Серия «Freedom. В поисках любви. Очаровательные ромкомы Макс Монро»

Max Monroe

Accidental Attachment

Published by Max Monroe LLC © 2023, Max Monroe

All rights reserved.

Перевод с английского Екатерина Кузьменко

© Кузьменко Екатерина, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

«Счастливая Случайность» – это одиночный романтический комедийный роман, который рассказывает историю, старую как мир. Не ту, в которой Чудовище запирает вас в своем замке, похваляющемся такой библиотекой, какие бывают только в мечтах, а ту, в которой вы по ошибке отправляете неправильный файл (или сообщение) кое-кому (причем совершенно случайно этот кое-кто оказывается объектом вашей страсти, а тот файл, который вы отправляете, совершенно случайно оказывается целым любовным романом, который вы о нем написали).

ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Вы станете не просто фанатом истории Чейза и Брук, мы гарантируем, что после прочтения этой уморительной и обаятельной книги вы станете самым заправским фанатиком.

ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ ЗАНЯТНЫЙ ФАКТ: Это одна из самых длинных наших книг на данный момент! А еще мы мало когда так веселились, как в процессе ее написания. Серьезно, для нас эта книга – волшебная. Она была нам нужна. И мы думаем, что она может быть нужна и вам.

А еще, в связи с уморительной и залипательной природой содержания этой книги, не рекомендуется следующее: читать в общественных местах, читать в постели рядом с чутко спящим супругом, и/или питомцем, и/или ребенком, читать на свидании, читать в день своей свадьбы, читать в процессе деторождения, читать за едой и/или питьем, читать на работе, читать эту книгу своему боссу и/или читать, находясь за рулем тяжелой спецтехники. А также, если вы страдаете от недержания мочи в связи с возрастом/беременностью/рождением ребенка и так далее, мы рекомендуем использовать соответствующие средства гигиены и/или читать, сидя непосредственно на унитазе. Возможно, вам покажется, что список мест, в которых читать нельзя, очень длинный, но мы вас уверяем, если вы станете это делать в подходящей обстановке, оно будет того стоить.

Счастливого Чтения!

Со всей нашей любовью,

Макс & Монро

Всем, кто когда-либо влюблялся в кого-то так крепко, что совершал из-за этого дурацкие поступки.

А еще правому яичку Генри Кавилла. Некоторые говорят, что это его лучшее яичко, и, что ж, мы согласны.

Воскресенье, 8-е апреля

Неделя в компании с серийным убийцей, затор на магистрали между штатами из-за массовой автокатастрофы и день дедлайна.

Казалось бы, такие события в один список обычно не ставят, но истина в том, что у них есть стайка ужасающих общих черт.

Кровопролитие. Слезы. Мольбы о том, чтобы вас избавили от страданий.

Я понимаю, что это может звучать капельку драматично, если речь идет о писательском дедлайне, но я нахожусь в глубинах дедлайнового ада и извиняться за это не стану. Я писательница. Романистка. Моя обязанность – писать портреты словами. Опутывать читателя паутиной описаний так, чтобы он никогда не сумел вырваться из ее тисков.

Такая уж у меня работа, и обычно я своей задачей упиваюсь. В прошлом меня даже хвалили и награждали за это. Я попадала в списки бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», «Ю-Эс-Эй Тудей» и «Уолл-стрит Джорнал», возглавляла чарты онлайн магазинов, таких как Амазон и айБукс, а два года назад Гильдия Писателей вручила мне премию «Автор года».

В список самых успешных книг последнего десятилетия входят три моих романа, изданных в крупнейшем издательстве Соединенных Штатов – «Издательском Доме Лонгстренд», – а мое имя стало известно практически всем и каждому благодаря грядущему сериалу от Нетфликс, снятому по моему первому циклу.

По крайней мере, именно это вы узнаете обо мне, если обратитесь к Гуглу. Моя страничка на Википедии – это просто один большой комментарий «А ну-ка все узрите, какая Брук Бейкер крутая!», но ничто из этого даже близко не касается настоящей меня.

Внутри же я никчемная, бесталанная писака, а та книга, которую я вот-вот сдам своему новому редактору в Лонгстренде, вполне может в итоге очутиться в недрах свалки Стейтен-Айленда.

В защиту направленной внутрь себя же агрессии скажу, что писатели и впрямь славятся своей самоуничижительностью, независимо от того, насколько успешными они могут быть на бумаге. Вполне уверена, что это часть профессиональных обязанностей.

И все равно эта книга – кусок дерьма.

Я раздраженно вздыхаю, отодвигаюсь от клавиатуры и встаю. Но в процессе спотыкаюсь о свою славную немецкую овчарку Бенджи, который свернулся клубком у меня в ногах. Внезапное движение приводит к тому, что я начинаю быстро перебирать ногами, пытаясь не упасть.

– Черт, Бенджи, – бубню я, ударившись ногой о кофейный столик, затем, крутанувшись на все триста шестьдесят градусов и наконец остановившись, впечатываюсь задом в край дивана в тот самый момент, когда голос Долли Партон из проигрывателя добирается до крещендо о женщине по имени Джолин.

Я позволяю себе драматично съехать на покрытый паркетом пол своей квартиры и испускаю протяжный вздох, когда моя пятая точка мягко ударяется об пол. От всех этих передвижений очки сползают на переносицу, и я поднимаю руку, чтобы вернуть их на место.

Бенджи поднимается, взволнованно склонив голову набок. Его уши встают торчком, а морда хмурится, но из-за костюма Бэтмена, в котором он сейчас щеголяет, вид у него при любом раскладе премиленький.

Заметка себе: на Бенджи в костюме Бэтмена сердиться невозможно, даже если из-за него я кубарем качусь по квартире, словно каскадерша в фильме «Чудаки» [1].

Быть может, я и предвзята, но мой мохнатый приятель – супергерой, и я всегда слежу за тем, чтобы он был одет соответственно. Его гардероб практически не уступает размерами моему, в нем есть костюмы всех супергероев от DC до Marvel, потому что в этом доме мы не считаем, что одни лучше других. Мы – ценители всех супергероев. От Бэтмена до Тора – мы абсолютно инклюзивны.

– Ну ладно, Бэтмен Бенджи, – говорю я, глядя в его большие и оценивающие карие глаза. – Я забуду ту небольшую проблемку, которая только что возникла, потому что, во-первых, ты такой чертовски милый, что я прям не могу. А во-вторых, количество раз, когда ты спасал мою жизнь, значительно перевешивает эту созданную тобой опасную ситуацию.

Он склоняет голову набок, а я поднимаюсь на ноги и иду к нему, потому что не могу удержаться и не почесать моего собачьего супергероя.

К тому же он всегда лежит у меня в ногах, когда я пишу. Всегда. А значит это не должно было стать сюрпризом и, следовательно, не должно было привести к тому, что я едва не раскроила себе голову.

– Прости, приятель, – извиняюсь я и треплю его между ушами. – Я сегодня сама не своя, ты же знаешь. У меня в душе настоящий хаос из-за того факта, что я – паршивый писатель. Хвала богам за ту сделку с Нетфликс на «Братьев-Теней», да? А то иначе я бы переживала, что нам нечего будет есть.

Я направляюсь на кухню, намереваясь налить себе бокал вина, а мой музыкальный проигрыватель переключается на песню Living on Memories of You. Долли поет о том, как ей не хватает солнечного света и днем, и ночью, а я вспоминаю, почему для меня Долли Партон – это сама жизнь.

Благодаря моей забавной (вообще ни разу) особенности здоровья, также известной как вазовагальные синкопе, я всегда пребываю в одном всплеске тревожности от того, чтобы потерять сознание, и, скажу я вам, жизнь в подобном вакууме кого угодно сделает циником.

Однако музыка Долли, как я решила, всегда дает мне ответы.

Я вовсе на ней не помешана, поверьте, но одно из правил моего дома заключается в том, что диски Долли всегда превалируют над прочей музыкой. Выходит новая песня, под которую Бенджи очень нравится отжигать? Отлично. Но когда заходит солнце и в дело вступает вино, возвращается Долли. В конце концов, это же так выгодно – вместо похода к мозгоправу потратиться всего на один диск.

И да, я – взрослая серьезная девушка, которая все еще покупает компакт-диски и проигрывает их на бумбоксе родом из девяностых, который я отыскала в комиссионном магазине много лет назад. Вот такая вот я ностальгичная. Клиент мечты компании Time Life [2], если угодно.

Я распахиваю шкафчик и вытаскиваю бутылку Пино Нуар, которую только вчера купила. Проходит совсем немного времени, и вот мой бокал уже наполнен, а я делаю свой первый – и просто крайне необходимый – глоток вина.

Шлепая лапами по полу, Бенджи вальяжно вплывает в кухню и находит себе местечко возле острова, чтобы прилечь. Однако я-то вижу, что он старается ни на секунду не спускать с меня глаз.

Но это его работа. Он – моя собака-помощник.

По сути, вазовагальные синкопе – это такое неврологическое состояние, при котором у меня падает кровяное давление, пульс, а то и оба разом, в результате чего я кратковременно – но кошмарно неудобно – теряю сознание. Это может случиться, когда я сижу, стою, хожу, разговариваю или делаю, в принципе, что угодно, и много лет мне приходилось самой пытаться распознавать признаки и симптомы, чтобы сделать хоть что-нибудь прежде, чем произойдет катастрофа. Успех был в лучшем случае минимальный.

И вот появляется Бенджи.

Пять лет назад, где-то через год после моего расставания с бывшим Джейми, мой четвероногий друг вошел в мой мир и изменил мою жизнь навсегда.

Мой пес-супергерой задолго до меня узнает, когда у меня падает кровяное давление и замедляется сердечный ритм, и он следит за тем, чтобы я что-то с этим сделала до того, как упаду и ударюсь головой об пол. Он буквально мой спаситель, а теперь, спустя почти полдесятилетия вместе, он также мой лучший друг.

Немного тоскливо, конечно, что у главного мужчины в моей жизни есть лапы и склонность пускать слюни всякий раз, как в воздухе пахнет мясом, но я клянусь: я никогда не встречала человека, который мог бы его затмить. Он отлично умеет слушать, он спокойный, невозмутимый и собранный, и, как стало ясно сегодня благодаря его новому костюму Бэтмена, он потрясно выглядит в кожзаме.

Не знаю, когда или почему я начала одевать Бенджи в костюмы супергероев, но это просто случилось, а теперь дошло до такой стадии, что уже кажется неправильным, если он не Железный Человек или Супермен, или любой другой персонаж, который доминирует в супергеройской стратосфере.

– А знаешь, Бенджи, в этом наряде вид у тебя почти непристойный. Наверное, хорошо, что мы сперва примеряем его дома, прежде чем вывести в свет. Мне бы не хотелось, чтобы ты привлек какое-то не такое внимание. – Он стонет, и я поднимаю руку, пытаясь оправдаться. – Клянусь, я не стану кошмарной свекровью, когда ты встретишь свою родственную душу, но я убеждена, что она должна быть хотя бы немного респектабельной. Доброй, понимающей, не лающей после полуночи – ну в таком вот роде.

Он тихонько гавкает – на такой громкости, от которой соседи не злятся, – и я улыбаюсь.

– Знаю. Мне свидания тоже тяжело даются. Но со временем мы обретем свое «долго и счастливо»… Я уверена.

Вовсе я не уверена, но я слышала, что нужно сообщать о своих желаниях вселенной. Положительное подкрепление или манифестация, или как там это называют в социальных сетях.

Сказать по правде, у меня абсолютно нулевой прогресс на любовном фронте. Я почти не сомневаюсь, что могу на пальцах одной руки пересчитать, сколько свиданий у меня было с тех пор, как шесть лет назад я рассталась со своей школьной любовью.

Мы с Джейми поженились сразу после того как окончили Университет Огайо по специальности «учитель среднего звена», и провели два средненьких года, пытаясь критикой превратить друг дружку в других людей. Хотелось бы мне сказать, что нас разлучили некие катастрофические события, но иногда самые большие перемены случаются тогда, когда живешь такой жизнью, в которой вовсе никаких перемен и не бывает.

Мы жили в небольшом городке в Огайо, ходили на одну и ту же работу, встречались с одними и теми же людьми, день за днем, и для моего бывшего это означало довольство. Это был покой, это был комфорт. К сожалению для меня, чем дольше я сидела в школе за своим столом с табличкой, на которой значилось «Школьный советник», тем сильнее крепло во мне ощущение, что я схожу с ума.

Он был хорошим парнем с хорошими намерениями, но хорошие намерения не всегда приводят к хорошим результатам. В итоге они привели к презрению, как с его стороны, так и с моей, и он очень эмоционально покинул брак. У меня нет конкретных доказательств того, что он изменял, и, если честно, то я бы не стала слишком сильно его винить, если бы это оказалось правдой. Любовники из нас были примерно такие же, как из потертых спортивных носков – вещь от кутюр.

Мы были воплощением фразы «не суждено».

Я снова отпиваю вина и опускаю глаза на Бенджи.

– Нам просто нужно продолжать попытки. Вот и все. Однажды мы найдем наши родственные души.

Бенджи издает еще одно тихое «гав» и наклоняет голову. Я вздыхаю.

– Ну не надо так. Подумаешь, я провожу девяносто девять процентов своего времени здесь, в этой квартире, в какой-нибудь пижаме, с тобой и персонажами в моей голове – это не значит, что я не стараюсь.

Он кладет голову себе на лапы и, я клянусь, закатывает в мой адрес глаза.

– Эй! Нечего меня осуждать. Ты же знаешь, что мне непросто куда-то выбираться. У меня, вообще-то, много чего в жизни происходит. Я как бы знаменитая – смешно, конечно, но это так, – а еще я очень близорукая и линзы в глаза вставить так, чтобы не проткнуть глазные яблоки, практически не способна. – Я упираюсь рукой в бедро. – А главное, у меня есть пес-соглядатай, который должен находиться со мной рядом всегда и везде, чтобы убедиться, что я не вырублюсь и, ну знаете, не умру. Да я та еще штучка по сравнению с суперстройными моделями, у которых нет постоянной работы, зато имеется гибкость олимпийских гимнасток.

Забравшись обратно в свое компьютерное кресло, как некая мудреная помесь паучьей обезьяны и сморщенной старушки, я подцепляю с оттоманки плотный вязаный плед и накрываю им ноги. Требуется лишь пара кликов, чтобы снова открыть рукопись и взяться за чтение, пока на фоне тихонько напевает Долли.

Я проговариваю губами слова, перечитывая финальную версию «Сада Вечности», слышу их в голове и визуализирую, словно мои очки – это портал в измерение кинофильмов.

Ужас хватает меня за загривок и вызывает резкую боль за глазными яблоками. Поверить не могу, что мой новый, горячий-как-черт редактор Чейз Доусон в качестве знакомства со мной прочтет эту гору дерьма.

Это как-то несправедливо и даже как будто не взаправду. Это ужасно – едва ли даже связно, если честно, – и совсем не походит на мою успешную первую трилогию «Братья-Тени». Они были содержательными остроумными и неглупыми.

А это… это больше походит на нечто, что Бенджи оставил на тротуаре, чтобы я убрала в пакетик.

Чейз Доусон подумает, что для первого цикла я наняла литературного негра. Либо так, либо я перенесла очень тяжелую мозговую травму между публикацией тех книг и этой.

Боже.

Мы с «Садом Вечности» так и не сработались.

И я говорю это после того, как написала «Конец» и весь прошлый месяц перечитывала рукопись, пока не добралась до того момента, когда меня начало тошнить, стоило взглянуть на текст.

Не очень хороший признак для книги, которая должна стать моей следующей большой публикацией после цикла, приведшего меня к сделке с Нетфликс.

Я воображаю, как мои читатели станут использовать свои экземпляры «Сада Вечности» в качестве туалетной бумаги и растопки в холодные ночи, и этого уже достаточно, чтобы я начала задаваться вопросом, а не бросит ли меня Лонгстренд как дурную привычку, после того, как там прочтут эту исходящую паром гору мусора.

Проблема в том, что не сказать ведь, что я совсем ничего написать не могу. Мне достоверно известно, что мой мозг все еще работает, потому что каждый раз, когда творческий блок загонял меня в самый настоящий тупик с «Садом Вечности», я переключалась на другой проект – рукопись иного цвета, если изволите. Такую, которая ни при каких обстоятельствах не должна увидеть дневной свет.

Поддавшись порыву, я сворачиваю окошко «Сада Вечности» и просматриваю список недавно открытых документов. «Счастливая Случайность», мой современный любовный роман о телеведущей Ривер Роллинс и ее продюсере Клайве Уоттсе, находится почти на верхушке списка, и, как результат, проходит лишь краткий миг, прежде чем он появляется на экране.

Моя грудь невольно вздымается под топиком, а дыхание учащается. Клайв и Ривер вместе такие… горячие. Буквально пожар пятой категории, настоящие американские горки из мощной страсти и эмоциональной опустошенности. Но они не то, к чему привыкли мои читатели, а вдохновение… ну, оно исходит из малость личного источника.

Я пролистываю к вступлению и начинаю читать.

Пусть даже я знаю, что у Ривер просто случились исключительно яркие фантазии, какие и у меня пару раз бывали о моем новом редакторе Чейзе Доусоне, и что ей на самом деле никто ее никто не ласкает в прямом эфире вечерних новостей, руки у меня становятся влажными, а над верхней губой собирается пот. Испанский стыд почти невыносим. Если честно, я сейчас нахожусь в одной запачканной жиром и грязью футболке от того, чтобы выглядеть как главная героиня в фильмах Майкла Бэя.

Мне нужно пройтись. Выпить. Выкурить сигарету. Что угодно. Хотя, мне, наверное, не стоит претворять в жизнь последние два пункта, потому что, когда я в прошлый раз хлопнула шотов, меня тут же вывернуло, а поскольку я в жизни не курила, то вполне уверена, что в приступе кашля перевалюсь через перила своего балкона. Но я точно должна сделать хоть что-нибудь, что оторвало бы меня от компьютера и приглушило как необузданное отвращение к собственной рукописи, так и неуместное влечение к моему очень милому – и слишком уж привлекательному на мою голову – литературному редактору.

Я снова со вздохом встаю, но на этот раз Бенджи успевает убраться с дороги. Я хватаю бокал с вином и залпом опустошаю его лишь для того, чтобы влить туда следующую солидную порцию.

Может, я и не такая женщина, которая может опрокидывать шоты с крепким алкоголем воскресными вечерами, не воссоздавая сцен из «Экзорциста», но, богом клянусь, с бутылкой вина я справиться в состоянии.

После одного холодного, мощного глотка из бутылки я вновь наполняю бокал, делаю глубокий вдох и пытаюсь отговорить себя прежде, чем свалюсь с утеса безумия.

Ну ладно, не так уж это и важно, верно?

Ну, то есть, да, я немножечко запала на своего редактора, но это вполне здоровые эмоции… наверное. Вместо того, чтобы с ходу заполучить иск о сексуальных домогательствах, я перенесла свои чувства в курсор и в качестве бонуса смогла посвятить множество продуктивных часов оттачиванию писательского мастерства.

Пусть даже содержание «Счастливой Случайности» несколько не соответствует моей карьере по жанру, оно все равно стало отличным упражнением для оттачивания креативности. Оно шлифует. Оно совершенствует. Оно вдыхает новые измерения в мою прозу.

Верно? Верно.

Я смотрю на время и вижу, что оно близится к полуночи, а значит, у меня остается около сорока минут последнего дня дедлайна по «Саду Вечности».

Вау, Брук. В этот раз совсем впритык…

Надув щеки, я выдыхаю и сдуваю с лица несколько выбившихся прядок своих каштановых волос. Наскоро переделываю неопрятный пучок на макушке, не отрывая глаз от экрана компьютера.

Вот и все. Нужно отправлять. Времени больше не осталось.

Я опускаю взгляд на Бенджи, который пребывает в полусне у моих ног.

– Нужно просто стиснуть зубы и сделать это, да? – спрашиваю я, и он едва двигает глазами, чтобы посмотреть на меня. – Я могу еще хоть тысячу раз перечитать «Сад Вечности», но это ничего не изменит, Бенджи. Не говоря уже о том, что времени больше не осталось.

Он шарит взглядом по моему лицу, но в итоге опять кладет морду между лап, позволяя своим векам вновь отяжелеть. Я так понимаю, этим он говорит: «Послушайте, дамочка, вы занимаетесь писательством, а я – вазовагальными обмороками. Здесь я вам не помощник».

Я снимаю очки, растираю лицо ладонью и тайком отпиваю еще вина, прежде чем вновь надеть очки и сосредоточиться на экране.

Просто сделай это.

С новообретенной решимостью избавить себя от страданий я возвращаюсь к своему компьютеру и судорожно кликаю по истории Клайва и Ривер, чтобы ее свернуть. Я ее пока не закрываю – потому что, ну… есть у меня такое ощущение, что когда я выпью больше вина, мне захочется «почитать» еще, чтобы успокоить разум, прежде чем идти спать.

Пара поспешных кликов для входа в почту, переход на папку с недавно открытыми документами, несложный поиск – и на экране возникает список моих файлов, начинающихся со слова «рукопись» и заканчивающихся акронимами названий и датами. Не оставляя себе никакого пространства для маневров, чтобы обдумать следующий шаг, я прикрепляю «Сад Вечности» к имейлу и адресую сообщение своему редактору Чейзу Доусону.

Клик, клик. Отправлено.

Вот. Дело сделано.

Нет больше времени на раздумья. «Сад Вечности» официально лежит в электронном ящике Чейза Доусона, и мне больше не нужно о нем думать. Ну, технически мне не нужно о нем думать до тех пор, пока не настанет час для моей уже запланированной встречи с редактором 26-го апреля.

Но это мелочи.

До тех же пор, пожалуй, я могу хоть все следующие четырнадцать дней проспать. Может, время от времени буду просыпаться, чтобы поесть еду из доставки и похлебать еще вина. И на какое-то время смогу забыть о том факте, что мне, возможно, придется выслушать рушащую карьеру симфонию – речь моего горячего редактора, говорящего мне, что я дерьмовый писатель и Лонгстренд больше не может меня издавать.

26-е апреля может не спешить.

Среда, 26-е апреля

26-е апреля настало слишком рано.

Я сижу в модном, плюшевом кресле кремового цвета в приемной кабинета моего редактора, и колени подпрыгивают с такой нервной энергией, которая грозит катапультировать меня в открытый космос, даже ракета Джеффа Безоса в форме мужского причинного места не потребуется.

