не пригодна. А теперь, когда она спалила твою постель, превратив её в кучу пепла, ты радуешься, что взял её в жёны?

Паэн раздражённо взглянул на отца, но спорить не стал. Подозвал пажа и пошёл на реку – купаться и размышлять о том, как помочь жене научиться самоуважению.

– Авелин, дитя моё. Не надо так убиваться. – Леди Джервилль опустилась возле неё на колени и ласково обняла.

Авелин пыталась унять рыдания, но, кажется, это было выше её сил. Она просто прильнула к свекрови и дала волю слезам, выплакивая своё горе. Она так устала от недостатка сна, а уж это… право, это уже слишком. С самого дня свадьбы всё пошло не так, абсолютно всё. А сожжённая постель стала последней каплей.

Авелин рассчитывала, что туника и новые штаны хоть немного поднимут её в глазах супруга. Она не могла признаться ему, что умеет ездить верхом или что обычно не притягивает несчастья – поскольку сейчас она их именно притягивала. Туника и штаны стали бы свидетельством того, что она хотя бы шить умеет. А ещё это была бы возможность доказать, что она не такая уж слабая и болезненная. Она могла бы объяснить, что днём клевала носом потому, что ночами шила ему одежду. И главное, Авелин трудилась так усердно, а её работа погибла из-за минутной небрежности. Ей казалось, что свеча потухла, и она даже припоминала, что видела тонкую струйку дыма. Теперь понятно, что она ошибалась!

– Авелин, дорогая… – Леди Джервилль сама едва не плакала, укачивая её в объятиях. – Ведь это не из-за мехов? Их можно заменить другими.

Та покачала головой. Слёзы наконец прекратились, но говорить она была пока не в состоянии.

– Тогда в чём дело, девочка моя? Ты боишься, Паэн снова подумает, что ты рассеянная и неумелая?

Авелин замерла, затем разрыдалась с новой силой.

Леди Джервилль на некоторое время оставила попытки её успокоить и просто укачивала, как ребёнка. Когда рыдания наконец сменились всхлипываниями и икотой, Авелин села прямо, а леди Джервилль взяла её руку и стала гладить, дожидаясь, пока девушка не заговорит.

– Теперь ты можешь мне сказать? – спросила она минуту спустя.

Авелин устало кивнула, но продолжала сидеть, тупо глядя на тлеющие уголья того, что совсем недавно было постелью.

– Может, хочешь сначала попить? – не сдавалась леди Джервилль. – Я могу позвать Рунильду. Пусть принесет мёду.

Авелин покачала головой.

Ещё одна минута прошла в молчании. Леди Джервилль открыла было рот, но Авелин вдруг выпалила:

– Я шила новую тунику и брэ для Паэна.

Леди Джервилль облегчённо вздохнула и погладила её ладонь.

– Да, дорогая. Я знаю, – сказала она. – Я очень беспокоилась, отчего ты всё время такая измученная, и Сели проговорилась об этом Рунильде. А Рунильда попросила её, чтобы она меня успокоила – мол, ты не ложишься ночью и шьёшь Паэну новую одежду. – Она снова потрепала Авелин по руке. – Сегодня вечером Рунильда сказала, что всё почти готово.

– Было готово, – призналась Авелин. И, к собственному ужасу, поняла, что слёзы снова текут по щекам.

– Было? – спросила леди Джервилль, вдруг встревожившись. Авелин кивнула.

– Я как раз шила, когда пришёл Паэн и позвал меня на реку. Я отложила работу, задула свечу и пошла за ним. – Она горько покачала головой. – Мне показалось, что свеча погасла. Я не стала ждать, чтобы убедиться наверняка, но я думала…

– Ты хочешь сказать, что обновы сгорели? – в ужасе спросила леди Джервилль.

Авелин кивнула.

– Ах, бедное дитя! – Свекровь снова привлекла Авелин в объятия, но у той, похоже, закончились слёзы. Она сумела всхлипнуть, но на этом всё. Колодец высох. Она выплакала всё, что у неё было.

Несколько минут они сидели в молчании. Казалось, леди Джервилль не знала, что сказать, чтобы помочь беде. Она то и дело приговаривала: «ах, бедное дитя». Но что ещё можно было сказать, чтобы её приободрить? Авелин почувствовала, что у неё больше нет сил. Она была раздавлена. Потерпела поражение. Ей хотелось только одного: спать.

В этот момент появилась Сели с охапкой мехов.

– Лорд Джервилль велел мне принести вот это, – объявила она. Затем, оглянулась и сделала шаг в сторону, пропуская Рунильду. За спиной Рунильды маячили четверо мужчин.

– Лорд Джервилль послал слуг, чтобы убрали золу, – сказала Рунильда. Авелин поняла, что Сели, говоря о «лорде Джервилле», имеет в виду отца Паэна, а Рунильда – самого Паэна. Сразу два лорда Джервилля! Почему-то эта мысль вызвала у неё истерическое хихиканье.

Леди Джервилль поглядела на неё с тревогой.

– Идём, дорогая, не будем мешать слугам!

Она помогла Авелин встать, и они отошли в дальний угол шатра, а слуги начали вытаскивать обугленные остатки постели. Рунильда, вооружившись веткой с листьями, вымела из шатра пепел. Когда с этим было покончено, она достала из сундука смену постельного белья, а потом с помощью Сели устроила для Авелин новую постель.

– Вот и всё. – Леди Джервилль подтолкнула Авелин к уютному гнёздышку из мехов и свежих льняных простыней. – Почему бы тебе не прилечь, дорогая? Я велю Рунильде принести тебе поесть, когда будет готов ужин.

– Я не хочу есть, – мрачно сказала Авелин, позволяя свекрови уложить себя в постель. От неё не укрылось, как женщины обменялись встревоженными взглядами. Но это ей было безразлично. У неё просто не осталось сил.

– Отдохни, дорогая, – сказала наконец леди Джервилль. – Поспи, и тебе станет легче.

Авелин послушно закрыла глаза и провалилась в сон.

Понаблюдав за учебными боями своих воинов, Паэн только вернулся в дом и устроился за обеденным столом, чтобы угоститься медовухой, когда послышались женские шаги. Он бросил напряжённый взгляд в сторону лестницы, но тут же успокоился, увидев мать. Ему-то подумалось, что это идёт его жена, а он был не в настроении видеть сейчас её печальное лицо.

– А, Паэн! – При виде сына леди Джервилль ускорила шаг. – Вот хорошо. Я хотела с тобой поговорить. Где отец?

– Как раз сейчас возвращается из конюшни. Скоро будет здесь, – ответил Паэн и приподнял бровь. – А где моя жена?

– Она в соларе, шьёт.

– Разумеется, – сухо ответил он. Жена всё время шила, да только плодов её труда никто пока не видел. Наверное, шьёт себе новое платье, полагал Паэн. Те немногие, что она привезла с собой, были тёмными, грубыми и мешковатыми. Он надеялся, что она смастерит себе что-нибудь яркое, что хорошо сядет по фигуре. Но что-то слишком долго она шьёт!

Несколько раз за время пути он заглядывал в их шатёр, чтобы проверить, как она там, и видел её за шитьём. И с того дня, как они прибыли в замок Джервилль, она больше ничего не делала. Только шила или спала. Или плакала. Иногда плакала даже во сне.

Пока они ехали за пажом, она была весела и щебетала, как птичка. Всё изменилось в последний день перед прибытием в Джервилль. С того самого вечера, как случился пожар, Авелин ходила как в воду опущенная. Паэну очень не хватало её оживленной болтовни, но ещё больше ему было невыносимо видеть жену такой усталой и несчастной. Тем более что он не представлял, как поправить дело. Оставалось только надеяться, что она просто скучает по родным и скоро привыкнет; однако вместо того, чтобы воспрянуть духом, она с каждым днём все больше погружалась в меланхолию.

– Не стоит так раздражаться. Она шьёт тебе новые брэ и тунику. Во второй раз, – добавила леди Джервилль запальчиво. В этот момент дверь распахнулась и вошёл Уимарк Джервилль.

– Новые брэ и тунику? Мне? – удивился Паэн. – Зачем? Это ей нужны новые наряды, а не мне!

– Точно, – согласился лорд Джервилль, подходя к столу. – У девочки нет ни одного платья, которое бы было ей впору, а те платья, что у неё есть, тёмные и унылые. – Он задержался возле супруги, чтобы чмокнуть её в щёку, а потом уселся на скамье рядом с сыном. – Кажется, то голубое, что треснуло во время свадебного обеда, да ещё красное, которое потом сгорело, были у неё единственными нарядными платьями.

Леди Джервилль одарила мужа хмурым взглядом, затем воззрилась на сына.

– В дороге твоя жена не спала ночей, потому что шила для тебя новую одежду на смену той, что сгорела в огне. Вот почему она вечерами не выходила из шатра, а днём была без сил. Она старалась для тебя.

Паэн растерянно заморгал, но тут вмешался отец:

– Ладно, но только она что-то слишком медленно шьёт, раз до сих пор не закончила.

– Уимарк! – Леди Джервилль сердито уставилась на мужа. – Она почти дошила, но обновки сгорели в шатре. Девочка была очень огорчена и начала шить заново, едва мы добрались до дому. Думаю, что она почти закончила и брэ, и тунику.

– Хм. – Отец Паэна скорчил гримасу, вспоминая пожар. – Значит, вот почему она была так несчастна? Из-за сгоревшей одежды?

– Отчасти да, но я думаю, что она также скучает по родным. – Леди Джервилль с недовольством взглянула на сына. – А ты ей не помогаешь.

– Я? – Паэн сделал большие глаза. – Я-то чем могу ей помочь? Я не сделал ничего такого, чтобы она была несчастна.

– Но не сделал и ничего, чтобы она была счастлива, – возразила мать. – Ты уделяешь Авелин меньше внимания, чем собакам. Им ты, по крайней мере, иногда бросаешь кость.

Паэн нахмурился.

– Да как же я уделю ей внимание? Или ты забыла, что у меня обожжены руки?

– Я не говорю про супружеские обязанности, – сказала она со вздохом. – Ты ей хоть слово сказал с тех пор, как мы приехали?

– А я должен с ней разговаривать? – удивлённо ответил он, и мать прищурилась.

– Неужели ты был слеп все эти годы? Или из-за того, что целую вечность пропадал в своих крестовых походах, ты забыл, что твой отец всё время со мной разговаривает?

– Я не то имел в виду, – раздражённо воскликнул Паэн. – Я имел в виду, что это она… то есть раньше именно она… она была очень…

– Он хочет сказать, что в дороге она не давала ему вставить ни слова, – весело заключил отец. – По крайней мере, когда была в седле.

– Что ж, полагаю, таким образом она не давала себе заснуть, – ответила леди Джервилль.

– Точно. Я заметил, что девчонка любит поспать, – сухо сказал Уимарк. – В тот день, когда ей полагалось учиться верховой езде, она уснула прямо верхом.

– Это было только один раз! – Леди Джервилль старалась защитить невестку. – И лишь потому, что она всю ночь шила. – Помолчав, женщина вздохнула. – Я обещала молчать, но мне известно, что она переживает ещё и из-за того, что ты считаешь её неумехой. Поэтому я должна тебе кое-что рассказать.

Паэн и его отец переглянулись. Но Уимарк заговорил первым.

– Так она не неумеха?

– Вовсе нет, – твёрдо сказала леди Джервилль.

– Жена, я знаю, что она тебе нравится, но девчонка даже не умеет ездить верхом, – возразил Уимарк.

– Нет, умеет.

– Она…

– Матушка права, – перебил Паэн отца, который был готов привести следующий довод. – Может быть, Авелин и не умела, когда мы выехали из Стротона, но она прирождённая наездница. К тому времени, как мы приехали домой, она уже прекрасно управлялась с конём. Я бы дал ей собственную лошадь, когда мы ехали из Харгроува, но она так волновалась, что не справится, что мне пришлось снова взять её к себе в седло.

– Ты не понимаешь, – сказала леди Джервилль. – Она умела ездить верхом ещё до того, как мы покинули Стротон.

– Не смеши, Кристина, – недоверчиво сказал её супруг. – Зачем бы ей было лгать, чтобы мы думали, будто она ничего не умеет?

– Чтобы поберечь руки Паэна, – ответила она.

– Что? – Паэн изумлённо посмотрел на мать.

– Ты настаивал, что поскачешь верхом. Она – как и я – боялась, что ты ещё сильнее поранишь руки, вот и позволила тебе думать, будто не умеет ездить верхом, чтобы ты разрешил ей взять поводья, когда ты будешь её «учить».

Отец Паэна недоверчиво фыркнул.

– Девица проспала весь второй день.

– Потому что всю ночь шила, – напомнила мужу леди Джервилль. – И потом шила каждую ночь, однако днём бодрствовала, несмотря на усталость.

Лорд Джервилль задумался.

– Значит, ты говоришь, она обучена всему, что должна уметь жена?

– Да! Во время свадебного пира её мать перечислила мне всё, что она умеет. Авелин прекрасно обучена – пожалуй, гораздо лучше, чем большинство девушек её возраста.

– Вести дом? Лечить болезни и раны? Командовать слугами? – спросил он.

– Да. Всему этому и ещё многому другому.

– Тогда почему она не занялась руками Паэна? Всё это время ты сама их смазывала и перебинтовывала.

Леди Джервилль смутилась.

– Да. Но я принесла ей свои извинения… ведь он мой сын.

– А это твой дом, и распоряжаешься здесь ты, – тихо заметил лорд Джервилль, похоже, начиная догадываться.

Леди Джервилль застыла.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты говоришь, она печалится из-за того, что Паэн считает её неумехой, а ещё из-за того, что скучает по родному дому и своей семье.

– Да.

– Но, возможно, здесь кроется кое-то ещё.

– Чего же больше? – спросила она.

– Кристина, она не только оставила родной дом и семью. Она вошла в наш дом, в нашу семью. Если Авелин училась и умеет всё то, о чём ты говоришь, значит, она могла бы быть хорошей женой. Она готовилась к тому, чтобы, выйдя замуж, переехать в свой новый дом и стать в нём хозяйкой, – продолжал он. – Но это наш дом, и хозяйка здесь ты. Всё в твоих руках, а ей нечем заняться. Как она может сделать этот дом своим? Она здесь чувствует себя как гостья.

Леди Джервилль подошла к скамье и тяжело опустилась между мужем и сыном.

– Я об этом не подумала.

– Знаю, – мягко сказал лорд Джервилль. Помолчав, он продолжил: – В день нашего приезда я получил известие, что старый Лиджер мёртв.

– Да, я знаю, – в некотором замешательстве сказала леди Джервилль. – Ты же мне говорил.

– Он был моим кастеляном в Рамсфельде, – сказал отец Паэна. В Рамсфельде прошло детство леди Джервилль. Поженившись, они объединили свои владения, но жили в замке Джервилль.

– Да. – Теперь она казалась скорее раздражённой, чем смущённой.

– С тех пор я ломаю голову, кем бы заменить Лиджера.

Паэн замер, потому что понял, к чему клонит отец. Да и мать начинала догадываться – он видел это по выражению её лица, и предложение мужа явно не вызывало у неё восторга.

– Уимарк, – начала она, но лорд Джервилль продолжал, не слушая:

– Думаю, что Паэну с Авелин стоит поселиться там.

– Но…

– Это даст им возможность получше узнать друг друга, да так, чтобы мы им не мешали, – гнул он своё, не обращая внимания на её возражения. – К тому же у неё будет свой дом, где она сможет хозяйничать и не будет гостьей, которую лишь терпят.

Леди Джервилль вздохнула, признавая поражение.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая?

– Что? – Авелин подняла голову и невидящими глазами посмотрела на леди Хелен. Они сидели за ужином; леди Джервилль и леди Хелен устроились по обе стороны от неё. Паэн, как всегда, отсутствовал. Когда она спустилась вниз, он был в зале – разговаривал с отцом, – но ушёл вскорости после её появления.

Авелин решила, что он ушёл, чтобы не оставаться в её обществе. Паэн, казалось, избегал её… не хотел даже сидеть за столом и ужинать вместе со всеми. Она не знала, где он проводил ночи, но точно не с ней.

– Ты вздыхаешь, дорогая, – мягко заметила леди Хелен. – Тебе грустно?

Авелин вымученно улыбнулась. Леди Хелен была к ней добра, как и мать Паэна. Все были очень добры к ней с того дня, как они прибыли в замок Джервилль, – все старались ей угодить и развлечь её, так что она даже не сразу заметила, что её собственный супруг не делает ни первого, ни второго. Авелин вздохнула снова, потом спохватилась, что вздыхает, и покачала головой, досадуя на себя.

– Прошу прощения, миледи.

– Авелин, тебе не нужно извиняться, – вмешалась в разговор леди Джервилль. – Ты ни в чём не виновата. – Она погладила её по руке.

При слове «виновата» Авелин поморщилась.

– Но за то, что Паэн никогда не сидит с нами за столом, мне всё-таки стоит извиниться. В этом, конечно же, виновата я.

– Что? – Леди Джервилль, казалось, очень удивилась.

Авелин, сглотнув комок в горле, призналась:

– Ваш сын, похоже, мной недоволен. За всё время, что мы здесь, он избегает меня под любым предлогом. Даже не ужинает за одним столом с нами из-за того, что я здесь, не говоря уж о том, чтобы спать в собственной спальне.

– Ах, Авелин! – Леди Джервилль смотрела на неё с изумлением. – И ты решила, что это из-за тебя?

– А из-за чего же ещё? – Авелин пожала плечами. – Я спросила Диаманду, и она сказала, что он всегда спал у себя и ел за столом, пока я сюда не приехала. Она сказала, я не виновата, что теперь он так не поступает, но объяснения у неё не было.

– Да ведь она не знает… – Леди Джервилль замолчала, прикусив губу.

Авелин хотела было спросить, чего же не знает Диаманда, но не успела, потому что свекровь с раздражением покачала головой.

– Слишком много секретов! Не говори ему этого, не говори ей того… – Она тяжело вздохнула. – Я должна была предвидеть, что он не станет объяснять. В этом отношении мальчик весь в отца. Что ж. Дитя моё, сейчас я постараюсь избавить тебя от лишних страданий. Мне понадобилось прожить долгие годы замужем, чтобы понять простую вещь. Если ты не знаешь или не понимаешь чего-то, то должна спросить. Не бойся, что тебя сочтут глупой, если ты спросишь – потому что глуп лишь тот, кто не задаёт вопросов и строит догадки на основе собственного невежества.

Она умолкла, чтобы сделать глоток из кубка. А потом добавила:

– Теперь ступай наверх. Найди комнату, которая находится справа от твоей, и входи без стука. Ты многое узнаешь, не сказав ни слова. Но после этого тебе придётся спросить своего супруга, почему он с тобой не спит. Полагаю, ответ сильно удивит тебя.

Авелин в замешательстве смотрела на свекровь. Она едва понимала смысл сказанного. Слишком много секретов? Каких секретов? Допустим, леди Джервилль обещала сохранить одну или две её тайны. Но, похоже, тайны были не только у Авелин.

– Ступай, – настойчиво молвила леди Джервилль, прерывая ход её размышлений.

Авелин взглянула на леди Хелен, но та, казалось, тоже ничего не понимает; потом неохотно встала, перешагнула через скамью и медленно направилась к лестнице. Отчасти ей, конечно, было любопытно, что она найдёт там, наверху. Но вообще-то ей и знать не хотелось. Ужасно было подозревать, что муж не выносит её общества. Но если он скажет это вслух, будет гораздо хуже.

Но нельзя быть такой трусихой! Авелин поморщилась. Родители воспитали её отнюдь не робкой, но за прошедшую неделю случилось столько всего! И Авелин чувствовала себя верблюдом, которому последняя соломинка грозила переломить хребет.

Конечно, всё было не так уж плохо. Здесь, в Джервилле, ей стало легче. В каком-то смысле она как будто снова оказалась дома. Леди Джервилль напоминала ей мать – управлялась с большим хозяйством без видимых усилий. И у Авелин не оставалось никаких дел, кроме шитья, но она особо и не возражала. Даже радовалась, что ей не нужно хлопотать по дому, что было бы чревато новыми несчастьями – хватит того, что с ней случилось по дороге!

Шить новую одежду для Паэна казалось куда более безопасным занятием. К счастью, Адам, его покойный брат, был одного с ним роста и сложения, поэтому Паэн теперь носил его штаны и одну из его туник. Но Авелин понимала, что ему нужен новый наряд, и радовалась возможности что-то для него сделать. По крайней мере, уж это-то она умела. И было очень приятно проводить день за шитьём, одновременно болтая с Диамандой, леди Хелен и леди Джервилль. Старшие дамы были очень добры, а Диаманда оказалась смышлёной и бойкой и, кажется, считала своей обязанностью её развлекать.

Единственное, что обескураживало Авелин, так это то, что она явно была неприятна своему супругу. Какое тут ещё могло быть объяснение? Он всё время её избегал и до сих пор с ней не переспал. Как это было огорчительно после тех ожиданий, которые переполняли её в первую брачную ночь, когда он жарко ласкал и целовал жену с видимым удовольствием!

Авелин очнулась от раздумий, когда поняла, что стоит перед дверью комнаты, соседней с той, которую должна была делить с супругом.

Глубоко вздохнув, она приложила ухо к двери, пытаясь понять, что её ожидает; но ничего не было слышно, даже голосов… Расправив плечи, Авелин подняла руку, чтобы постучать. Затем вспомнила, что леди Джервилль наказывала ей этого не делать.

Опустив руку, она застыла в нерешительности. Затем распахнула дверь.

Дэвид как раз сунул ложку с тушёным мясом в рот Паэну, когда дверь распахнулась. Паэн повернул голову на звук, ожидая увидеть отца, и чуть не поперхнулся от вида жены. Глаза его округлились. Написанное на лице Авелин изумление подсказало ему, что она не ожидала увидеть его здесь, а если и ожидала, то никак не предполагала, что он будет занят едой.

Паэн перевёл взгляд на пажа. Присутствие мальчишки стало для него сущим благодеянием. Первые несколько дней после пожара оказались самыми досадными в его жизни. Из-за обожжённых рук он не мог выполнять простейшие дела – ни поесть, ни одеться, ни помыться. Даже естественные отправления стали унизительным опытом. Своими культями он мог спустить брэ с бёдер, но поднять их на место было затруднительно. Отец, конечно, помогал, но Паэн стыдился этого.

Да, тот день, когда они приехали в Харгроув, стал для Паэна настоящим праздником. Теперь во всех этих делах ему помогал паж, но он был слишком горд, чтобы позволить остальным увидеть его полную беспомощность – хотя бы и временную. Поэтому с того самого дня, как он обзавёлся пажом, Дэвид приносил еду ему в комнату, где не было посторонних глаз. Мальчик кормил его на поляне у реки уже в первый вечер их путешествия. На второй вечер они прибыли в Джервилль, и Паэн велел Дэвиду приносить еду в комнату, которую раньше занимал Адам. Потом мальчик помогал ему снять одежду перед тем, как мыться – но здесь Паэн положил предел. Дэвид предлагал – очень неохотно – помочь с намыливанием, но Паэн не хотел ставить в неловкое положение ни себя, ни мальчика. Поэтому он ограничивался тем, что просто отмокал в воде.

С тех пор они следовали заведённому ритуалу каждый вечер. Утром Дэвид помогал ему одеваться и далее следовал за господином, выполняя привычные обязанности пажа вплоть до полуденной трапезы, когда они возвращались в замок. Паэн поднимался наверх и ждал, пока Дэвид не возьмёт блюда на кухне и не придёт его покормить. То же было и вечером. Ночью парень помогал ему подготовиться ко сну, а потом и сам ложился на свой тюфячок в углу.

– Достаточно, Дэвид. Я сыт. Остальное можешь унести на кухню.

Паж на минуту задумался, явно сомневаясь, что господин насытился половиной порции, но затем кивнул и выбежал из комнаты, скользнув мимо Авелин. Потом Паэн повернулся к жене, которая в нерешительности застыла на пороге. Наконец она расправила плечи, шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. Паэн настороженно дожидался, пока она заговорит. Однако то, что она сказала, его очень удивило.

– Значит, вы выходили из-за стола не потому, что избегаете моего общества?

Паэн почувствовал, как против воли у него отвисает челюсть, но быстро собрался и сказал:

– С чего вы так решили?

Авелин тяжело вздохнула.

– Потому что мне кажется, что вы всё время меня избегаете. Если я вхожу в комнату, вы сразу же уходите. Так было сегодня, когда я спустилась вниз. С тех пор как мы сюда приехали, вы ни разу не сидели за столом вместе со мной. В Харгроуве мы с вами спали в одной спальне, но в дороге вы не ночевали в шатре, а со дня приезда – и в собственной постели.

Последнее предложение она выпалила, густо краснея.

Паэн в замешательстве захлопал глазами.

– Сегодня я вышел, потому что настало время ужина, а я – как вы теперь знаете – ужинаю здесь.

– Да, теперь знаю, – сказала она тихо, но затем опустила голову и едва слышно продолжила: – Однако это не объясняет вашего нежелания разделять со мной брачное ложе… Мне понятно, если вы меня не хотите. Я знаю, что не очень привлекательна…

Паэн громко фыркнул, и она вскинула голову, чтобы хмуро взглянуть на него.

– Милорд супруг, необязательно быть таким грубым. Я понимаю, что я слишком толстая и…

Он снова фыркнул, готовый рассмеяться, и покачал головой.

– Вы очень красивы, жена моя.

Вдруг Паэн заметил в её глазах гнев и спросил себя: неужели она и вправду не понимает, насколько красива? И его тут же осенило – а ведь действительно не понимает! Много лет кузены и кузина лезли из кожи вон, чтобы внушить ей прямо противоположное. Жаль, что он не догадался об этом ещё в Стротоне! Он бы не ограничился одними угрозами.

– О да, – горько сказала Авелин. – Я так красива, что вы до сих пор не сделали меня своей женой по-настоящему, хотя со дня свадьбы прошла неделя с лишним!

Паэн ахнул, не веря собственным ушам. Потом поднял вверх обе забинтованные руки.

– Сейчас мне как-то трудновато это сделать, жена!

– Хьюго сказал, что руки не имеют значения. И если вы могли оседлать лошадь, значит, смогли бы оседлать и меня, – резко воскликнула Авелин и вдруг густо покраснела от грубости собственных слов.

– Хьюго, – с отвращением повторил Паэн. – Почему вы ему верите?

– Потому что он мужчина и более сведущ в таких вещах, – тихо ответила Авелин. – Или это неправда? Хьюго мне солгал? – Она склонила голову набок.

– Да, он солга… – Паэн осекся, поняв, что все-таки кривит душой. Разумеется, он мог бы с ней переспать. Это было возможно, хоть и непросто. Руки у него не действовали, зато действовало кое-что другое, регулярно со дня пожара напоминающее о своих желаниях. Когда он сидел на коне позади неё, то в конце концов делался твёрдым, будто клинок. А когда вёл её на реку искупаться… Боже правый, ему даже не надо было на неё смотреть. Достаточно было шороха одежды и плеска воды, чтобы возбуждение сделалось невыносимым.

И ночью он не решался лечь рядом с ней, потому что ему была мучительна мысль, что он может лишь вдыхать её аромат, касаться рукой… и больше ничего. В ту ночь, что они провели в замке Харгроув, у него не было иного выхода – Паэн не стал бы позорить её, требуя для себя отдельную спальню, – однако он спал, отодвинувшись как можно дальше и намереваясь продолжать в том же духе, пока не поправится настолько, чтобы проделать всё то, что виделось ему в фантазиях.

Но это решение, судя по всему, заставило жену думать, будто она ему противна. И он невольно подыграл её кузенам и кузине, укрепив в мысли о собственной непривлекательности.

Вздохнув, Паэн попытался объяснить:

– Да, я мог бы обойтись и без рук, но вам бы было неудобно. Мы не смогли бы даже лечь, как полагается. Пожалуй, вам пришлось бы сесть на подоконник или опереться на что-нибудь…

Паэн замолчал. Собственные слова немедленно наполнили его ум увлекательными картинами. Вот Авелин сидит на краю окна, он раздвигает ей ноги бедром, прижимается, страстно целуя, и наконец входит в неё. За этой картиной последовала другая: Авелин стоит, опираясь о подоконник, а он входит в неё сзади.

– Так вы хотите сказать, что не спите со мной, чтобы не причинить мне неудобство?

Голос Авелин отвлёк его от восхитительных мечтаний, и Паэн нахмурился. К его неудовольствию, жена, похоже, ему не поверила.

– Конечно, поэтому и я не прихожу к вам в постель. Или вы полагаете, что мне больше нравилось спать на холодной земле, чем в тёплой постели в шатре?

– Нет, конечно, нет! – воскликнула Авелин, теряя терпение. – Я думала, что холодная земля вам нравится больше, чем моё общество.

Паэн открыл было рот, но слова не шли к нему. Он понимал, что двоюродные родственнички как следует расшатали её уверенность в себе, но ведь его страсть к ней в брачную ночь была совершенно очевидна! Разве он не был возбуждён и твёрд как меч? Как она могла этого не заметить?

Он поджал губы, задумавшись, отчего она действительно могла это упустить.

– Вы были пьяны в нашу брачную ночь?

– Нет! – Авелин, казалось, возмутило подобное предположение.

– Тогда вы не могли не заметить моё… – Паэн задумался в поисках слова, менее грубого, чем то, что пришло ему на ум. – Моё желание к вам.

Но Авелин продолжала молча смотреть на него, и он с безнадёжным видом вздохнул.

– Поверьте мне, жена. Не будь мои руки обожжены, я бы пользовался любой возможностью, чтобы скрепить наш брак. Но я не хочу причинять вам ненужные страдания.

Она прикусила нижнюю губу и задумалась, прежде чем ответить:

– Что ж… мама предупреждала меня, чего следует ожидать, и сказала, что в первый раз может быть неприятно и даже больно. Я понимаю вашу заботу обо мне, но если вы хотите…

– Авелин, – перебил Паэн. – Вы не понимаете, о чём простите. Первый раз для женщины почти всегда неприятен, но без рук будет просто-напросто больно.

– Понимаю, – тихо ответила Авелин и вздрогнула, когда раздался стук в дверь. Она повернулась, чтобы открыть. На пороге стоял очень смущённый Дэвид.

Мальчик взглянул на господина.

– Милорд, вы ещё хотите принимать ванну? Или мне…

– Я оставлю вас, чтобы вы могли выкупаться, – сказала Авелин и выскользнула за дверь.