Сумочка, которую я неудобно засунула назад, впивается мне в спину, и это идеально отображает мое нервное состояние по поводу того, что я вновь окажусь лицом к лицу с Чейзом Доусоном. Не каждый день бывает такое, что ты, как и каждую ночь, ублажаешь себя, отчетливо воображая чье-то сверхпривлекательное лицо, чтобы заснуть, а потом идешь к нему на профессиональную встречу.

Это просто не настолько обыденная ситуация.

Я борюсь с сумочкой, словно она – аллигатор в болоте, и Бенджи вопросительно поднимает голову с ковра. Не сложно понять, о чем он думает: «Вы, дамочка, психопатка».

Спустя три глубоких вдоха и выдоха в попытке успокоить бешено колотящееся сердце я наконец-то умудряюсь переместить сумку с кресла на пол, и Бенджи снова опускает голову, тихонько вздохнув.

Я знаю, Бенджи. Саму себя я тоже раздражаю.

Внезапно из-за угла выходит Чейз – не так уж и внезапно, на самом деле, просто у меня в голове ревет тревога первого уровня, – и я вздрагиваю в своем кресле так сильно, что оно встает на задние ножки. Клянусь, я вижу, как лежащий на полу Бенджи закатывает глаза, не поднимая головы. Копит силы, надо полагать, на то время, когда я начну взаимодействовать с объектом моей страсти, и ему придется быть начеку, чтобы удостовериться, что я не вырублюсь.

Или, если все-таки вырублюсь, удостовериться, что я сделаю это максимально изящно, так, чтобы избежать сотрясения головного мозга и швов.

Сперва Чейз меня не замечает, и это, наверное, к лучшему, так что я пытаюсь напомнить себе, что леди не пристало глазеть или вполне буквально пускать слюни.

– Доброе утро, – жизнерадостно щебечет он своей помощнице, сидящей за столом в нескольких метрах от меня. Он забирает почту из ее протянутой руки и улыбается так ослепительно, что у меня в груди все ноет.

– Доброе утро, мистер Доусон, – непринужденно отвечает она.

Господи, какой же он красивый человек. Высокие скулы, сильная челюсть и идеальный цвет лица – это лишь верхушка айсберга, когда дело доходит до его очарования, отдающего Кларком Кентом [3]. Он высок, но не слишком, и накачан ровно настолько, чтобы намек на мускулы проступал под его свеженькой рубашкой с воротником-стойкой. Да и баланс в уходе за собой он соблюдает мастерски. Ухоженный, но не суперженственный, Чейз Доусон мог бы быть жгучей конфеткой с перцем в человеческом обличье.

Он поворачивается на пятках, и теперь эта ослепительная улыбка сосредоточена на вашей покорной слуге.

Да поможет мне Господь.

– Брук, – глубоким голосом воркует он, сокращая разделяющее нас расстояние и опускаясь на колено, чтобы почесать Бенджи за ушами. Мой славный пес стонет, говоря, что это очень приятно. Вот бы и мне это ощутить.

– Очень рад вас обоих видеть и дико извиняюсь, что заставил ждать, – продолжает он, и улыбка его не меркнет ни на миг, несмотря на то, какую опасность для моего здравого ума она представляет. – Утреннее совещание несколько затянулось. Видимо, они не получили сообщение о том, с кем у меня сегодня назначена встреча.

Я улыбаюсь ему в ответ, все еще не в состоянии произнести хоть одно нормальное слово. Жалкая, Брук. Жалкая.

– Если ты не против, мне еще нужно быстренько кое-куда позвонить, – добавляет он, и уголки его полных, идеальных губ опускаются. – Мне очень не хочется заставлять вас с Бенджи ждать еще дольше, но, боюсь, если я сейчас не позвоню, то меня могут снять с позиции твоего редактора, а мне бы этого совершенно не хотелось.

– Ага. – Я киваю, и моя шея как будто бы не понимает, что в определенный момент нужно переставать кивать, а иначе будешь выглядеть, как одна из тех игрушек с мотающимися головами, которые раздают на бейсбольных матчах. – Это… канеш… м-м… ничего, – мямлю я. Мой язык запинается, потому что я, по всей видимости, годовалый ребенок, который только еще учится говорить.

Да ради ж всего святого, соберись.

Я сглатываю. Прочищаю горло. И пытаюсь максимально жизнеподобно изобразить обычную девушку, у которой не случалось никаких сексуальных фантазий о дьявольски красивом мужчине, стоящем сейчас перед ней. Вот только моя актерская игра – это скорее версия для немого кино, потому что я не говорю ни слова, лишь слишком уж широко улыбаюсь в его сторону.

Если бы Бенджи сегодня надел свой костюм Бэтмена, то я вполне могла бы быть его Джокером.

– Ты хочешь кофе? Или чая? Может, печенье-другое? – Он подмигивает. Он подмигивает. Мне. – Если ты просишь чего-нибудь вкусненького, то и мне тоже дают.

– Э-м-м, ка-а-а… конечно. – Я снова прочищаю горло, пытаясь напомнить своим голосовым связкам, что у них уже не один год опыта в этой профессии, так что надо бы им начать его использовать. – Кофе бы не помешал. – А еще лоботомия ржавым ножом и без анестезии, на этой-то стадии конфуза.

Чейз тихо усмехается, и я паникую, потому что, видимо, только что произнесла эту фразу про удаление мозга вслух. Я смотрю на Бенджи, который пристально меня разглядывает в связи с множественными колебаниями моего сердечного ритма. Я это только что вслух сказала?

Этот очаровательный гаденыш-предатель в костюме Тора и жилетке собаки-помощника не отвечает, а вместо того запрокидывает голову, чтобы Чейз еще разок его почесал. Ну все. Как только приду домой, я отменю заказ на костюм Капитана Америки.

Помощница встает и кивает, – даже просить не нужно, чтобы она выполнила мой заказ на кофе и печенье. Чейз же в эту секунду в последний раз треплет Бенджи между ушами и поднимается на ноги.

– Это займет всего минутку, – обещает он, благодаря улыбке выставляя на обозрение свой внушительный ряд белых зубов.

Я киваю. Минутка – это хорошо. Минутка даст мне время собраться в человеческое существо из растекшейся по полу вязкой лужицы и попытаться вспомнить, как складывать чертовы предложения.

Мгновение Чейз окидывает меня взглядом, а затем, пусть даже я и не думала, что это вообще возможно, его улыбка становится еще шире.

– Ты чудесно выглядишь в фиолетовом, Брук.

– С-спасибо. – А твой язык чудесно бы выглядел на моей груди.

Его улыбка становится мегаваттной, и я снова краткий миг паникую, гадая, а не сказала ли то, чего говорить не собиралась. Ну, разумеется, я не сказала этого вслух. Конечно же, он не стал бы тогда улыбаться. Он бы, типа, пустился наутек, сверкая пятками, например. Но черт побери, почему же я больше не в состоянии понимать, что реально, а что нет, особенно учитывая то, насколько деградировали мои мысли?

Чейз направляется в свой кабинет у меня за спиной, и стеклянная дверь справа от меня закрывается почти болезненно медленно.

Его голос – далекий, веселый и уверенный – доносится до меня, когда он начинает звонок.

– Джим, я получил твое сообщение о сделке с Берански. Если готов, у меня есть парочка идей по поводу стратегии…

Его голос затихает, когда дверь наконец закрывается полностью, и я расслабляюсь, хотя даже не знала, что мой позвоночник напряжен, будто в него жердь вогнали. Я стискивала подлокотники этого кресла так сильно, что на кремовом бархате видны отпечатки моих пальцев. И ладони у меня взмокли, так что я тихонечко вытираю их об перед того лавандового платья, в котором я, по словам Чейза, чудесно выгляжу.

Срочные новости: Он сказал, что ты чудесно выглядишь в этом цвете. А не чудесно в этом платье.

Мне хочется надавать себе по лицу, но я решаю, что это не лучший вариант, учитывая, что кабинет за моей спиной, где находится мужчина, от которого я превращаюсь в одурманенную ненормальную, состоит из стеклянной двери и стеклянных окон. Ни капли не сомневаюсь, что увидеть, как кто-то дает сам себе пощечину, – это громадный такой красный флаг.

Конечно же, Бенджи уже стоит, скорее всего, почувствовав надвигающуюся катастрофу, которую вполне может вызвать мой маленький эмоциональный срыв.

Используя дыхательные упражнения, которым научилась за эти годы, я рьяно берусь за то, чтобы отвести саму себя от края обморока, попутно на миг обернувшись через плечо, чтобы еще разок посмотреть на успокаивающую улыбку Чейза.

Потому что при всем том, как сильно он меня заводит, он также меня и успокаивает, и да, я в курсе, что никогда не звучала более безумно, чем сейчас. Спасибо, что спросили.

Коль скоро помощница Чейза, имя которой мой затянутый туманом мозг будто бы не в силах припомнить, вышла из приемной и мы с Бенджи остались одни, я не подвергаю цензуре свои методы восстановления контроля. Я делаю несколько глубоких вдохов – в достаточном количестве, чтобы наверняка счесть себя ответственной за весь круговорот кислорода и углекислого газа на планете, – пока вновь не вылепливаю из себя отдаленную версию той девушки, которой я стремлюсь быть.

Ну давай же, Брук. Ты сейчас ведешь себя малость незрело, тебе не кажется? Взрослые умеют увлекаться кем-то так, чтобы при этом не растекаться лужей, ради всего святого.

Вот он – тот голос, в попытках обрести который я платила после расставания психологу по сотне долларов в час.

И, что еще лучше, она права. Верно, я нахожу Чейза Доусона великолепным настолько, что мне бы не помешало пару раз сходить на полисомнографию, но раз уж я рациональный, профессиональный, способный разграничивать сферы своей жизни взрослый человек, то нет никаких причин полагать, что я не найду способа быть «Работающей Брук» следующие тридцать-сорок пять минут. Она крутышка. Она знает себе цену. Она, в отличие от тревожной меня, иногда сознает, насколько же это значительно – заполучить сделку с Нетфликс и жить в районе Ленокс-Хилл в такой квартире, которая не пропахла насквозь заплесневелым сыром и пуками.

Приободрившись, я распрямляю свой позвоночник и ровно сажусь в кресле. Бенджи это замечает, одаривая меня собачьим гордым кивком.

У нас все под контролем. Я ему подмигиваю.

Я складываю руки на коленях и стараюсь сесть в кресле так, чтобы ноги были скрещены, а я бы выглядела как профессионал, который вовсе даже и не находится на грани нервного срыва. Я воплощение победы.

Со скрипом колесиков возвращается помощница Чейза, Дон – ай да я, даже имя ее вспомнила! – шоколадное печенье на тележке, которую она толкает, возвещает о моей ментальной победе, словно сирена на игровом автомате в Вегасе.

Она вежливо улыбается, паркуя сервировочную тележку прямо передо мной и стопоря ее колесики.

– Подумала, может, вам захочется съесть печенье-другое, пока ждете, – хотя он уже скоро закончит.

– Спасибо, – отвечаю я, и мой голос выдает мою теперь такую очевидную приязнь к Дон. Она, типа, реально славная.

Коротко кивнув и подмигнув, она возвращается за свой стол и ныряет обратно в работу. Я почти потрясена. Ну то есть, она даже не взяла в руки телефон и не пролистала никакие приложения.

Если бы только у тебя была ее сила воли, может, «Сад Вечности» и вышел бы хорошим, а ты бы тогда не стрессовала, сидя здесь…

Я давлю эту мысль еще прежде, чем она успевает отрастить ножки.

Я опускаю глаза на Бенджи и замечаю, что он тоже разглядывает Дон, и я уверена, что это оттого, что он никогда раньше не видел такой сосредоточенности. Ее пальцы перекатываются по клавиатуре так, словно они находятся всего в одном сообщении от того, чтобы установить мир на земле, и я убеждаюсь, что сегодняшняя я ни за что бы не справилась с какой-либо работой помимо писательства.

Зачарованная наблюдением за Дон, я не замечаю, что Чейз открыл дверь, пока он не оказывается рядом со мной, улыбаясь практически до ушей.

– Ты готова? – спрашивает он, отчего мышцы в моей шее сокращаются так резко, что половину лица простреливает жгучей болью. Вне всяких сомнений, последствия этого нового защемления я буду разгребать всю следующую неделю.

– О-ой, – запинаюсь я. – Д-да. Давай сделаем это! – Мой кулак взмывает ввысь, словно у него есть собственный разум завзятого болельщика, и Чейз смеется. Ну, типа, запрокидывает голову, а каждый смешок заставляет его голосовые связки раздуваться у основания такого сексуального горла.

Бог ты мой. Неудивительно, что я написала про этого парня книгу.

– Фантастика! – восклицает он, подавая мне руку, чтобы помочь встать с кресла. – Мне нравится твой энтузиазм.

Мне было бы сейчас так просто в очередной раз опозориться, но, благодаря всей силе воли, которая умещается в моем ста шестидесяти семисантиметровом теле, и отчаянию, порожденному годами борьбы с собственной неловкостью, мне удается вложить свою потную, липкую ладонь в его совершенно сухую и встать. Бенджи поднимается на ноги подле нас и послушно входит за нами следом в кабинет.

Пока мы не оказываемся по ту сторону двери, я и не осознаю, что все еще сжимаю его руку, и тут же выпускаю ее, словно она способна прожечь мою кожу до самых костей. Однако Чейз продолжает сохранять такой невозмутимый вид, что я честно не уверена, заметил ли он.

Дверь за нами закрывается, все еще двигаясь до жути медленно, и Чейз огибает свой стол, настойчиво указывая рукой на кресла, стоящие перед ним.

– Присаживайся, – с теплом предлагает он, придерживая галстук возле живота, чтобы тот не зацепился за столешницу, и опускается в кресло.

Он из тех парней-профессионалов, которые ходят в костюмах, но не в скучном смысле. Конечно же нет. Он никогда не был бы скучным. Все, что он носит, каждая пара парадных брюк, и каждая рубашка с воротничком, и каждый деловой пиджак садятся на его тело как влитые. Я уверена, что вся его одежда шьется на заказ. Либо так, либо у него просто такое идеальное тело, что на него все хорошо садится.

Я же, с другой стороны, обладаю таким телом, что найти хорошую пару джинсов, которые бы на меня сели, – это как найти золотой билет в плитке шоколада Вилли Вонки.

– Ты знаешь, Брук, я неделями ждал этой встречи, – безо всякого стеснения сообщает он, закатывая рукава своей белой рубашки на пуговицах и принимая практически безрассудный вид, когда обнажаются оба предплечья со вздувшимися венами.

– Правда? – Я слышу, как мой рот, очевидно, сам по себе озвучивает этот вопрос.

– Черт побери, да. Лонгстренд хотел меня заполучить из-за той книги, которую я лично откопал в своем прежнем издательстве и которая продержалась в топах «Нью-Йорк Таймс» двадцать девять недель. А ты – причина, по которой я хотел попасть в Лонгстренд.

Я не могу быть до конца в этом уверена, но, кажется, я только что проглотила собственный язык. Серьезно, я вроде бы чувствую его в горле.

Он коротко усмехается, его щеки разогреваются и приобретают нежнейший розовый оттенок.

– Это звучит довольно-таки жутко, чем дольше я об этом думаю. Но я фанат твоей работы, а моя сестра… ну, она просто суперфанатка. Меня бы отлучили от семейного древа, если бы я не ухватился за шанс поработать с тобой.

Я разом и смущена, и ошарашена. Я смушарашена.

– Ты читал мои работы до того, как попал сюда?

– Да. Кажется, я прочел первую книгу в твоей трилогии «Братья-Тени» в течение первых трех месяцев после релиза, еще до того, как пресса успела ее разрекламировать. Я тут же понял, что это будет хит. Твоя проза так легко идет, что читатель невольно гипнотизируется. Если честно, тот факт, что я настолько хорошо знаком с твоими работами, как раз и сделал эту книгу такой удивительной.

Удивительной? Удивительно плохой, он хочет сказать.

И вот так внезапно единственная причина того, что я нахожусь здесь, сидя напротив самого красивого мужчины, когда-либо жившего на земле, бьет по мне, как полуприцеп, на полной скорости вылетевший с трассы.

Разговор сегодня пойдет о «Саде Вечности». И я знаю, что эта рукопись недостойна публикации. Я это знала, еще когда ее писала. Я это знала, когда написала «Конец». И уж точно я это знала, когда нажала «отправить» на электронном письме, адресованном Чейзу Доусону в «Издательский Дом Лонгстренд».

Черт, черт, черт. Я знала, что они ни за что не пустят в печать эту громадную кучу засиженного мухами коровьего дерьма.

Потребность бежать колотится у меня в висках, и я подумываю о том, чтобы просто вскочить и вылететь из кабинета, как одна из тех маленьких психованных птиц – деревенских ласточек. Когда я была маленькой, у моих бабушки с дедушкой была проблема с ласточками, и было так занимательно глядеть, как эти оперенные чудики просто метались по всему амбару.

– Должен признать, – продолжает Чейз, – я весьма впечатлен тем, как бесшовно тебе дался переход.

Что? Какой переход? Переход от успешной романистки к никчемнейшей бумагомараке, которая даже и писать-то не умеет?

– Брук. – Чейз улыбается, словно и впрямь мной гордится. – Это хорошо. Просто охренительно хорошо, уж прости за выражение.

Эм… что?

– Т-тебе… нравится?

– Да. – Он кивает. – У меня есть пара скромных идей, которые, как мне кажется, могут еще сильнее повысить градус эмоционального напряжения, но химия между Клайвом и Ривер попросту неоспорима. Их история притягивает, как магнит, Брук. Воистину захватывающе.

Он что, только что сказал: «Клайвом и Ривер»? Мозговые клетки отмирают, и слепящий свет, в котором виден лишь темный силуэт мужчины с серпом, парализует меня. Святый боже и земли Иисуса, я знаю, что этот мужчина не мог только что произнести имя персонажа, которого я списала с него.

Верно ведь? Ради всего святого, что есть в этом мире, скажите мне, что это невозможно. Эти слова никогда не должны были выплыть на свет, да к тому же оказаться на его рабочем столе. В этом фанфике, который никто и никогда не должен был увидеть, я вывела несколько крайне сексуальных фантазий, описанных вплоть до мельчайших подробностей. Я прижимала ручку к бумаге – пальцы к клавиатуре – в надежде, что таким образом выведу все чувства к моему горячему редактору из своего организма. Я не писала этих слов с намерением дать их кому-либо прочитать.

Собственно говоря, будь это так, то я более чем уверена, что опустила бы девяносто девять процентов деталей. Если бы я знала, что из всех людей именно Чейз увидит эту рукопись, то книга была бы настолько затерта цензурой, что от нее остались бы лишь две строчки диалога, в которых слишком уж часто используется слово «привет».

«Привет, Ривер. Я Клайв»… «Привет, Клайв. Я Ривер»… Конец.

Чейз все еще мне улыбается, и сердце мое принимает это на свой счет. Вверх-вверх-вверх нарастает темп, с которым желудочки гонят кровь по моему телу. Я стискиваю подлокотники кресла, а на периферии зрения начинают плясать белые точки.

– «Счастливая Случайность» – это фантастика, Брук. Клайв и Ривер вместе – огонь. Их страсть настолько интенсивна, что это чувствуешь.

Ну ладно, да, я больше не на грани обморока. Он уже надвигается; я это чувствую.

Сразу как-то вспоминается тот ролик из неудачных дублей, который я видела где-то, где мужчина вырубился в прямом эфире посреди разговора с телеведущим. Лицо у него сначала покраснело, потом побелело, а последние его слова были «Меня нет», прежде чем он посыпался на пол как стопка костяшек для домино.

– Честно, их секс – это одни из самых горячих сцен, что я читал за всю свою жизнь, – добавляет Чейз, и да…

Меня нет.

Бенджи вскакивает на ноги и начинает тыкать меня носом, пытаясь удержать мое внимание на достаточно долгий срок, чтобы я успела занять удобное положение. Ведь не обязательно же станешь задумываться о том, что бывают как хорошие, так и плохие способы грохнуться на пол, когда твое тело превращается в обмякший кулек лапши, но, как ваш местный эксперт, в этом вопросе спешу вас заверить, что это так.

Первостепенная задача Бенджи – предупредить меня до того, как я пересеку границу тушите-свет-вилля, но в случае, когда скачок моего кровяного давления слишком стремителен даже для Суперпса, он должен удовлетвориться тем, что найдет способ не дать мне раскроить голову.

Комната кружится, к горлу подступает рвота, она только того и ждет, чтобы разбрызгать свои неприглядные комочки по кабинету самого большого красавчика, которого я когда-либо видела.

Хотя это было бы не так уж и удивительно. Потому что, какой бы успешной я ни казалась на бумаге, я к тому же еще занимаю верхние строчки рейтинга самых неловких людей на планете. Обычное дело в мире Брук Бейкер.

– Брук? Ты в порядке? – Сквозь туман я слышу вопрос Чейза, он словно бы стоит на том конце моста, в далекой дымке.

Я пытаюсь ответить, кажется, но слова напоминают куски неровного гравия на моем летаргическом языке. Бенджи становится нетерпеливым, пропихивает свое тело между мной и боковой стороной кресла, успешно заставляя меня съехать с его передней части, как по резиновому водопаду. Я не очень-то мягко приземляюсь на задницу, но боль от удара – ничто по сравнению с той, что я чувствую пробирающейся в каждый ошметок моей гордости.

На быстрых лапах и тихо полаивая, Бенджи обходит меня кругом и прыгает мне на спину, заставляя сунуть голову между ног, тем самым слегка приводя меня в чувство.

– О, боже мой, Брук, – воркует Чейз прямо передо мной тоном, который кажется разом встревоженным и собранным. Хотела бы я быть в силах сфокусировать взгляд на идеальной, страстной голубизне его восхитительных глаз в таком неожиданно близком положении – но, если уж совсем честно, я несколько занята тем, чтобы использовать все свои основные функции для того, чтобы не описаться.

Н-да. Именно так. К сожалению для меня и вселенной, один из основных побочных эффектов неожиданной потери сознания заключается в том, что ты теряешь контроль над своим мочевым пузырем. Как будто бы унижения от всей этой ситуации недостаточно для таких людей, как я, и Всевышний решил: «Эй, а давайте-ка мы сделаем так, чтобы они обмочились?»

Я на бога не в обиде, вы не подумайте. Он явно как следует поработал над всем остальным. Просто из-за этой вот мелочи мне немного досадно.