Паэн уныло посмотрел ей вслед. Ему казалось, что он увидел туманную пелену слёз в глазах жены, когда она уходила. Значит, он её не убедил. И теперь понятия не имел, что с этим делать.

Заметив наконец, что Дэвид так и стоит на пороге, Паэн сделал ему знак войти. Сегодня Паэну пришлось наблюдать за военными упражнениями, и один из воинов, столкнувшись с ним, повалил его на землю. Накануне ночью прошёл дождь, и землю на поле развезло. Дэвид, конечно, обтёр его тряпицей, но ванна ему и вправду требовалась. Паэн, однако, не хотел беспокоить понапрасну кухонную прислугу просьбами нагреть ему воды и потому решил подождать, когда все закончат ужинать.

Пока готовили ванну, он думал, что же делать с Авелин, вполуха слушая болтовню мальчишки, который притащил корыто и стал наполнять водой. Он уже успел заметить, что у его пажа много общего с Авелин: кроме того, что оба отличались исключительной неуклюжестью, паренёк тоже умел часами болтать, не нуждаясь в репликах собеседника.

Странно, но это Паэну даже нравилось. Болтовня Дэвида была всё больше про битвы, лошадей и оружие. Разумеется, в первый же вечер на службе у Паэна мальчишка поинтересовался, не в битве ли с драконом его господин спалил себе руки. И, кажется, был здорово разочарован, что ранил его не дракон, после чего прочёл господину целую лекцию о том, как опасны и коварны по своей природе драконы.

Он с самым серьёзным видом поведал, будто у драконов исключительно зловонное дыхание, а также что эти твари имеют свойство поедать благородных дам и вообще всячески им досаждать.

Ванна была готова, в комнате никого. Дэвид помог Паэну раздеться и вдруг задал вопрос, который всё-таки требовал ответа:

– Что надо делать, когда спишь с дамой?

Паэн изумлённо раскрыл рот и даже не сразу опомнился, но наконец сумел произнести:

– С чего это ты спрашиваешь?

– Ну, я слышал, как леди Хелен говорила одной из служанок, что леди Авелин думает, будто вы ею недовольны, потому что до сих пор не уложили её в постель, – объяснил паренёк. – Их что, надо укутывать, как маленьких?

– Господи, уже весь замок знает, – буркнул Паэн, перешагивая через свои брэ и забираясь в корыто. Хотя чего он ожидал? В замке ничего нельзя было утаить. Он велел Дэвиду отправляться вниз, выпросить у кухарки что-нибудь лакомое и там дожидаться, пока он будет отмокать.

Как только мальчик ушёл, Паэн погрузился в воду и, закрыв глаза, принялся размышлять о том, как поступить с Авелин. Было ясно, что оставлять всё так, как есть, больше нельзя. Но что делать, он не знал, зато не сомневался, что одни лишь слова не смогут её убедить. К тому же Паэн никогда не считал себя человеком красноречивым, предпочитая делать дело, а не рассыпаться в словах. Он не имел представления, каким образом ему доказать Авелин, что он находит её очень даже привлекательной и с удовольствием пришёл бы к ней в постель. Наверняка он успеет охрипнуть, но она так и останется при своём. Пожалуй, она поверит ему, только если он и вправду с ней переспит. И соблазн сделать это очень велик. Однако впоследствии жена вряд ли поблагодарит его за это, что бы там она ни говорила.

Авелин понятия не имела, о чём просит. Паэн не сможет ласкать её, чтобы подготовить. Пока руки у него в таком состоянии, ему остаётся только рот…

Паэн резко сел, расплескав воду – в голове у него начали складываться образы, один лучше другого. Вот обнажённая Авелин лежит перед ним, и он целует и ласкает её губами до тех пор, пока она не закричит от удовольствия, а потом, приподнявшись, вонзается в нее…

– Чёрт, почему же я раньше не додумался? – пробормотал он и кликнул пажа.

Вернувшись к себе, Авелин обнаружила наполовину наполненную ванну. Рунильда раздувала огонь в камине. Удивительно, как слугам удалось нагреть воды сразу на две ванны. Ей даже было отчасти их жаль – зачем столько труда, если всё, что ей было нужно, это просто лечь спать.

Разговор с Паэном несколько обескуражил её, хотя и немного утешил. Она не поверила его заявлению, что он воздерживается от близости из заботы о ней, ведь он сам признался, что смог бы консумировать их брак, несмотря на обожжённые руки; значит, он просто её не хотел. Хоть одно ее радовало: муж выходит из-за стола не потому, что питает к ней отвращение.

Авелин поспешно вымылась, завернулась в полотенце и села возле огня, чтобы просушить волосы. Сидела она недолго: через несколько минут дверь вдруг отворилась, и вошёл Паэн.

– Муж мой? – Авелин обернулась и с удивлением воззрилась на него, отметив, что на нём, как и на ней, не было ничего, кроме полосы льняной ткани – только очень скромного размера, – обернутой вокруг бёдер.

– Я придумал, – объявил Паэн вместо приветствия. На его лице играла широкая улыбка, только Авелин не знала, как её понимать. С самого дня их знакомства Паэн почти не улыбался; Авелин отчего-то вдруг стало не по себе.

– Что вы придумали, муж мой? – в замешательстве спросила она.

Паэн подошёл к окну.

– Идите сюда, жена!

Авелин против воли подозрительно прищурилась, вспомнив, как муж говорил что-то о том, что её можно усадить на подоконник. Но он же не собирался…

Нет, сказала себе Авелин, с неохотой вставая со стула. Муж снабдил эту картину смехотворным объяснением, мол, так ей будет слишком больно. Он всё твердил о неприятных ощущениях, которые – Авелин это и так уже знала – она непременно испытает хоть с руками, хоть без. Мать раскрыла ей тайны супружеской постели. Предполагая, что консумация свершится в первую брачную ночь, она весьма подробно обрисовала процесс и сказала, что сначала будет больно, зато в следующие разы может быть очень даже приятно. Если, конечно, Авелин повезёт иметь внимательного и заботливого супруга.

Затаив дыхание, выслушала она материнское описание того, что именно произойдёт, однако не поняла, как это может кому-то понравиться. Однако мать никогда ей не лгала, и Авелин решила просто положиться на судьбу. И, хотя в первую брачную ночь дело так и не было доведено до конца, она ведь и вправду испытывала немалое удовольствие, когда муж ласкал и целовал её… по крайней мере, пока в спальне не вспыхнул пожар.

Авелин остановилась перед мужем возле окна, с любопытством ожидая дальнейших указаний.

Ослепительно улыбнувшись, Паэн вдруг поддел свою набедренную повязку забинтованной рукой, и ткань свалилась на покрытый тростником пол. Авелин ахнула.

Его мужская плоть, твёрдая как скала, гордо возвышалась над своим основанием. Авелин с трудом отвела взгляд от этого огромного ствола и взглянула в лицо мужу – лишь на секунду, потому что невольно опять уставилась вниз.

Разумеется, она уже видела это в их брачную ночь. Только не помнила, чтобы оно было таким большим и… твёрдым.

Она вдруг обрадовалась, что из-за обожжённых рук муж решил подождать, прежде чем консумировать их брак. И пусть бы даже он действительно испытывал к ней отвращение… И что плохого, если мужчина возьмёт любовницу? И вообще, почему бы сразу не разрубить женщину мечом? Это уж точно будет не хуже, чем пронзить её этой огромной штуковиной.

Осознав, что у неё, пожалуй, начинается истерика из-за того, что ей пока даже не угрожает, Авелин заставила себя поднять взгляд и изобразить нечто, похожее на дружелюбную и озадаченную улыбку.

– Почему вы так скривились? – спросил Паэн, и Авелин поняла, что улыбка вышла не очень.

– Я… – Она поискала достойный предлог, но в голову ничего не приходило, и в следующую минуту, отбросив притворство, просто спросила: – Вы сказали, что придумали что-то?

– Ах да. – Повернувшись, он отодвинул в сторону шкуру, которая закрывала окно. В комнату хлынул лунный свет.

Авелин с любопытством выглянула вниз, во двор, но почти ничего не увидела. Подоконник был добрых три фута глубиной, и ей пришлось бы лечь плашмя, чтобы уткнуться головой в оконное стекло. Поэтому она стала разглядывать стекло, придав лицу заинтересованное выражение. Стекло было дорогим материалом, даже редкостью. На самом деле, поставить его в каждом из окон было впечатляющей демонстрацией роскоши. Если бы она не знала, что её муж из богатой семьи, то сейчас бы догадалась!

– Да, прекрасное окно, милорд супруг. Спасибо, что показали… Ах! – Авелин удивлённо пискнула и вцепилась в его плечи, когда он внезапно повернул её лицом к себе, схватил под мышки и усадил на подоконник. – Что это вы…

Вдруг поцелуй Паэна заставил её замолчать. Раздвинув ей ноги, муж встал между ними и коснулся её губ своими. Сначала она была слишком испугана, чтобы отпрянуть и что-то возразить, но уже через мгновение, когда его язык проник между губ Авелин, она совершенно забыла, что хотела сказать. Их языки сплелись в сладостном танце.

К тому времени, как поцелуй закончился, Авелин совсем растаяла, и все мысли до единой вылетели у неё из головы.

– Я всё понял, – прошептал Паэн, когда его губы нашли её ухо. Он попытался отодвинуть её руки, прижимавшие льняное полотенце к груди.

– Замечательно, – прошептала Авелин со вздохом, поворачивая голову и подставляясь его губам, точно кошка, которая хочет, чтобы её погладили.

– Раз я не могу подготовить вас руками, значит, буду действовать губами, – объяснил он. – Но сначала отпустите полотенце.

Авелин улыбнулась.

– А вы поцелуете меня ещё раз?

Его губы изогнулись в хищной мужской улыбке.

– Выходит, вам нравится, когда я вас целую?

Несмотря на вопрос, у него был такой вид, будто он уже знал ответ. Но Авелин это было безразлично. Разжав пальцы, стискивавшие ткань, она подняла руку, запустила пальцы в его волосы и заставила его нагнуться, чтобы он снова её поцеловал. Паэн повиновался, на сей раз действуя поначалу медленно и нежно, а потом всё более страстно, пока поцелуй не перерос в схватку, где каждый старался победить. Оба уже задыхались, когда он наконец отнял губы от её губ и провёл дорожку поцелуев по щеке к уху.

Авелин вздрогнула, когда его язык прошёлся вокруг уха, и повернула голову, чтобы ему было удобнее, но вдруг откинулась назад и поймала его губы своими. Паэну пришлось поцеловать её снова. Небывалые ощущения заставляли Авелин прижиматься к нему всем телом и выгибать спину, отвечая на требования собственного тела. Ей хотелось быть как можно ближе к нему, впечататься в него, и она ёрзала на подоконнике, пока не прижалась вплотную к его животу. Паэн разорвал поцелуй и провёл губами по шее Авелин, принуждая откинуться назад, чтобы он мог отыскать и прикусить чувствительную впадинку между её ключицами.

Авелин застонала и стиснула его плечи, чтобы сохранить равновесие, едва заметив, что полотенце при этом упало, спустившись на бёдра, а Паэну открылась дорога ниже.

Когда его губы порхнули по округлости её груди и поймали тугой сосок, она вскрикнула, её ступни впечатались в стену, а ягодицы приподнялись сами собой, чтобы плотнее прижаться к нему. Даже сквозь ткань, которая всё ещё прикрывала её лоно, она чувствовала напор его твёрдого ствола, и это было так прекрасно, что она невольно потёрлась о него животом.

Ей показалось, что Паэн тихонько зарычал; потом он повторил её движение, а она со стоном откинула голову назад. Прохладный воздух коснулся её влажного соска. Авелин, поёжившись, подняла голову и увидела, как Паэн целует её живот, спускаясь вниз, отчего её мышцы, казалось, ходуном ходят под кожей. Хватая ртом воздух и чувствуя, как теряет точку опоры – до его плеч она больше не могла дотянуться, – Авелин вцепилась в шкуру, которая занавешивала окно. У неё уже не было сил возражать, когда он встал на колени и одной забинтованной рукой сбросил ткань, прикрывавшую её лоно.

Теперь ничто не защищало Авелин от его взгляда, и она открыла было рот, чтобы возразить, но в этот миг он развёл её ноги шире и прильнул к ней губами.

– Господи! – Бёдра Авелин по собственному почину взмыли вверх, ягодицы оторвались от подоконника. Она совсем запуталась в восхитительных, неожиданных ощущениях. Мать не упоминала ни о чём похожем, когда наставляла её перед брачной ночью! Не говорила она и о странном огне, который начинал выжигать её изнутри.

Она не сомневалась, что лишится рассудка, если Паэн не прекратит магические действия, которые он с ней творил. Равно не сомневалась она и в том, что умрёт, если он остановится. Ей хотелось сомкнуть ноги и вынудить его перестать и в то же самое время схватить его голову, заставив прильнуть теснее, и самой тереться об него. Он не остановился, а она – вдруг обнаружив, что бездумно цепляется за его волосы, – отпустила их и ухватилась за шкуру, висящую сбоку от окна. Подтянувшись на ней, она снова приподняла бёдра, пока по всему её телу не промчалась взрывная волна удовольствия. Вскрикнув, Авелин дёрнула шкуру на себя, откинула назад голову… как раз вовремя, чтобы увидеть, как шкура валится вниз, накрывая их обоих.

– Жена?

Авелин смутно сознавала, что Паэн сражается с упавшей шкурой, забинтованными руками пытаясь оттолкнуть её прочь. Потом он снова встал меж её раздвинутых ног. Она обвила его руками, привлекая к себе, и даже обхватила его бёдра ногами, а лицом прижалась к его шее. Её тело сотрясали судороги и всхлипы… Ей казалось, что она рассыпается на части, и Паэн – её единственная надёжная опора.

Авелин почувствовала, как его руки осторожно обнимают её за талию, и застонала, когда его твёрдая плоть надавила на чувствительное место между её ног. Паэн тоже застонал, потом взял её за подбородок и завладел её губами.

Она страстно поцеловала мужа в ответ, выгибаясь в его объятиях. Оба стонали и прижимались друг к другу всё теснее, и она начала догадываться, что удовольствие ещё не закончено.

– Держитесь, – прошептал Паэн и пронзил её. Авелин вскрикнула, инстинктивно отпрянув, чтобы избежать боли, которую – как она знала – ей следует ожидать.

Паэн глубоко вздохнул, заставляя себя застыть неподвижно. Ему очень хотелось двигаться. Он погрузился глубоко в обволакивающее тепло её тела, и желание действовать сводило с ума, но он знал, что нельзя. Ради Авелин. Нужно было дать ей время, чтобы привыкнуть.

– Надо же, почти не больно! – удивлённо воскликнула Авелин, и Паэн чуть отодвинулся, чтобы заглянуть ей в лицо. На лице было написано изумление. – Я думала, будет ужасно больно, но это едва ли хуже, чем если бы меня ущипнули, – пояснила она и радостно улыбнулась, пробуя подвигаться. – Хотя признаюсь: мне немного не по себе.

Паэн стиснул зубы, когда она снова двинула бёдрами. Потом, склонившись лбом к макушке её головы, сделал медленный вдох и выдох, чтобы сдержать настойчивое желание тела ринуться в атаку.

– Муж мой? – внезапно подала голос Авелин.

– Да? – откликнулся он сквозь стиснутые зубы.

– Это всё? Мы закончили?

Он коротко рассмеялся, выпрямился и вышел из неё.

– Нет.

– О-о, – протянула Авелин. – Как… хорошо.

Озадаченное выражение её лица сменилось изумлённым, когда он снова вошёл в неё.

– Ах… это… – Она замолчала, потому что он снова вышел, и протянула опять: – О-о!

Вспомнив безудержную болтовню жены во время путешествия и опасаясь, что она снова почувствует необходимость поддерживать беседу, Паэн накрыл её рот поцелуем.

Хотя низменные инстинкты побуждали его ринуться вперёд, он сдерживал себя ради Авелин. Но та, казалось, не оценила его заботы. Её ноги крепко обвивали его бёдра, ладони обхватывали шею. Он мог лишь слегка сдерживать её руками, да и то с осторожностью; не хотелось, чтобы боль от ожогов испортила ему всё удовольствие.

Но его добрым намерениям внезапно пришёл конец, когда Авелин впилась ногтями в его спину, явно понукая двигаться быстрее. И тогда он уступил своему желанию, принялся вбиваться в неё быстрыми и мощными ударами, всё сильнее распаляясь от стонов жены и её стремления прильнуть к нему как можно теснее. Вдруг она откинула назад голову и, выгнувшись, закричала. Он почувствовал, как она сжимается вокруг него, увлекая в свою жаркую глубину, и сам закричал, приветствуя желанное освобождение.

Лишь когда он достаточно пришёл в себя, чтобы поднять голову, Паэн бросил взгляд поверх её плеча на окно. Оно было чуть приоткрыто. Должно быть, его открыли, чтобы проветрить комнату, да забыли закрыть. Закралась мысль – уж не подслушал ли кто-нибудь их с Авелин? Паэн выглянул вниз, во двор, и оцепенел. Внизу собралась толпа зевак. Наверное, каждый второй из свиты отца. К счастью, огонь в камине почти потух, так что они наверняка могли видеть только колеблющиеся тени. Затем какой-то человек выступил вперёд, отделившись от толпы, и Паэн узнал знакомую фигуру. Когда мужчина поднял вверх большой палец руки в знак одобрения, Паэн понял, что это его отец.

Зарычав, он уронил голову на плечо жены. Внезапно его охватил страх, что она может оглянуться через плечо и догадаться, что их видели. Конечно же, Авелин будет очень смущена тем, что их первый раз случился на обозрении всех желающих. Он обнял её за талию и поднял с подоконника.

– Муж мой! Вы повредите руки! – вскрикнула она, крепче обхватывая Паэна за плечи и вонзая пятки в его бока, чтобы он её не уронил.

Паэн ничего не ответил, а просто попятился прочь от окна, пока не наткнулся на кровать, на которую и повалился вместе со своей драгоценной ношей. Авелин вскрикнула при падении, затем беззвучно рассмеялась. Они лежали лицом к лицу, и он смотрел на неё, видя, что щёки её заливает румянец, а глаза радостно сияют. Он как раз задумался о том, как же она красива, когда Авелин вдруг встревожилась.

– В чём дело? – спросил он.

– Мы не… простыню… надо… – Авелин замолчала, заливаясь краской смущения, но сумела договорить: – Обычно в окно вывешивают простыню как доказательство невинности невесты и чтобы все знали, что брак консумирован. А мы не… – Не договорив, она оглянулась в сторону подоконника.

Паэн прикусил губу.

– Ну, я бы не беспокоился. Думаю, никому тут не потребуется доказательств. Они поверят мне на слово.

– Но… – Авелин попыталась возразить, и Паэн поцелуем заставил её замолчать, а потом перевалился на спину и раскинул руки.

– Идите ко мне – накройтесь одеялом и спите.

Поколебавшись, Авелин подобралась к нему поближе, легла рядом и натянула одеяло, укрыв и себя, и Паэна. Подумав ещё, она положила голову ему на грудь. Паэн обнял её, и тогда она робко обняла его в ответ.

Паэн уже начал засыпать, когда она вдруг подняла голову и заговорила, но он прижал её голову к своей груди и просто сказал:

– Спите.

Он закрыл глаза и сделал вид, будто спит, а через несколько минут почувствовал, как тело Авелин обмякло. С её губ сорвалось тихое похрапывание, и он улыбнулся про себя, сочтя это очаровательным. Его жёнушка храпела, точно моряк, с нежностью подумал он и поцеловал её в макушку. Засыпая, он всматривался в занавеси кровати у себя над головой и улыбался. Он сумел консумировать брак – даже без рук – и, кажется, доставил ей удовольствие. «Боже, как же это было хорошо», – подумал Паэн.

Авелин пробудилась от того, что у неё легонько защекотало правую грудь. С улыбкой на губах она пробормотала что-то спросонок и, выгнув спину, подалась навстречу этому ощущению, а когда открыла глаза, то увидела у своей груди склонённую голову мужа.

Лучи утреннего солнца играли в его тёмных локонах, а он тем временем ласкал и посасывал её грудь.

Она со стоном запустила руки ему в волосы, легонько царапая ногтями кожу головы, а потом провела рукой вдоль его спины. Он поднял голову и поглядел на неё. Увидев, что она не спит, он придвинулся ближе и, полулёжа на ней, запечатлел на её губах утренний поцелуй.

Авелин было встревожилась – вдруг у неё неприятно пахнет изо рта? Но затем решила, что это неважно, коль скоро муж, кажется, не обращает на это внимания. Было восхитительно проснуться вот так, и стало ещё лучше, когда он просунул колено между её ног и прижался сильнее. Авелин застонала от удовольствия, уступая его напору и уже дрожа от сладостного предвкушения.

– Не перейти ли нам на подоконник? – ахнула она, когда Паэн лёг на неё сверху, упираясь локтями о постель, чтобы не травмировать руки своим весом.

Паэн замер, но потом, коротко рассмеявшись, покачал головой.

– Нет. Думаю, сегодня мы обойдёмся без подоконника.

– Но… – Она осеклась и поглядела на дверь, потому что раздался стук.

– Кто там? – сердито прорычал Паэн, по-прежнему лёжа на Авелин.

– Это Дэвид, милорд, – послышался голос за дверью. – Ваш отец отправил меня узнать, встали вы уже или нет. Он говорит, вы сегодня должны скакать с ним в Рамсфельд, чтобы посмотреть, как там идут дела.

Вздохнув, Паэн перекатился обратно на постель.

– Да, я уже встаю.

– Хотите, милорд, чтобы я помог вам одеться? – спросил Дэвид из-за двери.

Паэн сел и потянулся было за одеялом, но замер, глядя на свои забинтованные руки. Проворно вскочив, Авелин сгребла одеяла и шкуры и набросила на мужа и на себя, но Паэн выскользнул из-под укрытия, вставая.

– Ты принёс мою одежду, парень? – крикнул он, пересекая комнату, и Авелин прикусила губу при виде его возбуждённого члена.

– Да, милорд, – раздался быстрый ответ.

– Тогда входи.

Дверь распахнулась, и Авелин, сумев-таки отвести взгляд от мужниной фигуры, подтянула одеяло до подбородка. Она смотрела, как вошёл Дэвид с одеждой, сапогами и кольчугой Паэна в руках. Вид брони напомнил ей, что Рамсфельд довольно далеко и что им придётся быть начеку на случай нападения врага или встречи с разбойниками. В следующую минуту, однако, она вспомнила, где слышала это название; она взглянула на мужа, старательно избегая смотреть на него ниже талии, и спросила:

– Рамсфельд, случайно, не родной дом вашей матушки?

– Да. Откуда вы знаете? – Паэн удивлённо взглянул на жену, а Дэвид тем временем, одной ногой закрыв за собой дверь, сбросил груду одежды на кресло возле камина.

– Ваша матушка упоминала о нём в тот день, когда мы приехали, – ответила она. – Она сказала, что кастелян умер, пока вы были в отлучке.

– Да. Лиджер. Он был очень стар.

– Значит, поэтому вы туда едете? Потому что кастелян умер? – с любопытством спросила Авелин. – Наверное, вашему батюшке придётся искать нового?

Паэн остановился возле кресла, куда Дэвид свалил предметы его облачения, и обернулся к жене, глядя на неё с раздосадованным видом.

– Я забыл вам сказать, – осенило его.

– Что сказать? – встрепенулась Авелин, а Дэвид тем временем на вытянутых руках протянул Паэну его брэ, чтобы тот шагнул в них.

Паэн выждал, пока штаны не окажутся там, где положено, и лишь затем ответил:

– Отец просил, чтобы я взял управление замком на себя.

– Что? – изумлённо воскликнула Авелин, когда Дэвид забрался на скамеечку, а Паэн нагнулся, чтобы мальчик надел на него тунику. Как только туника была наброшена через голову, он повернул к ней улыбающееся лицо в полной уверенности, что она тоже обрадовалась.

– Да. Ему нужен кто-нибудь, кому он может доверять. И он считает, что так я смогу набраться опыта.

Авелин смотрела на него в недоумении, и он начал объяснять:

– Последние годы я почти не вылезал из крестовых походов. Я умелый воин, но едва ли знаю, что значит быть хозяином поместья.

Он опустился на колени, чтобы Дэвид смог надеть на него тяжёлую кольчугу, а потом, вставая на ноги, добавил:

– Отец также думает, что вам понравится быть полноправной хозяйкой в собственном доме.

Авелин молча смотрела на мужа, пока тот спрашивал у пажа, где его пояс и меч. Дэвид оставил их в той комнате, где Паэн обычно ночевал. Мальчик с извинениями выбежал из комнаты, чтобы принести требуемое, а Паэн подошёл к кровати, подарил жене быстрый страстный поцелуй и вышел, предоставив Авелин изумлённо смотреть ему вслед.

Паэн станет кастеляном замка Рамсфельд. Они переедут туда. У неё будет собственный дом, где она сможет распоряжаться как хозяйка.

Авелин почувствовала, что её охватывает страх. Неделю назад она сочла бы такую перспективу заманчивой и предвкушала бы, как станет полновластной госпожой в собственном замке. Мать обучила её всему, что было необходимо, чтобы справиться с такой ролью. Но то было раньше, до того, как в жизни Авелин наступила чёрная полоса разнообразных несчастий. Теперь она была в ужасе. С её нынешним везением не пройдёт и недели, как Рамсфельд превратится в груду развалин, грустно подумала она.

– Рамсфельд – родной дом леди Джервилль, она там выросла. Несколько лет назад её родители умерли, и теперь замок перешёл к ней и лорду Джервиллю.

– Леди Кристина была единственным ребёнком, – добавила леди Хелен, и Диаманда кивнула.

Авелин, со своей стороны, хранила молчание, предпочитая просто слушать спутниц, пока они втроём поднимались в солар.

Женщины только что закончили завтрак и покинули большой зал. К тому времени, как Авелин встала, совершила утренний туалет и сошла вниз, Паэн и его отец уже отбыли в Рамсфельд. Сегодня утром за столами были только четыре дамы, несколько десятков слуг и солдат.

Разумеется, леди Джервилль первым делом заговорила о переезде в Рамсфельд. Похоже, все вокруг давно знали про это, в том числе леди Хелен и Диаманда. Авелин узнала последней.

За завтраком ей стало известно и то, что переезд состоится не раньше чем через неделю. Надеялись, что к этому времени руки Паэна окончательно заживут. Значит, у Авелин будет неделя, чтобы снова собрать сундуки и подготовиться к переезду. Хотя что ей собирать? Со дня приезда она почти ничего не доставала из сундуков, кроме одежды. Во всём прочем не было нужды.

Леди Джервилль говорила о переезде с преувеличенным оживлением, и Авелин даже начала подозревать, что мать Паэна радуется её переезду ничуть не больше её самой. Казалось, огорчены даже Диаманда и леди Хелен. Авелин была рада ускользнуть с террасы, чтобы закончить очередную попытку сшить мужу тунику и брэ. Она начала их на следующий день после приезда в Джервилль – после того, как бесцельно проблуждала по замку всё утро, она решила, что с тем же успехом может начать шить. Паэн носил брэ и тунику, которые принадлежали брату, но они были не совсем ему впору.

– В Рамсфельде очень красиво, – продолжала Диаманда. – Не сомневаюсь, что вам там понравится.

– Ты там бывала? – с любопытством спросила Авелин. Леди Хелен толкнула дверь в солар.

– Да. Мы всей семьёй проезжали мимо, когда меня впервые привезли на обучение к леди Крис… – Диаманда вдруг замолчала, потому что едва не налетела на леди Хелен. Её тётка стояла перед дверью, перегородив путь своим спутницам.

– Тётя Хелен? Что такое? – Диаманда протиснулась мимо тётки и заглянула в комнату. Затем сдавленно вскрикнула. Леди Хелен внезапно обернулась к Авелин и попыталась оттолкнуть её от двери.

– А может, лучше отправиться на прогулку?

– Что? Там же дождь, – напомнила ей Авелин. На лице леди Хелен было написано сочувствие; при виде этого Авелин ринулась мимо неё, решив во что бы то ни стало увидеть, что там такое.

– Дорогая, мне кажется… – Леди Хелен коснулась плеча Авелин, чтобы её задержать, но лишь вздохнула и замолчала. Авелин, минуя Диаманду, ворвалась в комнату.

Сначала она не увидела ничего странного или примечательного. В комнате никого не было, если не считать Юноны и Боадицеи – любимых борзых леди Кристины. Собаки спали, свернувшись калачиком на куче тряпья, которую устроила для них заботливая хозяйка.

Авелин повернула было назад, но вдруг остановилась и внимательно поглядела на уголок ткани, на которой разлеглись собаки. Тот же цвет зелёного лесного мха, как и ткань, которую леди Кристина дала ей, чтобы смастерить для Паэна новую одежду – остатки материи, из которой леди сшила для сына свадебный наряд.

– Ави? – с тревогой окликнула её леди Хелен.

Авелин пересекла комнату, осторожно, как будто шла по узкому стволу дерева, перекинутому через реку. Шаг за шагом, одна нога за другой, не сводя взгляда с зелёного уголка.

Потом она тихо опустилась на колени и осторожно потянула материю, разбудив собак. Те вскочили и встали перед Авелин, виляя хвостами. В руках Авелин была туника, которую она почти закончила шить. Изодранная когтями и изжёванная, туника была безнадёжно испорчена.

– Ох! – горестно воскликнула леди Хелен. – А ты столько трудилась! Ох, Авелин!

– Пойду приведу леди Джервилль, – сказала Диаманда и стрелой выскочила из комнаты.

Авелин слышала, как удаляются её торопливые шаги. Она сидела, молча глядя на остатки того, что должно было стать новой туникой Паэна. Не верилось, что это происходит наяву. Она просто не могла поверить. Ум её пребывал в оцепенении, не в состоянии осознать очередное несчастье, которое постигло её.

Потом она услышала поскуливание. Влажный язык Боадицеи лизнул ей щёку. Вынырнув из забытья, Авелин взглянула в собачьи глаза. Тут и Юнона подошла, чтобы, в свою очередь, лизнуть её щёку. Просят прощения? Утешают?

Боадицея снова заскулила, потом опять лизнула ей лицо, словно умоляла их не наказывать. При этой мысли Авелин слабо улыбнулась. Да разве у неё хватило бы духу ударить несмышлёных животных? Она тяжело вздохнула, чувствуя, как проходит оцепенение, бросила рваную тунику и ласково погладила собак.

– Всё хорошо, – сказала она им. Прикосновение к их бархатистой шкуре показалось ей успокаивающим.

– Однако сколько тяжёлого труда! – не унималась леди Хелен.

– Это всего лишь туника, – тихо сказала Авелин.

Леди Джервилль говорила, что судьба настроена против Авелин, и она начинала в это верить. В таком случае оставалось выбрать одно из двух – признать поражение и бросить попытки сделать хоть что-нибудь или собрать все силы и продолжать добиваться своего в надежде, что судьбе надоест играть с ней злые шутки.

Авелин была не из тех, кто сдаётся.

– Авелин?

Она подняла голову. В комнату медленно вошла леди Джервилль и встала рядом с леди Хелен. Дышала она тяжеловато и явно поднималась сюда бегом, но сейчас движения её были неспешны, если не сказать – осторожны, на лице застыло робкое выражение. Наверное, предположила Авелин, Диаманда рассказала ей о том, что произошло, и она опасалась реакции невестки на то, что натворили собаки.

– Я… – начала она.

– Ничего страшного, – перебила её Авелин. В последний раз погладив Боадицею и Юнону, она подняла лохмотья, которые совсем недавно были прекрасной туникой, и встала. – Однако, боюсь, нам понадобится ещё материя. Надеюсь, торговец тканями не заставит себя долго ждать.

– Я отправлю за ним слугу, – заверила её леди Джервилль, сочувственно глядя на невестку.

Наверняка леди Джервилль помнит, какую она устроила истерику после пожара, в котором погибли результаты первой попытки, вот и не знает теперь, чего от неё ожидать. Но, думала Авелин, это случилось лишь потому, что она тогда очень устала. Толком не спала несколько дней. Кроме того, несчастья просто валились на неё одно за другим. А сейчас это первая беда, которая постигла её впервые за три дня. Она сумеет удержать себя в руках.

Ласково коснувшись локтя свекрови, она прошла мимо неё, объяснив:

– Мне надо взглянуть, не осталось ли белой материи на тунику.

Авелин скользнула за дверь и направилась в свою комнату, комкая в руках зелёную ткань. Порванная туника пригодится, чтобы выкроить новую. Перекинув одеяние через плечо, она встала на колени перед сундуком и вдруг принюхалась. Она почувствовала запах… Авелин принюхалась снова, склонив голову к плечу, на котором была туника. Свинина. Она взяла материю в руки, поднесла к лицу. Не было сомнений – от туники разило свининой.

Авелин села на полу, уставившись на порванную рубаху. Свинину подавали на ужин накануне вечером. Но как могла пропахнуть ею новая туника? Вчера после ужина она не шила. Она пошла поговорить с Паэном, а потом… после того, как Паэн сам появился в спальне, ей уж точно было не до шитья.

Она провела по материи пальцем. Неудивительно, что собаки так её потрепали, если она пахла мясом. Но как так получилось? Если её кто-то испачкал, то кто? Просто взять тунику грязными пальцами – этого мало. Ткань пропитали запахом, как будто натёрли её куском мяса.

Так погибла вторая пара одежды, которую Авелин шила для Паэна. Первую уничтожил огонь, а теперь вот это. Авелин покачала головой – её вдруг осенила мысль. Неужели кто-то пытается ей навредить? Нет, быть этого не может! Хотя она искренне считала, что погасила свечу в шатре… А теперь этот запах свинины… К тому же в последнее время ей действительно не везёт, и она вполне могла оставить свечу гореть.

Глупость какая-то, решила Авелин. Наверное, запах попал на ткань случайно… вот только каким же образом? Но не могло же быть, чтобы кто-то сделал это намеренно? Все в замке были так добры к ней.

Авелин свернула тунику и положила в сундук поверх ткани цвета слоновой кости. Наверное, это даже хорошо, что они с Паэном уезжают в Рамсфельд. Пожалуй, не стоит начинать шитьё, пока они не поселятся в своём новом доме. Просто на всякий случай.

– Диаманда, может быть, меня подводит память, но, кажется, ты говорила, будто в Рамсфельде красиво? – уныло сказала Авелин, когда они подъехали к осыпающейся крепостной стене.

– Да. – Молодая девушка грустно покачала головой, не сводя глаз с виднеющегося впереди замка. – Здесь было красиво, когда я тут проезжала.

– И сколько же тебе тогда было?

– Шесть, – призналась она.

– Понятно. – Авелин тяжело вздохнула, а затем напустила на себя выражение полной безмятежности – как ей казалось, – потому что её муж осадил коня и, сбавив ход, поскакал рядом с ними.

Прошла неделя с того дня, как Авелин нашла разорванную тунику, на которой спали собаки леди Джервилль. Совершенно мирная неделя, не омрачённая никакими несчастьями. И Авелин пришла к заключению, что её догадка – всего лишь плод фантазии. Что на самом деле никто не пытался ей вредить. С того дня других происшествий не было.

Точнее, всю прошлую неделю не происходило вообще ничего. Череда скучных дней и скучных вечеров. Каждое утро Паэн и его отец первым делом уезжали в Рамсфельд. До замка нужно было скакать полдня, и к вечеру, когда мужчины возвращались домой, было уже очень поздно. Поэтому часто случалось, что к моменту возвращения мужа Авелин уже спала. А если и нет, то засыпала вскорости после того, как утомлённый Паэн валился в кровать и начинал храпеть.

К её величайшему разочарованию, с той ночи, когда они консумировали брак, Паэн больше не делал попыток с ней спать, и она снова была вынуждена сражаться с собственными страхами насчёт того, что он её просто не хочет. Она твердила себе, что он устал, но порою ей казалось, что её двоюродные братья и сестра ложатся в постель вместе с нею и мужем, потому что ей слышались их голоса: будто в тот раз он взял её просто из чувства долга, но больше не желает терпеть эту неуклюжую тушу. Когда эти голоса начинали звучать, Авелин шикала на них, а себе говорила, что нужно подождать, пока они не приедут в Рамсфельд, и уже там посмотреть, что будет. Поэтому Авелин ждала.

Тем временем она узнала от леди Джервилль, что в Рамсфельде в последние годы процветало грабительство. Шотландские разбойники переходили расположенную неподалёку границу, крали скот и наводили страх на местных жителей. И вроде бы раз или два нападали даже на сам замок. По словам леди Джервилль, этот факт особенно расстроил лорда Джервилля, потому что Лиджер, кастелян, ни разу не сообщал ему о сей беде. Напротив, он, похоже, предпочёл разбираться с разбойниками сам, что только ухудшило положение и замка, и людей. Понятно, что предстояло многое сделать, и Паэн с отцом очень спешили, чтобы подготовить замок к скорейшему переезду туда молодой четы.

Авелин разглядывала дыры в наружной стене Рамсфельда. Их явно проделали нападавшие. Дыры остались только небольшие – похоже, самые крупные проломы уже были всё-таки заделаны. Некоторые участки стены, по-видимому, пришлось полностью воздвигнуть заново. Понятно, чем занимались её муж и его отец всю эту неделю. Ни один мужчина не захотел бы привезти свою жену в столь незащищённый замок!

– Рамсфельд совсем не тот, каким был раньше, – сказал Паэн, поравнявшись с Авелин.

Она кивнула в ответ на слова мужа, но сама от комментариев воздержалась.

– Здесь прошло детство моей матушки.

Авелин оглянулась на леди Джервилль, которая ехала рядом с мужем. Свекровь решила сопровождать их в Рамсфельд, поэтому и Диаманда, и леди Хелен, разумеется, тоже отправились с ними. Сообразив, что муж дожидается её ответа, Авелин кивнула.

– Она расстроится, когда увидит, что время и несчастья сделали с её родным домом.

Когда Авелин снова кивнула, Паэн что-то удовлетворённо пробормотал и, пришпорив коня, нагнал лорда Джервилля. Авелин смотрела ему вслед в некотором замешательстве. Что, по его мнению, должна была она вынести из этого краткого разговора? Сначала ей показалось, что он хотел успокоить или предостеречь её. Но, возможно, он хотел, чтобы она поддержала его мать, когда та расстроится, увидев по прибытии то, что стало с замком.

Авелин с радостью приободрила и успокоила бы свекровь, если того потребует положение. Эта почтенная дама была сама доброта. Однако если такова была цель Паэна, ему бы просто так и сказать. Право же, было бы гораздо лучше, если бы мужчины умели выражаться яснее!

Покачав головой, оставшуюся часть пути она провела молча и больше наблюдала за леди Джервилль, нежели разглядывала окрестности. Они подъехали к ступенькам, ведущим в жилую часть замка. Сначала мать Паэна крепилась изо всех сил, хотя было видно, что с каждым шагом лошади свекровь держит спину всё прямее, вытягивает шею и задирает голову так высоко, что Авелин даже испугалась – не ровен час, отвалится. Тем не менее только по этим признакам можно было догадаться, как расстроена леди Джервилль.

Они спешились у крыльца. Паэн и его отец, взяв лошадей под уздцы, повели их туда, где полагалось быть конюшням. Удивительно, как это строение ещё не упало: все стены его были в дырах.

Никто не заикнулся о том, что их вообще никто не встретил, чтобы взять лошадей, но Авелин видела, как свекровь судорожно сцепила пальцы перед собой. Помедлив, та расправила плечи и повела женщин вверх по ступенькам в главную башню.

Но, когда они шагнули внутрь через распахнутые двойные двери и увидели, в каком состоянии внутренние помещения, самообладание леди Джервилль дало трещину.

Её глаза округлились, а плечи поникли. С губ сорвался тихий вскрик боли и отчаяния, и она так и осталась стоять с открытым ртом. Авелин поспешила взять её за руку на тот случай, если дама лишится чувств. Почувствовав её прикосновение, леди Джервилль заговорила.

– Это… это…

– Легко поправить, если немножко потрудиться, – твёрдо сказала Авелин, поймав недоверчивый взгляд Диаманды.

К счастью, от леди Хелен было больше толку – она тут же принялась тихонько поддакивать, пока они шли в центр зала, где стоял стол.

– О, Авелин, – вздохнула леди Джервилль, обратив взгляд на невестку. – Сказать по правде, я даже не догадывалась… Ты не можешь здесь жить. Это…

– Все будет хорошо, – поспешила заверить Авелин, стараясь игнорировать уныние, которое охватило её саму при виде дома. На полу лежал ветхий покров из тростниковой соломы – такой старый, что успел прорасти зелёной травой и даже плесенью. Стены почернели, от сажи – их как будто ни разу не белили, хотя Авелин не сомневалась, что они сияли белизной, когда здесь жила леди Джервилль. Лестница, ведущая на верхние этажи, была в ужасном состоянии: полуразрушенная, с выбитыми ступеньками. В деревянных полах верхнего этажа зияли дыры, в некоторые свободно прошла бы кровать.

– Мой бедный дом, – прошептала леди Джервилль, без сил опускаясь на скамью при настойчивом содействии Авелин. Скамья тут же рассыпалась, и леди опрокинулась на пол.

– Вы целы? – встревоженно воскликнула Авелин, вместе с леди Хелен помогая леди Джервилль встать на ноги.

– Да, спасибо, – пробормотала та, пока женщины поспешно отряхивали её юбки от пыли и грязи, которые она собрала при падении.

– Не стоит хлопот, всё отстирается, – со вздохом сказала леди Джервилль, когда стало ясно, что усилия напрасны. Она с несчастным видом оглядела зал и вдруг встрепенулась. – Это что, свинья?

Авелин проследила направление её взгляда и ахнула. В грязной соломе в углу копалась раскормленная свинья. Прямо на их глазах она, хорошенько поворошив солому, с довольным хрюканьем плюхнулась на бок, очевидно намереваясь хорошенько поспать в этот жаркий полдень.

– Кажется, да, – нерешительно ответила Авелин, потому что не знала, что сказать. Она была в растерянности. Конечно, многие загоняли домашнюю скотину на ночь в башню, чтобы животные были в тепле и безопасности, но её мать точно не относилась к числу таких хозяев, как и леди Джервилль – исключение делалось только для собак. Авелин не знала, что делать со свиньёй.

– Твоя мать держится лучше, чем я смел надеяться. Знаешь, я ведь пытался отговорить её от сегодняшней поездки, – заметил Уимарк Джервилль, когда они с Паэном, привязав лошадей, направились к жилой башне.

– Почему? – спросил Паэн.

– Я не хотел, чтобы она видела родной дом в таком состоянии. Но она женщина упрямая. Ей непременно нужно было убедиться, что вы с Авелин хорошо устроены. – Он скривился. – А теперь я боюсь, что она начнёт настаивать на том, чтобы остаться, пока дом не будет приведён в порядок. Или не захочет, чтобы вы здесь оставались, пока не закончатся работы.

Паэн едва не застонал. Всю прошлую неделю он ездил сюда и обратно, и это отнимало все его силы. Разумеется, нужно было залатать и укрепить стены Рамсфельда, чтобы можно было привезти сюда Авелин, однако ночевать здесь в одиночестве он не хотел. Каждую ночь его тянуло домой, к радостям супружеской постели, но, возвращаясь, он каждый раз понимал, что слишком устал, чтобы этими радостями наслаждаться.

Паэн взглянул на собственные руки и стиснул кулаки. Сегодня утром мать сняла последние бинты. Кожа, конечно, натянулась, когда он сжал кулаки, но внешний вид собственных рук его порадовал. Кожа казалась тонкой и не зажившей окончательно, но это уже дело ближайшего будущего. Он с нетерпением ждал, когда можно будет прикоснуться этими руками к Авелин, и намеревался сделать это сегодня же ночью. Поскольку ему уже не надо было возвращаться домой, Паэн не сомневался, что изнеможение и усталость, которые одолевали его всю прошлую неделю, больше не помешают ему снова насладиться своей нежной и очаровательной супругой.

– Что за чёрт!

Изумлённый возглас отца заставил Паэна обратить взгляд в сторону дома. Оба остановились как вкопанные, наблюдая за странной сценой, разворачивающейся на верхней ступеньке крыльца. Нежная и очаровательная супруга Паэна, её горничная и его обычно такая сдержанная и величественная мать с криками и воплями выталкивали за дверь огромную, явно беременную свинью. Три женщины, встав за необъятным свиным задом и упершись в него руками, толкали, пинали и пытались выгнать животное вон.

Диаманда и её тётка также были здесь. Им не нашлось места возле свиньи, поэтому леди Хелен стояла на безопасном расстоянии и с сомнением взирала на происходящее. Зато Диаманда прыгала вокруг, весело хлопая в ладоши и вопя, что было сил. Кажется, она полагала, что чем громче она кричит, тем вероятнее, что свинья услышит и поймёт её.

Тяжко вздохнув, Паэн поспешил к крыльцу.

– Думаю, нам лучше всего заняться этим самим, пока она их не покусала. Неужели они не знают, что у свиней есть зубы?

– Вопрос в том, знает ли свинья, что зубы есть у твоей матери, – откликнулся развеселившийся Уимарк Джервилль, поспешая за сыном.

Мужчины добрались до свиньи прежде, чем она успела разозлиться. Паэн показал ей яблоко, выманивая наружу, а его отец втолкнул воинственных дам внутрь. Когда Паэн вернулся, все впятером стояли и смотрели на него; отец грустно качал головой, а леди Джервилль настаивала:

– Уимарк, им нельзя здесь жить!

– Всё будет хорошо, миледи, – уверяла Авелин, однако леди Хелен качала головой, поддерживая леди Джервилль.

– Ваша жена права, милорд. Авелин – благородная дама деликатного воспитания. Бедное дитя никак не может жить в этой разрухе!

– Мы остаёмся, – твёрдо сказал Паэн, подходя к спорящим.

Леди Джервилль обернулась к нему с хмурым лицом, однако сын её больше не был ребёнком – несмотря на эти две недели полной беспомощности. Он не желал уступать.

– Теперь, когда Авелин здесь и сможет распоряжаться слугами, мы всё вычистим и приведём в порядок. Она будет работать внутри дома, а я – снаружи. Когда вы приедете в гости, всё тут будет как надо.

– Кристина, я согласен с мальчиком, – сказал лорд Уимарк. – Теперь это их дом, и ремонтные работы пойдут гораздо быстрее, если ими заниматься с утра до ночи, а не тратить часы на дорогу сюда и обратно в Джервилль каждый божий день.

– Хорошо, – вдруг заявила леди Джервилль. – Тогда и я останусь, чтобы им помочь.

– Кристина, – принялся увещевать лорд Джервилль. – Если ты останешься, ты просто возьмёшь бразды правления в свои руки, как у себя дома. А это дом Авелин. Вот пусть и устраивает всё по своему вкусу.

– Но… – Леди Джервилль обвела окружающую обстановку внимательным взглядом. – Здесь столько нужно сделать, прежде чем у них получится устроиться хоть с какими-то удобствами. Помощь значительно ускорила бы дело.

– Я могла бы остаться и помочь, – заявила Диаманда.

– Прекрасная мысль, – ответил Паэн и пожал плечами, когда остальные удивлённо уставились на него. – Она и поможет, и составит Авелин компанию. Если позволит леди Хелен, – добавил он. Тётка Диаманды поджала губы, но затем кивнула.

– Конечно, мы можем остаться. Диаманде это будет полезно. После такого опыта она сумеет справиться с любой задачей, которую жизнь может бросить благородной даме, – сухо ответила леди Хелен.

– Но… – начала было леди Джервилль.

Да и Авелин стала протестовать:

– О, в этом нет нужды!

Но отец Паэна сказал решающее слово:

– Это прекрасное решение. По возвращении в Джервилль мы отправим вам всё необходимое. А через неделю приедем и заберём вас назад. Однако вы вольны переменить своё решение в любую минуту и пожелать вернуться в Джервилль, и в таком случае Паэн выделит вам охрану на обратный путь. – Обе женщины кивнули, и он хлопнул в ладоши. – Отлично, отлично! Тогда мы можем ехать домой, пока вы собираете слуг и приступаете к работе. Нам предстоит долгий обратный путь.

– Но, Уимарк, мы же только что приехали, – возмутилась было леди Джервилль.

– Я же говорил, что не собираюсь здесь задерживаться, так что тебе вообще не надо было приезжать, – возразил он. – Я только хотел убедиться, что они закончили укреплять последний участок стены, как и было велено. Это обязательно нужно было сделать до того, как здесь поселятся Паэн с Авелин.

– Да. Но…

– Я велел Сели собрать корзинку, чтобы мы на обратном пути устроили пикник, – продолжал лорд Джервилль. – Отправимся-ка в путь, чтобы дети могли начинать устройство своего нового дома. Им надо многое успеть до ночи, чтобы спать со всеми удобствами.

Паэн затаил дыхание, уверенный, что мать станет возражать. Но она, тяжело вздохнув, уступила.

– Хорошо! – Муж погладил её по плечу. – Я оставлю тебя, пока ты будешь прощаться и выяснять, что нужно прислать дамам из Джервилля, и тем временем перекинусь парой слов с сыном.

Паэн вышел вместе с отцом. Кивая головой, он выслушивал многочисленные советы и наставления о том, чем следует заняться дальше. Похоже, лорд Джервилль, не желая, чтобы супруга давала хозяйственные советы невестке, сам был мнения как раз противоположного, когда дело касалось сына.

Впрочем, Паэн и не возражал.

Они как раз заканчивали разговор, когда из замка высыпали дамы. Что они обсуждали между собой, Паэн не знал, но был уверен, что леди Хелен и Диаманда выдали матери целый список вещей, которые надлежало прислать, и сильно сомневался, что мать смогла удержаться от того, чтобы не дать Авелин кучу наставлений. После того как она так долго воспитывала Диаманду, страсть к наставлениям сделалась её второй натурой. Впрочем, понять, отчего у женщин красные глаза и отчего они шмыгают носами, он не мог.

– Женщины, – обречённо вздохнул его отец, когда дамы приблизились. – Можно подумать, мы будем в трёх днях пути отсюда! А ведь ехать-то всего полдня.

– Это верно, – согласился Паэн.

– Идем, жена. Никто не отбирает их у тебя навечно, – сказал лорд Джервилль, когда женщины задержались возле крыльца и принялись слёзно обниматься.

Леди Джервилль с неохотой отделилась от группы и подошла обнять Паэна, стиснув его так крепко, что он уж испугался, не треснет ли у него ребро прежде, чем она догадается его отпустить.

– Береги её, сынок. Она очень милая девочка.

Паэн кивнул, не совсем понимая, кого она имеет в виду. Сперва он было подумал, что речь про Авелин, но в его глазах жена была отнюдь не девочкой. Вот Диаманда – девочка. А его жена – взрослая женщина.

– Кристина, – позвал Уимарк с едва сдерживаемым нетерпением.

– Мужчины, – пробормотала себе под нос его супруга, отпустив наконец Паэна из своих объятий и направляясь к лошади.

– Мы навестим вас через неделю и посмотрим, как вы устроились, – объявил лорд Джервилль, вскакивая в седло. – Отправьте нам весточку, если будет нужда.

Паэн кивнул и проводил взглядом родителей, выехавших со двора в сопровождении слуг и служанки матери. Когда процессия оказалась за воротами и направилась к холму, Паэн, обернувшись, взглянул на женщин, которые стояли возле крыльца. Они тоже смотрели вслед маленькому отряду уезжающих с таким видом, будто прощались с лучшими друзьями навеки.

Покачав головой, Паэн кашлянул, чтобы привлечь их внимание.

– Я пойду посмотрю, как идёт работа. Слуги и башня в вашем распоряжении. Пошлите за мной, если я вам понадоблюсь.

– Да, муж мой, – ответила Авелин и даже сумела улыбнуться.

Удовлетворённо хмыкнув, он отправился через двор туда, где несколько слуг заделывали небольшие дыры в стене. Неделю назад, когда Паэн с отцом впервые приехали осмотреть Рамсфельд, замок был в кошмарном состоянии.

Лиджер служил кастеляном Рамсфельда с момента смерти деда Паэна; тот скончался вскоре после того, как его дочь стала леди Джервилль. Когда Паэн был ещё мал, родители, бывало, навещали замок. Но, насколько он помнил, они сюда не возвращались по меньшей мере последние лет десять. И это было ошибкой, горько признал отец, когда на прошлой неделе увидел, в каком бедственном положении находятся земли. Лиджер занял должность кастеляна в уже немолодом возрасте, а к моменту смерти был и вовсе очень стар. Очевидно, слишком стар, чтобы следить за замком как следует, но слишком упрям, чтобы это признать.

И столь же очевидно, что отец Паэна оставался единственным человеком в округе, который не знал, что Лиджер больше не годится для должности кастеляна. Зато, несомненно, об этом были прекрасно осведомлены шотландцы, которые постоянно нападали на Рамсфельд и угоняли весь скот. Они уносили с собой всё, что имело хоть какую-то ценность и не было прибито, в том числе части крепостной стены.

Всё, что осталось, когда Паэн с отцом впервые прибыли сюда с осмотром, это разбитые укрепления, внешние стены жилой половины, устланной гниющим деревом, кучка оборванных слуг, с полсотни воинов в худых доспехах, а также пара свиней и кур.

Первой задачей Паэна было умилостивить воинов. Они пребывали в мрачности и были оскорблены тем, что господин пренебрег ими, бросив на неумелого кастеляна и не удосужившись лично проверить, как идут дела.

Паэну пришлось потратить почти два дня на то, чтобы убедить их, что теперь дело пойдёт на лад. И лишь после этого он сумел заставить их работать. Однако с тех пор они трудились на совесть, и дело продвигалось. Помогли и слуги, которых отец прислал из Джервилля. Если работа пойдёт так споро, то к осени Рамсфельд будет в состоянии, близком к первоначальному. По крайней мере, снаружи. Предстояло закончить починку стен и выстроить новые конюшни, кузницу, сапожную и постройки для прочих служб. Необходимо было также найти толковых слуг. Умелые ремесленники давно разбежались, унеся свои таланты туда, где их оценят по достоинству.

Паэн надеялся, что Авелин сумеет привести в порядок внутренние помещения гораздо раньше. По сравнению с его проблемами её задачи намного легче, рассуждал он, подходя к работникам, заделывающим стену, и присоединяясь к ним. Там всего только и нужно, что вычистить да вымыть, да и домашние слуги наверняка будут гораздо усерднее в работе и сговорчивее, чем воины.

Он даже гордился тем, как восприняла она плачевное состояние замка. Отец решительно предполагал, что Авелин расстроится, однако Паэн был иного мнения. Он по опыту знал, что ничто не может осчастливить женщину больше, чем возможность всё расставить по местам, а уж тут для этого был невиданный простор.

Да, подумал он, Авелин наведёт здесь порядок – они и оглянуться не успеют. Несомненно, в данный момент толпа слуг уже моет и трёт что есть силы.

– Муж мой?

Паэн обернулся и увидел, что к нему спешит Авелин. Её бедра покачивались на ходу, грудь колыхалась, и он невольно облизнул губы, уже предвкушая радости предстоящей ночи. Силы на обратный путь тратить больше не надо; значит, можно надеяться, что он не провалится в сон, едва добравшись до постели.

– Муж мой? Вы меня слышите? – спросила Авелин, и Паэн вздрогнул; до него наконец дошло, что она пытается с ним говорить, а он и не слышит, мечтая о будущих удовольствиях.

– Нет, – признался он. – Что вы сказали?

– Я сказала, что потеряла слуг.

Паэн изумлённо уставился на неё и некоторое время молча таращился. Конечно же, он ослышался.

– Простите, что?

– То есть не то чтобы потеряла. Просто не могу их найти, – сказала Авелин. – Их нет ни на кухне, ни в большом зале, и я уже не знаю, где ещё их искать.

– А наверху смотрели? – спросил Паэн.

Авелин недоумевающе смотрела на мужа.

– Муж мой, они никак не могут быть наверху. Лестница сломана.

– Всего три-четыре ступеньки, – возразил он. – А в целом лестница вполне надёжна. Мы с отцом поднимались по ней в первый день, как приехали сюда. Слуги наверняка пошли наверх, чтобы приготовить комнаты на ночь.

– А-а… – протянула она, переминаясь с ноги на ногу. Потом вздохнула и с сомнением в голосе произнесла: – Я посмотрю наверху.

Оставив Паэна за работой, Авелин вернулась к дому. Первым делом она увидела Рунильду, которая перебирала содержимое сундука в телеге. Служанка искала принадлежности для чистки и мытья – они не увидели в замке ничего подходящего для этой цели, когда бегали в поисках слуг. Авелин не стала её отвлекать, поднялась по ступенькам крыльца и вошла в зал.

– Где леди Хелен? – спросила она у Диаманды. Девушка стояла, разглядывая остатки того, что было скамьёй, которая рухнула под леди Джервилль.

– Она пошла взглянуть, есть ли позади кухни огород. Сказала, если и есть, то наверняка зарос сорняками, но она надеется, что его можно спасти.

Авелин кивнула. Она-то ещё даже не успела об этом подумать, однако огород, пряные и лекарственные травы им бы очень пригодились. Как и колодец.

– Интересно, где колодец? Должен же он здесь быть! Даже если старый загажен, Паэн с отцом наверняка выкопали бы новый.

– Да, нам же понадобится вода, чтобы тут всё отмыть! – Диаманда поглядела на дверь. – Давайте я схожу и спрошу его?

– Тебе нетрудно? Мне нужно подняться наверх за слугами.

Диаманда вытаращила глаза.

– Зачем? Это же опасно. Да они и не могут быть там.

– Я и сама так думаю. Но Паэн предположил, что они пошли наверх, готовить комнаты на ночь.

Диаманда фыркнула. Авелин слабо улыбнулась.

– Пожалуйста, сбегай к Паэну и спроси, где колодец, а я поищу слуг.

Девочка колебалась.

– Ладно, только будьте осторожны. Эти ступеньки, кажется, вот-вот провалятся.

– Как и полы наверху, – согласилась она. – Я буду осторожна.

Она дождалась, пока Диаманда не исчезнет за дверью, а потом начала осторожно подниматься наверх, хватаясь за перила там, где они вообще были. Перед глазами до сих пор стояло то, как сломалась под леди Джервилль скамейка. А если вспомнить, сколько на Авелин в последнее время свалилось бед и несчастий, можно было не сомневаться – она вряд ли преодолеет эти ступеньки без того, чтобы по крайней мере не расцарапать колено.

При этой мысли Авелин скривилась. Зачем она вообще туда лезет? Дурацкая затея, если честно. Однако Паэн был уверен, что слуги наверняка наверху, деловито готовят комнаты для господ. Так что проверить придётся. Хотя ей слабо верилось, что они бросились наводить порядок в спальнях, не пошевелив и пальцем ради того, чтобы хоть как-то прибрать в большом зале. Или на кухне, раз уж на то пошло.

Если большой зал выглядел плачевно, то на кухню вообще было страшно взглянуть. Полы, мебель и разделочные столы, столь же ветхие, как и в зале, были к тому же покрыты толстым слоем жирной грязи и копоти. Туфельки Авелин моментально прилипли к полу, и она боялась сделать хоть шаг дальше.

Авелин почти добралась до верхней площадки лестницы, когда ступенька под нею зловеще затрещала. Она отскочила, едва не провалившись сквозь дыру, в которой не хватало доски и которую она только что перешагнула, и упала на колено на краю сломанной ступеньки. Другая нога соскользнула в дыру и болталась в воздухе. Авелин замерла, обеими руками цепляясь за перила.

– Вполне надёжна, – пробормотала она про себя слова мужа, держась мёртвой хваткой и подтягивая ногу к себе. Не надо было смотреть, чтобы понять, что она её здорово оцарапала. Жгучая боль в голени была достаточно красноречива. Стиснув зубы и дрожа всем телом, Авелин встала на ноги.

Она на миг привалилась к стене, задумавшись: не вернуться ли назад? Однако за отсутствующей ступенькой оставалось совсем немного. Медленно выдохнув, Авелин заставила себя собраться и продолжить подъём, на сей раз стараясь ступать как можно ближе к стене, когда обходила очередную отсутствующую ступеньку. Дерево возле самой стены казалось менее расшатанным, так что была надежда, что оно выдержит.

К её радости, более ничего не треснуло, и Авелин благополучно преодолела последние ступеньки. Она с облегчением перевела дух на верхней площадке; затем приподняла юбку, чтобы осмотреть ногу.

Только теперь, оказавшись наверху, Авелин догадалась, что ей следовало прихватить с собой свечу. Открытые двери зала пропускали достаточно света, но в коридорах было почти темно. Авелин пошла вперёд, осторожно пробуя ногой, куда наступить. Находясь внизу, она уже заметила огромные дыры в деревянных полах и не имела ни малейшего желания провалиться в одну из них.