Бенджи тихонько гавкает рядом со мной, лижет мою щеку, отчего лицо начинает покалывать. Я отползаю от обрыва – аллилуйя, – но все мои мысли по-прежнему похожи на кашу.

И все же я яростно борюсь и умудряюсь улыбнуться Чейзу ужасающей улыбкой. Его брови встревоженно сходятся, а я подчеркнуто их игнорирую.

– Я в порядке, кажется. Просто убеждаюсь, что мои воспоминания прослужат дольше, делая их драматичными. – Над шуткой никто не смеется, но это ничего. Уверена, он счел бы меня более забавной, если бы от моего лица не отлила вся кровь.

– Тебе чего-нибудь принести? Воды? Газировки? Что поможет?

Что бы мне помогло, так это вернуться назад во времени и не свалиться со стула, едва не вырубившись во время рабочей встречи, но раз уж это, в общем-то, не вариант, то газировка, пожалуй, вторая в списке.

– Я бы выпила Колы, если у тебя есть. Обычно помогает.

– Дон, принеси мне Колу, пожалуйста. Быстро! – кричит Чейз через стеклянную стенку своего кабинета, стоя рядом со мной на коленях. Учитывая, что я, словно маленькая девочка, увлеклась его Суперсекретаршей, я очень надеюсь, что она не обидится на то, что ее босс из-за меня рявкает, раздавая приказы.

Я фокусируюсь на дыхании – и, ну знаете, на том, чтобы не смотреть Чейзу прямо в глаза – по крайней мере, в течение следующей минуты. В обычной ситуации я бы посвятила себя тому, чтобы сфокусироваться на том, как он себя чувствует в связи со всем этим, со мной, с книгой – Господи боже, с книгой, – но если я вообще собираюсь однажды подняться с этого его бежевого берберского ковра, то мне придется потратить немножко времени на себя.

Вскоре раздается звук, с которым плавно поворачиваются петли стеклянной двери Чейза, и Дон нависает над нами двумя.

– О, Господи, она в порядке?

– Просто проверяю, вдруг этот пол – мое дзен-пространство, – подтруниваю я. – Как сказали бы британцы, это чепуха.

Чейз, к моей радости, хихикает, и мгновения воодушевления от того, что мой юмор до него дошел, достаточно, чтобы я смогла усесться на колени, а потом и в кресло. Чейз кладет руку мне на спину, чтобы меня поддержать, Дон страхует сиденье, а Бенджи вертится перед моими ногами, дабы убедиться, что я буду и дальше двигаться в правильном направлении.

Господи боже. Красавчик, пес в костюме и женщина-энерджайзер, у которой, очевидно, золотое сердце. Где-то живет писатель, который буквально мечтает написать такую сцену. Я это знаю.

Дон откручивает крышку на бутылке Колы и вкладывает ее в мою руку, даже за меня сжимает на ней мои пальцы.

– Дéржите? – спрашивает она, и я киваю.

– Если вам хоть что-нибудь еще нужно, вы только скажите. Тут в паре зданий отсюда есть ресторанчик с доставкой. Могу принести сэндвич, или супа, или…

– Огромное вам спасибо, – перебиваю я так вежливо, как только могу. – Но Колы должно хватить. К тому же вы уже и так принесли печенье, и мне кажется, оно будет ужасно разочаровано, если я его не съем.

Дон отстраняется, стараясь не покидать поля моего зрения, и улыбается мне теплой улыбкой, прежде чем направиться к двери. Чейз кивает ей поверх моего плеча, но, как бы того ни хотелось моей любопытной заднице, я не знаю, почему.

Бенджи, очевидно удовлетворенный моим прогрессом, наконец перестает суетиться и сворачивается на полу сбоку от моего кресла. Чейз это замечает.

– Эй, а это, вроде бы, хороший знак.

Я тихонько киваю.

– Я больше не представляю угрозы для безопасности твоего ковра.

Он смеется, а затем шутит:

– Я что-то не то сказал?

Божечки. Если бы он только знал силу своих слов. Или своей улыбки. Или своих небесно-голубых глаз.

– Нет, нет, – трусливо отнекиваюсь я. – Просто… наверное, утром мало поела или кофеина потребила меньше, чем обычно. – Врушка, врушка, заглотившая пять чашек кофе хрюшка. – Я уже чувствую себя лучше, честно.

– Ладно, хорошо. – Вместо того, чтобы вернуться к креслу, он прислоняется бедрами к краю стола за своей спиной и, скрестив ноги в лодыжках, опирается ладонями на столешницу. – И все равно, просто на всякий случай, я постараюсь максимально сократить остаток разговора. На самом деле я просто хотел, чтобы ты пришла и я мог в общих чертах рассказать тебе об ожидающем нас процессе.

– Процессе? – тупо переспрашиваю я. Ну, то есть, у меня в этом издательстве уже вышли три традиционным образом опубликованные книги. Разве я уже не должна бы знать, чего ожидать?

– Да, – возбужденно отвечает он, потирая ладони. – Может подняться некоторая суматоха в связи с тем, что контракт у тебя заключен на «Сад Вечности», а мы меняем его на эту новую рукопись.

Меня снова бросает в пот, и, судя по выражению лица Чейза, могу предположить, что и кожа у меня соответствующего же мертвенного оттенка.

– Нет, нет, не волнуйся, Брук. Не думаю, что нас ожидает завал. Собственно говоря, я считаю, что мы как раз в выигрышной позиции. Эта твоя смена направления достаточно неожиданна, чтобы рынок слетел с катушек. Она выставляет твой талант в таком свете, о котором Лонгстренд, наверное, даже и не задумывался. Издать эту книгу – правильное решение. В этом я уверен. Теперь уже моя задача – убедить в этом остальных редакторов.

– Как убедить?

Он улыбается.

– Моими непревзойденными навыками продвижения, разумеется. Ты проделала всю тяжелую работу, написав отличную книгу, а в следующую пятницу я непременно сделаю так, чтобы все остальные поняли, насколько крепко я в этом уверен.

– Как думаешь, возникнут проблемы из-за того, что я не выполнила условия по названию и содержанию? – спрашиваю я с перехваченным спазмом горлом. Ну, то есть, нужная книга же лежит у меня в компьютере, только того и ждет, что кто-нибудь, не являющийся идиотом, отправит правильный файл. Она дерьмовая, но, по крайней мере, они именно ее и просили, – а еще она чуть меньше испортит мне жизнь.

– Нет, – заверяет Чейз. – Это простая замена, в результате которой мы получим потрясающий бестселлер.

Я с трудом сглатываю. Какая-то скукоженная часть меня все еще вопит: «Я не верю, что это происходит!»

– Как только мне дадут зеленый свет на питчинге, мы с тобой займемся всякими мелкими изменениями в содержании и потенциальными улучшениями. Мне очень не хочется тебя расстраивать, но тебя наверняка уже будет от меня тошнить к тому моменту, как эта книга пойдет в печать.

– Почему?

– Я никогда не верил в потенциал персонажей сильнее, чем верю в Ривер и Клайва, и я знаю, что это не твоя проблема, но мне нужно чертовски много им всем доказать, раз уж это мой первый по-настоящему сольный проект на этом месте. Я спать не смогу, пока все не будет идеально.

– Так значит… мы будем очень тесно сотрудничать.

– Определенно, – соглашается он, как будто не сбросил только что на мое сердце самую огромную бомбу из всех возможных.

Клайв и Ривер – это собрание всего, о чем я мечтала, воображая этого мужчину рядом с собой.

А теперь мне придется разобрать каждую часть текста до единой, глядя в его красивое лицо?

Отправляйте-ка свои черные наряды в химчистку, дамы и господа. Похороны Брук Бейкер, несомненно, не за горами.

Я шагаю по кухне из угла в угол, как ненормальная; манжетка тонометра надувается на руке. Мои проблемы с соком вампиров обычно не связаны с повышенным давлением, но, судя по тому, как я себя чувствую с момента сегодняшней встречи с Чейзом, прихожу к выводу, что гипертензия – это мое новое нормальное состояние.

Народ, не становитесь слишком близко к этому шарику из плоти – она вот-вот лопнет.

Бенджи вытягивает шею в мою сторону и стонет, плюхаясь на пол и глядя на меня осуждающими глазами. Я фыркаю. Никому не нравятся собаки-задаваки – даже в костюме Тора.

– Нет, я на самом деле не считаю, что делаю из мухи слона. У него на руках та книга, Бенджи. Ну знаешь… та самая, в которой я написала целую сцену, посвященную тому, как воображаю его ублажающим меня своим ртом. – Делаю три резких выдоха, пытаясь избежать гипервентиляции, а затем срываю манжетку тонометра прежде, чем та успевает сделать свое дело, и протягиваю дрожащую руку, чтобы налить себе еще вина. – Если бы я и в самом деле преувеличивала, то мне бы пришлось организовать целую террористическую атаку, и ты уж мне поверь, я обдумывала это целых три раза, пока не пришла к выводу, что подорвать любимый город и кучу невинных людей – это уже перебор.

Бенджи склоняет голову набок и сочувственно кладет лапу мне на щиколотку. Ну-ну, ненормальная ты женщина. Ну-ну.

Я делаю солидный глоток Каберне и вешаю голову, вслед за чем протяжно вздыхаю. Только я могла угодить в подобную ситуацию. Ну какой профессионал станет хранить рукопись, которая, как он надеется, никогда не выплывет на свет, рядом с той, что как раз должна, ну правда?

Наверное, такой же, который позволяет себе впасть в навязчивую одержимость своим редактором и превращает это в книгу, вот какой.

Я знаю, что это безумие – желать его. Я знаю, но даже не могу толком понять, как это произошло, могу сказать лишь… в день, когда я встретила Чейза Доусона, земля перестала вращаться.

Засияли яркие огни и слепящие ореолы, и я вполне уверена, что весь этот «оборот вокруг солнца» застыл на целых десять, а то и пятнадцать секунд.

Он словно вышел из грез, которых я никогда не осмеливалась допускать. Темные волосы, сильные скулы и самая дружелюбная улыбка. Клянусь, даже католика можно было бы склонить к дьяволу, если бы Чейз их всего-навсего познакомил.

У него были идеальные нотки южного акцента – не густые, а просто… были – и те слова, что он мне сказал с такой легкостью, всегда будут жить в самых глубинных недрах моей памяти.

«Я знал, что встреча с тобой будет одним из самых ярких моментов моей карьеры, Брук, но я не знал, что твои шутки станут ярчайшим моментом моего дня. Если бы я мог забрать тебя к себе домой, то, думаю, никакие другие развлечения мне больше и не понадобились бы».

Ха-ха-ха. Он делал комплименты моей работе и чувству юмора и при этом каким-то образом умудрялся звучать так, будто они не заготовлены заранее? Всё, я пропала. Меня подхватило течением, накрыло с головой, я вошла в неотвратимый поток на пути к влюбленности.

Очевидно – очевидно, – мой разум позволял себе вольности в своих фантазиях о Чейзе Доусоне с самого начала. В реальности он был всего лишь красивым человеком, обладающим хорошими навыками общения и харизмой. Где-то в глубине души я это знала.

А потом пошли эти забавные, но все еще профессиональные текстовые сообщения, в которых он интересовался прогрессом по «Саду Вечности», и телефонные звонки, в которых я могла слышать его сексуальный голос и смех. Звонки были короткими, но они, уж ясен пень, не помогали мне избавиться от этой мании.

А следующие два раза, когда мы виделись в Лонгстренде, меня можно было бы свалить с ног и тенью перышка, да еще и сразу отправить в тюремную камеру за те вещи, которые начинал воображать мой мозг.

С того времени внутри меня взбесились все сексуальные импульсы.

Я едва его знала – не знала даже, какой у него любимый цвет, – но если спросить мое воображение, то он – тот самый мужчина, которого вселенная сотворила именно для меня.

И в этом переосмыслении на астральном плане, что я сотворила в своей рукописи «Счастливой Случайности», Клайв Уоттс – он же Чейз Доусон, воплотившийся в роскошного телепродюсера, – испытывает точно такие же чувства к Ривер Роллинс – она же вымышленная я, только ведущая новостей.

Жгучая одержимая страсть. Складные непринужденные шутки. Горячий, грязный-как-черт, секс. И все – плод маленьких визуализаций в моей голове.

А теперь… теперь это прочтут все.

О боже. Меня сейчас стошнит – причем большими, мерзкими комками, а не тем тонким намеком, который так в горле и остается.

Я бегом тороплюсь к ванной и, скользя, бросаюсь к унитазу, как бейсболист, спешащий на базу. Ударяюсь коленом так крепко, что фарфор звенит, будто колокол, и с губ невольно соскакивает стон.

– Черт возьми! – воплю я, а тошнота все еще поднимается по стенкам горла. Позабыв о побитой коленной чашечке, приподнимаюсь на корточки. Затем сую голову между крышкой и туалетным сиденьем и через несколько наносекунд извергаю красное вино на белые стенки.

Это как минимум омерзительно, а сверх того еще очень, очень о многом говорит.

Я не просто расстроена тем, что мои самые сокровенные мысли станут достоянием общественности, – мне от этого плохо. А ведь это все еще даже не претворилось в жизнь. Если по велению злого рока издатель согласится поменять мой контракт, то эту штуку станут проталкивать, и пропихивать, и публиковать почти в каждом уголке планеты.

Если меня уже сейчас так размазало, то как я вообще переживу выход книги?

Никак.

Кожу покалывает, а побежавший по загривку холодок, от которого волосы встают дыбом, заставляет меня снова целиком нависнуть над унитазом. Но меня не рвет. Вместо того мой разум пускается вскачь. Шарит, ищет, молит о каком-то способе спастись.

План. Афера. Смена перспективы. Если я еще хочу в этой жизни сохранить возможность удерживать еду в желудке, то должна уничтожить всяческое желание мужчины моей мечты публиковать эту книгу.

Может, я смогу пробраться в штат обслуги на совещании в следующую пятницу… устроить им небольшое пищевое отравление или вроде того?

Не так, чтобы потребовалась госпитализация, а просто слегка постращать их вкусом моей книги. Я слышала, что Джона Периш, президент Лонгстренда, – человек весьма суеверный. Может, сработает, если немножечко его припугнуть.

Конечно же, мне придется узнать, кого они обычно нанимают для кейтеринга, как-то убедить их, что для пятничного совещания требуется нечто особенное, а затем еще убедительно отыграть повара – да притом не дать Чейзу или кому-либо, связанному с издательством, меня узнать. Это рискованно. Да и как-то невменяемо, если честно. Так что есть у меня стойкое ощущение, что придется двигаться в другом направлении.

Возможно, я бы могла отправить анонимные сообщения всем прочим редакторам, подрывая питчинг Чейза? Вроде как заранее отвратить их от книги.

Я качаю головой. Организовать заговор против мужчины моей мечты – это не только слегка безвкусно, но к тому же уж слишком явно укажет на меня. Раз никто больше, кроме моего издателя и меня, предположительно, доступа к рукописи не имеет, то может оказаться малость непросто создать вымышленную третью сторону, которая была бы разом и правдоподобна, и практична для продолжения моей карьеры.

Ну, в смысле, я же хорошо справляюсь, но недостаточно хорошо, чтобы сказать «да гори оно синим пламенем» и все бросить.

Конечно же, должно быть что-то еще. Что-то простое и не очень-то вредоносное…

Отговорка. Точно. Мне нужна отговорка, способная убедить его в том, что прочитанное им, собственно, и публикации-то и недостойно, не говоря уже о том, чтобы идти с этим к другим редакторам и рисковать собственной карьерой. Я должна дать ему причину вышвырнуть эту книгу на помойку и больше никогда на нее не смотреть до того, как он выставит себя дураком перед коллегами.

Взяв телефон с кухонного острова и отметив несомненно встревоженное выражение на красивой собачьей морде сидящего рядом со мной Бенджи, я спешно печатаю, набирая черновик сообщения, пока не указывая номера. Ну знаете, потому что, видимо, есть у меня тенденция отправлять не те вещи не тем людям. Составив то сообщение, которое мне нужно, добавлю контакты Чейза, но будь я проклята, если отправлю еще одну хренотень, пока не разобралась с первой, – Хэнк Бейкер не дуру из дочки вырастил. По крайней мере, не полную.

Я

Слушай, та книга, которую ты собираешься питчить в следующую пятницу… дело в том, что я ее сплагиатила.

ХА-ХА. Ой, глядите-ка, вот как я спускаю свою карьеру в унитаз. Нет. Удалить.

Знаю, ты увидел в той рукописи потенциал, но дело в том, что я с ней еще не совсем закончила. Мне нужно написать еще одну часть, и она меняет всю историю, по сути, обесценивая все то хорошее, что есть в этой.

Ох. Нет. Удалить.

Хахаха, сейчас я тебя развеселю. Как оказалось, я тебе отправила не ту книгу. У меня для тебя есть совсем другая законченная рукопись, и вот она-то куда больше соответствует тому, чего ты ожидал. Не считая того факта, что она – громадная куча дерьма, конечно же.

Отлично выходит, Брук. Ты делаешь большие успехи в том, чтобы отправить ему сообщение, которое поможет в данной ситуации.

Ты уверен, что книга достаточно хороша?

Наконец, сообщение, которое может сработать. Оно уязвимое и практически душевырывательное, но так я хотя бы не кажусь гребаной идиоткой или аферисткой. Добавив сверху его контактный номер, я отправляю сообщение и бросаю телефон на столешницу, словно горячую картофелину, пока не передумала.

Он дзынькает, сообщая об ответе так быстро, что в стенку моего желудка впечатывается свинцовый шар с сидящей на нем карикатурной Майли Сайрус.

Чейз

Более чем. Брук, это одна из лучших книг, что я когда-либо читал.

О, Господи, что я наделала?

Его слова должны были меня обнадежить. Вернуть мне мирное течение мыслей и спокойный желудок. А вместо этого они нагоняют больше страху, чем я способна вынести, и Бенджи переключается в режим служебной собаки, помогая мне аккуратно сесть на пол и запихнуть голову между коленями.

Откровенная книга, которую я написала о себе и своем редакторе, не имеющем ни малейшего понятия о том, что он и есть протагонист, – это лучшая книга, что он когда-либо читал?

Этого-то я и боялась.

После работы я бегу домой, чтобы сменить свой костюм на что-то чуть менее деловое. Квартира тихая как мышка. Я переодеваюсь в свои любимые джинсы Levi’s и заменяю пиджак с галстуком на футболку и легкий бомбер, а затем хватаю с кухонной стойки телефон и ключи и направляюсь к двери.

Уже почти семь вечера, так что я оставляю свет в прихожей, чтобы лучше видеть, когда позже вернусь от своей сестры и ее мужа.

Я выхожу в подъезд и закрываю за собой дверь, но когда поворачиваюсь, чтобы вставить ключ в замок, засов заезжает в дверь сам по себе. Чисто смеха ради все равно вставляю ключ и отпираю его. Но, когда я вытаскиваю ключ, не проходит и секунды, как замок снова с щелчком запирается.

В моей квартире привидения? Хотелось бы, но увы, нет.

Виновник – мой странный временный сосед Гленн.

Я даже не знал, что он дома, хотя будь он тут, я все равно не понял бы этого. Гленн в любое время суток передвигается, словно ниндзя, капюшон темного худи скрывает его профиль, не давая мне толком его рассмотреть. Он не разговаривает и не общается, и, если честно, мне казалось, что это даже плюс. Однако коль скоро я каждое утро обнаруживаю перед своей дверью разнообразные графины с жидкостями и не успеваю толком закрыть за собой входную дверь, как она за мной запирается, я начинаю понимать, почему тот парень, что жил в моей комнате до меня, оставил на двери спальни сложную сеть засовов.

Я не знаю фамилии Гленна. Не знаю, есть ли у него работа. Я даже не знаю, сколько ему лет. Гленн – загадка. И я, вроде как, надеюсь съехать до того, как узнаю наверняка, в чем заключается ответ.

Как же я угодил в такие жилищные условия? Отличный вопрос. Я и сам себе его задаю раз по двадцать на дню.

Семь месяцев назад я был принят в «Издательский Дом Лонгстренд» и переехал в Нью-Йорк, проведя почти десять лет в бурлящем жизнью южном городе Нэшвилле. И я был привычен к суете и суматохе, даже ко многим странностям, но вот к чему я не был готов в Большом яблоке [4], так это к соседу по имени Гленн.

Аренда в Нью-Йорке недешевая, а найти квартиру, в которую я хотел бы вложить деньги, непросто. И раз уж мне не хотелось тратиться на жизнь в отеле, в итоге я подыскал вариант с арендой пополам с соседом, при котором платить нужно мало, а до работы добираться удобно. Это была одна из тех ситуаций, где «друг моего друга знает кое-кого, кому нужен сосед».

В свою защиту должен сказать, что я не осознавал, что подписываюсь на жизнь с Гленном, но вот он я, живу с Гленном.

К счастью, квартира в двух кварталах отсюда, в Нолите, которую я купил и где сейчас делается ремонт, будет готова через месяц-другой, и мой сожитель с его странными наклонностями останется в прошлом.

Когда буду жить один, расходы возрастут, но зато не придется спать с мясницким ножом под подушкой.

Вспоминая, какой была моя жизнь два года назад, я все еще не могу поверить, насколько же все изменилось. Я был общительным – иногда даже чрезмерно, – обрученным и еще не столь сосредоточенным на своей карьере.

Если и есть в жизни хоть что-то постоянное, так это то, что она меняется и эволюционирует – иногда до такой степени, будто бы бьет тебя по яйцам, – но в итоге обычно приводит именно туда, где ты должен быть. В моем случае она привела меня сюда – работать на крупнейшее (но это не точно) издательство в стране с одним из самых топовых на данный момент мировых авторов и настраивать себя на то, чтобы вывернуть всю свою карьеру наизнанку, дабы точно сделать отобранные мной книги успешными.

Я редко выбираюсь куда-либо еще, разве что время от времени хожу ужинать с сестрой и ее мужем, вот как сегодня. Разительное отличие от разгульной жизни, которую я вел со своей бывшей невестой Кэролайн, и все же почему-то я счастлив. Очень счастлив.

Я чувствую, что вовлечен в свою жизнь, не просто следую принципу «притворяйся, пока не получится», а как заправский главный герой в духе «это я стою у руля».

Это воодушевляет. И пугает. Потому что когда ты сам в ответе за свою судьбу, то можешь получить или потерять все. Те решения, что ты принимаешь, уже на совесть других людей не списать, а реальность, с которой приходится жить, – твоих собственных рук дело.