Авелин обошла каждую из трёх комнат второго этажа. Первая комната была просторнее других, и она догадалась, что здесь, скорее всего, спал Лиджер. В таком случае, или он жил очень скромно – или же всё его имущество растащили, когда он умер. Кроме хлипкой древней кровати, здесь больше ничего не было. В следующих двух комнатах вообще оказалось пусто. Отсутствовала даже мебель, зато в полу зияли по крайней мере две дыры. В последней комнате дыра была самой большой, хотя комната оказалась гораздо меньше, чем она думала. Тут едва поместилась бы кровать.

Она остановилась в нескольких шагах от дыры и нагнулась вперёд, чтобы заглянуть в неё. Внизу под ней был большой зал, который отсюда, сверху, выглядел ничуть не лучше. Каким же грязным и ветхим казался тростник на полу! Как, впрочем, и весь замок.

Покачав головой, Авелин попятилась прочь от пролома и вдруг замерла, когда позади неё послышался скрип. Она успела обернуться лишь наполовину, когда нечто – вероятнее всего, доска – ударило её по голове. От силы удара она споткнулась и упала на бок.

Вероятно, это её и спасло. Она инстинктивно вытянула руки, ища опоры, и правая ладонь больно хлопнула о твёрдые доски пола. Но вот левая рука нащупала только воздух. Падая, Авелин врезалась головой в сломанную половицу, и вокруг немедленно сомкнулась темнота. Она почувствовала, как проваливается сквозь дыру, в которую только что заглядывала.

Голова гудела. Это было первое, что поняла Авелин, когда очнулась. Никогда ещё ей не приходилось испытывать столь ужасной боли! Она зажмурилась изо всех сил, но от этого, кажется, ей сделалось ещё хуже.

– Ави?

Она узнала голос Диаманды и, заставив себя открыть глаза, в замешательстве всмотрелась в хорошенькое взволнованное личико девушки. Потом её взгляд скользнул мимо светловолосой головки. Вокруг них была натянута какая-то ткань.

– Дорожный шатёр, – произнесла она хриплым шёпотом, облизнула губы и с трудом сглотнула. – Почему?

– Паэн приказал слугам его поставить. Надо же было куда-нибудь вас положить, – пояснила Диаманда. – Вы здорово ударились головой, когда упали.

– Упала, – эхом повторила смущённая Авелин; и вдруг у неё ёкнуло сердце – она вспомнила, как стояла на втором этаже, как её ударили, как она полетела вперёд, а левая рука не нашла опоры и провалилась в огромную дыру в полу. Теперь она вспомнила ещё, как ударилась головой обо что-то, похожее на сломанную доску. Край дыры, сообразила она. Потом вспомнила, как проваливалась вниз…

– Меня ударили, – сказала Авелин. – И я провалилась сквозь дыру в полу.

– Ударили? – Диаманда покачала головой. – Паэн сказал, что вы, должно быть, стукнулись головой о край пролома в полу. У вас разбито лицо, и на досках пола наверху была кровь.

– Нет, меня ударили, – продолжала слабо настаивать Авелин и повернула голову туда, где над ней склонилась леди Хелен, гладя её по плечу.

– Должно быть, тебе это привиделось, дорогая. Ведь ты была наверху одна. – Леди Хелен посмотрела на неё укоризненным взглядом. – Тебе вообще не следовало подниматься наверх. Повезло ещё, что ты не скатилась с лестницы и не свернула себе шею. Как бы то ни было, ты бы наверняка упала и расшиблась насмерть, не зацепись твоя юбка за сломанную доску.

– Юбка? – спросила Авелин.

– Да, миледи. – К кровати подошла Рунильда, выглянув из-за плеча леди Хелен. – Я как раз входила в зал с вёдрами и метлой, когда вы провалились сквозь пол. – Служанка прижала руку к груди, как будто одного воспоминания было достаточно, чтобы у неё схватило сердце. – Пролетев несколько футов, вы зацепились юбкой и повисли, болтаясь на ней, будто тряпичная кукла. – Прикусив губу, Рунильда покачала головой. – Тут я как давай кричать!

– Я услышала, как она кричит, и прибежала, – сказала Диаманда.

– И я. – Леди Хелен чуть передёрнула плечами. – Надеюсь, что никогда больше не услышу такого вопля. Я думала, у меня от ужаса сердце выскочит из груди!

– Точно, – подхватила Диаманда. – Это была жуть. Я подумала, что Рунильда ушиблась, а потом увидела, как вы там висите. – От воспоминания она слегка содрогнулась. – Я отправила Рунильду за Паэном и побежала наверх, посмотреть, нельзя ли вам помочь.

– Там я и застала Диаманду. – Леди Хелен ласково пожала руку Авелин. – Глупышка прикидывала, как отцепить тебя, чтобы вытащить обратно наверх. Но я велела ей дожидаться Паэна. Разве у неё хватило бы сил, чтобы тебя вытащить?

– Ткань уже трещала, – раздражённо воскликнула Диаманда в ответ на снисходительный тон тётки. – Я боялась, что юбка не выдержит и что она полетит вниз и расшибётся до смерти.

– Такая опасность была, – вздохнув, признала леди Хелен. – Однако если бы ты её отцепила, как собиралась, вы могли полететь вниз обе.

Диаманда презрительно фыркнула.

– Я сильнее, чем вы думаете.

– Детка, она гораздо тяжелее тебя, – терпеливо возразила леди Хелен. – Тебе не вытянуть её вес.

– Так это Паэн спустил меня вниз? Или вытащил наверх, судя по всему? – спросила Авелин, чтобы закончить спор.

– Да. – Диаманда улыбнулась, её глаза сияли. – Он такой сильный! Он поднял вас одной рукой. Встал на колени возле той дыры, протянул руку, схватил вас за юбку и вытащил. А потом снёс вас вниз и начал орать приказы воинам.

– Воинам? – Авелин пришла в смятение.

– Ага. Когда Рунильда побежала за Паэном, с ним прибежали и другие мужчины, – сообщила Диаманда. – Они все просто застыли в зале и целую минуту таращились на вас – даже Паэн. Разумеется, все были в ужасе. Потом Паэн отправил людей, чтобы принесли ткань от шатра, и они натянули её под вами в зале на тот случай, если вы свалитесь раньше, чем он успеет вас схватить.

– Разумеется, к тому времени как они растянули материю, Паэн уже добрался до тебя и вытянул наверх, – сказала леди Хелен. – Как только он снёс тебя вниз, то велел людям установить шатёр во дворе перед башней, чтобы уложить тебя там, пока не придешь в себя.

– Да, миледи. Ваш супруг так испугался, он держал вас на руках всё время, пока ставили шатёр, – с улыбкой сказала Рунильда. Авелин почувствовала было, как сердце её затрепетало при мысли о том, что муж не постеснялся проявить свои чувства прилюдно, но тут заговорила Диаманда:

– Конечно, держал! Куда же вас было положить, пока не поставили шатёр и не разложили шкуры, – рассудительно заметила девушка.

– Авелин нужно отдохнуть, – сказала леди Хелен, укоризненно взглянув на Диаманду, потому что выступившая на губах Авелин слабая улыбка мгновенно погасла. – Нам следует пойти проверить, как продвигаются работы.

– Работы? – переспросила Авелин. Леди Хелен встала.

– Ну да, – ответила Диаманда. – Паэн отправил несколько человек починить лестницу и полы на верхнем этаже. Остальные вытаскивают старую солому из большого зала, чтобы его можно было отмыть.

– Понятно, – прошептала Авелин.

– Не бойтесь, – сказала девушка, также вставая. – Вам точно сегодня не нужно встречаться со здешними мужчинами. Отдыхайте и поправляйтесь – мы сами всем займёмся.

– Почему же мне лучше не видеться с мужчинами? – спросила вконец озадаченная Авелин.

– Ну… – На миг белокурая девочка, казалось, смутилась, но затем призналась: – Я просто подумала, что после всего этого вам может быть очень стыдно.

– После всего этого? – спросила Авелин, которой вдруг стало не по себе. – Чего «всего этого»?

– Я подумала, что вам может быть стыдно потому, что они видели… – Она замолчала, как будто вспомнив, что Авелин ничего не знает.

– Идём, пусть отдыхает; ей не нужно этого знать. – Леди Хелен дёрнула Диаманду за руку, и девушка поспешно выбежала из шатра вслед за нею.

Авелин взглянула на Рунильду.

– Чего мне не нужно знать? Что такого увидели мужчины?

Служанка грустно вздохнула. Но она знала свою хозяйку – Авелин не отстанет, пока не добьётся ответа.

– Вы были вверх ногами, висели на шлейфе юбки, миледи, – с неохотой объяснила Рунильда, показывая руками за спиной, как это было.

Авелин смотрела на неё с плохо скрытым ужасом.

– Всё было видно?

– Нет, – поспешила успокоить её служанка. – Юбка застряла у вас между руками и боками и собралась кучей выше… э-э… выше колен спереди. Намного выше, – прибавила она.

– А сзади? – спросила Авелин. Выражение лица Рунильды было достаточно красноречивым. Кажется – как и в тот день, когда Паэн решил, будто она утонула, – все желающие снова получили возможность как следует рассмотреть её ягодицы. – Мой муж, наверное, думает, что я полная дура.

– О нет, миледи! – Рунильда упала возле неё на колени и сжала её руку. – Если хотите знать, милорд прямо побелел, когда увидел, в какой вы опасности, и не выпускал вас из рук, когда снял вас оттуда. Он так долго держал вас на руках и смотрел так встревоженно! Не иначе как начинает в вас влюбляться, миледи!

Но Авелин сочла, что это маловероятно. Ведь она совсем не идеальная жена. Наоборот, решила она, Паэн думает, что она ходячее несчастье. Впрочем, она была слишком измучена, чтобы снова перечислять в уме список бед и происшествий, которые случились с ней со дня свадьбы, поэтому просто спросила:

– Где мой супруг?

– Уверившись, что вы поправитесь, он послал мужчин работать, а сам поскакал в деревню. Наверное, хочет разведать насчёт слуг.

При этом известии Авелин поморщилась. Мужу полагалось заниматься наружными работами, а ей – внутренними. Опять её никчёмность подвела Паэна, возложив на него дополнительную ношу. Пусть он на сей раз не ранен, как когда у него обгорели руки из-за пожара, устроенного ею же, однако ему пришлось заниматься делом, которое предполагалось возложить на неё.

Нет, она этого не допустит. Она не успела остановить его, когда он поехал в деревню в поисках слуг, но она по крайней мере может надзирать за мужчинами в его отсутствие. И Авелин начала подниматься, но замерла, сидя на шкурах, потому что её скрутило от боли, за которой последовала тошнота.

– Прошу вас, миледи. – Рунильда немедленно обняла её за плечи, пытаясь уложить снова. – Отдохните. Вы сильно ушиблись.

Стиснув зубы, Авелин оттолкнула руки служанки и заставила себя встать.

– Я хочу подняться, Рунильда. Голова всё равно болит – хоть стоя, хоть лёжа.

Вздохнув с трагическим видом, Рунильда оставила надежду уложить хозяйку и взяла её под локоть, чтобы помочь подняться на ноги.

С помощью Рунильды Авелин удалось-таки встать. Тяжело опираясь на её руку, она вышла из шатра, и тут её накрыла волна тошноты. Замерев в неподвижности, Авелин сделала несколько глубоких вдохов, уверяя себя, что поправится тем быстрее, чем дольше будет на ногах. Возможно, она и сама в это не верила; но какое это имело значение… Её муж делал то, что считал своей обязанностью, даже с забинтованными руками. Она сможет приказывать горстке работников, невзирая на ушибленную голову.

Добравшись с помощью Рунильды до большого зала, Авелин первым делом посмотрела вверх. Отыскала глазами дыру в потолке, сквозь которую провалилась, и молча постояла, вспоминая последнюю минуту перед тем, как упасть. Вопреки тому, что говорили леди Хелен и Диаманда, она была совершенно уверена, что на неё напали. В голове всё, конечно, перемешалось, однако… Она до сих пор помнила этот ошеломительный удар; боль была резкая и внезапная, и она потеряла равновесие. Авелин помнила, как упала и как левая рука провалилась в пустоту; потом нахлынула новая волна сильной боли, потому что она ударилась головой о сломанную половицу.

Да. Авелин не сомневалась, что кто-то её ударил. Но кто? Кто-то из пропавших слуг? Комнаты выглядели пустыми, однако…

Нет. Она даже не видела никого из здешних. У них нет причин ей вредить.

На ум пришла разорванная туника. Авелин вспомнила, как несло от ткани свининой, и свой внезапный страх, будто кто-то нарочно вставляет ей палки в колёса. Впрочем, она тут же отогнала эту мысль; эти два события не могут иметь между собой никакой связи. Испортить ей шитьё – это одно, но напасть?

– Ави! Зачем вам понадобилось вставать? – К ней бежала встревоженная Диаманда, и Авелин забыла, о чём думала. Нужно было заняться делом.

К тому времени, как Паэн въехал во двор замка, полная луна уже высоко стояла в небе. Вечер вышел долгим. Поездка в деревню толку не принесла. Если кто из тамошних обитателей и был слугой из замка, то не признался, а работать на Рамсфельд не хотел никто. Будь они крепостными, он бы им просто приказал явиться в замок, но ему сообщили, что крепостные сбежали из Рамсфельда задолго до того, как умер Лиджер. Все жители деревни клялись, что являются свободными крестьянами, которые вольны заниматься, чем им заблагорассудится, и лишь помогали обрабатывать господские поля. Не зная, что ему делать, Паэн покинул деревню и поскакал в Джервилль. Ему отчаянно требовались слуги, чтобы вычистить замок и работать в нём, и он был обязан их где-то раздобыть.

Поэтому он совершил долгий путь в родительский дом, за обедом обсудил положение дел с отцом, затем вскочил на коня и поскакал домой, и в ушах его отдавались клятвенные заверения отца, что он обо всём позаботится. У них будут слуги, завтра же и не позднее полудня! Теперь Паэн возвращался в Рамсфельд и прибыл туда очень поздно – так поздно он даже в Джервилль не приезжал всю прошлую неделю!

Он сразу пошёл в старую конюшню. Устроил на ночлег коня, не позабыв насыпать ему дополнительную порцию овса после долгой скачки, затем устало побрёл в дом. Во дворе замка было пусто и тихо. Если бы не стража, которую Паэн расставил на стене на случай нападения, он мог бы решить, что замок необитаем. За всю свою жизнь Паэн ни разу не видел столь пустынного замкового двора без признаков хотя бы малейшей активности. И это очень настораживало.

Ещё более пугало то, что шатёр, который стоял перед домом, когда он уезжал, теперь куда-то подевался. Но Паэн успокоил себя мыслью, что Авелин, должно быть, пришла в себя и приказала его убрать. Жена наверняка отдыхает в доме, поправляясь после случившегося.

Хорошо, если так, подумал он, и его сердце сжалось, когда он вспомнил, как она висела высоко под потолком большого зала. Это зрелище точно стоило ему десяти лет жизни. Начинало мутить, стоило лишь представить, как это было. Но ещё более его потрясло её лицо, когда он втащил её наверх. Очевидно, она упала и ударилась головой: кровь лилась из раны на лбу, стекая по щекам тонкими ручейками, которые были похожи на длинные тонкие царапины, оставленные когтями крупной птицы. Сначала он подумал, что Авелин мертва, но когда, подняв её наверх, взял на руки и увидел, что грудь её поднимается и опадает, страшно обрадовался. Ему не хотелось выпускать её из объятий даже тогда, когда слуги поставили шатёр и быстро разостлали шкуры.

Авелин оказалась или чертовски невезучей, или самой везучей из женщин. За то недолгое время, что он её знал, она могла погибнуть в пожаре, утонуть и вот теперь упасть и разбиться. Разумеется, во время пожара ей по-настоящему ничего не грозило, но тем не менее…

Паэн покачал головой. Мать утверждала, что со дня их свадьбы судьба явно ополчилась на Авелин. Это было первое, что леди Джервилль сказала, когда услышала о новом несчастье, которое постигло невестку. А потом рассказала ему, как собаки испортили тунику, которую Авелин принялась шить для него в очередной раз. Паэн же начал подозревать, что за этим что-то кроется, хотя подозрения его основывались исключительно на ощущении, что несчастных происшествий набиралось что-то уж слишком много.

Концы не сходились с концами. Мать любила собак, но требовала от них послушания и хорошего поведения и обучала их сама. За всё время Боадицея и Юнона ни разу ничего не погрызли. Однако, по словам матери, собаки буквально разорвали тунику в клочья. А ещё этот пожар в шатре! Он помнил, какое серьёзное лицо было у Авелин, когда она уверяла его, что потушила свечу. Её уверенность дала слабину лишь тогда, когда он предположил, что она слишком спешила и не проверила, погасло ли пламя.

А давешнее происшествие заставило его задуматься всерьёз. Отец спросил, как это случилось, но Паэн не сумел объяснить. Они с отцом побывали в той комнате, когда осматривали замок. И Авелин, войдя туда, наверняка тут же заметила дыры в полу, даже если не видела их снизу. Она никак не могла бы их пропустить. Это просто невозможно.

Нет, Паэн не сомневался: не может человек быть настолько невезучим. Что-то здесь не так, и он твёрдо решил как следует расспросить Авелин насчёт последнего происшествия. А ещё – внимательно наблюдать за ней. И наконец начать воплощать в жизнь свою задумку – научить Авелин ценить себя. Слишком долго он откладывал это дело.

Двойные двери башни были широко распахнуты, приветствуя хозяина. Паэн вошёл в большой зал и огляделся: обитатели замка, все как один, лежали, растянувшись на полу, и оглушительно храпели. Это был мёртвый сон людей, которые выбились из сил, и он быстро понял почему. Они хорошо потрудились в его отсутствие. Пол в зале был застелен толстым слоем свежего тростника. В тусклом свете погасшего камина он не видел ступенек, но справедливо полагал, что их уже починили, приведя в рабочее состояние.

Паэн не сомневался, что к лучшему изменилось здесь и многое другое, однако было поздно, и осмотр вполне можно было отложить до утра. Сейчас же он просто хотел знать, где его жена. Он не сможет заснуть, не убедившись, что она действительно пришла в себя. Его взгляд привлёк шатёр, стоящий посреди зала. Он не сразу его заметил – должно быть, слишком устал. Ладно. Вот, значит, куда переместился шатёр. Несомненно, это было сделано по приказу Авелин – и Паэн не сомневался, что найдёт жену в шатре.

Будь у него силы, Паэн бы рассмеялся при виде шатра, окружённого спящими мужчинами. Он покачал головой, удивляясь находчивости жены, которая додумалась, как обеспечить ему и себе уединение среди слуг и солдат. Паэн направился к шатру, осторожно прокладывая себе путь среди спящих.

Явное свидетельство того, что его люди смертельно устали – никто из них даже не пошевелился, когда он перешагивал через них. Наверняка утро, когда они ворочали камни для наружной стены замка, а потом день и, возможно, вечер, когда они вычищали и чинили башню, свалили их с ног.

Паэн добрался-таки до шатра, умудрившись ни о кого не споткнуться, и проскользнул внутрь. Внутри было черно, как в угольной яме. Кажется, осмотреть ранения жены ему не удастся, понял он. Паэн начал осторожно пересекать шатёр в направлении заднего правого угла, где, по его расчётам, устроили постель, как это было в путешествии. И немедленно споткнулся, потому что на полу что-то лежало.

Потеряв равновесие, он выбранился и наполовину отпрыгнул, наполовину откатился в угол. Его сапог зацепился за край ложа, и он, не удержавшись на ногах, с кряхтением рухнул на пол: женщины явно поскупились насчёт шкур. Стоило, однако, радоваться, что он хотя бы не раздавил жену. А ведь совсем близко упал, подумал Паэн, когда она повернулась во сне и прильнула к нему.

Вдруг в темноте раздалось:

– Милорд?

Паэн замер.

– Рунильда? – спросил он в полной уверенности, что слышит голос жениной служанки примерно с того места на полу, где он споткнулся.

– Да, милорд. Почему вы не наверху, с леди Авелин?

Паэн застыл в ужасе, стараясь рассмотреть, что за фигура лежит рядом с ним в темноте.

– Паэн? – услышал он сонный голос Диаманды и почувствовал, как её рука пощупала его за ногу, будто ей не верилось, что это действительно он.

А потом, к его удивлению, подала голос и леди Хелен из другого угла:

– О господи! Что здесь происходит?

Паэн с бранью вскочил на ноги и, спотыкаясь, поспешил вон из шатра, настолько смущённый своей ошибкой, что даже не подумал извиниться прежде, чем оказался в безопасном убежище большого зала.

Он перепрыгивал через спящих, двигаясь в темноте с излишней поспешностью. И чуть не сбил с ног свою жену, не успев вовремя её увидеть.

– Муж мой? – Авелин, чтобы не упасть, поймала его протянутые руки.

– Да. Почему вы здесь?

– Я слышала, как вы подъехали. А когда вы не пришли наверх, догадалась: вы же не знаете, где наша постель. Вот и пришла за вами.

Он вздохнул, а она нащупала его ладонь в темноте и потянула в сторону лестницы. Паэн молча следовал за ней, пока они пробирались через угольно-чёрный мрак зала, полагаясь на то, что она знает дорогу. К большому его облегчению, в спальне тихо горел очаг, и он снова обрёл способность видеть.

И тут же нахмурился, увидев в свете пламени, что её голова перевязана.

– Как ваша голова?

– Хорошо, благодарю вас, – тихо ответила Авелин и переменила тему: – Рунильда сказала, что вы ездили в деревню.

– Да. – Паэн огляделся вокруг, отметив, что Авелин не только вычистила спальню и устлала пол свежим тростником, но и распорядилась, чтобы их сундуки достали из телеги и подняли сюда, наверх. Старая кровать исчезла. Паэн знал, что кровать, на которой спал Лиджер, была в ужасном состоянии, но предполагал обойтись ею, пока не изготовят новую. Однако Авелин устроила для них ложе из шкур и мехов.

– Я думал, что вы в шатре, – буркнул он. Она подняла брови.

– Нет. День закончился прежде, чем мы успели приготовить вторую спальню для леди Хелен и Диаманды. Поэтому я велела поставить шатёр в зале, чтобы им не пришлось спать среди воинов. С ними Рунильда. – Она слабо улыбнулась. – Наверное, хорошо, что я успела прийти за вами прежде, чем вы полезли в шатёр и перебудили их всех.

Паэн скривился.

– Я туда и полез, и всех перебудил. И понял свою ошибку, лишь когда Рунильда спросила, почему я не с вами наверху.

Авелин тихо рассмеялась, затем пожала плечами.

– Они наверняка уже снова заснули, милорд. Мы все ужасно устали после тяжёлого дня. – Помолчав, она спросила: – Вам удалось уговорить деревенских поработать в замке? Вы ведь за этим туда ездили?

– Да, именно за этим. Но толку не было. Никто в деревне не хочет на нас работать. Деревенька бедная, в том же плачевном состоянии, что и замок. По вине Лиджера и разбойников местные жители без конца испытывали лишения. Они обижены и злы на отца, потому что он не заботился о них, как ему бы следовало, – с тяжёлым вздохом признался Паэн. – Вот почему я так припозднился. Я ездил в Джервилль. Отец обещал с утра пораньше навестить деревню в Джервилле и набрать для нас новых слуг. Он отправит их незамедлительно, и они должны прибыть к полудню.

– Вот как. – Авелин кивнула. – Что ж, хорошо. Сегодня мы сделали очень много, но завтра работы будет ещё больше. Я рада, что у нас появятся слуги. – Авелин замялась. – Может быть, вы хотите есть или пить?

– Нет. Я поужинал в Джервилле.

Она кивнула, а затем направилась к ложу из шкур.

– Время позднее, и вы устали. Довольно мне вас расспрашивать, нужно дать вам отдохнуть.

Паэн пошёл за ней к ложу. С его губ сорвался вздох. Он и вправду устал, а она сегодня чуть не погибла. Ни он, ни она были не в том состоянии, чтобы предаваться любовным утехам. Но как же он об этом жалел!

Завтра, обещал он себе, сбрасывая одежды и забираясь в гнездо из мехов и одеял подле Авелин. Завтра он обязательно займётся с ней любовью.

Когда Авелин проснулась, Паэна в постели уже не было, а комнату заливал солнечный свет. Сонно моргая, она выглянула в окно. Пока она спала, кто-то снял шкуры, которые Рунильда повесила накануне, чтобы закрыть окно. То ли Паэн сделал это перед тем, как уйти, то ли Рунильда уже успела подняться сюда хотя бы раз.

Как будто в ответ на её мысли дверь отворилась, и вошла Рунильда, держа в руках лохань с водой.

– Вы уже встали. – Служанка улыбнулась, подходя ближе. – Как вы себя чувствуете?

– Лучше, – ответила Авелин после небольшой паузы, прислушиваясь к себе. Боль, которая весь вчерашний день и вечер стучала в висках, точно молот, теперь ушла. Уже одного этого было достаточно, чтобы она улыбнулась, садясь в постели. – Намного лучше. Спасибо, Рунильда! Но где мой муж?

– Трудится с самого рассвета вместе со своими людьми, починяя крепостную стену, – возвестила Рунильда, ставя лохань на сундук.

Авелин встала, чтобы умыться, на ходу обдумывая, чем займётся сегодня. Единственной мебелью в замке были сундуки, которые они привезли с собой и вчера использовали вместо столов и стульев. Она решила, что первым делом нужно разобраться с этим.

Внутренние работы были обязанностью жены, и она намеревалась сделать всё, что в её силах. Вероятно, сегодня же утром стоило предпринять поездку в деревню, пока не начали прибывать слуги из Джервилля. Паэн говорил, что деревня пострадала от разбойничьих набегов не меньше, чем Рамсфельд, и Авелин решила, что закажет деревенским изготовить всё, что ей нужно, тем самым хоть немного облегчив их нищету и отчасти загладив вину.

Однако нужно купить не только мебель, подумала она, услышав, как заурчало в животе. У них пока что не было кухарки, и несмотря на запасы провизии, что они привезли с собой, еды хватит ненадолго. Но где же ей эти запасы пополнить, скажите на милость? До сих пор они только и видели, что свинью, которая решила завалиться спать в зале, когда они приехали в Рамсфельд. Похоже, другого домашнего скота у них не было.

– Побегу сказать слугам, что теперь они могут идти чинить полы в других комнатах, – сказала Рунильда, раскладывая чистое платье на сундуке. – Лорд Паэн приказал им не стучать молотками, пока вы не встанете, – объяснила она в ответ на удивлённый взгляд хозяйки.

– И долго они прождали? – спросила Авелин, хмуря лоб.

– Почитай что полутра, – весело ответила Рунильда и добавила: – Но они не бездельничали. Леди Хелен велела им мыть и чистить кухню.

– Половину утра? – в ужасе переспросила Авелин. Оказывается, она проспала так долго! – Почему ты меня не разбудила?

– Лорд Паэн сказал, чтобы вы спали столько, сколько нужно, потому что это поможет вам поправиться.

Авелин вздохнула. Очень заботливо с его стороны, но она столько хотела сделать сегодня, а утро-то почти прошло.

– Я скажу им, что они могут начинать работу, а потом вернусь и помогу вам одеться, – сказала Рунильда, исчезая за дверью.

Авелин занялась утренним омовением, воспользовавшись розовой водой и небольшой льняной тряпицей. Спустя несколько минут она услышала, как за её спиной Рунильда открыла дверь, но продолжала мыться, поставив ногу на край сундука и обтирая её влажной тканью. И вдруг подскочила от неожиданности, когда на её плечах сомкнулись руки. Обернувшись, она увидела Паэна.

– О, муж мой! Вы меня напугали, – сказала Авелин едва слышно, осознав, что стоит перед ним совсем голая. Она пыталась прикрыться своим жалким кусочком ткани, но напрасно. Тряпица оказалась менее чем бесполезной, и Паэн уделил ей то внимание, которого она заслуживала. То есть никакого. Проигнорировав влажный кусочек ткани, он схватил жену под руки и прижал к себе, а потом наклонил голову и прильнул губами к её губам.

Сначала Авелин стояла неподвижно, слишком смущённая, чтобы отвечать, но Паэн очень скоро заставил её отбросить всякий стыд. Когда его язык начал дразнить её губы, она с тихим вздохом машинально приоткрыла рот, впуская его. Тело немедленно отозвалось знакомым жаром. Она забыла про тряпицу, и та свалилась к её ногам; а руки Авелин уже обвивали шею Паэна. Его ладони легли ей на ягодицы, притягивая ближе; он был полностью одет, и ткань туники и брэ грубо терлась о её нежную кожу. Прикосновение шершавой туники к её чувствительным соскам волнами посылало дрожь по спине Авелин.

Когда его губы оторвались от её губ, чтобы прочертить огненную дорожку вдоль её шеи, Авелин откинула голову назад, сплетая пальцы в его шевелюре. Она ожидала, что его губы продолжат путь вниз к её груди, как было в тут ночь, когда они наконец консумировали свой брак. Но тут Паэн прекратил её целовать, и она вздрогнула, когда он вдруг обхватил ладонью одну грудь и слегка сжал. Потом он поймал её сосок большим и указательным пальцами и стал дразнить, пока тот не затвердел почти до боли, а лишь затем наконец коснулся его губами.

Авелин ахнула, когда он слегка сжал зубы, и даже привстала на цыпочки, но в этот момент рука, которая держала её грудь, вдруг опустилась ей между ног.

Мгновение ладонь Паэна лежала неподвижно, а потом пальцы его скользнули меж складок плоти, и Авелин помимо воли судорожно вцепилась ему в плечи, когда он начал ласкать её в самом чувствительном месте.

– Муж мой? – нерешительно выдохнула она, чувствуя, как в теле нарастает знакомое возбуждение.

Тот поднял голову и снова завладел её губами, и на этот раз его поцелуй сделался жадным. Язык Паэна с напором проник в глубину её рта, и в это же время его палец скользнул внутрь. Авелин вскрикнула, инстинктивно подаваясь бёдрами навстречу возбуждающей ласке снова и снова, в такт движениям его пальца. Она впилась ногтями ему в плечи, но не могла ничего с этим поделать, потерявшись в наслаждении, которое он ей дарил.

Неужели Хьюго и вправду сказал, будто в постели мужчине руки не нужны? Пожалуй, без них можно было обойтись, что и доказал её муж в первый раз, когда они консумировали брак. Но – боже правый – на какое удовольствие были способны эти руки! Одних рук Паэну оказалось достаточно, чтобы она забылась в блаженстве и, вскрикнув, бессильно опала на него.