Ты можешь потерпеть неудачу. Или же можешь преуспеть сильнее, чем когда-либо мечтал.

Выходя из лифта, я пропускаю пожилую даму с белым пуделем и придерживаю дверь, пока она и ее маленький песик благополучно не оказываются внутри. Она благодарит меня улыбкой, и я отвечаю ей тем же, прежде чем пуститься в путь.

Передняя дверь моего дома упирается, сквозь стекло видно, как порыв ветра кружит бумажки и листья по всей улице. Я наваливаюсь на дверь всем весом, давление поддается и смещается в противоположном направлении, едва не выдергивая мое плечо из сустава, когда ветер подхватывает дверь и рывком распахивает ее в сторону тротуара.

Литературный фрик, живущий внутри меня, хочет использовать это простое действие как символ грядущих полутора недель и того, как любая смена ветра может яростным порывом пустить мою жизнь в новом направлении, – но я избавлю вас от боли и драмы.

Если просто, то в следующую пятницу после обеда я понесу рукопись Брук и каждую крупицу своих надежд и мечтаний на еженедельное собрание редакторов в Лонгстренде с одной-единственной целью: убедить президента компании (и всех остальных) безо всякого предупреждения пустить в печать непроверенный жанр вместо долгожданного спин-оффа уже имеющейся успешной серии, и сделать это я должен с шиком.

Лонгстренд ожидает «Сад Вечности». Он был заявлен как одиночная книга, спин-офф мирового блокбастера, цикла «Братья-Тени» за авторством Брук Бейкер.

А дам я им нечто такое, что даже не относится к жанру фэнтези.

Очевидно, мне потребуются железная воля, много удачи и чертовски хорошая речь, потому что обстоятельства складываются не в мою пользу. Джона Периш, президент Лонгстренда и мой босс, жаждет увидеть, как покажет себя «Сад Вечности» в свете успеха «Братьев-Теней» от Нетфликс.

Но после прочтения «Счастливой Случайности» я убежден, что Брук Бейкер создала нечто непохожее на все то, что я читал прежде. И эта книга заслуживает того, чтобы ее опубликовали. Она заслуживает того, чтобы ее прочувствовали, обсуждали и поглощали все возможные читатели, и я – тот парень, который должен сделать это реальностью.

Никакого давления.

Ха. Ага, как же. Давления столько, что оно практически душит меня живьем, и именно поэтому я убедил свою сестру Морин уговорить ее мужа Винни, всемирно известного шеф-повара, приготовить сегодня мою самую любимую еду для успокоения – пармиджано с курицей и дополнительной порцией моцареллы – в тот вечер, когда они вообще-то должны бы работать в ресторане. Им было очень непросто найти себе замену, но я умолял.

Мне нужно успокоиться, и, к счастью, родители Винни – итальянцы, прибывшие сюда как раз к сроку, чтобы их младенчик стал американцем в первом поколении. Он может готовить соусы даже во сне, а когда не спит, то получается и того лучше.

Холодный весенний ветер не знает жалости, он заставляет парочки идти, прижавшись друг к дружке, а бизнесмены поднимают воротники своих пиджаков, пытаясь не позволить ему продуть шеи. Друзья болтают, входя и выходя из баров в подвальных помещениях, а в окнах ресторанов мигают неоновые вывески «Открыто».

Я легким бегом спускаюсь в метро и иду подальше от входа, чтобы до меня не долетал ветер. Некоторым людям на платформе пришла в голову та же идея, но я держусь от них на достаточном расстоянии, чтобы не пришлось ни с кем разговаривать.

Забавно то, что в Нью-Йорке заговорить с тобой может только сумасшедший, но я настолько привык жить в Нэшвилле, что теперь на автомате ожидаю, что светская беседа будет частью каждой моей поездки.

Стальные рельсы гудят и скрежещут, когда приближается поезд по линии «Б», так что я отталкиваюсь от покрытой плиткой стены, возле которой стоял, и жду, что двери откроются. Когда поезд останавливается и его покидает толпа людей, я вхожу в ближайший ко мне вагон и сажусь на самое дальнее место из всех возможных – прямо спереди.

Как только поезд приходит в движение, я достаю свой телефон и открываю рукопись «Счастливой Случайности». Я мог бы назвать это исследованием, но это было бы несправедливо по отношению к тому искреннему интересу, с которым я раз за разом перечитываю некоторые сцены. Эмоциональный отклик так силен, а ведь для любителя книг нет ничего восхитительнее, чем то чувство, что вызывает книга, которой веришь.

Вагон качается и скрежещет, когда мы приближаемся к станции на 34-й авеню, так что я проматываю к нижней части страницы, чтобы повнимательнее вчитаться в конец главы.

Мое сердце стучит в груди чуть громче, чем обычно, пока я перечитываю давящие на эмоции описания сокровенных мыслей Клайва, и уголки моих губ приподнимаются чуть ли не к скулам.

Вот. Вот это – великая литература. Она не заумная или интеллектуальная, но дарит опыт. Она заставляет читателя жить, дышать, плакать и скорбеть об утратах ее персонажей, прежде чем те отпразднуют свои победы. Она говорит о страсти и личных муках. Неслучайно ведь любовный роман – один из самых популярных жанров в мире, и все равно, хотят ли в это верить всякие напыщенные снобы.

Мой телефон жужжит, сигналя о текстовом сообщении. Отправитель? Гениальный автор этой самой книги.

Брук

Ты уверен, что книга достаточно хороша?

Не могу винить ее за вопрос.

Черт, и я сам его себе задаю с того момента, как решил довести дело до конца, наплевав на последствия.

Но я могу с абсолютной уверенностью сказать, сидя сейчас здесь, чувствуя то, что чувствую, и снова перечитав эту сцену, – эта книга стоит всего, что я в нее вкладываю, и даже больше. Она одновременно уничтожает, калечит и исцеляет.

Она остроумная, она свежая и она охрененно захватывающая. Но еще она непохожа на все, что я когда-либо читал, а это подсказывает мне, что она – новая литературная веха, которая захватит публику. Это как раз такая книга, по которой пускает слюни Голливуд. Она – мощь. Она близка читателю. Она – такая история о человеческих обстоятельствах и любви, о которой люди будут помнить.

Именно поэтому я ни капли не колеблюсь, отправляя ей свой ответ.

Я

Более чем. Брук, это одна из лучших книг, что я когда-либо читал.

Я стучу костяшками пальцев по фешенебельной кремовой двери квартиры моей сестры и зятя в пентхаузе небоскреба Челси Лэндмарк, и всего один удар спустя она со свистом распахивается передо мной.

Приветственная улыбка моей сестры как-то пугает, но я не осмеливаюсь спросить, в чем дело. Вечер только начинается, и мне бы хотелось так долго обходиться без происшествий, как только получится.

– Чейз! Привет! Привет! Заходи! – Она неистово машет рукой, протягивая ладонь за моей легкой курткой, и, когда я недостаточно быстро ее подаю, бросается вперед и просто срывает ее с меня.

Я оборачиваюсь, пригибаюсь и едва не теряю равновесие, когда она сдергивает куртку с моей спины и расправляет на вешалке стоящего в коридоре шкафа.

– Боже, Мо.

– Заходи давай! У меня в гостиной закуски есть, а Винни на кухне заканчивает с ужином.

Я медленно обхожу ее, не отрывая подозрительного взгляда от странных, хаотичных черт ее лица. Дело в том, что моя старшая сестра обычно не маньячка, командующая людьми и склонная к психозу. Знаю, в это трудно поверить в свете ее сегодняшнего поведения, но, будучи старшим ребенком в семействе Доусонов, обычно она более уравновешенная из нас двоих.

Когда она проносится мимо меня через дверь в конце коридора, начинает похлопывать по диванному сиденью и подзывать меня, словно пса, я решаю, что с меня уже достаточно.

– В чем дело, Мо?

– Дело? Какое дело? Нет никакого дела!

– Никакого дела, да? Честно, ты меня настораживаешь. Ты успела пригубить?

– Не-е-ет, – чуть ли не рычит она, размахивая рукой перед лицом и хватая с кухонного столика блюдо с закусками, чтобы пихнуть его мне в грудь. – Возьми поппер [5].

Я сощуриваю глаза и пристально ее разглядываю, с опаской протягивая руку за одним из знаменитых попперов Винни. Я почти уверен, что она откусит мне палец-другой, если у нее будет такая возможность, но буду честен: попперы Винни обычно стоят такого риска. Если уж и правда придется, то я смогу научиться печатать парой обрубков.

Когда она начинает подпрыгивать вверх и вниз, следя за каждым движением моих челюстей, я понимаю, что не сумею вынести, если весь ужин будет вот таким. Я пришел сюда расслабиться и выпустить пар перед своим пятничным собранием, а не для того, чтобы меня вовлекли в некий маниакальный эпизод, после которого мне потребуется лечение.

– Окей, Мо, что происходит? Ты серьезно меня пугаешь.

Практически кипя, она соскакивает с места и вибрирует от возбуждения. Я готовлюсь к удару, когда она прыгает ко мне и плюхается задницей на стоящий передо мной кофейный столик, оставляя между нами каких-то шесть дюймов пространства.

– Это ты должен мне сказать. Я всю неделю умирала, зная, что у тебя была встреча с той самой Брук Бейкер! Что она сказала? Что она делала? Она сообщила какие-нибудь мегасекретные новости? Она была шикарная, или своя в доску, или…

– Мо… Мо… – осторожно пытаюсь вставить слово я.

– Нет, нет, немедленно перестань. – Она выставляет руку перед моим лицом, достаточно близко, чтобы я смог различить линии на кончиках ее пальцев. – Не пытайся меня смягчить прозвищами, привязанностью и прочим дерьмом, а потом стараться оправдаться, воззвав к привилегиям отношений между редактором и автором или еще к чему-нибудь. Мне нужны подробности о том, какая она, и они нужны мне сейчас. Можешь до конца вечера обращаться ко мне формально как к Морин, чтобы все уж точно оставалось сугубо профессиональным.

Моя сестра официально сошла с ума.

– Именно так. Все должно оставаться профессиональным. И ты знаешь: это означает, что я ничего не могу тебе рассказать, Морин.

– Уф-ф! – Ее руки взметаются вверх, прежде чем со шлепком приземлиться на колени. – Не надо мне этого дерьма, Чейз! Мама с папой и так отдали тебе лучшее из двух имен, ты не можешь лишить меня еще и этого.

– А каким боком одно связано с другим?

– Лучше просто скажи ей, бро, – встревает мой зять, Винни, на секунду высовываясь из кухни. – Она ни на секунду не переставала болтать об этом с тех пор, как ты на прошлой неделе рассказал ей о предстоящей встрече.

Глядя на то, как моя сестра, словно собака, вынюхивает каждую крупицу информации о Брук Бейкер, можно подумать, что я работаю с ней годами. А это не так. Это будет первая книга, над которой я поработаю с Брук. До этого у нас состоялась лишь пара встреч. Несколько раз мы болтали по телефону. Время от времени переписывались. Если не считать этого, то мы еще находимся в самом начале наших отношений автора и редактора.

Однако я не могу отрицать, что вижу, чем она так манит. Брук Бейкер потрясающая. Она общительная и милая, а ее улыбка всегда выглядит абсолютно искренней. Она неподражаема, но вместе с тем понятна и очаровательна.

– Чейз! Детали! Сейчас же, – снова чуть не рычит моя сестра, и ее глаза начинают проворачивать этот странный фокус, от которого я принимаюсь тревожиться, что они буквально выскочат из глазниц.

Я тяжело вздыхаю, не желая вдаваться в детали всего, что произошло с Брук во время нашей встречи, – очевидно, моя сестра не должна узнать о том, что у той случился приступ, пока она находилась в моем кабинете, и о том уровне конфиденциальности, который, как мне кажется, в связи с этим требуется, – но я должен дать ей хоть что-то, если не хочу, чтобы она отклевала мне одну из конечностей.

– Это была очень волнительная встреча. – Во всех смыслах слова. – Она настолько же уморительна вживую, как и в текстах, и это по-настоящему свежо, потому что так бывает не всегда. А ее новейшая книга – это… ну, я думаю, что она на самом деле особенная. Однако она отличается от предыдущих. Так что мне придется очень постараться, чтобы продать ее другим редакторам.

– Отличается? – спрашивает Морин, оживленно подаваясь вперед. – Чем отличается?

– Ну, общим вайбом. Написано по-прежнему очень остроумно, но жанр несколько иной.

– О-о-о, я сейчас так заинтригована, – воркует моя сестра. – Мне нужна рукопись.

Я фыркаю, закатываю глаза, хватаю поппер и забрасываю его себе в рот, прежде чем погрузиться в мягкую подушку спинки дорогого дивана Мо.

– Ты же знаешь, что я не могу ее тебе дать.

– Нет, не знаю. Андреа Сакс достала «Гарри Поттера» для Миранды Пристли [6]. Так почему ты не можешь сделать того же для меня?

– Может, потому, что я ценю мою новую работу и не хочу ее потерять? Или, ну не знаю, потому что это не голливудский фильм? Это моя реальная жизнь.

– Ой! – бурчит она, замахав рукой в воздухе. – Ты всегда был таким правильным.

– Слушай, я лишь могу сказать, что ты не ошибешься, продолжив быть ее фанаткой. Она отличная писательница и, судя по нашему с ней общению, пускай и краткому, еще и действительно потрясающий человек. – Я пожимаю плечами, стараясь оставаться собранным под пристальным взглядом Морин. Это странно. И нервирует. И я не знаю, зачем она это делает, но спрашивать не собираюсь. Когда дело касается моей сестры, никогда, никогда нельзя задавать вопросы. – И собака у нее реально клевая.

– У нее есть собака? – выдыхает Мо, как будто владение собакой – это нечто, зарезервированное для Мессии.

– Да. Его зовут Бенджи.

– О боже мой, Бенджи! Мне так нравится! – Она поворачивается в сторону кухни. – Нам нужна собака по имени Бенджи, Винни!

– Ты живешь на верхнем этаже небоскреба и имеешь ограниченный доступ к крыше, – бормочу я, зная, что ничто из того, что я могу сказать, уже не попадет в ее уши.

– Какая собака, зай? – откликается Винни, он никогда не разочаровывает мою сестру. Обычно это качество кажется милым – видя его проявления, я убеждаюсь, что он дня нее парень подходящий, и не только, – но в данную секунду мне хочется закатить глаза и увидеть изнанку собственного черепа.

Моя сестра поворачивается ко мне, даже не моргнув.

– Какая собака?

Я разражаюсь хохотом.

– Ты сейчас звучишь, как чокнутая, и надеюсь, ты это понимаешь. Как чертова сталкерша.

– Какая собака, Чейз! – требует ответа она, и ее вопрос вовсе на вопрос и не походит.

– У Брук немецкая овчарка.

– Немецкая овчарка, Вин! – возбужденно кричит она в ответ, а мне только и остается, что растерянно качать головой. Было так приятно все эти годы иметь вменяемую сестру. Я буду по этому скучать.

– Я поизучаю вопрос, зай, – отвечает Винни с кухни, и я опускаю глаза на их коврик цвета слоновой кости, чтобы спрятать улыбку. По крайней мере кто-то еще не потерял рассудок. Винни идет ей навстречу, это да, но тот зять, которого я знаю, уже висел бы сейчас на телефоне, обзванивая собачьи приюты, если бы у него хоть на грамм имелось желание завести собаку.

Честно говоря, меня впечатляет то, насколько хорошо ему удается управляться с моей сестрой в такие моменты, как этот.

Мо, на время смягчившись, снова поворачивается ко мне, в ее глазах все еще горит возбуждение.

– Что еще? Расскажи мне о ней все!

– Я не так уж хорошо ее знаю, Мо.

Она хмурится, и я вздыхаю.

– Морин, – поправляюсь я, и она кивает. – Я оказывался в ее компании лишь пару раз, и при этом бóльшая часть встреч была краткой.

Морин соскакивает с кофейного столика и начинает ходить туда-сюда, при каждой возможности тыча в меня сразу несколькими грозными пальцами.

– Это не значит, что ты не знаешь чего-нибудь. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы знать, что ты непременно стараешься разузнать обо всех, с кем будешь работать. Ты знаешь ее. Ты просто не хочешь говорить мне.

Я стону, вытягивая руку вдоль спинки дивана и позволяя своей голове откинуться назад.

– Она приятная, окей? Забавная. – Я отрываю голову от спинки и снова встречаюсь с ней взглядом, пожимая плечами. – Даже очень забавная. Как в своих работах, так и вживую. И она… ну, она красивая. Большие, честные, зеленые глаза и идеальные кожа с зубами. Все, что я о ней знаю, в общем-то… идеально.

Мою голову заполняет образ Брук, какой та была сегодня днем в моем кабинете. Светло-фиолетовое платье, подходящее тону ее кожи – и ее телу – наилучшим образом. Оно заканчивалось лишь чуть выше ее коленей, демонстрируя скромную часть длинных ног. Ее длинные, густые каштановые волосы спадали ниже плеч, и…

– О-о-о, ты думаешь, что она красивая и идеальная, – встревает она, потирая руки и плюхаясь коленями на диван рядом со мной, оказываясь неудобно близко. Я тут же жалею о своем выборе слов и своих норовистых иррациональных мыслях.

– Хватит, Мо. Я не это имел в виду. Я просто хочу сказать, что если уж ты хочешь быть чьей-то фанаткой, то, похоже, сделала правильный выбор. Возможно, не помешало бы слегка поубавить пыл, но это лишь мои личные предпочтения, чтобы мне не пришлось потом посещать затяжные судебные разбирательства по твоему поводу. Поступай, как знаешь, сестренка.

Она счастливо вздыхает.

– А книга? Ты сказал, что она отличается?

– По-хорошему отличается. – Я обнаруживаю, что киваю, поясняя это.

– Ой, блин, как же мне нравится, как это звучит. – Она хлопает в ладоши и подпрыгивает на коленях, а я замечаю, что уголки моих губ без спросу поднимаются кверху. – Ты можешь хоть что-то мне дать? Малюсенькую такую крупицу надежд, мечтаний и эксклюзивности, которой я могла бы похваляться перед своими читающими друзьями? Пожа-а-а-а-а-а-алуйста, – умоляет она, сцепляя руки в замок и потрясая ими передо мной.

– Когда ты ее дочитаешь, то ваша с Винни история любви будет уже не единственной, за которую ты переживала всей душой, – говорю я, обнаруживая, что не могу не подыграть ее возбуждению хотя бы в такой малости. Ну, то есть, это и правда чертовски хорошая книга, и технически говоря это ведь часть моей работы – заставлять людей хотеть ее прочитать. Положившись на один только хайп Мо, я уже, пожалуй, сделаю половину дела. Судя по ее текущему состоянию, и двадцати четырех часов не пройдет, как она поделится моими откровениями с половиной города.

Она визжит так громко, что окна дрожат, а я снова откидываюсь на спинку дивана, довольный собой.

Я вогнал свою публику в самый настоящий припадок радости, и могу лишь надеяться на то, что и со встречи в следующую пятницу уйду с такими же результатами.

Моя карьера и новый большой успех Брук рассчитывают на это.

Пятница, 5-е мая

Сегодня я честно могу сказать, что боюсь.

Боюсь тех возможностей, что поджидают меня на сегодняшнем собрании редакторов, и всего того, что это означает для будущего, и, что более насущно, боюсь, что Гленн, по всей видимости, работы все-таки не имеет.

Этим утром я пробыл дома три лишних часа, пытаясь сократить время напряженного пребывания в кабинете перед одним из самых важных собраний в моей жизни, и Гленн никак не продемонстрировал, что собирается уходить.

Я его, разумеется, не видел, но слышал, как он ходит, и кувшин с неизвестной жидкостью – сегодня она синяя, – который я обнаружил за дверью после пробуждения, исчез к тому моменту, как я вернулся в комнату с первой чашкой кофе.

Когда он оставил жидкость у меня под дверью в первый раз, я испугался, что это был такой подарок или некое дурное предзнаменование того, что меня ждет. Но спустя еще несколько странно окрашенных графинов загадочной жидкости я узнал, что они никогда не остаются там надолго. Со временем он их уносит и делает… Ну, я не знаю, что он там с ними делает. Я даже не знаю, что в них. Я вполне уверен, что, пожалуй, не хочу этого знать. Некоторые вещи и в самом деле лучше оставить недосказанными.

Я хватаю свою бежевую холщовую сумку – похожую на сумку Питера Маккалистера из «Один дома 2: Затерянный в Нью-Йорке» и целиком и полностью отражающую дух моего поколения, – опрокидываю из кружки последние капли своей третьей чашки кофе и ставлю ее в раковину. Я наполняю кружку водой, чтобы убедиться, что от кофе не останется пятен, но помыть придется уже потом. Собрание редакторов в Лонгстренде никого не ждет – особенно меня, – а учитывая, как долго я прождал, прежде чем направиться в офис, и протяженность самого пути, то прибуду я практически впритык.

Даже несколько слишком впритык, на мой пунктуальный вкус, если уж честно.

Из комнаты Гленна начинает звучать музыка, громкая и агрессивная, так что я принимаюсь двигаться еще быстрее, чтобы убраться отсюда к чертям. Хватаю свой телефон и ключи и направляюсь к двери.

Я закрываю ее за собой и подношу ключ к замку, чтобы запереть на засов, но прежде, чем успеваю даже вставить его в скважину, слышу, как проворачивается механизм, точно как и всегда.

Гленн, этот странный ублюдок. Как же он, черт побери, вообще узнал, что я ухожу, если у него так громко играет музыка?

Законченный ремонт моей квартиры в Нолите нужен мне так же сильно, как воздух.

А еще, наверное, стоит подумать о том, чтобы снова проверить квартиру – и мою комнату – на наличие скрытых камер. Да, снова, потому что я уже этим делом занимался трижды, и каждый раз оставался с пустыми руками.

Но эту задачку оставлю на потом.

Прямо сейчас я должен сосредоточиться, будто я – Джейсон Борн, скрывающийся от ЦРУ и пытающийся установить настоящую личность своего отца [7].

Опускаю глаза на телефон, заходя в лифт и нажимая кнопку нижнего этажа. На экране значатся два пропущенных вызова – один поступил, пока я спал прошлой ночью, а второй был сегодня утром, пока собирался. От первого я закатываю глаза – ни при каких обстоятельствах я сейчас Мо перезванивать не буду, – а второй может и подождать, пока не доберусь до работы.

Моя помощница Дон все равно знает, что я не хочу, чтобы она работала в нерабочее время, и мне не хочется поощрять подобное поведение. В нашей сфере и без того хватает стресса. Это я могу работать всю ночь напролет, но Дон недостаточно платят, чтобы она занималась тем же. Она усердно трудится в течение дня, и, сказать по чести, этого достаточно.

Я выхожу из здания и, не успев и глазом моргнуть, прохожу вдоль квартала к станции подземки по ветке «Д» и оказываюсь в поезде, который направляется к моей остановке на пересечении 7-й авеню и 53-й Уэст-стрит.

Этим утром в метро относительно тихо, и, в основном, это оттого, что я на добрых четыре часа опоздал на обычное утреннее столпотворение. Большинству людей в Нью-Йорке приходится вкладывать в работу столько часов, сколько физически возможно, чтобы просто потянуть ренту, так что они направляются в офисы самое позднее в семь утра.

Не могу сказать, что в обычные дни моя жизнь кардинально от этого отличается, но я знаю, что сегодня мой желудок будет принимать у себя несколько крайне энергичных бабочек, которым потребуется так много свободного пространства, как только возможно. Мне нужно добраться до места и сразу же взять быка за рога, чтобы не дать своим гостям разгромить помещение и в ходе беспорядков перевернуть его содержимое вверх ногами.

Я пользуюсь тишиной и достаю свою печатную версию «Счастливой Случайности» из сумки, чтобы ее просмотреть и напитаться энергией сцен для своей рекламной кампании.

Одна из самых запоминающихся для меня – это та, где Клайв впервые встречает Ривер. Она застенчивая, непритязательная, а порой даже неловкая, но есть в ней что-то такое, что с самого начала вызывает в Клайве отклик. Он никогда и не думал о том, чтобы смешивать личную жизнь с работой, но Ривер делает задачу по сохранению этой границы гораздо, гораздо более сложной.

Поезд визжит, когда включаются тормоза, и я вытаскиваю голову из книги в первый раз с того момента, как ее открыл. В ней так легко потеряться, в нее так легко влюбиться. Боже, надеюсь, я смогу как следует донести это до Джоны Периша.

Я закрываю папку и запихиваю ее в сумку, пока поезд замедляется до полной остановки, а когда открываются двери, выхожу из вагона. Мне нужно пройти пару кварталов, а учитывая ту легкую морось, что началась как раз, когда я выходил из дома, последнее, что мне нужно, так это вымочить страницы своей копии рукописи до такой степени, что они станут нечитаемыми.

Конечно, я мог бы распечатать еще одну, но эта уже как следует зачитана и как следует залюблена, а еще заполнена примечаниями, которые я писал не один час.

Воспринять эту книгу впервые – вернуть все эти заметки – такого я в точности воспроизвести никогда не смогу.

А на риск такого масштаба идти мне как-то не хочется.

Несмотря на то, что легкая морось превратилась практически в ливень, когда до офиса оставалось пройти еще целый квартал, мне удалось добраться вовремя.

Мне даже удалось заскочить в туалет и высушить волосы и пиджак под автоматической сушилкой для рук.

Но теперь, готов я к тому или нет, пора держать ответ.

Я выхожу из своего кабинета, и стеклянная дверь закрывается за спиной в тот самый миг, когда глаза моей помощницы отрываются от экрана компьютера и встречаются с моими.

Я тут же бросаю взгляд в сторону коридора и того конференц-зала, который мне даже не видно, а пульс подскакивает пунктов на пятьдесят. Осознание – это та еще сволочь. Я вспоминаю о том, что собираюсь предпринять, и желудок тут же перемещается куда-то в горло.

В эту секунду я ощущаю себя совсем как пятнадцатилетний мальчишка с усеянным прыщами лицом, которому предстоит выступать с презентацией перед классом, где совершенно случайно сидит девочка, которая ему нравится.

Соберись, мужик.

Да и моя помощница все еще на меня смотрит, скорее всего, пытаясь понять, почему это я застыл возле дверей своего кабинета.

– Ну ладно, Дон, – говорю я, делая глубокий вдох и поправляя галстук перед ее столом. – Скажи мне, что у меня получится.

– У вас получится, – отвечает она незамедлительно и вообще без энтузиазма.

– Дон! – шепотом кричу я.

– Что? – спрашивает она, и в уголках ее губ мелькает улыбка. – Я сказала.

– Скажи еще раз, да чтоб всерьез, – приказываю я чуть более резко, чем следует, а затем беру себя в руки и экспоненциально смягчаю свой голос. – Пожалуйста. Прости, прости, прости меня. Я просто нервничаю.

– Не нервничайте, сэр, – отвечает она. К счастью, на этот раз с воодушевлением. – Я никогда не видела, чтобы кто-то так сильно во что-то верил, как вы верите в эту книгу, и они тоже это заметят. У вас получится, Чейз Доусон. У вас все получится.

– Ладно, на этот раз хорошо получилось. Так хорошо, что я напрочь забыл прошлую вялую попытку. – Я тяжело вздыхаю и улыбаюсь. – Спасибо.

– Я почти на все готова, чтобы помочь человеку в таком плачевном состоянии, как вы.

– Вот уж спасибо. Как это мило с твоей стороны, – говорю я, едва не срываясь на язвительный тон.

Дон смеется.

– У меня дома муж и двое сыновей. Сил на то, чтобы заботиться еще об одном мужчине, уже не остается. Не принимайте на свой счет.

Мгновение я ее разглядываю. Она выглядит абсолютно собранной в своей отглаженной блузке, с макияжем и тщательно уложенными волосами. Но если присмотреться поближе, то кожа у нее под глазами потемнела от усталости, а на блузке есть маленькое пятнышко, которое пытались вывести карандашом-пятновыводителем.

Фасад она поддерживает неплохо, но, боюсь, истина в том, что моя помощница Дон своего рода сомнамбула, изо всех сил старающаяся выжить.

– Мне ужасно повезло, что ты меня терпишь, верно же?

Она пожимает плечами.

– Из тех мужчин, с кем мне приходится иметь дело, с вами проще всего – обычно, – и вы мне платите. Так что вы у меня на довольно хорошем счету. И все же не без причины сериал «Преступление в объективе» так популярен [8].

Я смеюсь, а мои брови лезут на лоб.

– Значит, я сделаю себе мысленную пометку об этом ужасающем факте и впредь буду иметь его в виду.

Дон встает, чтобы решительно похлопать меня по плечу, а затем так сильно толкает в сторону конференц-зала, что мне приходится пуститься бегом, чтобы не упасть.

– Порви их, тигр.

Я хотел было еще немного потянуть время, но, пройдя по коридору и приблизившись к конференц-залу со стеклянными стенами, расположенному в центре нашего офисного этажа, понимаю, что Дон была права, когда меня толкнула.

Трое других редакторов уже пришли и чешут языками в ожидании большого начальника, самого Джоны Периша.

Джона – внук Карла Лонгстренда, основателя «Издательского Дома Лонгстренд», и главная причина того, что мы сегодня настолько крупная компания. Было бы просто списать его пост президента и исполнительного директора Лонгстренда на проявление непотизма, но всякий, кто знает Джону, знает, что он в своем деле – акула. Он не только модернизировал в^ʹидение своего деда, но к тому же еще принял постоянно изменяющийся издательский ландшафт и начал в нем процветать. В то время как прочие издательства терпели убытки из-за KDP [9] и самиздата, Джона сделал так, что обороты Лонгстренда только нарастали.

Он увидел лазейку в том, чтобы дать авторам именно ту поддержку, в которой они нуждались, – то единственное, чего недоставало в организации самостоятельной публикации своих книг.

Мы выводим на рынок и распространяем с большим размахом, чем кто-либо другой, и берем на себя огромную часть работы, когда дело касается всего того, что самиздатчику пришлось бы препоручить фрилансерам. Но в целом, что, по моему мнению, действительно нас выделяет, так это готовность носиться с нашими авторами. Они – ценность нашей компании, и делать их счастливыми и довольными – наша цель номер один. В конце концов, выигрывают от этого все.

Я вхожу в двери, прижимая к груди пачку синопсисов, и головы моих коллег поворачиваются в мою сторону.

– О, старик. Ты с реквизитом? – спрашивает Фрэнк Боуман с ехидной улыбкой. – Полагаю, будет круто.

Я качаю головой, улыбаясь, и бросаю одну папку в его сторону так быстро, что он чуть не падает со стула, пытаясь ее поймать. Реджина Суонсон и Мэрил Харгроув, двое из лучших редакторов в нашей сфере, смеются.

– Он все еще в фазе медового месяца и подмазывания, Фрэнк. Это пройдет, – прибавляет Реджина, подмигивая так дружелюбно, что ее ремарка пролетает мимо меня, ни капельки не задев.

– Будет и правда круто, Фрэнк, – заявляю я с уверенной улыбкой, которая прямо противоположна тому, как ощущают себя мои внутренности. – Готовься восхищаться.

Он усмехается, покачивая головой.

– Блин, я помню те времена, когда и сам был таким же заносчивым мелким засранцем, как ты. Старые добрые деньки…

Реджина и Мэрил снова смеются – и принимаются кашлять, чтобы это скрыть, когда в зал входит Джона, а его ассистентка закрывает за ним дверь.

– Доброе утро, дамы. – Мэрил и Реджина улыбаются и здороваются в ответ, прежде чем Джона поворачивается к нам, и лицо его из жизнерадостного становится серьезным. – Не разочаруйте меня, джентльмены.

Мы с Фрэнком оба улыбаемся в ответ на не слишком-то любезное приветствие Джоны, и, сказать по правде, так даже лучше. В некий момент своей карьеры Джона выяснил, что женщины лучше работают, если им оказывают внимание, а мужчины – под давлением, так что начал внедрять это в жизнь. Под его началом мы работаем на максимуме своих способностей. Здесь, в Лонгстренде, я все еще неоперившийся птенец, но не сомневаюсь, что согласившись на должность здесь и проходя обучение под руководством такого человека, как он, достигну высот, которые иначе мне бы и не снились.

– Ну ладно, народ, у меня насыщенный день и не менее насыщенный вечер. Я обещал жене уйти пораньше и сводить ее на свидание, и, думаю, все вы знаете, что я человек своего слова. – Джона оглядывает нас с веселой улыбкой, а мы все киваем в ответ. – Ну так что, кто первый?

Я поднимаю руку, словно школьник, зная, что если не покончу с этим сейчас же, то, скорее всего, спонтанно лопну от нетерпения. Я уже на грани нервной рвоты, и лишние минуты промедления неминуемо приведут к тому, что кусочки съеденного мной на обед сэндвича с салатом и курицей забрызгают мне все носки.

– Доусон. Отлично. – Джона выдвигает стул во главе столе и расстегивает пуговицы своего пиджака, прежде чем сесть. Он вытаскивает из нагрудного кармана очки для чтения и цепляет их на переносицу, чтобы просмотреть ту стопку листов, что я положил на его место.

Читая, он говорит:

– Ты получил «Сад Вечности» от Брук Бейкер, верно? Как там рукопись? Уложимся в три или четыре месяца, или нужно больше? Незачем подкладывать себе же свинью, чересчур затягивая, тогда шумиха вокруг Нетфликс уляжется. Нужно ковать железо, пока горячо.

Ну, поехали…

– Вообще-то, сэр… – Я прочищаю горло. – Это не «Сад Вечности»… – Глаза Джоны впиваются в меня поверх его очков в черной оправе, и от их стали мне приходится сглотнуть дважды. – Брук сдала другую книгу… под названием «Счастливая Случайность».

– Другую книгу? – фыркает он, и, если честно, я не могу его винить. Чтобы автор так сильно отклонился от юридически заверенного договора – это крайне необычно.

– Да, сэр, – я заставляю себя ответить твердо. – Однако уверяю вас, я весьма убежден, что вариант с этой книгой гораздо лучше. Я знаю, так обычно не делается, но я верю, что при таком раскладе мы окажемся только в выигрыше.

Он моргает. Лишь раз, медленно, жестко.

– Брук Бейкер поведала причину этой подмены?

Я качаю головой.

– Нет, сэр. И, по правде говоря, я был так взбудоражен той книгой, которую она сдала, что мне и в голову не пришло ее спросить.

Джона снимает очки и швыряет их на стол, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Вам и в голову не пришло ее спросить?

– Нет… сэр. – Уф-ф, а горло-то перехватывает сильнее, чем обычно.

Джона пристально разглядывает меня несколько секунд, и каждую из них я провожу за мыслями о том, а не стоит ли заполнить их какой-то болтовней. Не в силах ничего придумать, я решаю просто отвечать на его взгляд со стойкостью, не имея ни малейшего понятия о том, из каких таких мест я ее черпаю.

Пряди его сдобренных сединой волос чуть подпрыгивают, когда он переносит свой вес вперед и поджимает губы, прежде чем заговорить:

– Младший редактор в Брентвуд Букс в Нэшвилле в течение пяти лет. Старший редактор в течение трех лет после этого, под чьим руководством три автора-дебютанта неожиданно попали в рейтинг «Нью-Йорк Таймс» и продержались там несколько недель. Я ничего не путаю?

Я сглатываю комок нервов и киваю.

– Нет, сэр.

– Ваш послужной список впечатляет, Доусон, и это одна из причин, почему я лично голосовал за то, чтобы вас нанять.

– Спасибо, сэр. Я…

– Но мы таким не занимаемся – подменой одобренной рукописи на ту, о которой мы ни сном, ни духом.

– Я это понимаю, сэр. Правда понимаю. Я знаю, что алгоритм продаж включает в себя одну часть писательства, две части маркетинга и три части схожести с тем, что уже нашло свою аудиторию. Я знаю, что крайне необычно переключаться на непроверенный жанр, даже с проверенным, проявившим себя автором, вроде Брук, но я бы не стал презентовать вам эту идею, не имея на то оснований. Эта книга того стоит. Я вам гарантирую.

– Вы так уверенно это говорите.

– Так и есть, сэр. Я уверен.

– Достаточно уверены, чтобы поставить на кон свою работу?

Вопрос не теоретический – я это понимаю по тому, как все, находящиеся в зале, резко втягивают в себя воздух. Если не сделаю эту книгу хитом, то могу ползти прочь с поджатым хвостом.

Черт, я начал рифмовать. Вот теперь я точно нервничаю.

Из всех ключевых моментов моей жизни этот почему-то кажется самым значимым. Словно решение пойти на это или нет – решение ухватить этот вызов вместо того, чтобы сидеть и плевать в потолок, – станет громадным фактором, определяющим остаток всей моей жизни.

Не знаю, правда это или же это включился какой-то защитный механизм, который я у себя выработал, чтобы буквально не обделаться, пока один из самых могущественных людей в издательской среде смеряет меня своим взглядом, но я должен довести дело до конца. Отступать теперь нельзя.

– Да, сэр. Достаточно. – Весь воздух в зале сжимается, словно его всасывает пылесос. Сотрудники из каждого отдела глядят на меня круглыми глазами.

Чтоб меня. Я и правда это сказал.

Лицо Фрэнка выглядит так, словно кто-то только что грозил ему ножом. Не волнуйся, Фрэнки. Мне и самому не верится, что я это сказал.

Мистер Периш внимательно всматривается в меня, его знающие карие глаза ищут что-то, что я даже не знаю, как и выразить. А в конференц-зале так тихо, что слышу я только то, как ревет у меня в ушах грохот моего сердца.

Часы на стене, над головой Джоны Периша, тикают, отсчитывая секунды, и кажется, что эти секунды превращаются в минуты. Много, много минут. Но Джона остается неподвижным, а я не могу его прочесть, пока он пытается прочесть меня, и это какая-то чертова психологическая запара.

Это мне напоминает тот случай, когда я в возрасте четырнадцати лет забросал яйцами дом Бобби Тубертилля, а мой папа провел всю ночь, допрашивая меня и всех остальных ребят на моей улице. Взгляд у него был настолько свирепый, что я его позвоночником чувствовал. Но я не сломался тогда, не сломаюсь и сейчас. Пускай мои внутренности и вибрируют, превращаясь желе, но я не отступлюсь.

Хочу, чтобы Лонгстренд опубликовал эту книгу. Брук Бейкер заслуживает того, чтобы Лонгстренд ее поддержал, пусть даже она и отошла от договоренности и дала нам нечто, непредусмотренное контрактом.

– Ну ладно, Доусон, – наконец говорит Джона. – Мы поддержим твое решение. Но я надеюсь, что ты знаешь, во что ввязываешься и как дорого это обойдется нам всем, если ты ошибаешься.

Значение его слов кристально ясно. Для Лонгстренда ценой будут деньги. А для меня? Весьма кровавый конец всей моей карьеры.

Я киваю. Это все, что я могу из себя выжать, так как в горле застрял комок размером с Техас.

– Хорошо. Теперь, раз уж с этим разобрались, что там дальше? – распоряжается мистер Периш, к счастью, отвлекая внимание от меня раньше, чем кто-либо замечает пот, который, скорее всего, сочится из каждой поры моего тела.

Однако же я, очевидно, счастлив. Я в восторге. Этого я и хотел. Книга Брук заслуживает того, чтобы ее прочитали, а я заслуживаю шанса это доказать.

Но, святые угодники, пожалуйста, помогите моему телу выдержать это давление.

Из бумбокса в углу моей гостиной играет Белинда Карлайл, а я отскребаю засохшую еду от сиденья своего барного стула. Розовые виниловые перчатки скрипят от соприкосновения с деревом при каждом движении тряпки.

Я не помешана на порядке в традиционном смысле этого слова. Собственно, я даже недостаточно дисциплинирована, чтобы быть настолько последовательной хоть в каком-то аспекте своей жизни. По большей части я живу периодами: то купаюсь в своем бардаке, а то внезапно набрасываюсь на его последствия, словно одержимая, когда беспорядок начинает ущемлять мой покой.

В последнее время на мой душевный покой покушается и множество других вещей – одна из них, в частности, вовлекает моего издателя и ту книгу, о которой я решила не думать, но ради благополучного выживания я исключила все это из своих мыслей и решила маниакально сфокусироваться на отмывании и оттирании кухни.

Это называется «Продвинутое избегание», и я могла бы преподавать это в Гарварде в качестве курса повышенной сложности.

Я бросаю тряпку на столешницу и, огибая крошечный остров, который только в нью-йоркской квартире можно назвать просторным, подхожу к раковине в углу. Склонившись к шкафчику под ней, достаю чистящее средство промышленной мощности, способное вывести почти что угодно. Или, по крайней мере, так говорилось в рекламе, которую показывали поздно ночью и которая убедила меня его купить. Не снимая виниловых перчаток, потому что, ну знаете, мне бы хотелось сохранить кожу, откручиваю колпачок с бутылки и брызгаю пеной из пульверизатора на каждый видимый дюйм нержавеющей стали моей раковины. Она покрывает ее ровно и плотно, а я страшно кашляю от мощного запаха химикатов.

А потом кашляю еще раз.

И еще.

– Вот дерьмо! – выдавливаю я между несколькими удушающими приступами кашля, исторгаемыми моими легкими. Глазные яблоки покрывают слезы, а зрение искажает какое-то аномальное жжение.

Боясь, что вот-вот отравлюсь токсичными парами, я ковыляю к окну в конце кухонной стойки и распахиваю его. Слышу, как лапы Бенджи шлепают по кухонному полу за моей спиной, но я слишком занята тем, что вывешиваю голову из окна и хватаю ртом неиспорченный кислород. Воздух прогорклый, я уже привыкла к этому после стольких лет в Нью-Йорке, но это все равно лучше, чем та едкая дрянь, которую я только что распылила у себя в кухне.

Легкий бриз проносится мимо меня в квартиру, завихряя застоявшийся воздух и вынося часть вони наружу. Я заполняю свои легкие еще парой глотков нью-йоркского кислорода и стираю с глаз слезы, прежде чем осторожно высвободиться из гильотины окна и с хлестким звуком стянуть перчатки с рук.

Внезапно уборка потеряла часть своей загадочной притягательности. Не могу точно сказать, связано ли это с рисками для здоровья, о которых я и не подозревала, но это уж явно не поспособствовало моей мотивации. Я тащусь обратно к раковине и, даже не потерев, смываю промышленное чистящее средство в слив. Убедившись, что токсичная жидкость направляется в систему канализации, перемещаюсь к полуотмытому острову и растекаюсь по его поверхности. Бенджи подбирается ко мне поближе, раз уж я возвращаюсь в более нормальное состояние, и мне приятно ощущать тепло его мягкого меха на своей босой ноге. Я хватаю пульт от бумбокса, выключаю свою музыку для уборки – Белинду – и возвращаюсь к женщине, которая лучше всего умеет рассказывать истории, – Долли.

– А знаешь, Бенджи, не уверена, что уборка – это мое. Может, мне просто стоит нанять для этого кого-нибудь, – замечаю я, снова бросая пульт на столешницу и опираясь на локти.

Бенджи отвечает тем, что тычется носом где-то около пальцев моей ноги. Я считаю это согласием. «Да, тебе точно стоит нанять кого-нибудь вместо того, чтобы рисковать нашими легкими». Долли не пропела и трех строчек своей «9 to 5», как вдруг три резких, громких удара во входную дверь заставляют меня распрямить мой обычно изогнутый позвоночник – рабы сидячего труда, объединяйтесь! – а вот кожа у меня между бровей стягивается в недоуменный узел. Бенджи тоже любопытно, он вскакивает со своего места на полу у моих ног и склоняет голову набок.

Я буду крайне впечатлена, если он уже вызвал кого-то из клининговой компании. Лапой номер набирать непросто.

Дело в том, что… к нам не очень-то часто приходят гости. Если не считать ежегодного визита моих родителей со среднего запада, мы с Бенджи, в общем-то, царствуем в этом курятнике безраздельно. Не то чтобы у меня не было пары знакомых в целом городе, просто они не из тех людей, кого я бы стала приглашать на винишко с сыром на еженедельной основе. По правде говоря, я берегу бóльшую часть своей социальной энергии для моих персонажей.

Им куда нужнее быть интересными, чем мне.

Я наклоняюсь, чтобы быстренько почесать Бенджи макушку, говоря, что ему не стоит переживать. Это ложь – мы оба это знаем, учитывая скорость моего сердцебиения, – но пес достаточно образован, чтобы понимать, что главное – внимание.

Спешным шагом я бросаюсь через открытое пространство, чтобы выключить Долли – кнопка включения на моем пульте из 1990-х давно уже отказала, – а затем направляюсь обратно в сторону двери. Снова раздается стук, и кажется, что тот, кто находится по ту сторону, начинает терять терпение.