Когда он подхватил её на руки и отнёс к ложу, уложив на меха, Авелин ощущала себя лишь дрожащим, бездумным комком плоти. Ей было безразлично, что она обнажена и полностью открыта его взгляду. Словно одурманенная, она туманным взором наблюдала, как он сбрасывает с себя тунику и брэ. На сей раз её не испугал его размер; напротив, она любовалась тем, как прекрасно сложен её супруг. Наконец он выпрямился, а потом опустился на колени к её ногам.

Пристально глядя ей в глаза, Паэн взял её лодыжку и забросил себе на плечо. То же сделал со второй; Авелин только растерянно хлопала ресницами, не понимая, что он делает. Потом, просунув руки ей под бёдра, он подтянул её к себе. Она смотрела на него в замешательстве… Матушка ни о чём подобном ей не говорила! Но тут он оказался внутри её, и Авелин выгнула спину. Изумлённый вскрик слетел с её губ.

До Паэна ей было не дотянуться, и она комкала простыни в такт его движениям и реакциям собственного податливого тела, вжимая пятки ему в плечи. Ноги согнулись в коленях, и, когда одна ступня соскользнула, он сбросил и вторую, нагнулся над Авелин, опираясь на руки, чтобы не придавить её весом своего тела, и продолжал ритмично двигаться, пока оба не вскрикнули от нахлынувшего наслаждения.

Паэн скатился с неё, обмякшей, словно мокрая тряпица, и устроился рядом, привлекая жену в свои объятия. Голова Авелин оказалась на его груди, и она слабо улыбнулась – этот жест почему-то показался ей очаровательным, но разбираться в причинах не было сил. Она просто закрыла глаза, и биение сердца Паэна стало для неё прекраснейшей колыбельной.

Когда Авелин проснулась во второй раз, стоял полдень. И снова мужа в постели уже не было. Однако она не возражала; хотя бы можно было помыться и одеться без посторонних глаз. Её даже не огорчило, что она проспала всё утро. Улыбаясь, Авелин шла вниз по лестнице… но тут её глазам открылась странная суета возле камина.

Авелин застыла на месте, сжимая новые перила, сколоченные прошлым вечером, и смотрела вниз, не веря собственным глазам. Свинья вернулась. Рунильда с Диамандой пытались заставить животное подняться и выйти за дверь, но свинья оказалось исключительно упрямой. Любые усилия её поднять не приводили ровно ни к чему.

Покачав головой, Авелин поспешила вниз, к леди Хелен, которая стояла в стороне и в отчаянии заламывала руки. Диаманда тыкала в лежащую свинью кочергой, пытаясь заставить её встать на ноги.

– О-о, Диаманда, умоляю, будь осторожнее! – озабоченно вскрикивала леди Хелен. – Может, привести сюда кого-нибудь из мужчин, чтобы он нагнал на неё страху?

– Вчера Паэн выманил её яблоком, – заметила Авелин, останавливаясь возле леди Хелен.

– Ах, Авелин, дорогая! Как ты себя чувствуешь? Хорошо отдохнула? Голове стало полегче? Я помню, что вчера тебе было ужасно больно. – Леди Хелен улыбнулась Авелин, на минуту забыв про свинью.

– Спасибо, мне лучше, – ответила Авелин.

– Я предлагала ей яблоко, но она даже не посмотрела, – воскликнула Диаманда. Вытащив яблоко из кармана юбки, она сунула его под нос свинье, но на этот раз фокус действительно не удавался.

– Хорошо. Но, может быть… – Авелин замолчала. Она подошла к свинье, пытаясь обойти её, и вдруг увидела, в чём там дело. – Господи!

– Что такое? – с любопытством спросила Диаманда, тоже огибая свинью.

– Боюсь, некоторое время её лучше не трогать.

– Что? Почему? – всполошилась блондинка, встав рядом с Авелин. Потом взглянула на животное повнимательней и ахнула.

– Что? В чём дело? – Леди Хелен не двинулась с места, и у Авелин возникло подозрение, что благородная дама просто боится.

– Она рожает! – воскликнула Рунильда с радостным удивлением, подходя к Авелин и Диаманде.

– О нет! – в ужасе вскричала леди Хелен. – Не здесь же, не в зале! Господи!

– Миледи!

Авелин обернулась к двери. В зал ворвался паж, в спешке едва не споткнувшись о собственные ноги. Сумев-таки добраться до Авелин, Дэвид выпалил:

– Лорд Паэн послал меня сказать вам, что лорд Джервилль с супругой въезжают в главные ворота!

Авелин удивлённо распахнула глаза. Прошлым вечером Паэн говорил, что отец отправит к ним слуг, но он и не заикнулся о том, что приедут также и сами его родители. Впрочем, этого следовало ожидать!

Она выбежала во двор, чтобы их встретить, и в следующую минуту мать Паэна уже ахала, рассматривая её разбитую голову и приговаривая, что ей не о чем беспокоиться. Они с мужем собирались остаться на несколько дней и взять дело в свои руки, пока Авелин не станет лучше. Слушая жену, лорд Джервилль только вздыхал; потом он ушёл на поиски сына.

– Тебе лучше лечь и отдыхать. – Леди Джервилль подтолкнула невестку в сторону крыльца. – Я отправлю слуг разгружать телеги и расставлять… – Она внезапно остановилась, обводя глазами большой зал. – Ты хорошо потрудилась, несмотря на рану! – Леди Джервилль увидела и свежий тростник на полу, и отремонтированные перила. – Ну, тут уже гораздо лучше!

– После того, как Авелин упала, Паэн приказал своим людям починить лестницу и полы наверху, – сообщила Диаманда.

– Да, – добавила леди Хелен, – и велел мужчинам все вычистить и прибрать, а сам поскакал за слугами. Мы сами распоряжались тут, пока Авелин не почувствовала себя лучше.

– Понятно. – Леди Джервилль перевела взгляд на невестку и нахмурилась. – Дорогая, тебе следует отдыхать. Травмы головы бывают очень коварными, и… – Она опять замолчала, поскольку увидела наконец лежащую в дальнем углу свинью. – О боже, эта зверюга снова здесь!

– Увы. Кажется, она увидела, что дверь открыта, и решила, что её приглашают войти. – Авелин вслед за леди Джервилль подошла к свинье. – Двери нужно чинить, они не закрываются. Я собиралась отрядить двух человек, чтобы разобрались с этим сегодня же, да не успела. И она, к несчастью, рожает, так что, боюсь, теперь мы её не сдвинем с места, – добавила она, когда мать Паэна начала обходить свинью сзади.

– Боже мой, и в самом деле, – воскликнула леди Джервилль и вздохнула. – Полагаю, лучше тут её и оставить на некоторое время. – Она обернулась к Авелин. – Но почему бы тебе не прилечь? Мы привезли с собой слуг, да и остальные скоро прибудут вместе с повозками. Боюсь, я слишком нетерпелива, чтобы тащиться на их скорости.

Она подталкивала Авелин к лестнице, но та упиралась. Хватит. Она и так проспала почти весь день, а ведь у неё столько работы!

– Я только что встала, – сообщила она свекрови, когда та начала хмуриться её упрямству. – А день такой солнечный, чудесный, редко такой бывает, и я думала, что мне лучше прогуляться… проветрить голову.

Леди Джервилль улыбнулась.

– Дорогая, наверное, это как раз то, что тебе нужно. Почему бы тебе не взять с собой Диаманду на случай, если тебе станет плохо? Как я уже сказала, травмы головы бывают коварными…

Авелин колебалась. Ей не хотелось признаваться, что она отнюдь не жаждет общества девушки. Ей очень нравилась Диаманда, но она собиралась ускользнуть в деревню, чтобы…

– Это было бы чудесно! Я буду счастлива сопровождать вас, – радостно воскликнула Диаманда, которая явно не испытывала желания трудиться. Стены большого зала нуждались в побелке, вдобавок оставались две маленькие комнаты наверху, которыми тоже нужно было заняться, да ещё кухня, не говоря уже об огороде. Авелин никак не могла винить девушку за то, что та хочет сбежать от грязной работы.

Решив, что выхода нет, Авелин кивнула и согласилась:

– Это будет кстати.

– Тогда скорее отсюда, да возьмите с собой Рунильду – пусть присмотрит за вами обеими. Мы с леди Хелен займёмся делом, а вам желаю хорошей прогулки. – И леди Джервилль выпроводила их за дверь.

Авелин пошла через двор. Диаманда с Рунильдой – за ней, каждая со своей стороны.

– Куда мы идём? – поинтересовалась маленькая блондинка, когда они миновали стражу у ворот. Авелин прикусила губу, пытаясь придумать, что ей ответить. – Ави? – снова спросила Диаманда, замедляя шаг, когда Авелин вывела их к лесу и пошла по тропинке.

Вздохнув, Авелин остановилась и, оглянувшись в ту сторону, откуда они только что пришли, с радостью убедилась, что они отошли достаточно далеко и стража их не услышит.

– Я подумала, что надо сходить в деревню.

– Что? – Диаманда, казалось, пришла в ужас. – Но мы не можем…

– Она совсем недалеко, – принялась уговаривать Авелин. – Мы проезжали её вчера по пути в Рамсфельд. Это же в двух шагах!

– Но сегодня, когда мы завтракали, Паэн говорил, что деревенские жители злы на лорда Джервилля, потому что он забыл про них, и не хотят, чтобы мы тут оставались. Нам не следует…

– Вот я и хочу начать налаживать отношения, – сказала Авелин.

Диаманда сомневалась.

– Но как?

– Так ведь у нас в доме нет никакой мебели!

– Да уж, я заметила, – сухо отозвалась девушка. – Не на чем сидеть, не на чем есть…

– Именно так, Диаманда. – Авелин кивнула. – Я подумала, что мы сможем обставить комнаты и заодно загладить вину, если наймём деревенских, чтобы они нам изготовили кое-что из мебели.

Блондинка всё ещё колебалась, и Авелин добавила:

– Ещё я подумала, что мы могли бы купить у них еды, хлеба, если в деревне есть пекарь, и эля, если есть пивовар. Мы пока не можем обеспечить себя всем этим!

– Эля и хлеба? – сказала Диаманда, прижимая руку к животу. – И вправду, уже полдень.

– Да, миледи, а вы ещё ничего не ели, – спохватилась Рунильда.

– Именно так. – Авелин улыбнулась. – У меня с собой есть несколько монет. Мы можем попробовать их еду и кое-что купить, а заодно заказать мебель и всё остальное. Если деревня в таком бедственном положении, как говорит Паэн, они будут рады возможности торговать.

– Или у них ничего не окажется на продажу, – возразила Диаманда.

– Вот и узнаем, – со вздохом ответила Авелин. – Так ты идёшь со мной?

Оглянувшись на замок, Диаманда неохотно кивнула.

– Да. Боюсь, толку не будет, но проверить надо.

Кивнув, Авелин пошла по тропинке. День был тёплый, солнечный, и она бы наслаждалась прогулкой, если бы не беспокоилась так из-за похода в деревню. Паэн говорил, что деревенские настроены враждебно, так что вряд ли стоило рассчитывать на сердечный приём. Впрочем, деньги наверняка поправят дело!

– Надо было взять лошадей!

Голос Диаманды отвлёк Авелин от размышлений. Она огляделась по сторонам. Когда они ехали верхом, казалось, что деревня всего в паре минут пути. Но пешком выходило куда дольше. Тем не менее расстояние всё равно было невелико. Авелин подумала, что Диаманда, похоже, совсем избаловалась в замке Джервилль, когда слуги исполняли любую её прихоть.

– Наверняка нам осталось совсем немного, Диаманда! Деревня вон за тем поворотом!

Девочка недоверчиво хмыкнула, но тут же удивлённо охнула, когда за следующим поворотом тропинки они действительно вышли из лесу и ступили в деревню.

Та была маленькой и отнюдь не процветающей, но Авелин и не питала особых надежд. Она просто не ожидала, что деревня окажется настолько жалкой. Её жители, должно быть, очень страдали при Лиджере! Авелин забеспокоилась – похоже, исполнить её план будет нелегко.

– Сдаётся мне, они нам не очень рады. – Диаманда прильнула к Авелин, когда они приблизились к группе женщин, которые судачили возле ветхих, крошечных хижин на окраине деревни. Женщины обернулись и уставились на них, разинув рты. Ледяные взгляды, подозрительные выражения лиц. – Мы ведь не станем с ними разговаривать, правда?

Услышав страх в голосе девушки, Авелин и сама почувствовала себя трусихой и покачала головой.

– Нет. Мы пойдём в центр деревни. Может быть, найдём кого-нибудь, кто окажется приветливее.

Диаманда издала звук, который мог означать и согласие, и протест, и спросила:

– Вы уверены, что это хорошая мысль?

– Да, – твёрдо ответила Авелин. Впрочем, её решимость начинала таять. Дома-то мысль казалась действительно отличной, но сейчас, когда один деревенский житель за другим окидывал их презрительным взглядом, она засомневалась, что план удастся. К тому времени, как они дошли до центра деревни, она уже почти не верила, что у них есть шанс хотя бы сбежать из деревни без того, чтобы им не надавали оплеух. По крайней мере, словесных.

– За нами идут, – пробормотала Диаманда, нервно оборачиваясь через плечо.

Авелин не обернулась. Она давно заметила, что вокруг них собирается толпа. Потому-то её уверенность в успехе предприятия и дала трещину.

Опасаясь даже остановиться, чтобы не спровоцировать их на дурной поступок или оскорбление, Авелин с тревогой огляделась. Пока что они видели вокруг себя только маленькие хижины на окраине, но здесь, в центре деревни, стояли уже несколько домов побольше, глинобитных, которые служили одновременно и жильём, и торговой лавкой. На самом большом была даже вывеска, настолько выцветшая, что из всех букв читались только «Постоя…».

Обрадованная Авелин направилась к зданию, стараясь не ускорять шаг.

Женщины, с облегчением вздохнув, шагнули внутрь полутёмного помещения, и дверь за ними захлопнулась. Радость их длилась не дольше, чем потребовалось глазам, чтобы приспособиться к тусклому свету. Они стояли в комнате среднего размера, освещённой только парой факелов. Тут были два больших стола, напротив один другого, в разных углах комнаты. Была и дверь напротив, предположительно ведущая на кухню. В комнате сидели шестеро мужчин: пятеро посетителей за столами и, по предположению Авелин, хозяин постоялого двора. Он стоял перед дверью напротив них, воинственно сложив руки на груди. Все шестеро взирали на них с подозрением и крайне неодобрительно.

Авелин вздохнула. Конечно, деревенские сразу догадались, что они из замка. Наверное, достаточно было того, что они пришли пешком. Не говоря уж об их одежде… взять хотя бы дорогое платье Диаманды! А вот её собственное, с неудовольствием отметила Авелин, вполне соответствовало деревенским обыкновениям. Ткань, конечно, была дорогой и тонкой выделки, однако цвет – тёмным, невыразительным, да и сидело платье отвратно, как большинство одеяний, в которых ходили крестьяне.

Расправив плечи и стараясь не замечать мрачного молчания вокруг, Авелин провела Диаманду с Рунильдой к свободным местам за столом справа. Её спутницы уселись, но Авелин осталась стоять. Вряд ли их будут обслуживать, подозревала она, так что не стоило и ждать. Она громко поинтересовалась у Диаманды с Рунильдой, желают ли они есть или пить. Диаманда, которая по дороге сюда жаловалась на голод, теперь просто покачала головой. Она явно потеряла аппетит. Отказалась даже Рунильда.

Авелин кивнула и с приветливой улыбкой на лице двинулась к хозяину постоялого двора.

Подходя ближе, она заметила удивление в его глазах, но не более того. Он даже не спросил, чего ей надо. Да, их присутствие было им очень неприятно, подумала она и в душе грустно вздохнула, но заулыбалась ещё шире и начала:

– Я бы хотела три… – Она замолчала и оглянулась по сторонам, отметив, что сидящие за столами едят нечто вроде мясного пирога. Похоже, это было лучшее блюдо из тех, что здесь подавалось, поэтому она указала на ближайшего к ней посетителя и закончила фразу: – …три порции того, что взял вон тот человек. А ещё, пожалуйста, три кружки медовухи и одну кружку эля.

Авелин одарила его новой улыбкой, совершенно игнорируя общее настроение враждебности, повернулась и пошла назад к Диаманде и Рунильде. Было страшно, что хозяин откажется их обслуживать, если она даст слабину. Едва дыша, она втиснулась на лавку между спутницами. Через пару мгновений хозяин с раздражённым фырканьем удалился на кухню.

Авелин медленно перевела дух, радуясь уже тому, что их просто не выбросили на улицу.

Все трое сидели молча, дожидаясь трапезы. Долго ждать не пришлось. Через пару минут хозяин вернулся и с грохотом поставил перед ними питьё.

– Почему вы заказали четыре кружки? – спросила Диаманда, когда хозяин снова ушёл на кухню.

– Хочу попробовать и медовуху, и эль, – ответила Авелин, отказываясь, однако, от дальнейших объяснений. Вместо того она пригубила мёд, осторожно сделав глоток, и успокоилась – ни то, ни другое не отдавало горечью или ещё чем-нибудь малоприятным. Она всерьёз опасалась, что хозяин может подсыпать им что-нибудь, чтобы отбить охоту столоваться в деревне. Конечно, еду ещё не принесли, напомнила она себе, ставя на стол кружку с медовухой и пробуя эль.

Авелин смаковала не спеша. И если медовое питьё было обычным, то эль оказался превосходным. Просто превосходным.

– Кто варит здешний эль? – спросила Авелин, когда явился хозяин с пирогами.

– А в чём дело?

За его спиной Авелин увидела женщину, которая стояла в дверях кухни. Женщина смотрела на неё очень холодно. Его жена, предположила Авелин. Наверное, захотела взглянуть на гостей хоть одним глазком. Услышав вопрос, женщина выступила вперёд.

– Мои поздравления, – искренне сказала Авелин. – Отличный эль, мне редко доводилось пробовать лучше.

Лицо женщины ещё больше посуровело. Наверное, она решила, что к ней подлизываются. И тогда Авелин добавила:

– Мёд хорош, но эль гораздо лучше!

Её искренность, кажется, убедила женщину, что посетительница не льстит и ничего такого не замышляет. По крайней мере, она перестала хмуриться и сказала, кивнув:

– Сегодняшний мёд как-то не вышел. Обычно бывает лучше.

Авелин кивнула – она сразу поверила женщине.

– Могу я спросить, как вас зовут?

Женщина колебалась. Потом отрывисто бросила:

– Эвис.

– Спасибо, Эвис. Меня зовут Авелин. – Она нерешительно улыбнулась, а потом добавила: – А вы могли бы варить и мёд, и эль в больших количествах?

Женщина растерянно захлопала глазами, затем настороженно ответила:

– Да.

– Тогда я просила бы вас сварить как можно больше и отправить в замок.

Эвис колебалась – похоже, ей хотелось послать её ко всем чертям. Но она вытаращила глаза, когда Авелин сообщила, сколько готова платить за бочонок каждого напитка.

Последовало долгое молчание. Авелин ждала ответа, но, похоже, она поразила Эвис настолько, что та лишилась дара речи. Поскольку деревня была нищей, таких денег здесь никто не видывал. Должно быть, предлагаемая Авелин плата казалась им непомерной, но это была справедливая цена. И она её назначила для того, чтобы жена хозяина постоялого двора не подумала, будто кто-то пытается купить её расположение. Такую же цену платила и её мать в тех редких случаях, когда покупала съестное. В Стротоне варили собственный эль, и дополнительные закупки производились очень редко, разве что на большой пир, например свадебный.

– Так как? – спросила наконец Авелин, когда молчание затянулось настолько, что стало действовать ей на нервы.

– Разумеется, она всё сделает, – сказал хозяин, и его жена наконец кивнула. Авелин заметила, что и он сам уже готов заулыбаться.

– Спасибо, – тихо сказала Авелин, заметив, однако, что хозяйка постоялого двора медлит в дверях кухни, переминаясь с ноги на ногу. Будто ей не терпелось вернуться к работе, да только у неё был ещё один вопрос.

– Это будет на один раз? – спросила наконец Эвис. – У вас какой-нибудь праздник, или…

– Нет, мы будем покупать постоянно, – заверила её Авелин. – У нас пока некому варить эль.

Ошеломлённая Эвис кивнула несколько раз, потом повернулась и убежала обратно на кухню. За ней поспешил и хозяин, а Авелин тем временем взяла кусочек пирога и осторожно откусила.

– Очень вкусно! – ободряюще шепнула она, обращаясь к Диаманде и Рунильде, когда прожевала первый кусок.

Обе женщины неохотно приступили к трапезе, явно смущённые взглядами посетителей. Возможно, хозяин и его жена несколько оттаяли, но остальные глазели на них с неприкрытой враждебностью. Поэтому кусок не лез в горло, однако Авелин решила быть храброй, несмотря ни на что. Тем не менее она была рада, когда они доели свои пироги и смогли встать из-за стола, не показав, что напуганы.

На улице оказалось, что возле трактира собралась порядочная толпа. Авелин почувствовала, как Диаманда с Рунильдой жмутся поближе к ней, однако смело направилась к лавке, где, по её прикидкам, торговали хлебом. К её неудовольствию, зеваки последовали за ней. Много народу набилось внутрь; остальные столпились возле открытой двери.

Когда они вошли, Авелин не увидела никаких признаков присутствия булочника и уже ломала голову, как быть. Вдруг в дверях лавки возникло волнение, и грубый голос крикнул:

– С дороги, чёртовы бездельники, это моя лавка!

Авелин увидела полного коротышку, отметила злобное выражение его лица и догадалась, что ей сейчас достанется. Поэтому она не удивилась, когда коротышка, забравшись наконец за прилавок и оправив на себе фартук, взглянул на неё и рявкнул:

– Я вам не Эвис, так что не воображайте, что купите меня с потрохами, как тут болтают про неё. А теперь вон отсюда!

В толпе прокатился одобрительный ропот, но Авелин не дрогнула. Она спокойно кивнула:

– Хорошо, сэр.

Диаманда с Рунильдой направились было к выходу, но остановились, увидев, что Авелин не сдвинулась с места. Они с неохотой повернули назад как раз в тот момент, когда Авелин спокойно добавила:

– Однако позвольте сказать, что ваши потроха мне без надобности. У Эвис я купила только мёд и эль в количествах, достаточных для двух сотен слуг и солдат. Всё, что мне нужно от вас, так это хлеб для прокорма того же количества народу.

Она с удовлетворением заметила, как на его лице забрезжило осознание.

– Две сотни человек? – спросил он полуобморочным голосом.

– Именно. Конечно, это очень много, но вы, пожалуй, могли бы подрядить женщин из числа наиболее умелых кухарок – пусть пекут у себя на дому. Помогли бы вам и заодно заработали бы денег, – уточнила Авелин, понимая, что в одиночку пекарь с таким заказом не справится.

– Должна признаться, сэр, что ваши мотивы для меня загадка, – продолжала она. – Особенно если учесть, что я не Лиджер и не лорд Уимарк. Я – новая хозяйка замка, мне нужно его обустроить, и я бы предпочла торговать с местными – которым очень нужны деньги, – а не отправлять своё золото в другую деревню или город. А теперь, если вы по глупости своей отказываетесь от заработка в угоду гордости…

Пожав плечами и сделав вид, что уходит, Авелин направилась к дверям, где уже стояли Диаманда с Рунильдой. Но не успела она пройти и двух шагов, как пекарь заговорил:

– Постойте.

Авелин едва не рассмеялась от радости. Но за ней наблюдали множество глаз, и она сумела сохранить невозмутимый вид, возвращаясь к хозяину лавки, чтобы обсудить условия. Через пару минут, когда Авелин снова собралась уходить, пекарь сиял, а в его карманах звенели монеты.

Она повела своих спутниц к дверям, отметив, как расступается перед ними безмолвная толпа, и задержалась на пороге, всматриваясь в море обращённых к ней лиц. За этой толпой ей было не видно других лавок и непонятно, куда же идти. Поколебавшись, она спросила:

– Здесь есть столяр?

Поднялись несколько рук. А один человек даже не стал терять времени и просто вышел вперёд из толпы.

– Я здесь главный столяр.

– Это вы сколачивали столы в трактире? – спросила Авелин после минутного размышления. Столы были хорошие, крепкие, но при этом их, кажется, легко можно было складывать или, напротив, раздвигать, а ножки были украшены искусной резьбой.

– Да. – Казалось, он удивился.

Авелин кивнула.

– Для того, что я хочу, вам понадобятся помощники.

– Если мне понадобится помощь, она будет, – спокойно ответил он, глядя на неё с недоверием.

В душе Авелин пожала плечами, а вслух сказала:

– Мне нужны новые столы. Чтобы хватило на двести слуг и солдат. И скамьи, разумеется, и четыре стула для господского стола. Ещё четыре стула, чтобы поставить возле каминов, и… нет, пусть будет шесть, – поправила она себя. Шесть, с запасом. Лорд и леди Джервилль наверняка будут приезжать в гости, и неизвестно, как долго задержатся леди Хелен с Диамандой. – И ещё три большие кровати. – Авелин снова задумалась, гадая, сколько ей следует потратить прямо сейчас. Может ли она раскошелиться и заказать также стулья для каждой из спален? Было бы чудесно сидеть на стуле, когда приходится сушить волосы возле камина. Два стула для их с Паэном спальни, чтобы греться у огня в холодную зимнюю ночь.

Она решила заказать и стулья. У неё же есть собственные деньги! Родители всегда баловали Авелин и в сундуки с приданым, которые отправили вместе с ней, положили также и золотые.

– Ещё шесть стульев для спален и несколько маленьких столиков.

Когда она закончила, последовало молчание; потом столяр смущённо признался:

– Даже если я найму всех тех, кто здесь смыслит в плотницком деле, я и то не сумею изготовить такую прорву…

– Понимаю, сэр, – заверила его Авелин, на которую его честность произвела большое впечатление. Иной плотник на его месте уже пересчитывал бы монеты в счёт платы за её заказ и врал, обещая с три короба. Поэтому она заговорила, стараясь, чтобы услышали все в толпе: – Я хотела бы получить свою мебель как можно быстрее. Однако могу и подождать. Не хочу, чтобы вы упустили причитающуюся вам прибыль.

Столяр важно кивнул.

– Что вам понадобится в первую очередь, миледи?

– Столы, потом кровати, потом стулья, потом маленькие столики, – перечислила Авелин и оглядела толпу. В настроении людей явно произошла перемена. Она ещё не склонила их на свою сторону, но начало было положено.

Подняв голову повыше, она громко спросила:

– Есть ли здесь зеленщик, чтобы продать мне овощи?

– Ах, Ави, вы были великолепны! – в восторге воскликнула Диаманда, когда они покидали деревню. День уже клонился к вечеру.

– Правда? – Авелин просияла, приободрённая собственным успехом. Сначала, конечно, получалось не очень, и некоторое время она боялась, что совершила большую ошибку. Однако в конце концов всё вышло просто отлично. Она была очень довольна.

– У меня прямо дух захватило, – продолжала Диаманда. – Не знаю, где вы набрались храбрости возразить пекарю, когда он начал нам грубить. Вы наорали на него в ответ и даже обозвали дураком! – Она округлила глаза. – Я бы никогда не осмелилась так с ним говорить!

Авелин удивлённо моргнула.

– Наорала?

– Да! – Диаманда закинула руки ей на плечи и принялась энергично обнимать.

– Нет… – Авелин покачала головой. Ей разговор помнился совсем иначе. Она обернулась к служанке. – Неужели я действительно на него накричала?

– Как торговка рыбой, – с гордостью откликнулась Рунильда.

Авелин застыла в ужасе, и обе женщины рассмеялись.

– Вы были неподражаемы! – заверила её Диаманда. – Хотела бы я быть такой, как вы, когда выйду замуж!

Авелин невольно скривилась. Казалось странным, что кто-то хочет быть на неё похожим – и это после того, как она всю жизнь считала себя несуразной и мечтала стать другой. Но сегодня она произвела впечатление даже на саму себя. И преисполнилась надежды, что в конце концов ещё покажет себя в роли хорошей жены.

Радуясь собственному успеху и подстёгиваемая явным восхищением Диаманды, Авелин была на седьмом небе, пока шла к замку. Но стоило им войти в большой зал, как её радость начала стремительно таять.

– Вот и вы, девочки! – Леди Джервилль вышла им навстречу с довольной улыбкой на лице и обвела зал рукой. – Что вы думаете? Так гораздо лучше, не правда ли?

– Вы… – Авелин оглядела столы и скамьи, которые теперь заполняли середину большого зала. Потом перевела взгляд на стулья, грудой составленные у камина, и беспомощно покачала головой. Её радость стремительно утекала, как вода из ведра. – Вы привезли мебель.

– Да, в повозках вместе со слугами. Я тебе не сказала, потому что хотела сделать сюрприз. – Её улыбка несколько померкла при виде лица невестки. – Тебе не нравится? Я думала, что так вам будет удобнее… здесь ведь даже сесть было не на что!

– О да, – быстро ответила Авелин, сообразив, что ведет себя просто-напросто грубо. – Как чудесно. Стало гораздо лучше.

– Но мы только что из деревни, и там мы заказали и мебель, и всё прочее, – вдруг выпалила Диаманда.

Авелин обернулась – в зал как раз входили Паэн и его отец. Мужчины нахмурились.

– Вы ходили в деревню? – рыкнул Паэн. – Вы могли попасть в беду! Я же говорил, что нам там не рады.

– Миледи прекрасно справилась. Её мать могла бы ею гордиться, – твёрдо сказала Рунильда.

– Да, – прибавила Диаманда. – Когда пекарь накричал на нас, она в ответ набросилась на него, как торговка рыбой, и даже обзывала дураком!

И Диаманда с Рунильдой принялись расписывать их приключения в деревне, а Авелин оставалось только внутренне содрогаться, зажмурив глаза. Последовавшее затем молчание было долгим, и она наконец, вздохнув и открыв глаза, обнаружила, что все смотрят на неё.

– Разумеется, я отменю заказ на мебель и…

– Нет, – поспешно возразил лорд Джервилль. – Сегодня ты сделала гораздо больше, чем мог бы сделать я всеми своими уговорами и приказами, и попыталась восстановить добрые отношения с жителями деревни. А эту мебель мы оставим здесь, пока не будет выполнен заказ, а потом увезём назад в Джервилль. А то теперь в замке стало как-то пусто.