Я пересекаю гостиную, и, добравшись до входа, делаю глубокий вдох, прежде чем наклониться и посмотреть в глазок. Я не хочу, чтобы кто-либо услышал, как я гипервентилирую прямо через деревянную дверь.

Красивое лицо Чейза сплющено и раздуто благодаря эффекту рыбьего глаза моего глазка, но его черты я бы узнала где угодно.

Хотя, если честно, я никогда и не думала, что какое-либо из где угодно может оказаться прямо перед дверью моей квартиры.

Что он здесь делает?

На меня накатывает паника, и Бенджи, предупреждая, бодает мои ноги. Я делаю три глубоких вдоха и пытаюсь выровнять голос, чтобы спросить: «Да? Кто это?» – как будто не знаю, кто эта чертова лиса, притаившаяся возле моего курятника.

– Это Чейз! Доусон. Твой редактор! – запинается он, тут же втянутый в мою игру в тупость. Я мотаю головой, бросаю взгляд вниз на свою футболку, прежде чем ее понюхать, делаю еще один очищающий вдох и наконец открываю дверь.

Стоящий подле меня Бенджи вытянулся по стойке смирно, и, если честно, я не могу его винить. Когда я в прошлый раз оказалась близко к этому парню, то квест «оставаться в сознании» запорола целиком и полностью.

– Чейз? – здороваюсь я, все еще якобы неуверенная в том, кто и что он такое. Пришелец, амеба? В данный момент он может быть кем угодно.

Щеки у него налились ярким румянцем, а волосы стоят дыбом, словно он миллион и один раз запускал в них свои пальцы.

– Мы сделали это, Брук! Мы это сделали!

Эти слова звенят у меня в ушах, пока я судорожно стараюсь не дать себе их понять. Всецело их проигнорировать. Перенести свой мозг на маленький, крошечный островок, где есть напитки с миленькими зонтиками и никакой работы вообще.

Но пульс грохочет у меня в горле, а Бенджи подпирает мне ноги, словно маленький диванчик в виде собаки.

Чейз тянется вперед и обхватывает мое лицо, обе щеки разом, как делают, когда собираются кого-то поцеловать, и этот жест моментально привлекает внимание моего сбившегося сердца.

– Они согласились произвести замену и рискнуть!

Он ищет мой взгляд, все еще обхватывая мои щеки руками, а сам он так близко, что я вижу, как вихрятся в его глазах голубой и светло-серый. Вдоль кромки радужек даже есть намек на золото, и, если бы я подалась лицом вперед еще лишь на пару дюймов, наши губы соприкоснулись бы.

Наши губы. Мои и Чейза.

– «Счастливую Случайность» опубликуют! – восклицает он, и голос его дрожит от энтузиазма, железным кулаком стискивающего мое внимание. – Нам дали зеленый свет на то, чтобы влюбить весь мир в Клайва и Ривер!

Ой, не-е-е-е-е-е-е-ет.

Мои глаза так сильно округляются, что кожа вокруг них натягивается, а Бенджи сбивает меня с ног, в результате роняя на меня и Чейза. Я ощущаю его вес, но все мои прочие чувства вращаются, словно игрушечная юла, которую ребенок выпустил из рук.

Мать моя женщина, как же я могла забыть, какой сегодня день? Сегодня пятница. Та самая пятница! Наверное, все дело в том, что ты решила попробовать себя в карьере миссис Проппер вместо того, чтобы думать об этом.

Но теперь мне приходится думать об этом, и самый кошмарный вердикт заключается вот в чем: та книга, которую я написала о парне, лежащем сейчас на мне и об этом не подозревающем, будет напечатана.

В ушах гудит уже знакомый звон, а периферийное зрение сужается не хуже, чем у пьяной.

Я вот-вот отключусь, я это чувствую…

– Брук, ты в порядке? Брук! – я слышу, как он кричит эти слова, но голос застревает у меня в горле и остатки сознания слишком уж слабы, чтобы ответить.

Я уже давненько не вырубалась полностью. Я ходила по краю, вальсировала с дьяволом обмороков, но по-настоящему сознание все-таки не теряла. Однако на этот раз, судя по покалыванию в ладонях и дрожащему звуку голоса Чейза, я могу сделать вывод, что любая хорошая полоса когда-нибудь да заканчивается.

Особенно под гнетом осознания того факта, что книга, написанная обо мне и мужчине, который никакого чертова понятия об этом не имеет, станет продаваться в книжных по всему миру, будет только того и ждать, что люди прочтут каждое непристойное ее слово.

Милостивый Господь и Святой Дух – да я почти не сомневаюсь, что Клайв и Ривер даже опускаются до чертовски грязного секса в конце той главы, которую я написала в бреду, залившись двумя бутылками вина.

Ну вот и результат – в пространственно-временном континууме Брук Бейкер возникает разрыв.

По моим ощущениям, земля перестает вращаться.

Чейз щелкает пальцами у меня перед лицом, а Бенджи лает мне прямо в ухо, когда я начинаю приходить в себя, пытаясь понять, где я, и с кем, и что тут вообще творится.

С чем я так и не смогла примириться в этих обмороках, так это с тем фактом, что они так себе сказываются на восприятии реальности от первого лица. Я не знаю, что происходит, когда для меня гаснут огни, – могу лишь восстановить картину по тем подсказкам, которые обнаруживаю, когда они загораются вновь.

– Господи, Брук, ты в порядке? – спрашивает Чейз, бормоча словно себе под нос. Он баюкает мою голову одной рукой и маниакально оглядывает квартиру в поисках чего-то. Бенджи лижет мне лицо – сомнительное удовольствие, учитывая, что его дыхание все еще пахнет ужином из собачьего корма, – а я тайком опускаю руку, чтобы проверить, не обмочила ли я штаны.

Когда ткань домашних штанов, коснувшаяся кончиков моих пальцев, оказывается сухой, из моих легких протяжным выдохом вырывается облегчение.

– Брук? Ау? Ты меня слышишь? – снова обращается ко мне Чейз, и на этот раз в его голосе звучит еще больше отчаяния. Потом он мотает головой и начинает шарить в своем заднем кармане, все еще сидя на корточках и поддерживая мою голову одной рукой. Это весьма впечатляет, и я не уверена, что в полной мере отдала должное гибкости Чейза, пока писала книгу.

– Я вызываю скорую, – заявляет он, и вот это пробуждает меня ото сна.

– Нет, нет, – говорю я, в горле у меня достаточно сухо, чтобы слова прозвучали хрипло. – Я в порядке. Сегодня мне не требуются покатушки за десять тысяч долларов.

– Тогда позволь мне тебя отвезти, или… – Он ругается себе под нос. – Я же пешком сюда пришел. Погоди… я могу вызвать такси!

Увы, кажется, Чейз Доусон становится еще более милым, когда решает проблемы.

– Я в порядке, правда. Ну, в смысле, из моей головы ведь не брызжет какая-то страшная жидкость, верно?

– Нет. Никакой жидкости из твоей головы не льется, – отвечает он, на всякий пожарный проверяя, не мокрые ли на ощупь те пальцы, что он запустил в мои волосы. Это как-то даже стимулирует, словно хороший массаж головы у парикмахера.

Учитывая обстоятельства, меня серьезно напрягает тот факт, что мой мозг достает свой блокнотик и принимается записывать еще одно дело, которое Чейз Доусон способен выполнять, как настоящий профи. Тут же впав в транс, я воображаю Чейза в каком-нибудь модном салоне Нью-Йорка, где все женщины в очередь бы выстраивались, чтобы набить его банку для чаевых своими лифчиками.

Святые ежики, может, мне все-таки нужно прокатиться на неотложке. Место назначения: психушка.

– Брук? Пожалуйста, позволь мне отвезти тебя на осмотр. Ты все еще меня пугаешь.

Надо же, какое совпадение, Чейз. А я ведь и саму себя пугаю так, как тебе и не снилось.

Воспользовавшись мышцами пресса, я заставляю себя принять сидячее положение, и Чейз лишь самую малость отодвигается, чтобы не давить на меня. Он не встает и не отстраняется, и наше дыхание все еще смешивается в весьма тесном промежутке между нами.

«Игнорируй, игнорируй, игнорируй», – трижды быстро заклинаю я про себя. Я очень не хочу делать полный анализ крови в больнице, и уж точно мне не хочется потерять доступ к вину, если эта штука и впрямь попадет на прилавки.

Мне нужно собраться, причем нужно сделать это быстро.

– Прости… ну, знаешь, что напугала тебя, – начинаю я и на мгновение закрываю глаза, пытаясь сфокусироваться на том, чтобы сделать несколько вдохов и успокоить сердце. – Я в порядке, честно… просто потрясена и не вполне здорова.

Брови Чейза хмурятся, пока я, наскребя сил, встаю, его надежные руки поддерживают меня за локти.

– Потрясена в хорошем смысле, ведь так? – переспрашивает он, глядя в мои глаза с такой настойчивостью, которой я ну никак не готова поддаться. Я смотрю в пол, стараясь найти на кафельной плитке хотя бы клочок своего достоинства. Увы и ах, я растеряла всю свою гордость, как только узнала, что книгу, которую тайком написала об этом мужчине, себе и всех своих самых изощренных фантазиях, распространят по всему миру, словно вирус, а затем потеряла сознание в его объятиях и едва пришла в себя в достаточной мере, чтобы не описаться.

Когда я вновь поднимаю взгляд и смотрю в его красивые голубые глаза, в них плещется отчаяние – он бессловесно молит меня подтвердить, что я готова и хочу взвалить на себя те трудности, которые придется преодолеть, чтобы успешно опубликовать эту совершенно неожиданную книгу.

А я, разумеется, не хочу. И близко нет. Да я быстрее на луну сгоняю, чем смирюсь с этой книгой.

Но его щенячьи глаза и восторженный настрой отрицать невозможно. У меня нет выбора – придется врать как не в себя.

– Д-да. В самом лучшем из всех возможных. Просто… Я… Ну, я не ожидала такого теплого приема, и, кажется, это словно бы нереально.

Уж если честно, сценарий, где моя грудь размера B внезапно станет двойным D без хирургического вмешательства – и то правдоподобнее.

– О, это реально. «Счастливая Случайность» попадет на прилавки, причем очень скоро. Собственно говоря, у нас лишь четыре недели на то, чтобы привести черновик к финальной версии.

– Четыре недели? – сиплю я. Да он прикалывается. Я так быстро не редактировала тексты… ну, никогда.

– Знаю. Сроки сжатые. Но мы будем работать над ним вместе, на каждом этапе пути. Я не оставлю тебя одну, обещаю.

Ха. Ха. Да. Именно этого я и боялась. Очередных страшных слов от пугающе красивого мужчины.

Гул головокружения возвращается мстить, и Бенджи бросается мне в ноги. Чейз замечает перемену в моей позе и немедленно начинает действовать: подталкивает меня спиной вперед, нежно и крепко поддерживая за руки, пока я не оказываюсь сидящей на одном из свежевымытых барных стульев кухни.

– Брук. Господи. Посмотри на меня, Брук.

Я мотаю головой и разворачиваю бедра вбок, чтобы водрузить ноги на столешницу перед собой, дабы кровь отлила от конечностей и вернулась в мозг. Облегчение, несомое этой переменой, накатывает быстро и мощно, и я делаю глубокий глоток свежего воздуха.

– Так, все. Давай я тебя в чертову больницу на спине отнесу.

– Нет! – рявкаю я сперва, а потом выравниваю голос и смягчаю свой подход, увидев, что он словно бы разочаровался во мне. – Прости… Я просто… Это часто случается. Мне не нужно никуда ехать, честно.

– Часто? Насколько часто?

– Тебе сопоставить с субъективной точкой зрения, принятой в обществе, или, типа, сказать, что я сама думаю об этом количестве?

– Брук.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу.

– У меня заболевание под названием синдром ВС – вазовагальные синкопе. По сути, если что-то вызывает падение моего кровяного давления, то бух, я впадаю в обморочное состояние, как актриса из каста «Дней нашей жизни» [10]. Это не такая уж жуткая редкость – может, ты знаешь кого-то, кто не переносит вида крови или чего-то такого и теряет сознание, – но я, вроде как, лучший ученик в этом классе. И это, ну… за всю жизнь это уже примерно девятьсот семьдесят шестой раз, когда я отключалась.

Круглее, чем сейчас, его глаза быть и не могут.

– Примерно девятьсот семьдесят шестой?

– Ну ладно, точно девятьсот семьдесят шестой, но по большей части они происходили в детстве, честно, еще до того, как мои родители толком сообразили, насколько же я проблемная. – Я беспечно пожимаю плечами. – И я почти никогда не теряю полностью сознание с тех пор, как мою спину начал прикрывать Бенджи. Он специально обучен подмечать все тревожные звоночки и помещать меня в такую позу, которая оптимизирует мое кровяное давление, возвращая его в норму.

Почти не отдавая себе в этом отчета, Чейз тянется вниз и треплет уши моего славного песика, и от этого милого жеста мое сердце на один злосчастный миг замирает.

– И что? Ты так и живешь? Лечения нет?

Я качаю головой и одновременно пожимаю плечами.

– Избегаю триггеров. Пью очень много воды. Медленно двигаюсь, если собираюсь сменить позу, ну, типа как встать, если сидела, или сесть, если лежала, и так далее. Ну а если не считать этого, то я просто особенная, наверное.

Он хмурится, совсем не обрадованный моим ответом.

– А как насчет лекарства? Должно же быть хоть что-то?

– Меня пытались посадить на таблетки от тревожности, но так я стала еще хуже со всем этим справляться. Я от них, вроде как, тупела и переставала замечать обычные предупреждающие звоночки. Бенджи очень нелегко пришлось в тот период нашей жизни.

– Вот же черт.

Я чуть не разражаюсь смехом, но вместо того позволяю себе смущенно улыбнуться.

– Из плюсов: это не заразно. Так что кроме того, чтобы время от времени подхватывать мой раздувшийся труп, тебе не о чем волноваться.

На этот раз он хмурится так сильно, что обычно идеальную кожу между его бровей портит неровная складка.

– Да я не о себе волнуюсь. Я волнуюсь о тебе.

Звука этих слов, сорвавшихся с его губ, почти достаточно, чтобы я снова начала отъезжать. Но я борюсь с этим чувством, запихивая радость от того, что мою пассию хоть что-то во мне волнует, в недра своего живота.

– И это так мило с твоей стороны, правда. Но клянусь, обычно я не перевозбуждаюсь. Честно, это редко случается. Не о чем переживать.

Он фыркает.

– В последние два раза, когда я тебя видел, это как раз и случалось.

И это, конечно же, правда. Но Чейз Доусон и его сильная челюсть определенно считаются смягчающими обстоятельствами. Вот только как это ему объяснить – та еще дилемма.

Сомневаясь во всех прочих вариантах, я решаю остановиться на избегании.

– Все в порядке, честно.

Он пристально смотрит на меня один долгий, очень долгий миг. Такой долгий, что я погружаюсь в глубины его глаз, дабы там поплавать и остыть. Они такие голубые, совершенные и приветливые, словно нежный напев волн, плещущих о берега Арубы. Ну или мне так кажется. Я никогда не бывала на Арубе, но описывала ее в одном романе, а во всех изученных мной источниках так все и было.

– Я закрою эту тему, потому что по твоим сурово сжатым губам вижу, что ты хочешь, чтобы я ее закрыл.

Мои губы что, настолько сурово сжаты?

– Но для протокола скажу, что я тебе не верю, когда ты говоришь, что это пустяки.

– Обязательно уведомлю об этом стенографистку, – подтруниваю я, использовав шутку, чтобы как-то вывернуться из-под одуряющего дискомфорта, давящего мне на грудь. Мне не нравится, когда Чейз Доусон хмурится, глядя на меня. Мне это совсем не нравится.

– Хорошо. – Он кивает, и один уголок его губ приподнимается. – А теперь я бы хотел сводить тебя на ужин.

Я так резко фыркаю, услышав это внезапное заявление, что вижу, как капелька моей собственной слюны приземляется на перед парадной рубашки Чейза и впитывается в ткань. Я жду, что он вот-вот выйдет из себя, возможно, ужаснется моей слюнобомбе, но вместо того он просто стоит, глядя на меня, а его приглашение все еще ждет ответа.

Он хочет сводить меня на ужин?

Я качаю головой и пытаюсь вернуть себе присутствие духа, но когда ничего не получается, я упархиваю в кухню и принимаюсь прибирать все разбросанные по ней принадлежности для уборки.

Чейз наблюдает, засунув кончики пальцев в карманы с таким расслабленным видом, что я начинаю судорожно искать хоть какой-то ответ на его безумный вопрос.

– Я… Я не то чтобы в подходящем физическом состоянии, чтобы идти куда-то на ужин. Я тут прибиралась, и в душе не была, а прическа у меня…

– Идеальная. Тебе не нужно выглядеть как-то иначе, чем сейчас.

Идеальная? Это у меня-то прическа идеальная? Как по мне, это брехня, мистер Доусон. Не говоря уже о том, что на мне мои любимые велюровые штаны из начала 2000-х. Да ни одна взрослая женщина в своем уме не станет разгуливать по городским улицам со словом «Сочненько», напечатанным на заднице.

– Еще мне обычно приходится предупреждать те места, куда я собираюсь, что приду с Бенджи. – Я продолжаю гнуть свою линию. – Он зарегистрированный служебный пес, так что технически я не обязана этого делать, но по опыту знаю, что люди становятся очень нервными, когда дело касается еды.

– Это ничего. Я знаю такое место, где это вовсе не будет проблемой. Там любят собак. Особенно немецких овчарок. Когда я с ними общался в последний раз, они и сами подумывали завести себе такую.

Святые ежики. Да мои отговорки, похоже, мне ничуть не помогают.

– Чейз…

– Ну давай. Если поспешим, успеем как раз на счастливый час. Два напитка по цене одного.

Должна признать, впервые за вечер я слышу что-то дельное. Если я утоплюсь в достаточном объеме вина, может, и перестану осознавать, что происходит и с кем я. У этой перспективы есть потенциал.

И тут он вздрагивает, явно засомневавшись.

– Но погоди… а тебе сейчас можно пить?

Пожалуй, не можно, а нужно.

– Ага. Все нормально. – Так нормально, что аж идеально. – Что в этой моей неприятности хорошо, так это то, что прихожу в себя я практически мгновенно. Как только кровяное давление возвращается в норму – я как огурчик.

– Это и правда хорошо. – Он улыбается мне. – Было бы жаль, если бы нам не удалось поднять по бокалу шампанского, чтобы отметить книгу.

«О, да, – размышляю я. – Ха. Чертовски жаль».

Я так, так встряла.

Раз уж отступать больше некуда, я делаю единственное, что мне остается – бросаюсь прямо в огонь.

– Ну так я, пожалуй, просто пойду накину на себя что-то другое, а потом можем идти? – с чего вдруг я спрашиваю у него разрешения – понятия не имею. Наверное, где-то в глубине души надеюсь, что он еще передумает и решит сходить поужинать в одиночестве и оставить мою придурочную задницу здесь.

– Звучит, как план.

Но конечно же он не говорит «нет». Если уж на то пошло, то его ответная улыбка выглядит до неприличия счастливой.

Та-дам. Кто-нибудь, звоните в «Закон и Порядок» [11]. Их отделу вот-вот завезут новую необычную жертву, она еще и остыть не успеет.

Я мечусь по своей комнате, как ненормальная, пытаясь отыскать такие косметические средства, которые могут превратить женщину-катастрофу вроде меня в модель с журнальной обложки. Кстати говоря, у меня таких средств не имеется, да и не обладаю я тем мастерством, которое требуется для их применения, но женщина, пребывающая в таком отчаянии, как я, не должна утруждать себе этими деталями.

В отражении зеркала на туалетном столике вижу, как Бенджи пристально смотрит на меня, лежа на моей кровати. Его глаза говорят все, что нужно: «Согласиться на ужин с мужчиной, от которого ты падаешь в обморок, – это вторая по ужасности идея в твоей жизни».

Ему даже не нужно говорить, какая же идея стоит на первом месте. Я сейчас как раз занята тем, что проживаю ее последствия. Собственно говоря, этот ужин как раз призван это отпраздновать.

– Не смотри на меня так, Бенджи, – шепчу я в его сторону. – И уж поверь мне, я знаю. Я, черт подери, знаю.

Песья морда фыркает, а я шмякаю на поверхность туалетного столика палетку теней трехлетней давности и прокликиваю обучающее видео в интернете. Мой телефон прислонен к зеркалу, чтобы я могла одновременно выполнять несколько задач.

Она славная женщина, эта КэтФонМейкап, или как там ее, но она уже потратила пять минут на контуринг, а мне очень нужно, чтобы она переходила к самой сути всей этой демонстрации. Заставить свое лицо обернуться другим – или оборотничество, как любят это называть некоторые идиоты-мужчины, – это несколько превосходит уровень моих навыков, учитывая, что времени в обрез.

Чейз в моей гостиной, ждет, – а это значит, что он спокойно может порыться в моей квартире, везде и всюду. У меня не хранятся файлы ЦРУ или мои же голые фотки, но отчего-то я убеждена, что он наткнется на все вышеперечисленное и сдаст меня на передачу «Их разыскивают в Америке».

Клик, клик, клик, – тапаю я пальцем по экрану, перематывая следующие две минуты видео по пятнадцать секунд за раз, пока наконец не добираюсь до начала ее туториала по глазам. Я внимательно смотрю, как она наносит праймер, которого у меня нет, а затем раздраженно выдыхаю и перематываю еще на один клик вперед.

Наконец она проводит по своему веку специальной кисточкой, после того, как указывает на самый нейтральный цвет в своей палетке. Она покрывает все веко, так что я делаю так же. Сразу становится ясно, что навыков у меня маловато, но я все равно продолжаю, сжимая крошечный аппликатор со спонжиком, который прилагался к моим теням из универмага.

Она указывает на еще один цвет в палетке – очевидно, предназначенный для изгиба века, – и я подаюсь вперед, чтобы получше разглядеть, как она это делает. Выбранный цвет теперь куда более броский, так что у меня появляется ощущение, что если я сейчас все запорю, то весь город это заметит.

– Ты там в порядке? – окликает Чейз из коридора, когда я роняю аппликатор на пол. Я опускаюсь, чтобы поднять его, но как только делаю это, то ударяюсь макушкой о туалетный столик.

Я потираю болезненную шишку, которую сама же себе и набила, и кричу в ответ со всей возможной нормальностью:

– О, да! Все хорошо! Никаких причин волноваться!

Я закатываю глаза от собственной недотепистости, прикусываю губу, а затем продолжаю:

– Я скоро буду готова! – Господи Боже, надеюсь, я и впрямь буду готова скоро.

– Не торопись! – гудит в ответ его глубокий голос, отчего по моему позвоночнику бегут мурашки. Он горячий, а еще внимательный, а еще терпеливый. И он ждет, чтобы сводить меня на ужин.

Конечно же, ужин деловой, но я не уверена, что мои чресла научили видеть разницу. Они полыхают огнем и поджариваются – практически молят о том, чтобы погреть лицо Чейза Доусона.

Иисусе, Мария и Иосиф, Брук, успокойся уже наконец!

Я коротко хихикаю, разглядывая себя в зеркале, и бормочу:

– Румяна мне сегодня точно не понадобятся…

Так быстро, как только могу, просматриваю остаток туториала, пропуская лайнер и накладные ресницы и останавливаясь на двухслойном покрытии тушью, которой уже год. Один долгий миг я разглядываю себя в зеркале – розовые щеки, по большей части гладкая кожа и умеренно стильные глаза – и уж придется мне удовлетвориться этим.

Что поразительно, я обычно не страдаю от низкой самооценки по поводу внешности. Меня устраивает то, как я выгляжу. Но что-то в этом мужчине мечты по имени Чейз Доусон заставляет меня хотеть выглядеть лучше. Сексуальнее, более уверенной в себе, яркой. Именно этого заслуживает такой мужчина, как он.

Надо полагать, именно поэтому я и написала Ривер с таким характером – по крайней мере, она такой стала по мере того, как прогрессировала и росла ее личность. Она стала оживленной и привлекательной, обладающей всеми теми качествами, которыми и мне бы хотелось обладать, когда речь заходит о таких мужчинах, как Чейз. К сожалению, гораздо проще придать эти качества персонажу, чем отыскать их в самой себе.

Я отталкиваюсь от туалетного столика, спешу к гардеробу и сдергиваю с вешалки первый попавшийся плотный свитер. Не с обложки журнала Cosmopolitan, конечно, но он мне идет, и он удобный, а учитывая его золотистый цвет, любые посаженные мной пятна горчицы будут совершенно незаметны.

Три быстрых щелчка выключателями в гардеробе, ванной и спальне, и вот я уже снова спешу по коридору к своему сегодняшнему кавалеру, а следом за мной добросовестно шагает Бенджи.

«Моему спутнику на деловом ужине, – поправляюсь я. – Спутнику. На деловом. Ужине».

Я налепляю на лицо улыбку, выходя в гостиную, и Чейз встает, бросив обратно на столик мой журнал «Пипл». Видеть, как он сидит тут, с таким непринужденным видом читая о семействе Кардашьян, странно. Почти слишком странно даже для той альтернативной вселенной, в которой я, судя по всему, теперь живу.

– Готова? – спрашивает он, голос у него дружелюбный и совсем не усталый. Как будто бы его вовсе и не раздражает, что он столько здесь просидел, ожидая меня, но я-то знаю, что это не может быть правдой. Мой папа и мой бывший Джейми оба были людьми действия. Как только решили куда-то идти, надо было идти сразу же, никаких проволочек. Если ты не приходишь на пять минут раньше, то ты на пять минут опаздываешь, ну или подставьте сюда любую другую бесячую шовинистскую фразу, что может прийти вам на ум.

– Да. Прости, пожалуйста, что я так долго собиралась, но мне нужно было по крайней мере смыть чистящее средство в душевой.

– Чистящее средство? – спрашивает он.

– Я слегка занималась уборкой, когда ты пришел.

– Точно. У тебя тут отменный порядок. – Он кивает, а затем улыбается, отмахиваясь от моих извинений. – И не переживай. Я же заявился к тебе без предупреждения и потребовал составить мне компанию за ужином. Вполне уверен, что ты могла бы заставить меня прождать хоть всю ночь, если бы захотела, и была бы в своем праве.

– Но мы бы тогда пропустили ужин.

Чейз пожимает плечами.

– Мы всегда можем вместе позавтракать.

Ладно, уф-ф. Вот это я понимаю, охренительная реплика.

Я улыбаюсь – не могла бы перестать, даже если бы попыталась, – и Чейз указывает рукой в сторону двери.

– Пойдем?

– Конечно. Только сумочку возьму. – Я мотаю подбородком в сторону маленькой сумочки на кухонном стуле, а Чейз берет ее и протягивает мне.

Всего на мгновение наши пальцы соприкасаются, и все внутри меня замирает. Я вскидываю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, чтобы поискать какой-то признак того, что он тоже чувствует это – чем бы оно ни было, – но не вижу ничего, кроме бездонных океанов сверкающей голубизны, как и всегда.

– Спасибо, – шепчу я, сиплое мурлыканье – это все, на что способен мой пропавший голос.

Улыбка Чейза становится шире, уголки его губ прорезают едва заметные ямочки на его щеках. Я их прежде не замечала – может, потому что была слишком занята тем, что разглядывала другие его черты, а может, потому что не находилась в такой непосредственной близости от его мягкой улыбки, – но каждая оставшаяся в моих легких частичка воздуха вмиг испаряется. Пуф, вжик, мое дыхание покинуло здание.

Мне явно лучше поскорее выметаться из этой квартиры и покончить с этим ужином, иначе у меня и шанса не будет пережить ту бешеную скорость, с которой самоуничтожается моя гордость.

Морда Бенджи тычется в заднюю часть моего бедра, выражая его молчаливое согласие с тем, что нам действительно нужно пошевеливаться, это побуждает меня взять поводок и пристегнуть его к ошейнику. Я надеваю его жилетку служебной собаки поверх плаща Супермена.

Каблуки моих ботинок цокают по деревянному полу, пока мы двигаемся к двери, Чейз идет позади меня, и, клянусь, я чувствую легкое касание его руки на своей пояснице. Давление недостаточно явное, чтобы сказать наверняка, а я, уж ясное дело, не собираюсь оборачиваться и проверять, но в самых глубоких уголках моего мозга нейроны вспыхивают от потенциального контакта.

Мы с Бенджи выходим первыми, а затем я жду Чейза, чтобы запереть за нами дверь. Все вместе мы спускаемся на лифте на главный этаж внизу. Консьерж кивает нам, когда мы выходим на улицу, и в первый раз за весь вечер мне приходит в голову, что Чейз даже не позвонил, прежде чем забарабанить в мою дверь.

– А как ты, э… как ты добрался до моей двери, не позвонив?

Он пожимает плечами.

– Ну, кажется, я сказал консьержу, что это сюрприз?

Мои брови поднимаются на всю высоту лба – а это о чем-то да говорит, потому что лоб у меня приличный, – от беспокойства ноги и руки у меня слегка цепенеют.

– И он просто… тебе поверил?

Тут Чейз качает головой, протягивая руку и сжимая мое плечо.

– Ох, Брук. Прости меня. Теперь я понимаю, насколько это было неуместно, и как сильно это, должно быть, тебя взволновало, но клянусь, что он заставил меня показать мой пропуск Лонгстренда и водительские права, чтобы подтвердить личность, прежде чем вообще подпустил к лифту.

– А. Ладно.

– И все же тебе стоит с ним переговорить, просто чтобы удостовериться, что охрана отвечает твоим стандартам. Я знаю, что безопасность здания – это одна из самых основных потребностей для женщины, а ты заслуживаешь того, чтобы находиться дома без нужды постоянно опасаться, что к тебе подберется кто-то, кто не следует. Особенно учитывая то внимание общественности, которое ты скоро привлечешь.

– Уверена, все будет нормально.

– Нет, – возражает Чейз. – Ты в самом деле сейчас открыла мне глаза, Брук. Рискуя снова повести себя неуместно, скажу, что буду счастлив сам поговорить с твоим консьержем, если у тебя это вызывает какую-либо неловкость.

Чтобы Чейз разговаривал с работниками моего дома, словно он отвечает за мое благополучие? Словно он мой парень, или типа того? Ха. Ха-ха.

– Нет, нет. Это мило, но я и сама справлюсь, правда.

– Хорошо, – с легкостью соглашается Чейз, поднимая руку вверх, чтобы подозвать такси. Он делает это так небрежно, не разрывая со мной зрительного контакта, что это слегка обезоруживает. – Как тебе угодно. Это твое решение, но я всегда готов оказать поддержку, если понадобится.

Боже, не думала, что такие парни вообще существуют. По крайней мере, мне никогда такие не попадались. Никакой бравады, никакого пустого позерства. Лишь честное извинение и открытое обсуждение способов решения проблемы.

В этот самый миг подъезжает такси, спасая меня от себя самой и всех тех нелепостей, что я могла бы наговорить в свете его честности.

Чейз открывает дверь, и мы с Бенджи забираемся внутрь.

– Эй, с собаками сюда нельзя… – начинает было орать таксист, но затем захлопывает варежку, заметив служебный жилет поверх Суперменского плаща Бенджи. – Простите. Собака – не проблема.

Чейз мне улыбается и подмигивает. Он забирается следом за нами и подчеркнуто треплет Бенджи уши, затем подается вперед, чтобы прошептать:

– Это самый большой комплимент, дружище, ты сумел слиться с толпой, несмотря на свой статус супергероя.

Я отворачиваюсь к противоположному окну, чтобы скрыть улыбку, вызванную этой милой попыткой утешить моего пса, который вовсе и не обиделся. Бенджи не только привык получать от ворот поворот в большинстве мест, так у него еще и хватает уверенности в себе, чтобы не обращать на это внимания.

В отличие от меня, он не подвержен ежедневным припадкам неловкой неуверенности в себе. Собственно, с ним все как раз наоборот.

В нем есть какая-то развязность и стиль, и, если уж откровенно, я не знаю, что бы без него делала. Даже если не брать в расчет всю эту тему с обмороками и раскалыванием черепушки – Бенджи часто становится бальзамом для моей страждущей души.

– Куда? – спрашивает водитель такси, и Чейз тут же отвечает:

– La Croissette. На пересечении 59-й и Амстердам.

La Croissette? Черт, как же я сейчас рада, что прихорошилась.

Это этакое шикарное местечко, о котором я только краем глаза читала в подвернувшихся под руку статьях о лучших ресторанах города.

– Так. – Я смотрю на Чейза. – Теперь я должна узнать, в чем твой секрет. Ты сказал, что знаешь такой ресторан, куда мы можем заявиться в последнюю минуту, не забронировав столик, с собакой, без проблем, и оказывается, что это La Croissette? – Я качаю головой, посмеиваясь. – В чем секрет? И когда появится Эштон Кутчер со съемочной группой своей «Подставы» [12]?

– Довольно устаревшая отсылка, знаешь ли, Кутчер и «Подстава», – дразнит он. – Смотри, не ляпни такое в разговоре с зумерами.

Я одновременно фыркаю и хихикаю.

– Я старая, и я никогда не бываю в компании зумеров. А теперь кончай тянуть время. В чем секрет? Каким таким образом ты собираешься провести нас в этот ресторан? Ну, в смысле, это и с любым другим рестораном в городе было бы непросто, но La Croissette? Ни за что. У них все забронировано на несколько месяцев вперед.

– Я знаю владельца. У меня постоянная бронь. Я могу заявиться когда угодно, с кем угодно, и они сумеют отыскать мне место.

Я морщу нос.

– Ты их букмекер, или что? Они тебе денег должны?

Чейз усмехается.

– Что-то вроде того.

– Пф-ф, – громко выдыхаю я, приоткрыв губы. – А как иначе-то.

Есть у меня стойкое ощущение, подкрепленное выражением лица Чейза Доусона, что это еще далеко не вся история, а еще он явно не собирается в ближайшее время мне об этом рассказывать.

Я пользуюсь этим кратким мгновением, дабы напомнить себе, что мы вообще-то не влюбленные, разделяющие трапезу на романтическом свидании – такой встрече, на которой мы могли бы раскрывать друг дружке свои самые потаенные секреты, – а коллеги, отмечающие профессиональную победу (для него) во вращающейся вокруг еды обстановке.

Вечер может быть остроумным, увлекательным и полным подколов, но это не та возможность, при которой я бы могла обнажать свои мысли и раскрывать свою влюбленность. Это деловой ужин, и именно так я и должна к нему относиться. Если честно, сделай я так, то мне, наверное, куда как проще будет вести себя хоть капельку более достойно и уверенно.

Мне не нужно стараться быть сексуальной, или заигрывающей, или привлекательной. Я могу быть книжным червем и сосредоточиться на литературе. Пусть мои персонажи будут звездами, как я к тому и привыкла.

В рамках этого вечера Клайв Уоттс и Ривер Роллинс будут лишь этим – Клайвом и Ривер, выдуманными моим творческим мозгом персонажами, никоим образом не привязанными к реальности.

Они мои Ромео и Джульетта, а я – их Шекспир. И если очень повезет, они даже поймут эту чертовски размытую аналогию лучше, чем я сама.

Я и опомниться не успеваю, как такси уже останавливается у ресторана, а мы больше ни словом не обменялись. Внутренние капканы моего разума слишком сильно меня отвлекали. Я тут же принимаюсь гадать, о чем мог раздумывать Чейз все это время, видя, как я погрузилась в свои мысли.

Однако долго гадать мне не приходится, потому что Чейз выходит из такси, оббегает вокруг машины и открывает мою дверь, чтобы мне не пришлось переползать по всему заднему сидению. Он заслоняет своей спиной прямой выход на дорогу и подает мне поводок Бенджи, когда тот застревает между краем сиденья и ремнем безопасности.

Он джентльмен до мозга костей, и я ну очень стараюсь этого не замечать.

– Спасибо, – вместо того говорю я, чтобы показаться отстраненно вежливой.

«Спутник. На деловом. Ужине», – повторяю я самой себе верных пять раз.

Он мой редактор. Я писатель. А его интерес ко мне целиком и полностью основывается на моих персонажах, их истории и способности этих двух объединенных вещей продавать книги так, чтобы их самым потрясающим образом сметали с полок.

Я знаю, что отсюда и проистекает его напор касательно этой книги – из его убежденности в успехе на рынке. Не в том, что он чувствует связь с персонажем Клайва или замечает очевидное сходство Ривер со мной. Это не его влечение разыгрывается тут вживую. А мое. А он – невинный зритель всего этого.

Мы быстро ступаем на тротуар и входим в людный вестибюль ресторана, где нам приходится семенить сквозь толпу следом за Чейзом. Он приближается к девушке-администратору, а мы с Бенджи держимся лишь самую малость позади. Она улыбается, узнав его, и живо кивает, когда он указывает на нас через плечо и просит столик.

Я все еще не знаю, в чем заключается его тайная связь с этим местом, но хорошо, что она есть. Это точно.

Я обвожу взглядом выкрашенную в розовый цвет комнату, подмечая люстры и покрытую цветами центральную стену. Место красивое – до последней пылинки то самое модное заведение, о котором я так много слышала, – и если еда тут хотя бы вполовину так же хороша, то, чую я, ужин меня ждет отменный.

– Пойдем, – говорит Чейз мне в ухо, удивив меня своей близостью, так как я отвлеклась на разглядывание обеденного зала. – Наш столик готов. Он прямо в углу, там Бенджи сможет отлично улечься, никому не мешая, и все такое.

Я качаю головой.

– Клянусь, если я узнаю, что ты член общества иллюминатов…

– То что? – Его улыбка вызывает зависимость, а глаза светятся юмором. – Что же ты сделаешь?

– Ну… наверное, для начала я впечатлюсь.

Чейз смеется, и звук этот так же прекрасен, как и окружение.

– А после того, как ты смиришься с внушительностью моего статуса иллюмината?

– Начну вытягивать из тебя предложения, чтобы узнать, хватит ли у тебя денег, чтобы купить мою душу, – говорю я ему. – Ну, то есть, я люблю писать, но еще есть у меня мыслишка провести остаток своих дней на пляже на Багамах, где единственной заботой будет опустевший бокал с пина коладой.

– Ну разумеется. – Его улыбка – это смесь скрытности и веселья. Особой остроты ей придает этакое сексуальное подмигивание, которое отдается у меня в коленных чашечках. – Но нам, наверное, стоит сперва усесться за столик, прежде чем я начну озвучивать суммы.

Ох, боже. Может, Супермен сегодня и Бенджи, но этот мужчина — мой криптонит [13].

Я киваю и иду первой в ту сторону, в которую он мне показал, следом за администратором, Бенджи шагает рядом со мной через, как кажется, каждый дюйм обеденного зала. Люди провожают глазами суперменский костюм Бенджи и улыбаются, когда осознают, что написано на его жилете и как миленько он выглядит в красном плаще.

Право же, это подарок небес, что все внимание направлено на моего лучшего друга, – потому что это значит, что на меня не глядит ровным счетом никто.

Когда же наконец свершается наше прибытие к столику, я понимаю, почему нам пришлось через весь мир тащиться, чтобы добраться сюда. Это уединенная кабинка в дальнем углу, где Бенджи как раз хватит места, чтобы лежать, никому не мешая, но достаточно близко ко мне, чтобы выполнять свою работу. Не знаю, где они его достали или как, но на полу его дожидается стеганое одеяло, как если бы знали, что он придет, и хотели удостовериться, что ему будет максимально комфортно.

Это так чертовски заботливо, что мне приходится сглотнуть незваный комок эмоций, перекрывший горло.

В данный период своего ежемесячного гормонального цикла я легко могу и расплакаться. До моих месячных рукой подать, но я сдерживаю слезы каждой клеточкой своего существа, потому что будь я проклята, если опозорюсь еще сильнее, чем уже успела за последнее время.

В конце концов, есть ведь и предел тому, сколько раз можно упасть в чьем-то присутствии в обморок, прежде чем этот кто-то поймет намек и уберется подальше. А даже если это реальный риск для моего рассудка и здоровья, я очень даже хочу, чтобы Чейз Доусон оставался на моей орбите. Не думаю, что можно писать книги о тех людях, которых вы не хотели бы видеть в своей жизни.

Он указывает рукой на кабинку, стоя подле нее, пока я подвожу Бенджи за поводок к лежанке на полу и глажу его, помогая устроиться.

Я стараюсь делать все поживее, но когда дело касается щенячьих нежностей, с тайм-менеджментом у меня так себе.

Я вроде как даже жду, что Чейз сдастся и сядет, или, по крайней мере, будет раздраженно хмуриться, или сделает еще что-то такое, когда я обернусь, но вместо того он улыбается, уголки его губ явно устремлены вверх, словно у них есть какая-то своя ошеломленная личность.

– Прости, – извиняюсь я, слегка покраснев и спеша занять свое место.

– Без проблем. Я планирую купить Бенджи стейк за то, как героически он себя проявил ранее. Сегодня он заслуживает всех почесываний и поглаживаний.

– Он хороший пес. – Я чуть не фыркаю от собственных слов, и Чейз это замечает.

– Что? – спрашивает он, от любопытства одна его бровь поднимается лишь самую капельку выше второй.

– По правде говоря, он – мой лучший друг во вселенной, и я не знаю, что бы стала без него делать.

Долгое мгновение Чейз молча разглядывает меня, а затем смотрит на Бенджи, бормоча:

– Может, куплю ему два стейка.

– Отлично. – Я смеюсь. – Тогда ты начнешь ему нравиться больше, чем я, а потом я и глазом не успею моргнуть, как стану третьей лишней в вашей дружбе. Это никогда хорошо не заканчивается.

– Уверен, чтобы купить любовь Бенджи, потребуется больше, чем пара стейков.

– Не знаю, – нараспев протягиваю я. – Я обычно скряжничаю, когда вопрос заходит о его потреблении красного мяса.

– А, ну я уверен, что ты просто переживаешь за его холестерин.

– Ты выставляешь меня в очень хорошем свете, и я это ценю, но у меня тоже, знаешь ли, есть несколько недостатков.

Улыбка Чейза, на мой вкус, капельку слишком широка – хотя я от нее в полном восторге, – и я тут же настораживаюсь.

– Что? – спрашиваю я. – Что за взгляд?

– О, ничего. Ты просто угодила прямиком в мою ловушку, подводящую к разговору о книге.

– Какой книге? – спрашиваю я.

– Той книге. Том самом грядущем хитовом бестселлере Брук Бейкер. «Счастливая Случайность».

Ох. Та книга.

Ха-ха-ха-ха. Вау. Я почти и забыла о тех уничтожающих мою жизнь новостях из мира издательского дела, которые и привели Чейза Доусона сегодня к моим дверям. Самой себе не верю: сижу здесь, притворяюсь, что Чейз в меня влюблен и у нас романтическое свидание, или типа того. Ну и дура.

– Брук? Ты в порядке? Может, тебе нужна Кола или еще что-нибудь?

– Ой, нет, я в порядке. – Я глупая, но я в порядке. – Так ты что-то там говорил о книге? – спрашиваю я, чтобы отвлечь внимание от моего текущего маниакального состояния, но тут же злюсь на себя саму. Та книга – это последнее, о чем мне хочется разговаривать.

Иронично, но это, наверное, единственное, о чем хочет разговаривать он. Это единственная чертова причина, по которой мы здесь.

Чейз улыбается, и я чуть снова не умираю внутри. Да как же так вышло, что я угодила в такую ситуацию?

– Да. Книга, – говорит он, как будто это блестящая идея – поговорить о книге, которая, как я думала, останется моим маленьким грязным секретом и будет погребена в недрах моего компьютера. – Ты только не сердись, но моему внутреннему редактору не терпится взяться за всякие мелочи. За особенные сцены. За то внимание к деталям, которое ракетой вознесет этот роман на первую строчку каждого существующего списка бестселлеров.

– Вау, – бормочу я, вынужденная бороться с дискомфортом в горле. – Это весьма… крупные цели.

Чейз неистово мотает головой.

– Нет, вовсе нет. Не с этой книгой. Не в том случае, если мы с тобой поработаем над ней вместе и сделаем из нее ее максимально отличную версию.

Мысленно я только что подавилась. В одном он прав. Комбинация Брук Бейкер и Чейза Доусона невероятно важна для этого сюжета.

Сюжета, существование которого мне очень хочется игнорировать, но планов к отступлению нет. Этот мужчина только что выбил разрешение пустить «Счастливую Случайность» в печать, а та книга, которую я должна была сдать в Лонгстренд, пребывает в таком состоянии, что потребуется хороший такой уплотнитель мусора, дабы отдать ей должное.

Этого не избежать, Брук. Придется поговорить о книге.