– И хлеб, который ты заказала у пекаря, и овощи от зеленщика – всё это будет очень кстати, – решительно подхватила леди Джервилль. – Поставка из булочной облегчит жизнь кухарке, пока она обустраивается на новом месте. Да и в огороде пока ничего не растёт. – Она широко улыбнулась. – Ты хорошо потрудилась, милая!

И Авелин воспрянула духом. В кои-то веки ей удалось что-то хорошее! Она смущённо взглянула на мужа и, кажется, прочла в его глазах восхищение. Пожалуй, и ему тоже стоило бы её похвалить? После всех тех несчастий и происшествий, причиной которых она стала, он наверняка гордится ею и вполне мог бы расщедриться на ласковое слово! Вместо этого он предложил ей яблоко. Паэн держал его в ладони, когда вместе с отцом входил в башню; теперь же он нерешительно поглядел на плод и вдруг протянул его жене.

Авелин смущённо взяла яблоко и тут же ахнула от испуга, когда муж ласково похлопал её по заду.

– Молодчина, – сказал он, хлопнув ещё раз напоследок, а потом вместе с отцом уселся за стол.

Авелин изумлённо смотрела ему вслед. Остальные женщины тоже пялились на Паэна так, будто у него на лбу вдруг выросли рога. Леди Джервилль обернулась к Авелин и сказала:

– Дорогая… гм… почему бы тебе не пойти и не познакомиться с кухаркой? У неё наверняка найдутся закуски, которыми вы, девочки, можете подкрепиться после прогулки. А я должна побеседовать с сыном.

Свекровь подошла к столу, и Авелин проводила её взглядом, а потом направилась на кухню вместе с Диамандой и Рунильдой, которые спешили за ней по пятам. Они почти миновали зал, когда она заметила какое-то копошение в соломе, которой был устлан пол, и вспомнила про свинью. Мамаша-свинья была по-прежнему здесь, а Дэвид, паж её мужа, стоял рядом, глядя вытаращенными глазами.

Ей стало любопытно – что это он стоит как зачарованный? Авелин подошла к мальчику. Рунильда и Диаманда последовали за ней.

– Ой, смотрите, – заахала Диаманда, когда стало ясно, что внимание юного пажа приковано к выводку новорожденных поросят. Свинья успела стать матерью несколько раз.

– У неё родились дети, – зачем-то счёл нужным пояснить Дэвид.

– Ага. – Диаманда просияла. – Прелестные малыши, правда?

Авелин улыбнулась девушке. Поросята вскакивали на дрожащие ножки и пытались подобраться к соскам матери, отталкивая друг друга. Они и в самом деле были прелестны со своими огромными глазами и висячими ушками. Некоторое время Авелин наблюдала за их суетой и встревожилась, увидев, как крошечный поросёнок безуспешно пытается добраться до материнского молока.

– Это, должно быть, последыш в помёте, – прокомментировала Диаманда.

– Да, – согласилась Авелин. Бедняжка сражался отчаянно, но он был слабее остальных. Ему не хватало силёнок, и как бы он ни старался, его каждый раз отталкивали от источника пищи. Авелин задумалась. – А ведь он упорный.

– Да, – грустно ответила Диаманда, как будто догадываясь, что при всей своей храбрости у поросёнка не было шансов, если он не мог добраться до материнского молока.

Авелин тоже встревожилась.

– Как думаешь, леди Джервилль привезла с собой что-нибудь такое, чем мы могли бы его покормить?

– Нужно пойти и спросить, – обрадованно выпалила Диаманда.

Авелин согласно кивнула, а потом нагнулась, чтобы взять поросёнка на руки, и с улыбкой прижала его к груди – тёплое тельце старалось вырваться. Она погладила его, успокаивая и приговаривая:

– Всё хорошо, малыш. Знаю, ты проголодался. И мы найдём тебе что-нибудь поесть… – Она осторожно почесала его за ушком. – Мы назовём тебя Самсон, потому что ты вырастешь большим и сильным.

– Только не вздумайте его побрить, – сострила Диаманда, протянув руку, чтобы его погладить, и вдруг воскликнула: – Ой, идёт тётя Хелен! Она поднимет шум, если узнает, что мы собираемся кормить поросёнка!

– Тогда лучше всего отнести его на кухню.

И Авелин поспешила к двери, старательно закрывая собой поросёнка. Рунильда, Диаманда, да ещё и Дэвид бросились за ней. Уже почти на пороге Авелин спросила:

– Почему леди Хелен так не любит свиней?

– Она не то чтобы их не любит, она их до смерти боится, – принялась объяснять Диаманда. – Когда она была маленькой, её укусила свинья, и с тех пор они наводят на неё ужас. И она вас отчитает, если увидит, что вы потащили поросёнка на кухню.

Авелин было встревожилась, но быстро вспомнила, что Рамсфельд – её дом. Она здесь хозяйка, и никто не имеет права читать ей нотации, если она вздумает делать то, что захочет. Разве что Паэн… да ещё лорд и леди Джервилль, поправила она себя с неудовольствием. Однако, решила Авелин, если леди Хелен решит поднять шум, она так и скажет ей – разумеется, очень вежливо и без грубостей.

– Что это было?

Паэн оторвался от кружки с элем, которым наслаждался в обществе отца, и растерянно взглянул на мать, которая взирала на него с противоположного конца стола. Она стояла подбоченившись, с сердитым выражением лица.

– Что именно?

– Яблоко, шлепок по заду и это твоё «молодчина»! – раздражённо воскликнула леди Джервилль.

Паэн удивился.

– Я похвалил жену.

– Это, по-твоему, была похвала? – спросила мать с изумлением.

Паэн пожал плечами.

– Так я хвалю свою лошадь, например.

– Так то лошадь! – отрезала она, а его отец рассмеялся так, что поперхнулся элем.

Паэн почувствовал себя неуютно. Он и так подозревал, что ему следовало бы придумать другие поощрения для жены, дабы поднять её самооценку. Но право же, задача была не из лёгких, и ему пока ничего иного не пришло в голову. У него никогда прежде не было жены; а когда нужно было похвалить лошадь или пажа, хватало «хорошо» или «молодец» для мальчишки и яблока и шлепка для лошади. Так он и сказал матери и заметил, что её гнев остывает.

– Значит, ты понял, что эти её кузены довели Авелин до того, что она начала стыдиться себя, – с облегчением сказала мать.

– Да, но я не знаю, как это исправить. Разве только хвалить, когда она сделает что-нибудь хорошее, – сказал Паэн.

– Что ж… – Леди Джервилль больше не сердилась. – Во-первых, ты мог бы начать с ней разговаривать.

Паэн в изнеможении закатил глаза.

– Разговаривать! Кажется, женщины думают, будто разговорами можно что-то наладить. Острый меч – вот что решает дело и быстрее, и гораздо успешнее.

– Да, но только мечом ты не вырубишь из Авелин её злосчастное представление о себе. Твоя жена похожа на меня; поэтому тебе стоит прислушаться к тому, что я тебе скажу, – сухо сказала леди Джервилль. – Она годами слышала в свой адрес злые, грубые слова, вот и разуверилась в себе. И я думаю, что доброта и похвалы, напротив, произведут обратное действие – со временем, конечно. Думаю, тебе стоит проводить с ней больше времени. Поведи её на прогулку, поиграй вечером в шахматы, – предложила она. – А теперь мне нужно пойти сказать кухарке, что из деревни нам пришлют провизию. Так ей будет намного проще, пока тут всё вверх дном. Какая умница Авелин, что догадалась сходить в деревню!

Паэн смотрел матери вслед. Потом раздражённо фыркнул.

– Со временем! Я не могу ждать долгие годы, когда забудется всё то, что ей наговорили. Я хочу, чтобы она знала сейчас. Что она красивая, умная и всё умеет.

– Хм. – Отец понимающе кивнул, а затем просиял. – А ведь я могу помочь! Мы будем хвалить её вдвоём, и это ускорит дело!

Лорд Джервилль спешно встал из-за стола.

– Знаешь, а пойду-ка я похвалю её прямо сейчас. И ещё раз скажу, как здорово она справилась с деревенскими.

Паэн задумчиво смотрел, как тот уходит в сторону кухни в поисках Авелин. Слова отца подсказали ему одну идею. Если они будут хвалить Авелин вдвоём, это скорее заставит её понять, что кузены ошибались и что она прекрасная женщина. А если её начнёт хвалить сразу много людей? Выйдет ещё быстрее? А если весь гарнизон, все слуги?

Паэн вскочил, решив немедля переговорить со своими людьми.

– Можно мне подержать Самсона? Обещаю его не уронить!

Авелин взглянула на Дэвида и улыбнулась. Мальчик был так серьёзен! За эти несколько дней, что он следовал за ней по пятам, она начала чувствовать, как привязывается к нему.

С тех пор, как Авелин предприняла первый поход в деревню, прошла неделя, а теперь они возвращались из второго. С некоторых пор Дэвид сделался её постоянным спутником. Из-за своей вечной неуклюжести паренёк едва не попал под огромный валун, сопровождая Паэна во время обхода крепостной стены, которую как раз чинили. В тот вечер муж спросил её, не возьмёт ли она мальчишку под своё крыло, пока он не закончит ремонт стены и не займётся чем-нибудь попроще. И Авелин сразу же согласилась, радуясь возможности помочь мужу хотя бы в такой мелочи. С тех пор-то Дэвид и начал её сопровождать.

Вспоминая события прошлой недели, Авелин решила, что всё в итоге обернулось очень даже хорошо. Родители Паэна задержались у них только на пару дней. Леди Джервилль убедилась, что рана не настолько опасна, чтобы помешать невестке самой хозяйничать в замке… и хозяйничать очень успешно. Последнее замечание заставило Авелин расплакаться, потому что она поняла, что это была похвала, которая дорогого стоила. Леди Джервилль не сомневалась в её способностях, хотя сама Авелин в себя не верила. Но с каждой новой победой росла и её уверенность в себе. День за днём она становилась всё увереннее.

За прошлую неделю они здорово продвинулись в работе. Весь замок был вычищен, двери жилой башни починены, свинью с выводком выселили вон. Остался только поросёнок Самсон. Авелин решила выходить капризного последыша, поэтому держала его в доме, хотя прочим свиньям указали на дверь, и делала всё возможное, чтобы повысить его шансы на выживание. В результате Самсон обосновался в замке насовсем. Точнее, обосновался подле Авелин; если она не таскала его на руках, то он следовал за ней как пришитый, и его розовый хвостик радостно подскакивал, когда он трусил за ней с места на место. Поросёнок, похоже, решил, что Авелин его мать, и Паэн не знал, досадовать ему или умиляться.

Эта неделя была отмечена ещё одним событием – муж, кажется, внезапно заметил её присутствие. Разумеется, не то чтобы он раньше забывал о ней, но теперь он взял на себя труд проводить с ней время – играл в шахматы по вечерам, сопровождал её на прогулку. Однако говорил он по-прежнему немного. Авелин начинала приходить к выводу, что её супруг из породы молчунов. Паэн больше фыркал, чем говорил, однако случалось, что он всё-таки затевал с ней долгий разговор. Она всегда находила эти беседы очень интересными – это было окно, позволяющее заглянуть в его мысли. Она была счастлива узнать, что её супруг оказался добрым, честным и справедливым малым.

– Пожалуйста, – добавил Дэвид, напомнив ей о просьбе взять Самсона на руки. За последнюю неделю поросёнок заметно прибавил в весе благодаря советам Эвис, жены хозяина постоялого двора. Женщина заехала в замок с первой партией эля и медовухи и прибыла как раз в тот момент, когда Авелин пыталась накормить заморыша. Эвис заинтересовалась происходящим и рассказала, как действовал её отец, когда ему однажды пришлось выхаживать жеребёнка. Он тогда изготовил мешок – некое подобие вымени из промасленной тряпки, – сшил концы так, чтобы образовался сосок, наполнил мешок козьим молоком и с помощью этого приспособления кормил жеребёнка, который прекрасно рос.

Эвис вызвалась подсобить в этом деле, и Авелин с благодарностью приняла её помощь. Ей нравилась жена хозяина постоялого двора, и между ними завязалась дружба. Поэтому сегодня Авелин, отправляясь в деревню заказать разные товары и проверить, как продвигается дело у столяров, решила, что возьмёт с собой Самсона, чтобы Эвис убедилась, что её совет удался на славу. Самсон рос упитанным, здоровым и счастливым.

Теперь они возвращались домой, и Авелин не терпелось рассказать о своём походе Диаманде. Девушка и раньше была очень любезна, но после первой вылазки в деревню они с Авелин сделались настоящими подругами, почти не разлучались, вместе смеялись и болтали за домашними делами. И сегодня Диаманда хотела было пойти в деревню с Авелин, но её тётка не дала своего согласия. Леди Хелен настояла, чтобы Диаманда осталась дома и училась шить – стежок у неё по-прежнему выходил кривым.

Авелин подозревала, что к этому времени шитьё надоело Диаманде до чёртиков. Наверняка, подумала она, бедняжка сидит сейчас у окна и смотрит, как они подходят к воротам, ведущим во двор замка.

– Он ёрзает.

Авелин улыбнулась и взглянула на Дэвида ровно в тот момент, когда Самсон, взбрыкнув, вырвался из рук мальчика. Шлёпнувшись на землю, поросёнок затем потрусил прочь вдоль крепостной стены. Дэвид бросился в погоню, издав боевой клич, который, казалось, только подстегнул шустрое животное. Авелин побежала за ними, опасаясь, что парнишка упадёт, запутавшись в собственных ногах.

Так оно и вышло. Через пару минут Дэвид полетел кувырком, и Авелин, качая головой, замедлила шаг. Она знала, что муж не хотел, чтобы люди нянчились с Дэвидом, когда он в очередной раз шлёпнется, поэтому просто встала рядом, вопросительно вскинув брови. Тем временем Самсон приковылял назад и теперь сопел в лицо Дэвиду.

Дэвид, захихикав, встал на четвереньки и стал сопеть и хрюкать в ответ.

Авелин покачала головой, наблюдая за ними, а потом нагнулась, чтобы взять поросёнка на руки. Дэвид кое-как поднялся с земли.

– Ты испачкал штаны, – заметила она и стала терпеливо дожидаться, пока он отряхнётся от грязи. В этот момент какой-то скрежещущий звук заставил её поднять голову. Округлившимися от ужаса глазами Авелин смотрела, как со стены на них летит каменная глыба. На долю секунды её сердце остановилось. Потом она закричала и прыгнула вперёд, толкнув Дэвида в попытке спасти его и себя.

Каменная глыба по касательной оцарапала плечо Авелин, вырвав у неё крик боли. В следующий миг все трое повалились на землю. Авелин выпустила из рук Самсона, надеясь не придавить его своим весом и заодно не упасть на Дэвида, а потом рухнула на землю, ударившись так, что затрещали кости во всем теле.

– Вы целы, миледи?

Дэвид был моложе, да и падать он привык, так что пришёл в себя первым и подполз к Авелин, глядя на неё с тревогой. Ей потребовалась минута, чтобы отдышаться. Она села, растирая ушибленное плечо, и даже сумела улыбнуться, когда между ними протиснулся Самсон.

– Да. Всё хорошо, Дэвид. Ты не ушибся?

– Нет. – Он протянул руку, чтобы помочь ей встать, и Авелин с благодарностью приняла его помощь, хотя встала вполне самостоятельно. Мальчик был слишком мал, чтобы в самом деле ей помочь, но его попытка быть галантным заслуживала внимания.

– Лорд Паэн меня убьёт, – грустно сказал Дэвид, и Авелин удивилась.

– Почему? – спросила она, невольно устремляя блуждающий взгляд на верхний край стены, откуда свалился отколовшийся камень, и замерла, когда увидела над собой лицо Диаманды, которое тут же исчезло за стеной. Блондинка явно свешивалась вниз, глядя на них сверху с того места, где откололся камень, но быстро отпрянула, когда Авелин подняла глаза. Ещё бы секунда – и та её бы не заметила.

– Ну, после того как меня чуть не придавило, когда я был тут с господином, он запретил мне ходить с ним к стене. Он сказал, что я доведу себя до погибели, а одного мёртвого пажа с него довольно, – сказал Дэвид, вырывая её из задумчивости.

Авелин взглянула на мальчика – он был очень встревожен.

– Как вы думаете, он запретит мне гулять с вами и с Самсоном?

Она рассеянно смотрела на Дэвида, не в силах забыть лицо Диаманды, смотревшее на них со стены. Что она делала наверху? Или та глыба свалилась не случайно?

– Значит, запретит, – с несчастным видом воскликнул мальчик, когда Авелин не ответила. – Прошу вас, миледи, не рассказывайте ему! Он запретит мне быть с вами и Самсоном. Пожалуйста, не говорите ему…

– Я не скажу, – тихо ответила она. Однако у Авелин были свои резоны хранить молчание. Ей нужно было подумать. Она считала Диаманду подругой, однако теперь в голове поднялся целый рой мыслей…

Внезапно ей вспомнилась разодранная туника, пропахшая мясом, и доска, которая ударила её по голове и опрокинула в дыру в полу. А теперь каменная глыба чуть не раздавила её и Дэвида… и Диаманда стояла там, ровно в том месте, откуда эта глыба свалилась.

Но ведь они с Диамандой подруги, возразила она себе. Авелин искренне полюбила эту девушку. Разумеется, это не означало, что та обязательно любит её в ответ, со вздохом признала она. Однако во имя дружбы нужно было поговорить с ней прежде, чем рассказывать о происшествии Паэну.

Разумеется, Авелин не станет действовать глупо. Если Диаманда в самом деле задумала недоброе, нужно быть дурой, чтобы допрашивать её наедине. И Авелин решила, что поговорит с Диамандой на виду у всех. Просто на достаточном отдалении, чтобы никто не услышал.

– Спасибо, миледи!

Авелин потрепала Дэвида по плечу, потом нагнулась, чтобы взять Самсона, и велела мальчику поспешать к воротам. Они прошли несколько шагов, и тут она вспомнила о караульных, которые стояли на стене. Разумеется, если бы Диаманда в самом деле столкнула ту глыбу, воин, который охранял этот участок стены, должен был закричать или хотя бы увидеть её. Она обернулась в ту сторону, где обычно стоял караульный. На стене никого не было. Лишь осмотрев всю видимую длину стены, она заметила воина, который поднимался вверх по ступенькам на стену. На её глазах он вернулся на свой пост и встал на изготовку.

– Добрый день, миледи. Вы сегодня такая красавица.

На щеках Авелин расцвёл румянец; она оглянулась и приветственно кивнула, увидев, что к ней подходят ещё двое воинов.

– Да, красавица, – поддакнул второй, когда они проходили мимо.

Авелин озадаченно покачала головой. Что это все вдруг вздумали ей льстить? И тут она услышала, как первый воин сказал:

– «Красавица» – это был мой комплимент. Что, не мог придумать что-то своё?

– Лорд Паэн велел делать ей комплименты, но не говорил, что обязательно оригинальничать, – пожав плечами, ответил второй. – И что я, собственно, мог сказать? Прекрасный поросёнок, миледи? Когда ты уже сказал женщине, что она красавица, что еще остаётся говорить?

Авелин медленно обернулась и посмотрела им вслед. Первый, покачав головой, сказал:

– Если так, тогда понятно, почему тебе так не везёт с женщинами.

Солдаты явно не догадывались, что говорят слишком громко и что она их слышит. Авелин подозрительно взглянула на мужниного пажа:

– Дэвид? Паэн велел воинам меня хвалить?

– Да, миледи! – Дэвид кивнул. – Он сказал, что из-за ваших гадких, гнусных кузенов, которые годами вас по-всякому обзывали, вам нужно учиться самоувлажнению и что мы все должны помочь в том, чтобы… э-э… оживить раны.

Авелин прикусила губу, стараясь не расхохотаться. Мальчик слегка ошибся в словах «самоуважение» и «заживить» раны, зато ругательства Паэна запомнил в точности.

Тряхнув головой, она послала Дэвида вперёд, через двор, но мысли её были заняты тем, что она только что услышала. В последнее время комплименты прямо сыпались на неё со всех сторон, и Авелин приходила в такое замешательство и смущение, что даже начала избегать мужчин. Теперь стало ясно, отчего все вокруг вдруг начали ею восхищаться: потому что так велел Паэн. Ей захотелось плакать. Её муж оказался настолько заботлив, что пытался заживить раны, нанесённые «гадкими, гнусными» кузенами.

Чем больше она узнавала супруга, тем больше его любила. Авелин вдруг застыла посреди двора как вкопанная, поняв, что за слова только что произнесла в своей голове. Любовь? К Паэну? Разумеется, жена обязана питать любовь к мужу – так велит долг, – но это же не то, что настоящая любовь. Или?..

– Вот вы где.

Очнувшись от этих мыслей, Авелин улыбнулась тому, о ком сейчас думала. Перед ней стоял Паэн.

– Дэвид, иди в дом и начинай чистить мою кольчугу, – приказал он. – И никуда не выходи, не испросив сначала разрешения у леди Хелен.

– Да, милорд.

Авелин вопросительно повела бровью, глядя мальчику вслед.

– Леди Хелен согласилась за ним приглядывать, пока нас не будет, – объявил Паэн. Взяв жену за руку, он повёл её в ту сторону, откуда она только что пришла. Другой рукой Авелин все ещё держала Самсона.

– Пока нас не будет? – спросила она, с любопытством глядя на сумку и свёрнутую шкуру, которые он нёс.

– Пока мы будем обедать, – ответил он, и её глаза округлились.

– Обедать? Как на пикнике? У нас будет пикник? – воскликнула она в радостном предвкушении.

– Да, – буркнул Паэн, но от неё не укрылось, что он ужасно смущён. Похоже, это был очередной совет матери – из тех, что она надавала ему за время своего визита. Леди Джервилль передала ей объяснения Паэна, мол, протянутое яблоко и шлепок по заду были попыткой её хвалить. Свекровь, однако, опасалась, что невестка воспримет такие «похвалы» как оскорбление, и решила загладить вероятную обиду, обо всём рассказав Авелин. Леди Джервилль сообщила также, что подсказала сыну другие способы делать комплимент жене и предложила проводить с ней больше времени. Например, за игрой в шахматы или на прогулках. Всю прошлую неделю Авелин с благодарностью вспоминала её советы, наслаждаясь обществом мужа.

Её даже не огорчало, что шахматные партии по вечерам и прогулки днём были всего лишь указаниями леди Джервилль. Ведь Паэн и вправду хотел сделать ей приятное, раз последовал советам матери проводить с ней больше времени. Именно это было важнее всего.

Тем временем Паэн вывел её со двора и повёл в лес по тропинке, казалось, хорошо ему знакомой. Очень скоро они вышли на поляну, где журчал ручей.

– Как здесь красиво! – воскликнула Авелин, оглядываясь по сторонам. Муж поставил сумку на землю и начал расстилать шкуру. – Откуда вы знали про это место?

– Я нарочно выехал вчера, чтобы подыскать что-нибудь подходящее.

– И в двух шагах от замка, – удивилась Авелин, но сердце её сладко защемило при мысли, что муж специально выбирал для них полянку. Пусть это леди Джервилль подсказала ему устроить пикник, но Паэн приложил усилия и потрудился найти такой прелестный уголок. Это давало надежду. Может, со временем он её и полюбит. Хотя бы чуть-чуть.

– Сядьте, – приказал Паэн, когда шкура была расстелена.

Авелин послушно села, посадив рядом с собой и поросёнка. На её губах играла улыбка. Самсон немедленно убежал исследовать полянку. Некоторое время она наблюдала за ним, не опасаясь, впрочем, что он уйдёт слишком далеко. Поросёнок никогда не убегал от неё – разве что когда хотел поиграть в догонялки. Если бы сегодня Дэвид не погнался за ним, Самсон остановился бы и как миленький вернулся сам.

Паэн с досадой покачал головой.

– Нужно было, чтобы Дэвид забрал это маленькое чудовище с собой. Но я не заметил, что оно у вас на руках.

Авелин вскинула брови.

– Милорд, как можно было не заметить, что у меня в руках свинья?

Паэн поморщился.

– Я задумался.

– О чём же, милорд? – спросила она.

– Боялся, что что-нибудь забыл, – признался он.

Авелин улыбнулась. Хотя Паэн её улыбки и не заметил: он уже деловито выкладывал из сумки провизию и раскладывал на одеяле. Лицо у него было такое сосредоточенное, что её сердце переполнила благодарность. Как же она любит этого человека! Да, любит. Пусть он неразговорчив, но его поступки говорят сами за себя. Паэн заботился о том, что для него важно, – о замке, коне или… о ней. Взять хотя бы тот факт, что он заранее отыскал эту чудесную полянку! Он принял должность кастеляна замка Рамсфельд из опасений, что ей плохо без собственного дома, где она могла бы распоряжаться как хозяйка. Он приказал своим людям восхищаться ею, чтобы она научилась себя ценить. Он начал играть с нею в шахматы, водить на прогулки – и всё просто из-за предположения матери, что это сделает её счастливой.

Под грубой внешностью она обнаружила доброго и хорошего человека. Заботливого мужчину, которого полюбила и который, надеялась она, со временем, возможно, тоже немножко её полюбит.

Паэн поднял голову и открыл рот, чтобы что-то сказать, но застыл как зачарованный, глядя на неё. Так он сидел с минуту, затем закрыл рот, облизнул губы и сказал:

– Вы сейчас такая нежная и просто сияете.

– В самом деле, милорд? – проворковала Авелин.

– Да. Вы просто красавица.

Улыбнувшись, она тихо призналась:

– Я и правда начинаю чувствовать себя красавицей, когда вы смотрите на меня вот так.

– Как так? – спросил Паэн, начиная хмуриться.

Авелин обезоруживающе улыбнулась и ответила:

– Как будто я восхитительное пирожное, которым вы хотите полакомиться.

– Хочу. – Он потянулся к ней.

– Чего вы хотите, милорд? – спросила Авелин, у которой вдруг перехватило дыхание.

– Я хочу полакомиться вами, – прошептал он, потянувшись к ней, и коснулся её губ поцелуем. Для Авелин исчез весь мир, остались только его губы, которые прикасались к ней легко, как пушинка. Она закрыла глаза и сидела так минуту-другую, пока не поняла, что её губы сами собой приоткрываются, а тело клонится навстречу Паэну. Ей хотелось большего, чем эти дразнящие поцелуи. Она жаждала настоящего слияния; ей хотелось ласкать и чтобы её ласкали.

Но чем сильнее Авелин тянулась к нему, тем старательнее он уклонялся, и поцелуй оставался всего лишь мимолётным прикосновением губ.

Она уже решила, будто он хочет свести её с ума этой пыткой, но тут же почувствовала, как его язык проник к ней в рот, раздвигая губы. Эта интимная ласка заставила её застонать, и её собственный язык ринулся вперёд, соприкоснувшись с кончиком его языка. Паэн склонил голову набок и подался ближе, вонзаясь в глубину её рта.

Авелин ответила на поцелуй и потянулась, чтобы обвить его плечи, однако Паэн перехватил её руки, сжав запястья. Решительно, он вознамерился свести её с ума! Авелин уже была близка к отчаянию, но тут он оторвался от её губ и сел прямо.

– Снимите платье, – резко приказал он.

Авелин растерянно посмотрела на мужа, смутившись от такой внезапной просьбы. В ней шла борьба; возбуждение пыталось взять верх над стыдливостью. Она села на колени, всё ещё колеблясь.

– Прошу вас, – добавил Паэн. Серьёзное лицо, голодный взгляд…

Глубоко вздохнув, Авелин медленно встала. Пару мгновений она набиралась смелости, а потом нагнулась, взялась за подол платья и стянула его через голову. Ей тут же захотелось прикрыться им, но она пересилила себя, и платье упало на шкуру к её ногам. Запоздало её охватило сожаление, потому что Паэн просто сидел и смотрел, внимательно разглядывая каждый дюйм её обнажённого тела. В ней всё кипело; она поняла, что больше не вынесет. Авелин потянулась за платьем, но Паэн вдруг переменил позу, встав на колени, и потянулся вперёд, чтобы коснуться кончиком большого пальца её возбуждённого соска.

Авелин прикусила губу. От его прикосновения по телу разлилось ощущение сладостного предвкушения. Он придвинулся ещё ближе, пока не сумел осторожно взять сосок зубами. Её сердце подпрыгнуло, а потом – ещё раз, когда за дело принялся его язык. Вдруг Паэн взял её грудь в ладонь и начал энергично посасывать, снова и снова пробегая языком по соску.

Авелин застонала, запустив пальцы ему в волосы, цепляясь за шелковистые пряди. Он продолжал ласкать сначала одну грудь, потом вторую, пока она не задрожала в его объятиях. Он опустился ниже, прочерчивая дорожку поцелуев по её трепещущему животу.

– Муж мой? – ахнула она, когда он спустился ещё ниже и коснулся губами чувствительной кожи бедра. Он целовал и покусывал, пока Авелин не поняла, что больше не может стоять смирно. Это была пытка! Она сжала бёдра, едва не вырываясь из его рук, чтобы спастись от этого настойчивого рта.

Когда он потянул её за лодыжки, заставляя раздвинуть ноги шире, Авелин осознала, как часто и мелко дышит. Но вот его горячие губы коснулись бедра изнутри, и стало ещё хуже. Больше всего она боялась, что у неё подкосятся ноги и она рухнет прямо на мужа.

Он как будто догадался о её слабости, потому что обнял ладонями бёдра, придерживая её сзади, ведя дорожку поцелуев всё выше, выше… Авелин старалась, как могла, удержаться на ногах. Но когда его губы коснулись её средоточия, ноги отказались повиноваться ей, и она с изумлённым вскриком рухнула на Паэна. Тот подхватил её и бережно уложил на шкуру, а потом встал на колени меж её ног, нагнулся и снова прижался к ней губами.

Раскинувшись на шкуре, Авелин изнемогала от возбуждения и желания тоже ласкать его. Она хотела доставить ему удовольствие – только как это сделать? Так случалось каждый раз, когда они были в постели, вот только теперь это желание сделалось невыносимым. Но его руки крепко прижимали её бедра к земле, а губы, зубы и язык трудились ради её наслаждения. Паэн не отступался, пока она не застонала и не выгнулась всем телом под его ласками.

Мгновение она была слишком ошеломлена, чтобы двигаться; но вдруг заметила, как Паэн, откинувшись назад, стаскивает с себя тунику.

Потом он встал и взялся за завязки своих брэ, и тогда Авелин поднялась на колени, оказавшись ровно в той позе, в которой он был несколько минут назад. Хриплым голосом она прошептала:

– Я тоже хочу сделать вам приятно…

Паэн поколебался, затем нагнулся, освобождаясь от остальной одежды, и выпрямился. Его член, твёрдый и возбуждённый, оказался прямо возле её лица, но она не совсем понимала, что делать.

Паэн, кажется, не собирался ей подсказывать. Тогда она решила, что можно попытаться проделать то же, что и он с ней, и коснулась губами его бедра. Ещё несколько поцелуев – и Авелин осмелилась поцеловать его ствол. К её немалому удивлению, он оказался покрыт очень мягкой и бархатистой кожей. Она поцеловала его ещё раз, затем пробежалась губами по всей длине до кончика, который облизнула языком.

Но что делать дальше?

– Возьми в рот, – рыкнул он натужным голосом, словно ему было больно. Она с тревогой взглянула супругу в лицо – и забеспокоилась ещё больше: настолько оно было искажено мукой, что, казалось, он в самой настоящей агонии.

– Я что-то делаю неправильно? – робко спросила она.

Паэн помотал головой и судорожно вздохнул, когда она взяла его в рот. Откинув голову назад, он замер в неподвижности, пока она неуверенно работала ртом, потом обхватила его рукой. Держа его так, как только что он держал её грудь, она начала сосать, но Паэн вдруг отпрянул и упал перед нею на колени. Авелин взглянула на него с неуверенностью:

– Я что-то не так…

Но он, не дав ей договорить, впился губами в её губы. Наслаждаясь этим страстным поцелуем, она решила, что, наверное, всё сделала правильно. Потом Паэн подался вперёд, укладывая на спину.

Она обвила его плечи руками и раздвинула ноги, ожидая, что он войдёт в неё сразу же, но он медлил, просто прижимался всем телом и терзал её губы. После очередного глубокого поцелуя он коснулся губами уха Авелин, нежно покусывая и вызывая дрожь во всём её теле.

Она со стоном повернула голову и губами поймала его губы, беспокойно ёрзая под ним, умоляя войти в неё… К её величайшей радости, Паэн внял мольбе, войдя одним сильным, решительным движением, заставившим её протяжно застонать. Затем он начал скачку, исторгая из неё стон за стоном, вскрик за вскриком, пока она извивалась и металась под его напором.

Её ногти впивались в спину Паэна, их языки сплетались.

Когда он оторвался от её губ, Авелин уткнулась лицом ему в плечо, покусывая и посасывая, чувствуя, как нарастает напряжение в её теле. Как будто натянули тетиву лука; ещё немного – и она не выдержит… Но вот, наконец, её охватило ошеломительное ощущение завершённости; она закричала, смыкаясь вокруг него в такт пульсирующему удовольствию. И едва заметила, как он сделал финальный рывок, выплеснув в крике силу своего наслаждения.

Авелин открыла глаза и с изумлением увидела, что голова её покоится на мужской груди… но тут же вспомнила, чем обернулся их пикник. Ещё она вспомнила, что они так и не прикоснулись к трапезе. Улыбка тронула её губы. Потом до неё дошло, что она не знает, каким образом оказалась на груди Паэна. Последнее, что ей помнилось, это как он лежал на ней и они оба не могли отдышаться. Должно быть, она уснула. Очевидно, Паэн скатился с неё и прижал к себе, причём сумел при этом даже её не разбудить.

– Жена?

Подняв голову, Авелин смущённо взглянула на мужа. Поразительно – она всегда чувствовала себя несколько смущённой после всего того, что они проделывали. Только что она стояла перед ним совсем нагая, но сейчас её вдруг охватил стыд.

Он сонно улыбнулся.

– Хотите есть?

Авелин растерялась. Её удивил и вопрос, и тот факт, что она действительно голодная. Кивнув, она села и протянула руку к платью, желая поскорее прикрыться теперь, когда желание и страсть были утолены.

Паэн сел рядом с ней и тоже начал одеваться, а потом потянулся к еде, лежащей на одеяле. Каким-то чудом они сумели ничего не раздавить и не разбить, чему Авелин очень обрадовалась. Она и в самом деле ужасно проголодалась.

Сначала они ели в молчании; потом Авелин поинтересовалась, как продвигаются работы на крепостной стене. Она знала, что Паэн и его люди здорово укрепили крепостные стены Рамсфельда перед тем, как Паэн привез её сюда. Однако после этого он отправил часть рабочих на выполнение других работ. На то, чтобы заделать оставшиеся проломы и укрепить ненадёжные участки стены, осталась лишь горстка человек да он сам.

Паэн ответил, что работы продвигаются вполне успешно, вот только Авелин это ни о чём не рассказало. На самом-то деле она хотела знать, мог ли тот огромный валун свалиться со стены сам по себе. Ей очень не хотелось верить, что Диаманда пыталась её убить.

Во время следующей паузы Авелин, погадав, как бы узнать то, что ей нужно, при этом не выдавая причины, наконец просто начала:

– А тот участок стены, что справа от главных ворот…

– Что с ним?

– Он надёжен? – спросила она и добавила: – В смысле, там ещё есть места, которые ещё надо укреплять?

– Внутренний бруствер нужно частично заменить, но все остальное вполне надёжно.

– И там нет камней, которые могут выпасть и свалиться вниз? – продолжала Авелин.

Должно быть, он уловил в её голосе нечто такое, что заставило его замолчать и внимательно взглянуть на жену.

– Почему вы спрашиваете?

Авелин пожала плечами и опустила взгляд на Самсона, который теперь, когда они уселись спокойно и достали еду, вернулся и плюхнулся на одеяло рядом с ней. Авелин дала ему несколько долек яблока и сливу, но это ему показалось неинтересным. Обнюхав фрукты, поросёнок ускакал на поиски чего-нибудь более аппетитного.

– Жена, почему вы спрашиваете?

Авелин подняла на него глаза, но не решалась ответить. Она не беспокоилась, что муж обвинит Дэвида и запретит ему проводить время с ней и Самсоном. Она просто не хотела упоминать Диаманду, пока сама не удостоверится, что девица виновна. Однако, решила она в конце концов, можно же рассказать про упавшую глыбу, не упоминая Диаманду?

– Что случилось, жена? – спросил Паэн. – Я заметил, что рукав вашего платья порван, а на плече назревает синяк.

Авелин взглянула на рукав и вздохнула. После происшествия она не заметила ни порванного рукава, ни синяка, потому что её слишком ошеломил вид Диаманды на стене. Хотя плечо, конечно, саднило, когда она поднимала руку.

– Один из камней свалился со стены и чуть не прибил меня и Дэвида, когда мы возвращались из деревни, – наконец созналась она.

– Новая беда! – буркнул Паэн и сел прямо. Лицо его побледнело; зубы были стиснуты.

Авелин беспокойно поёжилась, внезапно почувствовав себя виноватой. Наверняка муж думает, что она приносит несчастья!

– Когда мы вернёмся, я хочу, чтобы вы показали, где были, когда упал камень.

Авелин кивнула. Радость от пикника вдруг куда-то подевалась, и ей стало ужасно жаль. Должно быть, Паэн почувствовал то же самое, потому что через минуту-другую молча начал собираться.

– Ловите свою свинью, нам пора возвращаться.

Авелин молча встала и пошла искать Самсона, который шумно возился в кустах. Когда она вернулась, Паэн стоял на шкуре, молча глядя на неё. Потом шагнул ей навстречу, но тут что-то случилось. Авелин изумлённо стиснула Самсона в объятиях; у неё на глазах Паэн споткнулся, его нога поехала, и он повалился ничком, ударившись головой о бревно.

– Муж мой? – Авелин бросилась вперёд. От страха у неё скрутило живот. Паэн не двигался. – Паэн? – Она опустила Самсона на землю и, приложив некоторые усилия, смогла перевернуть мужа на спину. Всмотрелась в его бледное лицо. Он был без сознания; на лбу зиял порез – там, куда пришёлся удар о бревно. Под ним уже набухала порядочная шишка.

В панике Авелин наклонилась и приложила ухо к его груди, но несколько успокоилась, когда услышала устойчивый ритм биения его сердца.

С тяжёлым вздохом она села и огляделась вокруг, не зная, что предпринять. Удариться головой – дело опасное; и трудно сказать, долго ли её муж пробудет в бессознательном состоянии. Очнётся он с жуткой головной болью… вот только вопрос, когда же он очнётся. Он может пробыть без чувств или несколько минут, или несколько часов, или…

Авелин осмотрела поляну и деревья, которые её окружали. У неё не было совершенно никакого желания оставаться здесь на ночь одной с бесчувственным и беспомощным мужем. Он, конечно, разослал конные патрули, чтобы все знали об их присутствии в замке – это, по идее, должно было отпугнуть возможных разбойников. Да только рисковать его жизнью Авелин не хотела.

Но она также не хотела бросать его одного, отправляясь за подмогой. Они ушли недалеко, однако за то короткое время, что понадобится ей, чтобы добежать до замка и вернуться с помощниками, многое может случиться. Это был урок, который Авелин отлично усвоила с тех пор, как вышла замуж. Потребовался всего миг, чтобы её сбросили сквозь пролом в полу, а уж камню, который полетел на неё со стены, понадобилось и того меньше времени. Пока она будет бегать за помощью, с Паэном может произойти всё что угодно. Нет, она не оставит его одного… и это означало, что придётся взять его с собой!

Брат всегда упрекал Авелин в чрезмерном оптимизме. Но даже при самом оптимистическом раскладе она вынуждена была признать, что никоим образом не сможет доставить мужа в замок – или хотя бы вытащить его из леса, чтобы стражники могли заметить их со стены. Она не может тащить его на себе. Или волочь за руку или за ногу по траве и грязи – такое вряд ли пойдёт ему на пользу. Её взгляд упал на шкуру, на которой он лежал. И тут в голове у неё возникла мысль.

Подозвав Самсона, Авелин встала. Оценила положение тела мужа на шкуре и решила – почему бы и нет? Устроив его поудобнее на шкуре, Авелин подняла сумку с остатками еды и поставила на шкуру возле Паэна. И застыла, глядя на раздавленные кусочки яблока и остатки сливы. Она отчётливо помнила, что разложила их на шкуре для Самсона. Помнила она также, что поросёнок остался к ним равнодушен. Ей надо было выбросить это угощение в кусты или убрать в сумку. Но она легкомысленно оставила их лежать, где лежали. Вот отчего Паэн упал и расшиб себе лоб!

Это она во всём виновата, с ужасом догадалась Авелин. Но, задвинув чувство вины подальше, она храбро взялась за концы шкуры, по одному в каждую руку, и потянула на себя. К её немалой радости, при некотором усилии шкура отлично скользила по траве.

Да, она справится, заявила себе Авелин и потащила шкуру с лежащим на ней Паэном за собой, крепко держа концы в руках. Место, которое отыскал для них муж, вроде бы находилось неподалёку от замка. Обратный путь казался вечностью, но всё же Авелин не сдавалась и мало-помалу смогла вытащить мужа из леса.

Выйдя из-за деревьев, она остановилась и стала махать руками. Но могли ли её разглядеть со стены? Сама-то она не видела там ни одного силуэта. Вздохнув, Авелин обернулась, чтобы посмотреть, как там Паэн, и чуть не рассмеялась, когда увидела, что Самсон решил прокатиться, устроившись у него на груди.

Подивившись на эту картину, Авелин взялась за углы шкуры и снова двинулась вперёд. Но далеко ей идти не пришлось: из ворот замка показались всадники и поспешили в их сторону.

Измученная Авелин почти не вдавалась в объяснения. Её и Паэна погрузили на лошадей и доставили в замок. Во дворе их встретил Дэвид. Мальчик пробежал полдороги до ворот, но повернулся и помчался в обратном направлении, когда увидел подъезжающий отряд. Пажу достало ума не задавать вопросов. Он просто поспешал за Авелин, которая приказала слугам отнести мужа наверх, в спальню.

При их появлении в большом зале Диаманда и леди Хелен, которые сидели возле потухшего камина, вскочили на ноги и поспешили к ним. Авелин взмахом руки заставила их повременить с расспросами и повела мужчин наверх, чтобы открыть перед ними дверь спальни.

– Миледи! – К ней бросилась Рунильда, вне себя от тревоги. – Что стряслось?

– Он упал и ударился головой. Принеси мою лекарскую сумку, Рунильда! – крикнула она и добавила: – И иглу с ниткой. Рана на голове ещё кровоточит. Боюсь, придётся зашивать.

– Как он упал? – озабоченно спросила Диаманда, которая вошла следом за слугами и услышала распоряжения Авелин.

– Наступил на сливу; она выскользнула из-под ноги, он полетел на землю и ударился головой о бревно, – сказала Авелин, когда мужчины уложили Паэна на куче шкур и мехов, которая была призвана заменить им постель до тех пор, пока не прибудет новая кровать. Объясняя, Авелин избегала смотреть на девушку. Мысленным взором она по-прежнему видела белокурую головку Диаманды, мелькнувшую на крепостной стене.

– Вот, миледи. – Рунильда подала ей мешочек со снадобьями, иглой и нитью.

– Спасибо, – сказала Авелин, опускаясь на колени возле супруга.

Паэн был по-прежнему бледен, без чувств и с кровоточащей раной во лбу. Единственной переменой была шишка, которая удвоилась в размере. Крепко же он стукнулся о то бревно…

Авелин смогла разыскать иглу и нить, но лишь после того, как ей пришлось вывалить всё содержимое мешочка на шкуру. А когда собралась вдеть нить в иглу, оказалось, что руки у неё дрожат, да так сильно, что справиться нет никакой возможности.

– Моя служанка умеет врачевать, – мягко сказала леди Хелен, когда Авелин потерпела неудачу в третий раз. – Может быть, послать за ней?

Авелин поникла, признавая поражение, и кивнула. Потом она молча сидела и ждала, когда приведут служанку. В ней происходила душевная буря. И пусть раньше она бранила себя за то, что оказалась никчёмной женой… но не сейчас. Сейчас от неё была польза. Она доказала, что может быть хорошей женой. А руки тряслись потому, что она очень боялась за Паэна и беспокоилась о его здоровье. Это нельзя назвать провалом. И принять помощь там, где необходимо, это не провал, а разумная мера.

Когда отворилась дверь и вошла Джоан, служанка леди Хелен, Авелин обрадовалась. Джоан была высокой, худой и тихой женщиной, существования которой в обычных обстоятельствах можно было не замечать. Но теперь, когда она явилась лечить Паэна, движения её были исполнены такой спокойной уверенности, что начинало казаться – она знает, что делает.

Авелин была рада передать тяжесть заботы о муже в руки этой женщины… но тут Джоан, осмотрев Паэна, заявила:

– Мне понадобятся пиявки.

– Что? – ахнула потрясённая Авелин. Мать наставляла её по части врачевания и лекарственных трав, но была решительно против использования пиявок и кровопусканий. Она говорила, что это бессмысленно: пускать кровь, когда больной и так истекает кровью! – Нет. – Авелин решительно встала. – Никаких пиявок.

– Но ему необходимо пустить кровь, – начала уговаривать женщина. – Надо выпустить наружу дурные телесные жидкости. Я сейчас вернусь.

– Нет, ты не вернёшься и не будешь его лечить, – отрезала Авелин. – Этой женщине здесь не место. Не впускать её сюда больше! – бросила она мужчинам, которые стояли вокруг постели.

– Авелин, дитя моё, – примирительно начала леди Хелен. – Прошу вас, успокойтесь. Джоан знает, что делает. Её мать была искуснейшей лекаркой из всех, кого я знаю, и она всему обучила её!

Авелин устремила на тётку Диаманды горящий взгляд.

– А моя мать – искуснейшая лекарка из всех, кого знаю я, и она всегда презирала дураков, которые используют пиявок. Я сама буду его лечить.

– Как угодно, – натянуто заявила леди Хелен и вывела Джоан из комнаты.

На минуту Авелин пожалела, что нагрубила тётке Диаманды, хотя та всего лишь хотела помочь. Но раскаяние оказалось недолгим. Было кое-что поважнее, из-за чего стоило волноваться. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Авелин снова взяла в руки иглу и нить, сосредоточившись на том, чтобы вдеть нить в ушко. К её радости, руки почти не дрожали, так что задача оказалась выполнимой. Похоже, что выпустив гнев и страх в споре из-за пиявок, она также избавилась от нервозности, которая, собственно, и заставляла её руки дрожать.

Авелин быстро очистила рану и, склонившись над нею, начала сшивать края. Порез был небольшим – всего на три стежка, но она работала медленно и с большим тщанием в надежде, что шрам, который придётся носить её мужу, получится маленьким и незаметным. Разумеется, она любила Паэна, и никакой шрам, хоть большой, хоть маленький, не мог этого изменить. Она старалась ради мужа, хотя и сомневалась, что он заметит разницу.

Паэн всё это время пролежал без сознания, и Авелин вздохнула, закончив работу. Она была отчасти рада, что он не чувствовал, как она протыкает его кожу иглой. С другой стороны, было бы хорошо, если бы он всё-таки очнулся и она бы по крайней мере уверилась, что он поправится. Авелин видела людей, которые переживали ранения посерьёзней, чем у Паэна. Но также видела и тех, кто умирал от ран куда более лёгких. Вот почему так опасно ударяться головой. Никогда заранее не знаешь, чем это закончится.

– Он поправится? – спросила Диаманда, когда Авелин начала бинтовать голову мужа.

– Не знаю, – честно призналась она и взглянула на служанку. – Пожалуйста, Рунильда, принеси какую-нибудь миску, чтобы смешать лекарство. Когда он очнётся, у него будет ужасно болеть голова, и я хочу сделать сонное питьё. Пусть будет готово, чтобы он выпил как можно скорее.

Служанка кивнула и вышла. Через минуту и остальные, набившиеся в спальню, также начали по одному исчезать за дверью, оставив Авелин наедине с Диамандой.

Некоторое время они сидели в молчании, но тишина, казалось, угнетала Диаманду, потому что она начала:

– Вот это было зрелище, когда вы поставили на место эту Джоан! Она всегда действует мне на нервы. И я бы ни за что не смогла выступить против неё или тети Хелен, как вы!

– Я была груба с леди Хелен и после попрошу у неё прощения, – тихо сказала Авелин. – Однако использование пиявок выдаёт неумелого лекаря.

– Я тоже терпеть не могу пиявок, – сказала Диаманда.

Когда Авелин не ответила, она слегка нахмурилась и спросила:

– Вы отчего-то сердитесь на меня?

Авелин взглянула на девушку, которую совсем недавно считала своей подругой, и поняла, что не может больше молчать.

– Диаманда, я тебя видела. Я знаю, что ты сделала.

– Я… – Покачав головой, она вдруг выпалила: – Авелин, простите! Я ужасно жалею, правда. Я была глупа и завистлива, и моё единственное оправдание в том, что тогда я едва знала вас, мы ещё не были подругами. Вы не представляете, как я теперь ужасно сожалею!

Авелин растерялась. Может, это и правда, что они с Диамандой ещё не сдружились, когда её ударили и опрокинули в дыру в полу. Но сегодня-то они точно были подругами, когда девица сбросила камень, который мог бы их раздавить. Или она признавалась в чём-то другом?

Авелин поёрзала, пытаясь придумать, как заставить девочку говорить, не показав при этом, что она сама не знает, о чём именно речь.

– Помоги мне понять. Расскажи, о чём ты думала. Расскажи всё с самого начала.

Она затаила дыхание, надеясь, что её приём сработает. Мучительное молчание затянулось, и Авелин начала уже думать, что Диаманда ничего не ответит. Но оказалось, что та просто собиралась с мыслями. Девочка вздохнула и вдруг заговорила:

– Мне было шесть, когда я приехала в Джервилль. Я знала, что меня сосватали Адаму. Но с самого первого дня я полюбила Паэна, – призналась она.

Авелин была поражена.

– Когда пришло известие, что Адам погиб, – продолжала Диаманда, – я решила, что судьба на моей стороне и что теперь мы с Паэном сможем пожениться. Я не знала про вас. Никто мне не рассказывал о вашей помолвке. Паэн был намного старше Адама и до сих пор не женат, поэтому я решила, что он ни с кем не связан. Или что его наречённая умерла. Но потом он вернулся, и мне объявили, что мы должны собираться и ехать в Стротон, чтобы Паэн мог исполнить свой брачный долг.

Диаманда поморщилась.

– Боюсь, я сразу вас возненавидела, ещё до того, как познакомилась с вами. Вы хотели украсть у меня моего Паэна, – грустно заключила она, затем добавила с кислой улыбкой: – Но когда я с вами познакомилась, то возненавидела ещё сильнее.

– Почему? – ахнула удивлённая Авелин.

– Потому что вы были такая красивая и добрая, и… – Диаманда внезапно замолчала, недоумевающе хмурясь, когда Авелин расхохоталась.

– Диаманда, меня вряд ли можно назвать красивой.

– Нет, вы очень красивая, – серьёзно сказала Диаманда. – Пусть вы не худенькая, но очень красивая.

Авелин осталось лишь растерянно хлопать глазами.

– В общем, когда мы ехали в Харгроув и вы показали мне тунику и брэ, которые шили для Паэна, я очень расстроилась. У вас выходило так хорошо, и это было так заботливо с вашей стороны, что я немедленно пожалела, что не додумалась до этого сама. Но если бы и додумалась, я всё рано не умею шить так ловко, как вы, так что ничего бы не получилось. Когда я поняла, что вы почти закончили шить и собираетесь отдать Паэну обновки, меня охватила паника. – Глубоко вздохнув, она призналась: – Когда Паэн повёл вас на реку, я пробралась в шатёр и подожгла и одежду, и постель.

– Значит, я всё-таки потушила свечу, – со вздохом заметила Авелин, и Диаманда кивнула.

Потом ей вспомнилась вторая пара одежды для Паэна, провонявшая свининой, и она спросила:

– А вторую тунику ты натёрла мясом и бросила собакам?

Диаманда сморщила нос.

– Таков был план, да только собаки были слишком хорошо выдрессированы и не тронули её. Мне пришлось порвать и изрезать её самой, а потом бросить собакам, чтобы свалить вину на них. – Она вздохнула с несчастным видом. – А теперь я жалею, Ави! Когда мы стали жить здесь, я начала к вам привязываться. Я поняла, что вы по-настоящему любите Паэна и что он начинает влюбляться в вас. Вы идеальная пара. Я знаю, что поступила неправильно, и мне так жаль, что я заставила вас страдать и переживать. Надеюсь, что вы меня простите.

Авелин посмотрела на Диаманду, и её снова охватило сомнение.

– А что же случилось на стене, Диаманда?

– На стене? – Теперь настала очередь Диаманды недоумевать.

– Я видела тебя на крепостной стене, – сказала Авелин.

– Когда? В смысле, сегодня? – Казалось, девушка была искренне озадачена. – Да. Я поднималась на стену, чтобы подумать. Я видела, как Паэн собирает еду для пикника, и он так старался, выбирал самое лучшее… Ещё одно доказательство того, что он вас любит. А вы знали, что он приказал своим людям делать вам комплименты, чтобы залечить раны, которые нанесли своими оскорблениями ваши двоюродные братья и сестра? Он действительно вас полюбил, Авелин, и ведь прошло всего две недели! А меня он знает много лет и видит во мне не более чем младшую сестру. – Она покачала головой. – Наверное, тогда-то до меня дошло окончательно, вот я и поднялась туда, чтобы побыть одной. Я шла по стене и вдруг услышала голоса. Остановилась и глянула вниз. Я и вправду видела вас и Дэвида, но не знала, что и вы меня заметили.

Авелин задумалась. Она не сомневалась, что Диаманда говорит правду. Не могла же она столь искусно изображать невинность и замешательство! И Диаманда не поняла, насколько важен был факт её нахождения на крепостной стене, потому что не знала про камень, который чуть не раздавил Авелин и Дэвида за миг до её появления. Да, Авелин была в этом уверена.

Вероятно, каменная глыба свалилась вниз по чистой случайности, слабо подумалось ей. Однако кто тогда ударил её и сбросил в дыру в полу?

– Должно быть, теперь вы меня ненавидите, – несчастным голосом произнесла Диаманда, и Авелин сдвинула брови.

– Нет, конечно нет! – Она взяла руку Диаманды и пожала, радуясь в душе, что девушка, которую она считала подругой, вовсе не вынашивала планов её убить. Разумеется, она испортила тунику и брэ, которые Авелин так старательно шила для Паэна, но это можно было простить. Может быть, знай она тогда, кто за всем этим стоит, то разозлилась бы гораздо больше. Но дело было так давно, и раскаяние Диаманды было таким искренним…

– Если хотите, чтобы я уехала, я тотчас же вернусь в Джервилль, – предложила Диаманда, явно страшась такой перспективы.

Авелин покачала головой.

– В этом нет нужды, Диаманда. Мы подруги, а друзья прощают друг другу глупое поведение. – Она пожала плечами. – Ты совершила ошибку, признала её и принесла извинения. Мне этого достаточно.

– Правда? – Диаманда с надеждой поглядела на Авелин из-под ресниц.

– Да.

– И вы по-прежнему будете моей подругой?

– Разумеется, – твёрдо сказала Авелин. – Я очень дорожу нашей дружбой, Диаманда!

– О Ави! – Диаманда внезапно бросилась Авелин на шею и крепко обняла. – Вы и вправду чудо! Спасибо! Я клянусь, вы не пожалеете. Отныне и навсегда я буду вашей самой преданной подругой. – Она тряхнула головой и села, сжимая руки Авелин. – Не могу поверить, что когда-то считала, что вам крупно повезло выйти за Паэна. А теперь я думаю, что это нам всем повезло, что он женился на вас!

Авелин улыбнулась бурным признаниям Диаманды. Она была тронута. Потом Диаманда взглянула на Паэна и погрустнела.

– Конечно, мне придётся всё рассказать Паэну.

– Думаю, что в этом нет нужды, – заверила её Авелин.

– Значит, вы готовы сохранить это в секрете от него? – Диаманда повела бровью и покачала головой. – Только из этого ничего не выйдет. В один прекрасный день вы проговоритесь и скажете что-нибудь, отчего вся эта дурацкая история выйдет наружу. И тогда он рассердится, что от него скрыли. Кроме того, он имеет право знать, что вы не такое ходячее несчастье, как он думал.

– Я вовсе не предрасположена к несчастьям, – заверила её Авелин.

Но Диаманда лишь недоверчиво покачала головой. После минутного раздумья Авелин спросила:

– Ты не могла бы немного посидеть с Паэном? Мне нужно сбегать и кое-что проверить.

– Да, конечно. Идите. Мне будет проще признаться ему во всём с глазу на глаз, если он вдруг очнётся. А потом я немедленно пошлю за вами.

Авелин колебалась, не сказать ли Диаманде ещё раз, что ей необязательно признаваться в своих проделках Паэну, но потом мысленно махнула рукой. Пусть поступает как знает. Диаманда была права в том, что однажды всё может выйти наружу, и тогда скандала не оберёшься. Кроме того, Авелин не сомневалась, что Паэн не станет наказывать девочку.

– Отлично. Я не задержусь надолго. Просто хочу проверить кое-что на крепостной стене. Пошли за мной, если Паэн придёт в себя и вы закончите разговор до моего возвращения.

Поднявшись на бруствер, Авелин провела пальцем по тому месту, где находилась каменная глыба, которая упала на них с Дэвидом. Затем, перегнувшись через парапет, поглядела на лежащий внизу валун. После разговора с Диамандой она начала верить, будто его падение было случайностью, но знала, что не успокоится до конца, пока собственными глазами не осмотрит место, откуда он упал. Авелин ещё раз ощупала стену ладонью.

Ничто не указывало на то, что кто-то столкнул каменную глыбу вниз нарочно. Никаких выбоин или царапин, свидетельствующих о том, что под камень что-то подсовывали, чтобы использовать как рычаг. С другой стороны, как так вышло, что он свалился именно в тот момент, когда она проходила мимо? Нахмурившись, Авелин провела пальцем по небольшому выступу с внешней стороны стены там, откуда упал камень.

Потом, нагнувшись ближе, ощупала это место ладонью и заметила, что оно немного выдаётся вверх. Валун, если бы он вдруг откололся сам, уткнулся бы в эту неровность и покатился в противоположную сторону – в проход, где она сейчас стояла.

Авелин медленно выпрямилась. Кто-то в самом деле столкнул на неё камень со стены! Это не было случайностью. Как и то, что она провалилась в дыру. Её ударили, а потом столкнули вниз, и от смерти её спасла лишь юбка, которая зацепилась за щербатый край доски.

Значит, она не ходячее несчастье, как ей хотят внушить. Не судьба ополчилась на неё. А человек.

Глядя вниз, на двор замка, Авелин задумалась. Если Диаманда не причастна к падению валуна, то кто это сделал?

У лорда и леди Джервилль, без всякого сомнения, не было причин желать ей смерти. Собственно, и ни у кого другого тоже. Диаманда была единственной, кто выигрывал от её гибели. Но Авелин никак не могла поверить, что это она!

Справа раздался какой-то шорох. Авелин подняла голову и увидела тётку Диаманды.

Паэн открыл глаза и хотел было повернуться на постели, но тут же с шипением втянул воздух сквозь зубы – голова просто раскалывалась от боли. Только тогда он вспомнил, как поскользнулся на сливе, упал и ударился головой о бревно. Проклиная себя за неуклюжесть, он вдруг услышал, что рядом кто-то всхлипывает и, повернув голову, увидел сидящую на подоконнике Диаманду, которая рыдала в платок.

Первой его мыслью было раздражение. Должно быть, это она своими рыданиями заставила его очнуться! Паэну было так больно, что он предпочёл бы спать, а не страдать в полном сознании. Но вслед за тем он удивился. Почему она плачет? Не из-за него же? Он поранился, но это заживёт. Он ведь не умирает, в конце концов.

А если что-то с Авелин? Паэну показалось, что у него вот-вот остановится сердце. Может, она плачет, потому что Авелин опять попала в беду… или даже погибла? Его жену просто преследовали бесчисленные несчастья, из которых она умудрялась выпутываться относительно целой и здоровой, но не всегда же ей будет везти?

– Где Авелин? – Он был так встревожен, что задал этот вопрос грубее, чем намеревался.

Диаманда перестала рыдать и обернула к нему испуганное лицо. Потом соскользнула с подоконника, на котором сидела, и подошла к постели.

– Вы очнулись!

– Где Авелин? – повторил Паэн. – Она ранена? Ты поэтому плачешь?

– Ой! – Блондинка округлила глаза, догадавшись, о чем он подумал, увидев её слёзы. Она поспешно помотала головой. – Нет! С ней всё хорошо. Правда, Паэн!

Он с облегчением рухнул обратно на шкуры, только сейчас заметив, что от тревоги почти поднялся с постели. Любое движение между тем причиняло ему боль; вздохнув, он устало спросил:

– Тогда почему ты плачешь?

Диаманда присела на край кровати и тяжело вздохнула.

– Я плачу из-за того, о чём должна вам рассказать.

Паэн подождал, но она просто сидела и шмыгала носом, и тогда он нетерпеливо спросил:

– О чём же?

Диаманда прикусила губу и уставилась на собственные руки; потом сказала:

– Вы меня возненавидите.

Она ждёт, что он начнёт её уговаривать, догадался Паэн. Да только сейчас он был не в том настроении, чтобы играть в эти игры.

– Говори же, Диаманда!

– Это я испортила тунику и брэ, которые Авелин для вас шила, – с несчастным видом призналась она.

Паэн нахмурил брови:

– Какую именно пару?

– Обе, – призналась она едва слышно. Когда Паэн открыл было рот, чтобы заговорить, Диаманду вдруг как прорвало: – Авелин и правда потушила свечу в шатре! Я нарочно зажгла её снова, чтобы поджечь постель и почти готовую одежду. Потом, в Джервилле, когда она почти дошила вторую пару, я утащила со стола мясо, которое подавали на обед, и натёрла им тунику, разорвала и стала дразнить ею собак, а потом так и оставила, зная, что подумают на них.

Она терзала платок в руках.

– Я только что рассказала всё это Авелин и попросила прощения. Ещё я сказала ей, что хочу рассказать и вам. Она сказала, что это необязательно, что обиду я нанесла ей и уж если она меня простила, то…

– Она тебя простила? – спросил Паэн.

– Да, – ответила Диаманда. – Она меня поняла.

Паэн смотрел на неё в замешательстве. Он был рад, что жена проявила понимание, но он не понимал ничего.

– Зачем ты это сделала? Ты же едва знала её, когда сожгла первую пару! И она была так добра к тебе, когда ты после свадьбы ненароком наговорила глупостей про беременную кузину.

Диаманда, поморщившись, призналась:

– Нет, как раз нарочно! Я намеренно хотела её оскорбить, хотя забыла упомянуть про тот случай, когда рассказывала про остальное.

– Но зачем ты всё это делала? – резко спросил Паэн. Его замешательство постепенно сменялось гневом оттого, что его жену так оскорбили.

– Из ревности, – с несчастным видом призналась она и подняла на него умоляющие глаза. – Я люблю вас, Паэн! И всегда любила. Я приехала в Джервилль, зная, что выйду за Адама, но влюбилась в вас. Вы всегда были и красивее, и сильнее, и… – Она беспомощно покачала головой. – Я вас люблю. И ревновала, потому что ей повезло выйти за вас и стать вашей женой, и… – Диаманда вздохнула. – Наверное, тогда я хотела, чтобы она страдала так же, как страдала я. Может быть, если бы вы увидели, какая она неловкая и никчёмная…

– Авелин нельзя назвать ни неловкой, ни никчёмной, – мрачно прервал Паэн.

– Знаю. – Диаманда кивнула. – Просто так сказали её кузены и кузина, и от этого я разозлилась ещё больше, потому что она вас не заслуживала. Но с тех пор я лучше узнала Авелин и поняла, что она совсем не такая. Она красивая, весёлая и добрая, и мне остаётся лишь надеяться, что я когда-нибудь смогу стать для кого-нибудь такой же прекрасной женой, как она для вас. – Девочка печально пожала плечами. – Она мне полюбилась. Вот почему с того дня, как мы сюда приехали, я ни разу не сделала ничего такого, чтобы навредить ей в ваших глазах.

Она поморщилась.

– Конечно, на неё тут посыпалось столько несчастий, что мне и делать бы ничего не пришлось. Но даже так – я едва ли стала бы снова ей вредить. Я привязалась к ней, Паэн. И мне очень стыдно.

Паэн тяжело вздохнул. Диаманда казалась искренней, по крайней мере, в своём раскаянии. Он ни на минуту не поверил, будто она его действительно любила. Просто детское увлечение, вот и всё, скоро пройдёт. Однако по отношению к Авелин девица вела себя отвратительно, и он не знал, что со всем этим делать.

– Значит, Авелин знает, но всё-таки простила тебя?

– Да. Она очень добрая.

– Я удивлён, что ты вообще созналась, – откровенно сказал Паэн.

Диаманда поморщилась.

– Она меня заставила.

– Что?

Она кивнула и вдруг нахмурила брови.

– Да, это самое странное! Было заметно, как Авелин на меня сердится; а потом она сказала, что знает, что я наделала, и даже видела меня. Я подумала, она видела, как я затеяла пожар или порвала вторую пару одежды, и поэтому призналась. Но у неё сделался такой озадаченный вид… А потом она спросила, поднималась ли я сегодня утром на крепостную стену, и похоже, что для неё это было гораздо важнее.

– Сегодня утром? – резко спросил Паэн. – Так ты была сегодня на стене?

– Да. Я хотела побыть одна и подумать. Меня мучил стыд из-за того, что я так гадко вела себя с Авелин. А ещё я видела, что вы её полюбили, и от этого мне было вдвойне стыдно. – Она с несчастным видом пожала плечами.

Паэн изумлённо уставился на девушку; сердце его гулко застучало в груди. Она видела, что он полюбил Авелин? Нет. Он её не любил. Пусть у него есть к ней некоторая нежность и привязанность; но любовь? Проглотив комок в горле, Паэн отвернулся к окну, и вихрь воспоминаний пронесся перед его мысленным взором – вот Авелин с её неумолчной болтовнёй сидит перед ним в седле… вот стоит перемазанная сырыми яйцами, когда он опрокинул её на перепелиное гнездо… а вот сердито выговаривает ему, будто бы он предпочитает лежать на сырой земле, чем с ней в постели, а иначе пришёл бы к ней в шатёр. Её отчаяние из-за того, что он никак не мог консумировать их брак… её радостный смех, когда она выигрывала у него в шахматы… то, как она с серьёзным видом уверяла его, будто Самсон наделён необыкновенным умом… как храбро терпела боль после того, как на неё чуть не упала каменная глыба… её затуманенные страстью глаза, когда он занимался с ней любовью… её очаровательная попытка прикрыть наготу льняной тряпицей…

Да, признался он себе. Он её полюбил. Он любил Авелин со всеми её противоречивыми чудачествами. Её слишком доброе сердце. Её застенчивость и умение щедро дарить любовь. Она оказалась… его идеалом. Он полюбил её. Черт, и когда только успел?

– Я подумала, что там, на стене, смогу побыть в одиночестве, – продолжала Диаманда, вырывая Паэна из плена мыслей о жене и о своей любви к ней как раз вовремя, чтобы увидеть её горькую усмешку. – Только я не сразу туда поднялась, потому что увидела, как со стены спускается тётя Хелен. Она куда-то очень торопилась. Я спряталась под лестницей и подождала, когда она пройдёт мимо, а потом уже поднялась. – Диаманда вздохнула. – Я шла по стене и вдруг услышала голоса. А когда нагнулась посмотреть, увидела, как Дэвид помогает Авелин подняться на ноги. Должно быть, она запнулась.

Девочка тряхнула головой и тепло улыбнулась.

– Я, конечно, люблю Авелин, но, право же, она очень неловкая! – И она снова покачала головой. – Когда она провалилась сквозь пол, я вообще чуть не умерла от страха. И всё равно она не признаётся, что притягивает к себе несчастья.

Вздохнув, Диаманда устремила на Паэна пристальный взгляд.

– В общем, Авелин меня увидела, когда я смотрела вниз со стены. Сначала она очень расстраивалась из-за того, что я была наверху, а потом удивилась, когда я сказала, что пошла туда подумать.

Девочка встала и нерешительно добавила:

– Я могу уехать, если вы так хотите. Авелин сказала, что этого не нужно, что это всего лишь глупая выходка, но…

– Нет-нет, – Паэн покачал головой. – Тебе незачем уезжать.

Она облегчённо вздохнула.

– Благодарю вас, Паэн!

К его изумлению, Диаманда внезапно нагнулась и поцеловала его в щёку. Затем поспешила прочь из комнаты.

– Диаманда? – Окликнул Паэн, когда она уже открывала дверь.

Она остановилась и обернулась у нему.

– Где Авелин?

– Зачем-то пошла на крепостную стену. Но, наверное, уже вернулась. Тётя Хелен заходила, пока вы были без сознания – зачем-то её искала. Я сказала, где Авелин. Наверняка они уже встретились и вместе спустились. Пойду поведаю, что вы пришли в себя, если найду её внизу. Вот она обрадуется! Она очень беспокоилась. Знаете, Авелин любит вас так же сильно, как вы её.

И Диаманда вышла, тихо притворив за собой дверь.

А Паэн смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди. Во-первых, он только сейчас понял, что любит свою жену. Во-вторых, Диаманда сказала, что и Авелин любит его. А в-третьих, он почему-то вдруг испугался, что в эту самую минуту его жена находится в смертельной опасности.

Его ум лихорадочно заработал, сводя концы с концами. Он считал Авелин неуклюжей, потому что с ней вечно приключались несчастные случаи. Однако теперь ему казалось, что случаи эти вовсе не были случайными. Как, например, пожар в шатре. И в реке она не тонула… что ещё могло быть не тем, чем казалось? Он всё удивлялся, как она могла не увидеть, что в полу огромная дыра, и провалиться туда. Ему и сейчас в это не верилось, однако он так и не собрался как следует её расспросить.

Дверь спальни отворилась, вырывая его из размышлений. Паэн поднял голову – на пороге стояла Рунильда. Она радостно улыбнулась, когда увидела, что он пришёл в себя.

– Леди Авелин будет счастлива, что вы очнулись. Она так тревожилась!

– Погоди, – приказал он, когда служанка хотела было отправиться на поиски хозяйки. Рунильда застыла на пороге, вопросительно приподняв брови.

– Подойди, – велел он, потому что не хотел, чтобы их кто-нибудь подслушал, случайно проходя по коридору.

Рунильда вошла в комнату, закрыла за собой дверь и подошла к постели.

– Да, милорд?

– Авелин говорила с тобой про своё падение в первый день, как мы сюда приехали? Когда она провалилась в дыру в полу?

Рунильда колебалась.

– Очень коротко, милорд.

Паэн задумался. Но она тут же добавила:

– Хотя, когда очнулась, госпожа была уверена, будто на неё напали и столкнули вниз.

– Напали? – Паэн оцепенел. – Что именно она сказала?

Поразмыслив с минуту, служанка ответила:

– Кажется, вот так: «Кто-то ударил меня, я упала и провалилась в дыру».

– Кто-то ударил её? – переспросил Паэн, не веря собственным ушам. – Почему никто мне не сказал?

– Да ведь она была наверху одна; кто мог бы её ударить? Леди Хелен предположила, что леди Авелин это пригрезилось, когда она была без чувств, – принялась оправдываться Рунильда.

– Леди Хелен, значит? – спросил Паэн, вспоминая, как Диаманда говорила, что перед тем, как подняться на крепостную стену, спряталась под лестницей, увидев, что со стены сбегает её тётка. Значит, леди Хелен была на стене именно в тот момент, когда со стены сорвался валун и чуть не раздавил Авелин. Неужели леди Хелен пыталась убить его жену? Но почему? И почему сейчас? Это уже посерьёзнее разорванной туники… это попытки убийства! И они начались лишь после того, как они приехали в Рамсфельд. Или нет?

Паэн стал быстро перебирать в памяти все события, которые произошли в Стротоне и по пути в Джервилль…

И резко остановился, вспомнив странное происшествие по пути, которому он тогда не придал особого значения. Мёртвая лиса, мясо кролика и следы того, что кого-то явно тошнило в кустах за шатром, где ночевала его жена. В то время он не связал два этих явления. Но что, если они были связаны? Что, если мясо отравили и лиса умерла оттого, что попыталась его съесть?

– Авелин, случайно, не выбрасывала жареную кроличью ногу в кусты за шатром в первый вечер, как мы были в дороге? – спросил Паэн, и Рунильда вздрогнула от неожиданности – вопрос был задан слишком внезапно после долгого молчания.

– Не знаю, – ответила она, а потом, после некоторого раздумья, продолжила: – Вполне возможно! Я помню, что леди Хелен дала Диаманде жареную кроличью ногу, чтобы та отнесла леди Авелин на ужин. – Она пожала плечами. – Уж не знаю, ела она или нет, но после того, как вы её болтали на коне по всему лагерю, желудок у бедняжки вконец расстроился. Поэтому ей было проще выбросить еду, чем съесть и потом бояться, что её вырвет.

Или скачка вокруг лагеря спровоцировала рвоту, поэтому яд не убил её, внезапно догадался Паэн и резко вскочил.

– Что вы делаете, милорд? Вам нужно лежать! – всполошилась Рунильда.

– Я должен подняться на стену. Я нужен Авелин, – рявкнул Паэн и, не обращая внимания на боль в пульсирующей голове, вскочил на ноги.

– Добрый день, леди Хелен, – спокойно сказала Авелин. Когда она обернулась, женщина застыла на месте, и на миг её лицо приняло выражение такой ненависти, что Авелин вздрогнула. И вдруг – как будто ничего и не было – ненависть растаяла без следа, сменившись любезной улыбкой. Женщина сделала шаг вперёд. Но Авелин всё успела заметить и теперь не собиралась притворяться.

– Добрый день, дорогая. Я так и подумала, что найду тебя здесь, наверху, вот и пришла предупредить. Это очень опасно – свешиваться со стены, как ты только что. Несчастные случаи бывают сплошь и рядом.

– Да, – согласилась Авелин, делая шаг назад. – Кажется, они меня просто преследуют.

– Ты притягиваешь несчастья, – сказала леди Хелен, продолжая наступать на Авелин.

– Почему? – спросила Авелин, которой больше не хотелось притворяться. Увидев выражение лица леди Хелен, она в тот же миг поняла, кто стоит за двумя нападениями. Ей было только неясно, зачем это понадобилось леди Хелен. Уж разумеется, не из-за любви Диаманды к Паэну!

Леди Хелен остановилась, склонив голову набок, и Авелин поняла, что женщина решает, признаваться ли ей в содеянном. Наконец она вздохнула и снова сделала шаг вперёд.

– Я не желаю тебе зла, Авелин!

– В это трудно поверить, судя по тому, что было написано у вас на лице всего минуту назад!

Леди Хелен поморщилась.

– Да, это меня выдало. Мне очень жаль. Боюсь, ты меня просто слишком раздосадовала. Ну почему ты никак не умрёшь?

Авелин не могла придумать, как следует отвечать на этот вопрос, заданный столь учтивым тоном, поэтому просто попятилась ещё на шаг.

Зато леди Хелен сделала шаг вперёд.

– Ты могла умереть уже четыре раза, и все четыре раза избегала смерти. Я…

– Четыре раза? – перебила изумлённая Авелин. Она-то знала только про два.

– Два раза тебя не взял яд. Потом ты осталась в живых после того, как провалилась сквозь пол, да ещё спаслась от валуна!

– Яд? – ахнула Авелин. – Когда?

Леди Хелен раздражённо переступила с ноги на ногу.

– По дороге из Стротона в Джервилль. Я посыпала ядом кроличье мясо, которое велела Диаманде отнести тебе. Это очень сильный яд, и он должен был быстро с тобой покончить. Я ожидала проснуться от крика, что ты мертва. Но вместо этого наутро увидела, что ты идёшь назад в лагерь после купания.

Авелин растерянно моргнула, припомнив мясо, которое ей подали в первый вечер. После первого же кусочка у неё защипало на языке, но она списала это на то, что перед тем прикусила язык. Ещё она вспомнила, что у неё по коже будто побежали муравьи, но тут желудок начал протестовать, и ей стало не до того, потому что её вырвало съеденным. Она тогда решила, что это из-за той бешеной скачки, что Паэн устроил ей: животом вниз, на спине лошади. Вероятно, так оно и было, догадалась она теперь. И это её спасло: не то она умерла бы в ту же ночь.

– Когда у меня не получилось, – продолжала леди Хелен, подходя ещё на шаг ближе, – на следующий вечер я приготовила рагу под предлогом того, что Паэн не может есть своими обожжёнными руками. Честно признаюсь, я просто хотела удвоить дозу, но боялась, что в жареном мясе появится привкус. И понадеялась, что рагу скроет присутствие яда. – Она покачала головой, явно недоумевая. – Но ты осталась в живых даже после двойной порции отравы! Просто выглядела очень уставшей, вот и всё.

Уставшей она была вовсе не из-за яда. Авелин сама довела себя до изнеможения, потому что всю ночь шила. А яд не подействовал, потому что она опять ничего не ела. Ей вполне хватило хлеба с сыром и яблока, которые принесла Рунильда. Судьба снова спасла её! Однако Авелин не собиралась сообщать этого леди Хелен. Вместо этого она спросила:

– Значит, это вы ударили меня доской и столкнули в дыру?

– Да. Я вышла посмотреть, в каком состоянии сад, но вернулась, когда ты объявила Диаманде, что пойдёшь искать слуг на втором этаже. Я отступила на кухню, дожидаясь, пока Диаманда уйдёт искать колодец. А потом, когда ты уже была наверху, пошла за тобой. Ступеньки были шаткие, – сухо сказала она. – Однако я сумела подняться быстро и не ободрать ногу, как ты.

Авелин не обратила внимания на её насмешку; она просто ждала продолжения.

– В одной из комнат я нашла доску и взяла её с собой. Когда я тебя нашла, ты как раз заглядывала в дыру в полу. Но я не успела столкнуть тебя вниз, потому что ты начала вставать с колен, вот мне и пришлось воспользоваться доской. – Женщина поджала губы. – Но ты снова уцелела! Зацепилась юбкой за обломанный край половицы. Я хотела было подойти и отцепить тебя – ты бы полетела вниз и разбилась, – но тут подняла дикий крик Рунильда. Я поняла, что скоро подоспеет помощь. И испугалась, что служанка увидит меня сквозь пролом в полу, поэтому спряталась в одной из спален, дожидаясь, пока Диаманда не отправит Рунильду за Паэном и не побежит наверх. Потом я появилась у неё за спиной, сделав вид, будто только что вернулась.

– Выходит, вы отговорили её от того, чтобы вытаскивать меня, вовсе не потому, что боялись, будто она меня уронит, – сухо сказала Авелин, снова отступая на шаг назад.

– Конечно, нет. Она сильная, да и меня наверняка попросила бы помочь. Вдвоём мы вполне могли бы тебя спасти. А я надеялась, что юбка не выдержит и ты всё равно умрёшь прежде, чем подоспеет Паэн. Но, разумеется, мне и тут не повезло!

– И тогда вы попытались сбросить на меня камень!

Лицо леди Хелен исказила ярость, но она тут же сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Какая же ты везучая!

– И от этого вы так злитесь, – догадалась Авелин, вспомнив, какая ненависть была написана на лице женщины, когда она впервые заметила её присутствие.

– И каждый раз я так рисковала, – заметила леди Хелен, а потом у неё вырвалось отчаянное: – Почему же ты никак не умрёшь?

Авелин сделала осторожный шаг назад. Противница, казалось, была готова броситься на неё в любой момент. Теперь это была совсем не та добрая, по-матерински заботливая женщина, которой она считала её со дня свадьбы. Авелин с трудом верилось, что перед ней действительно леди Хелен, и главное – она не понимала, почему та жаждет её смерти.

– Почему? – повторила она свой вопрос.

– Почему? – Леди Хелен посмотрела на неё как на дурочку, которая не понимает очевидного. – Из-за Диаманды.

– Из-за Диаманды? – Авелин выпучила глаза, будто подозревала, что почтенная дама лишилась рассудка.

– Не смотри на меня так, – рявкнула леди Хелен.

– Как? – И снова Авелин сделала осторожный шаг назад.

– Как будто я сумасшедшая. Я не сошла с ума!

Авелин не собиралась спорить. Вместо этого она спросила:

– Вы хотите меня убить из-за детского увлечения Диаманды Паэном?

– Не смеши. – Леди Хелен как будто начинала терять терпение. – Я хочу тебя убить, потому что Адам умер.

Авелин округлила глаза.

– Я не понимаю.

– Диаманда была помолвлена с Адамом. И по условию брачного договора замок Рамсфельд должен был стать их домом.

Авелин изумлённо оглянулась вокруг. Вот это новость! Никто ей об этом и не заикнулся. Она вдруг застыдилась, что они с Паэном забрали себе замок, который должен бы принадлежать Диаманде и Адаму. Но попутно заметила, что леди Хелен вынудила её отступить к тому участку стены, где не было внутреннего ограждения, защищавшего воинов от падения с высоты. Если женщина сейчас бросится в атаку, Авелин упадёт и разобьётся о булыжники внутреннего двора. И она продолжила пятиться в надежде дойти до места, где стена была целой с обеих сторон.

– Но этот дурень отправился в крестовый поход и позволил себя убить. Паэн был бы прекрасной заменой Адаму, но он оказался помолвлен с тобой и связан условиями договора. А вот если бы ты умерла, мы могли бы вынудить Джервиллей выполнить условия брачного договора Диаманды, и Паэн занял бы место Адама.

– Но зачем вам это? – быстро спросила Авелин, надеясь заговорить тётку Диаманды, чтобы тем временем добраться до более безопасного участка стены. – Ведь при красоте Диаманды вы наверняка легко могли бы найти ей другого жениха. Она…

– Никому не нужна красота, если за ней не стоят деньги, – отрезала леди Хелен, следуя за Авелин. – К несчастью, мой брат оказался не столь умелым хозяином, как до него наш отец. Он сумел избежать огласки, но к тому времени, как сосватали Диаманду, брат потерял почти всё, кроме самого замка. Приданое, которое посулили в обеспечение её брака с Адамом, принадлежало некогда мне. Я должна была передать его своему будущему мужу, да он не дожил до свадьбы, а подыскать мне другую партию брат не потрудился. Не желал тратить деньги. Вместо этого мне пришлось стать матерью Диаманде, когда её мать умерла в родах. У меня не было мужа, но она стала моей дочерью.

Леди Хелен глубоко вздохнула.

– Я вырастила её, будто собственное дитя. Я врачевала её болячки и устраняла с её пути любые препятствия. И тебя тоже устраню. Она слишком хороша, чтобы стать супругой какого-нибудь бедного барона или спать с богатым стариком, который одной ногой стоит в могиле. Я этого не допущу. Она заслуживает другого мужа – сильного, красивого и богатого, как Паэн, – и она его получит!

С этими словами леди Хелен бросилась на Авелин, и той не осталось ничего другого, кроме как отпрянуть в отчаянной надежде добраться до более безопасного участка стены. Однако тётка Диаманды ринулась за ней, как мстительная валькирия; полы её плаща зловеще развевались. Она врезалась в Авелин что было силы, толкнув назад, и на один миг Авелин показалось, что всё впустую и она сейчас полетит вниз сквозь пролом в ограждении. Вместо этого она ударилась плечом о стену и молча вознесла благодарственную молитву. Но, разумеется, теперь леди Хелен было не остановить. Авелин слишком много знала.

С губ женщины сорвался пронзительный вопль. Она схватила Авелин и попыталась оттащить от стены, явно намереваясь столкнуть её вниз с прохода. Поглощённая борьбой, Авелин не сразу заметила, что что-то щекочет ей лодыжку, и поглядела вниз: к её изумлению, там был Самсон. Он бегал, уворачиваясь от их ног, и тёрся попеременно то об неё, то о леди Хелен.

Ей даже стало страшно за него – как бы им не раздавить малыша. Но тут поросёнка заметила и леди Хелен. Авелин вдруг поняла, что её никто больше не держит. Она привалилась спиной к стене и с изумлением наблюдала, как леди Хелен испуганно отступает вприпрыжку. Сопя и хрюкая, Самсон немедленно последовал за ней. Завопив теперь уже от ужаса, а не от злости, тётка Диаманды продолжала пятиться назад в попытке удрать от ненавистного создания.

Видя, что она приближается к тому месту в стене, где не было ограждения, Авелин закричала, чтобы предупредить её. Но обезумевшая от страха леди Хелен не услышала. Застыв от ужаса, Авелин смотрела, как она, пятясь, сделала последний шаг и наступила в пустоту. В момент осознания смертельный ужас исказил лицо леди Хелен, и она полетела вниз, раскинув руки в тщетной попытке за что-нибудь ухватиться. Из широко раскрытого рта вылетел крик ужаса. А потом она пропала из виду.

Ноги Авелин вдруг ослабели и задрожали. Девушка медленно вздохнула и бессильно осела, привалившись к стене. Она была бы счастлива оставаться здесь как можно дольше. Очень уж не хотелось видеть результат падения леди Хелен. Не было у неё желания видеть и лицо Диаманды. Уж лучше остаться на стене насовсем.

Сопение Самсона возле её колена вернуло Авелин к действительности. Она взяла на руки маленькое создание, которое спасло ей жизнь, и прижала к груди.

– Самсон, ты меня спас!

– Так и есть!

Авелин подняла голову. По проходу между зубцами стены к ней медленно шёл Паэн. Подойдя, он нагнулся, взял её за руку и помог подняться. На мгновение крепко сжал в объятиях, а потом отступил на шаг назад, переводя взгляд с поросёнка на жену, и, улыбнувшись, ласково потрепал Самсона по спинке.

– Молодец, – похвалил он, и они с Авелин улыбнулись друг другу. Потом его лицо стало серьёзным. – Я думал, что потерял тебя! Пока бежал через двор, я видел, как она наступает. И был только на середине лестницы, когда она на тебя бросилась. Я боялся, что опоздал. Что она столкнёт тебя вниз раньше, чем я успею. Да, я уже думал, что потерял тебя…

– Она пыталась, – призналась Авелин. – Надеялась, что, если меня не будет, она заставит тебя исполнить условия брачного договора Адама и жениться на Диаманде вместо него.

– Что? – Паэн уставился на неё в изумлении.

– Да. – Авелин кивнула. – Кажется, семья Диаманды переживает тяжёлые времена, и леди Хелен боялась, что девушке не найдут подходящего жениха. Разве что заставить тебя; но для этого я должна была исчезнуть. – Она успокаивающе похлопала мужа по груди, глядя, как загорается гневом его лицо. – Но у неё ничего не вышло! Меня спас Самсон.

– Да. – Паэн тяжело вздохнул. – Поэтому он счастливо доживёт до старости, и ему никогда не придётся стать угощением на нашем столе. – Голос его звучал хрипло, но лицо уже не было таким бледным.

– Тебе нехорошо, муж мой? – озабоченно спросила она. – Ты сильно ударился головой. Пожалуй, тебе стоило лежать, а не бегать по двору!

Но Паэн просто взял поросёнка из её рук, осторожно поставил его на землю и приказал:

– Беги в дом.

К великому удивлению Авелин, поросёнок тут же потрусил вдоль стены к лестнице. Перегнувшись через парапет, она смотрела, как он прыгает вниз по ступенькам.

– Я и не догадывалась, что он умеет подниматься по лестнице, – удивлённо сказала она.

– А как, по-твоему, он сюда попал? – спросил Паэн.

Её рот сложился в удивлённую букву «о», и Паэн усмехнулся.

– Не надо так удивляться. Не ты ли твердила мне, будто он необыкновенно умён?

– Да. – Авелин робко улыбнулась мужу. – А я не приношу несчастья! И судьба вовсе не хотела меня погубить.

– Нет, – согласился Паэн. – Я поговорил с Диамандой и Рунильдой, и, судя по их словам, ты по крайней мере три раза избежала верной смерти.

– Четыре, – поправила его Авелин. – Два раза меня хотели отравить, один раз столкнули в пролом в полу, да ещё сбросили на меня валун.

– Два раза отравить? – с ужасом воскликнул он.

Авелин кивнула.

Паэн покачал головой.

– И ещё вот это, последняя попытка, – добавил он и торжественным тоном сказал: – Судьба была не против тебя; напротив, она тебя изо всех сил берегла. Ты необыкновенно везучая!

– Да. – Авелин улыбнулась.

– И я тоже везучий.

– Ты? – удивлённо спросила она.

– Да. Мне повезло, потому что я нашёл идеальную жену.

Но Авелин покачала головой.

– Какой же я идеал…

– Для меня ты идеальная жена, Авелин! Ты умна, красива, ты столько всего умеешь. Ты просто само совершенство!

Он поцеловал Авелин, а потом, внимательно поглядев на неё, добавил:

– И я очень хочу сделать так, чтобы ты тоже в это поверила.

– Мне кажется, муж мой, я уже начинаю верить. Но, наверное, мне надо было убедиться самой, – мягко заметила она. – Каждый раз, когда мне что-то удаётся, я чувствую себя всё увереннее.

– Я рад. – Нагнувшись, он коснулся губами её губ, а затем обнял за плечи и повёл к лестнице. – Но, Авелин, я думаю, что в будущем нам надо чаще разговаривать.

Авелин округлила глаза.

– Нам?

– Да. Рунильда сказала мне, что тебя ударили и столкнули в ту дыру в полу. Если бы ты рассказала об этом мне, я бы точно догадался гораздо раньше! И сегодня ты не сказала, что видела на стене Диаманду после того, как на тебя свалился камень. В будущем, прошу тебя, будь со мной откровеннее!

Авелин что-то промычала, не зная, как реагировать, ведь Паэн был прав. Раньше она думала, что это ему следует быть разговорчивее. Теперь же оказалось, что и она многое скрывала. Даже сейчас. Он сказал, что считает себя счастливейшим из людей, потому что у него такая жена. А она ничего не сказала в ответ. И не призналась, что любит его.

Она откашлялась.

– Муж мой?

– Да.

– Если нам следует быть откровеннее, тогда я должна кое-что тебе сказать.

– Что же?

– Я тебя люблю.

Паэн остановился и повернулся к ней.

– Что?

– Я тебя люблю, – призналась она, смело вскидывая голову. – Не только так, как пристало хорошей жене, но… я люблю тебя так, что у меня щемит в груди, стоит лишь подумать о тебе.

Паэн смотрел ей в глаза; несколько минут он просто стоял и смотрел на Авелин, будто хотел насмотреться на всю жизнь; затем склонился к ней и поцеловал, да так, как никогда не целовал прежде. Она привыкла, что обычно его поцелуи жадные и страстные; но этот был нежен, и от его нежности замирало сердце.

Наконец Паэн оторвался от её губ, и Авелин медленно распахнула ресницы.

– И я люблю тебя, жена, – очень серьёзным тоном объявил он, а потом обнял её, притянув к себе, и повёл вниз.

Один стоун равен 6,34 кг или 14 фунтам. – Здесь и далее примеч. пер.