Я проглатываю свою гордость и пытаюсь притвориться, что Клайв и Ривер – это просто какие-то вымышленные люди, которых я выдумала. С этого момента они не имеют ничего общего со мной, или с Чейзом, или со всеми теми многочисленными фантазиями, которые у меня возникали по поводу комбинации нас двоих.

Они просто вымышленные персонажи в вымышленном романе, который никоим образом не отражает реальную жизнь.

– Ладно. Так какие у тебя мысли? – в итоге спрашиваю я. – Что я такого сказала, что заставило тебя перейти к разговору о книге?

– Недостатки, – отвечает Чейз, не колеблясь. – У людей они есть.

– Да… всегда есть.

– А значит, и у твоих персонажей они должны быть. А прямо сейчас у Клайва Уоттса их как-то немного.

Я закатываю глаза.

– Да есть у Клайва недостатки.

Ну, в смысле, должны же быть. Я всегда наделяю своих персонажей какими-то особыми странностями, и ну никак не может быть так, чтобы этого парня я прописала как-то по-другому… ведь верно?

– Назови хоть один.

Я шарю в голове, пролистывая главы книги.

– Ну, в той сцене с… – я делаю паузу. – О, тот случай, когда другой продюсер… – я снова умолкаю. – Когда они отправляются плавать в бассейне в… – и еще одна пауза.

– Он тут же исправляет каждую ситуацию. – Чейз озвучивает мои мысли.

Я хмурюсь.

– Даже в сцене разрыва с Ривер он видит, как заблуждается и в чем, собственно, первопричина происходящего, он пытается ее защитить. – Он протягивает руку, чтобы похлопать по моей кисти, лежащей на столе. От его прикосновения нервные окончания в кончиках моих пальцев прошибает электричеством. – Я лишь говорю тебе еще разок посмотреть на этого парня. Дать ему парочку человеческих огрехов – каких-нибудь мелких раздражающих черт. Это сделает книгу гораздо лучше.

Ой, ты и понятия не имеешь, о чем меня просишь.

– Ну не расстраивайся так, – добавляет он. – У всех есть недостатки, помнишь?

Я чуть не вздыхаю, но когда из его идеального рта с коротким смешком вылетает «Веселее, Брук», я обнаруживаю что вместо того улыбаюсь.

Одно я вам точно скажу – в смехе Чейза вовсе нет никаких недостатков.

La Croissette забит до отказа, но я почти не замечаю болтовни других гостей, окружающих нас, хотя это, наверное, потому что моя сегодняшняя спутница уж слишком живо меня занимает своим заразным смехом и чувством юмора.

Приглушенный, но уютный свет делает Брук лишь еще более очаровательной своим сиянием, и от этого я задаюсь вопросом, а знает ли она вообще, насколько красива? Она умеет по-доброму посмеяться над собой – это воистину прелестное качество, – но не уверен, что она по-настоящему понимает, как выглядит в глазах других людей.

Знает ли, что она – невероятно привлекательная женщина?

На этой мысли я себя одергиваю и тут же мысленно отчитываю. Она – один из моих авторов, ради всего святого. Последнее, что мне нужно, так это составлять список ее притягательных черт.

Зеленые глаза Брук полнятся светом и юмором, а волосы мягкими волнами спадают на плечи. Она тянет руку к своему бокалу вина чтобы отпить, а я обнаруживаю, что слежу за тем, как ее полные губы слегка касаются кромки.

Это хороший вечер. Отличный вечер даже, и все мне кажется чертовски идеальным.

Все, кроме того факта, что моя сестра Морин ежеминутно высовывает голову из двери кухни. В данный момент она пытается привлечь мое внимание – или просверлить взглядом самые настоящие дыры в моем черепе, я точно не знаю, – но я отказываюсь играть в ее игры.

Вместо того я фокусируюсь на Брук.

Она ставит свой бокал с вином обратно на стол и на краткий миг бросает взгляд в сторону Бенджи, прежде чем снова встретиться со мной глазами.

– Ладно, я еще одну вспомнила.

На моих губах уже играет улыбка.

– Жги.

– Что один писатель сказал другому? – спрашивает Брук, подводя к очередной шутке, от которой, не сомневаюсь, мой олд фэшн у меня носом пойдет. Но глаза моей сестры уже стали дикими, верхняя половина ее тела целиком торчит из кухонной двери, и я не знаю, как долго еще смогу позволять этому продолжаться, чтобы в итоге она не закатила истерику на весь ресторан.

Рука Мо машет так, словно она заводит боинг 747 на посадку в условиях плохой видимости, а когда она подносит два пальца к губам, готовясь, как я уверен, засвистеть, я перебиваю Брук.

– А знаешь, что? Можешь пока придержать эту мысль? – спрашиваю я, но вопрос чисто риторический. Ей придется придержать эту мысль, а иначе моя сестра устроит сцену в своем же собственном чертовом ресторане. – Мне очень жаль, но я должен на минуточку сбегать в уборную.

Глаза Брук удивленно округляются, но, если не считать этого, она воспринимает мою до странного внезапную потребность сбегать в туалет нормально.

– Э… да. Конечно.

Я улыбаюсь так искренне, как только могу, и вскакиваю из-за стола, ноги несут меня к Мо с такой скоростью, словно я бегун на Нью-Йоркском марафоне.

– Вернись на кухню, ради всего святого, – говорю я, стиснув зубы и ухватывая ее за локоть, чтобы силой превратить свое предложение в действие, когда добираюсь до нее.

Мы вваливаемся в распашные двери, как пара новорожденных жеребят, и как минимум три кухонных работника замирают от неожиданности. Мо их игнорирует, бешеная природа ее одержимости превалирует даже над ее собственным бизнесом.

– Что ты здесь делаешь с Брук Бейкер? – спрашивает она с широко распахнутыми глазами и еще более широкой, сверх всякой меры, и супер-нервирующей клоунской улыбкой. У нее будто бы вместо лица лишь зубы и глазные яблоки. – Она знает, что у тебя есть сестра? Она знает, что это мой ресторан? Ты ее сюда привел, чтобы познакомить со мной?

– Нет, Мо. – Я качаю головой. – Нет на все вышеперечисленное. У нас деловой ужин, а ей нужно было такое место, куда без предварительного предупреждения пустили бы ее собаку-помощника Бенджи. – Она трясет меня за плечи, так что я добавляю: – Поверь, я бы пошел в любое другое место, будь у меня возможность выбирать.

– Не груби.

– Тогда не сходи с ума. Весь ресторан был в пяти секундах от того, чтобы вызвать полицию из-за твоего небольшого шоу, чтобы тебя проверили на вменяемость.

Она фыркает.

– Не такой уж сумасшедшей я и выглядела.

Я смеряю ее знающим взглядом.

– Да, дорогая моя сестра, именно такой ты и выглядела.

Винни протискивается между нами двумя с миской бог знает чего, на его лице застыло сосредоточенное, но неистовое выражение.

– Вы не могли бы перенести эту свою небольшую ссору куда-то еще, подальше от моей кухни?

– Без проблем, – тут же соглашается Мо. – Чейз как раз собирался увести меня отсюда и познакомить с Брук Бейкер.

– Мо, нет! – восклицаю я, но она бросается вперед и подпрыгивает, так что мне приходится всем телом перекрывать ей дорогу, как нападающему форварду в матче Нью Йорк – Маверикс. – Мо! Нет! Тебе нельзя туда выходить и устраивать сцену!

Она хватает нож с рабочего стола Винни и бросается ко мне с пугающей скоростью. Мои глаза распахиваются так широко, что чуть не занимают собой всю поверхность моего лба, и я, шаркнув подошвами, отступаю назад, врезаясь в подставку для кастрюль.

– Какого черта?! Ты совсем сбрендила?

– Что? – спрашивает она, беря в руки цуккини размером с футбольный мяч и начиная его кромсать на разделочной доске, словно ее манипуляции с ножом предназначались для овощей, а вовсе не для попытки убийства ее кровного родственника.

– Ты только что пыталась меня пырнуть, за то что я не даю тебе приставать к Брук Бейкер!

Она закатывает глаза.

– Не драматизируй. Если бы я хотела тебя пырнуть, ты бы сейчас истекал кровью.

Винни смеется со своего конца стола, и уже далеко не впервые я задаюсь вопросом, а такие ли уж здоровые у них отношения.

– Но вот чего я никак не пойму, – говорит Мо, продолжая кромсать цуккини так, словно он лично ее обидел, – так это с чего ты решил, что это будет хорошей идеей: привести моего любимого чертова автора сюда, в мой ресторан, если уж не собирался позволить мне с ней познакомиться. Ты как будто нарочно хотел меня помучить.

– Мне нужна была бронь в последнюю минуту, а раз уж я здесь, вроде как, свой, то это был естественный выбор.

– Больше нет, – резко констатирует она.

– Что?

– Ты здесь больше не свой. – Она задирает нос к потолку и продолжает яростно нарезать цуккини.

– Серьезно? Я ведь твой брат.

Она качает головой.

– Неверно. С этих пор ты – Иуда, прежде известный как мой брат.

– Винни? – пробую я, но он поднимает обе руки в жесте самозащиты, прерывая свою нарезку мяса и все остальное.

– О, нет. Даже не думай меня в это втягивать.

Внезапно Мо предпринимает последнюю попытку, выпускает из рук нож и бросается к распашной двери, ведущей из кухни. Я делаю финт, чтобы ее остановить, а она хватает меня за галстук и чуть не душит, пока тянет за него и дергает, пытаясь освободиться.

– Мо, перестань, – отчитываю я, отодвигая ее так мягко, как только могу, оставаясь при этом решительным. – В другой раз, я обещаю. Но у Брук уже выдался очень длинный, полный стресса вечер, и мне не хочется подбавлять ей переживаний.

Мо хмурится, снова подбирая нож со стола и вонзая его в буханку хлеба в какой-то драматичной садистской манере. Этот хлеб, как мне думается, теперь является высочайшей формой куклы вуду.

– Простите меня, – извиняюсь я в последний раз перед ней и Винни и выхожу из кухни. Такое ощущение, что я только что побывал в тренажерном зале, и, наверное, даже весь взмок от пота, но я уже слишком долго отсутствовал, чтобы теперь на самом деле заглянуть в туалет на обратном пути к столику.

– Все в порядке? – спрашивает она, вероятно, потому, что я был «в туалете» дольше, чем идет «Эйс Вентура: Розыск домашних животных» [14].

– Да, конечно. Все отлично.

Она кивает в ответ, легкая улыбка приподнимает уголки ее розовых губ. Улыбка подозрительно знающая, и я не понимаю, почему.

– Что? Что такое? Почему ты на меня так смотришь?

Ее взгляд падает на мою шею.

– Твой галстук узлом на шее завязался.

Моя рука тут же взметается вверх, нашаривая шелковую ткань на груди, вот только ее там нет, как она и подметила. Я опускаю глаза, и пусть даже пытаться посмотреть на свою шею очень неудобно, я вижу, что он обмотан вокруг моего горла, словно шарф, и завязан узлом спереди.

Как, черт побери, Мо умудрилась сделать это так, что я не заметил? И следовательно, насколько серьезным было ее намерение меня придушить?

Я судорожно начинаю его распутывать и возвращать на место, но Брук смотрит на меня с бесконечным любопытством. Таким, что липнет к тебе, словно патока. Она ни за что меня не отпустит без объяснений, я это костями чую.

Я провожу рукой по волосам, прежде чем позволяю себе коротко усмехнуться.

– Видишь ли, случилась вот какая штука…

Брук смеется и откусывает еще кусочек хлеба. Мы уже довольно долго сидим без еды, и моя кухонная катастрофа по меньшей мере отчасти тому виной. Учитывая, что прямо перед этим у нее случился обморок, я как-то не думаю, что столь длительное ожидание – лучший способ вернуть ее в равновесие. Чувство вины за то, что она умирает от голода, достаточно сильное, чтобы я тут же сверзился с пресловутого утеса в страну правды.

– Это ресторан моих сестры и зятя.

– Правда? – спрашивает она, ее идеальные зеленые глаза округляются, когда она говорит со ртом, полным хлеба, и чуть им не давится. – Твоя сестра владеет La Croissette?

Я киваю.

– Твоя сестра владеет одним из самых популярных ресторанов в Нью-Йорке?

Я снова киваю, но на этот раз за кивком следует вздох.

– Это не так и гламурно, как тебе, возможно, кажется, – подмечаю я, указывая на то место, где прежде был мой завязанный узлом галстук.

– Ох, надо же. Чай сегодня такой горячий. Пожалуйста, умоляю тебя, налей мне немного, – отвечает Брук, жадно подаваясь вперед.

– Эм… – я делаю короткую паузу, чтобы выпустить неловкий смешок. – Что ж. Моя сестра – одна из твоих фанаток. Собственно, это именно она изначально и заставила меня прочитать трилогию «Братья-Тени». И… она, вроде как, увещевала меня на кухне, пытаясь убедить меня позволить ей выйти и поговорить с тобой.

Глаза Брук распахиваются еще шире, и она роняет кусочек хрустящего хлеба на свою тарелку, а затем отряхивает руки.

– Я пытался ей сказать, что это не очень хорошая идея, да и момент неподходящий, ведь мы обсуждаем всякие грядущие изменения, но она это как-то не очень хорошо восприняла.

– Скажи ей, пускай выходит, – говорит она не колеблясь, оглядывая зал так, словно Морин где-то притаилась и только и ждет ее дозволения.

По правде говоря, может, именно это она и делает, но я отказываюсь смотреть поверх плеча Брук в сторону дверей кухни.

– Я не затем тебе рассказал, чтобы тебе стало неловко и ты согласилась, Брук. Собственно, мне бы этого как раз очень не хотелось, но…

– Что, у нее рога и лазеры из глаз, или еще что-то? Если она не злобная социопатка с суперспособностями, то думаю, все в порядке. – Она так расслаблена и спокойна по этому поводу, но в то же время она просто не видела, как моя сестра только что пыталась меня заколоть.

– Ну, она ведь все-таки завязала мне галстук узлом на горле так, что я даже не заметил, так что не могу гарантировать, что у нее нет ведьминских сил.

На лице Брук пляшет веселье.

– Никогда еще не встречала ведьм. Наверное, будет круто.

Я на миг закрываю глаза и со стоном открываю их вновь. Когда я опять заговариваю, мой голос звучит шепотом:

– Ты не обязана это делать, Брук.

Бенджи встает, кладя лапу на ногу Брук под столом. Она тут же поворачивается к нему.

– Ой, да ладно тебе. Даже Бенджи хочет познакомиться с всамделишной ведьмой. Видишь? – Бенджи гавкает, ровно так громко, чтобы дать мне услышать его подтверждение, не потревожив других ужинающих. – Скажи ей, пусть выходит.

Когда я ничего не говорю, она добавляет:

– Все будет хорошо.

Я вздыхаю. Снова ерошу пальцами волосы.

– Я бы хотел заранее принести свои искренние извинения, если это обернется чем-то, о чем ты пожалеешь.

– Чейз, расслабься. Любой твой близкий родственник должен быть хотя бы вполовину таким же классным, как ты. А раз уж я и сама крута максимум где-то наполовину, то все как раз сходится. Вселенная не взорвется от переизбытка нашей мощи.

При мысли о том, какое у Мо в глазах застыло выражение перед моим уходом, я передумываю так уж рьяно пытаться отговорить Брук от этого тяжкого испытания, а вместо того прикидываю, как бы мне сохранить нетронутую, неоткрученную пару яиц. Потому что, уж насколько они странный орган, а все же они мне очень нравятся такими, какие есть, и, бог знает, следующий мой разговор лицом к лицу с сестрой вполне может окончиться кастрацией, если я не познакомлю ее сегодня с Брук.

– Мои будущие дети тебе благодарны.

Брук смеется и от этого слегка давится своим напитком. Я хлопаю ее по спине, хотя не уверен, что это помогает человеку, подавившемуся жидкостью, но так мне как-то спокойнее, чем ничего не делать.

– Ты в порядке? Я что-то не то сказал? Ты и правда не обязана с ней знакомиться, если ты…

– Чейз. Иди найди свою сестру с косой и приведи ее сюда, ладно? Если мне суждено встретиться с создателем, то мне бы хотелось сделать это прежде, чем я раздуюсь, объевшись телятиной с пармезаном.

Я встаю, не говоря больше ни слова, и направляюсь прямо к кухне, чтобы привести Мо.

Просовывая голову за распашную дверь, я слегка втягиваю ее в плечи, как черепаха, прячущаяся в защитный панцирь. Не знаю точно, насколько сумасшедшей, по моему мнению, может быть моя сестра, но мне доподлинно известно, что здесь множество острых предметов.

– Мо? – зову я, когда она не выскакивает из-за угла, приставляя мачете к моей шее.

Винни замечает меня первым, а выражение его лица – ну, давайте назовем это недоверием.

– Ты в первый раз мало получил, бро? Ты что, спятил?

– Да. Определенно так. Потому что я только что разговаривал с Брук, и она хочет с ней познакомиться.

Голова Мо высовывается из холодильной камеры, как у мультяшного черта из табакерки. Клянусь, ее голова даже будто бы не присоединена к остальному телу.

– Что? – спрашивает она, а голос у нее ужасно высокий и пугающий.

– Брук сказала, что хочет с тобой познакомиться. Пойдем.

Ноги Мо двигаются, как у оттолкнувшегося от колодок спринтера, и мне приходится ухватить ее за локоть, пока она не выбежала за дверь и не заползла прямо на колени к моему звездному автору.

– Слушай, это большая любезность с ее стороны. Мне нужно, чтобы ты сохраняла спокойствие.

– Ой, да. Не проблема, – говорит Мо, в то же самое время подпрыгивая на месте и извиваясь, чтобы меня обогнуть.

Я хватаю ее за второй локоть и заставляю встать передо мной смирно, подключая самую серьезную версию своего братского голоса.

– Нет, Мо. Серьезно. Мне нужно, чтобы ты сохраняла спокойствие, пожалуйста.

– Да я спокойна как удав, братишка, клянусь.

Я глубоко заглядываю в ее полуночно-синие глаза, долгий миг изучаю их в поисках намеков на лазеры или, ну не знаю, психоз.

Но они выглядят достаточно нормальными, а я больше не могу искать оправдания тому, что провожу здесь все больше времени, пока Брук Бейкер сидит за столиком и ждет меня.

– Ну что ж, ладно. Пойдем. Давай покончим с этим.

– Покончим с этим, – дразнит она голосом капризного ребенка. – Ну почему ты такой скучный, Чейз?

– Потому что Брук крайне важна для меня.

Она выгибает брови, а я закатываю глаза.

– Крайне важна для моей карьеры. Помнишь? Я поспорил с боссом на свою задницу из-за этой новой книги.

– Ну, ты можешь расслабиться. Я влюблена в писательскую карьеру Брук Бейкер не меньше твоего. Я не сделаю ничего такого, что сорвет твою бесценную сделку по книге.

И на этой финальной ноте Мо целиком отодвигает меня с дороги и маршем направляется к столику Брук Бейкер с наигранной уверенностью. Ее манеру «притворяйся, пока не получится» я бы и за километр узнал, скорее всего, потому что и сам сегодня давал такое же представление на собрании редакторов.

Нравится мне это или нет, но я и без анализа ДНК могу сказать, что мы брат и сестра.

Я спешу нагнать ее, когда она останавливается перед улыбающейся Брук и выставляет агрессивно дружелюбную ладонь для рукопожатия. Волосы Брук перекатываются по ее плечам, когда она качает головой из стороны в сторону, встает с места и заключает мою сестру в объятия.

Тело Мо цепенеет в тот же миг, что и мое, но на протяжении одного глубокого вдоха я практически вижу, как прямо от нее лучами расходится радость.

– О боже мой, – слышу я ее сладкое и застенчивое воркование, когда приближаюсь к ним двоим. – Поверить не могу, что Брук Бейкер только что меня обняла.

– Знаете, а ведь я это уже слышала, но только в старших классах, и тогда в интонации было чуть больше отвращения, – невозмутимо отвечает Брук, ее способность обратить любую ситуацию в шутку поразительна.

– Я просто… просто… – Мо заикается. – Я не могу поверить, что я и правда с вами разговариваю. – Брук улыбается, и на ее щеках теплится намек на румянец. – Я читала «Братьев-Теней» как минимум двадцать раз. Каждый раз, когда увязаю в рутине, я обязательно к ним возвращаюсь.

– Ну, спасибо вам. Это многое значит. Гораздо проще не угодить в комнату с мягкими стенами, когда и другим людям тоже нравится слушать о голосах, звучащих у меня в голове.

Моя сестра смеется, но потом все продолжает и продолжает болтать.

– Я сказала брату, чтобы он прочел ваши книги, и, клянусь, теперь он еще больше одержим вами, чем я.

Я закатываю глаза.

– Ну, сестры зачастую оказываются мудрее, – с подколом говорит Брук. – И это логично. Женщины в принципе быстрее все схватывают.

Мо снова смеется, а я улыбаюсь. Личность у Брук и правда словно магнит. Неудивительно, что ее шарм напрямую передается и текстам.

– Ну, я бы сказала, что теперь он в этом убедился. Он ведь угрожал своей собственной сестре смертью и расчленением, если я выйду сюда и опозорю его.

Господи боже, как же мне хочется ее придушить.

– Я такого не говорил. – Я поворачиваюсь прямо к Брук, которая ухмыляется так, что меня в дрожь бросает. – Я никогда такого не говорил, Брук. – Я буравлю сестру злобным взглядом. – Просто не хотел, чтобы кое-кто так перевозбудился, что стул Брук в итоге на луну улетел бы, или вроде того.

– Для посадки на луну требуются точность и подготовка, Чейзи-шмейзи. Не думаю, что чего-то подобного можно добиться случайностью, – дразнится сестра, отчего мой загривок начинает полыхать.

– Чейзи-шмейзи? – спрашивает Брук, подтверждая, что она это прозвище расслышала.

Я прочищаю горло, стараясь подобрать слова, но Мо это дается куда проще, вот же ведьма.

– О, да. Это я его так называю. Если верить нашей матери, то когда он только родился, я была склонна к некоторой театральности, так что обращалась с ним, как с куклой, или вроде того. Даже пару раз наряжала его в кружевные платьица.

– Мо, – говорю я тихо, еле слышно и почти не думая.

Моя сестра ухмыляется, шепча:

– Наверное, мне лучше перестать раскрывать все его секреты, раз уж вы двое работаете вместе.

– Нет, нет, – умоляет Брук. – Прошу, продолжайте.

Я сощуриваю глаза, глядя на нее, и она хихикает.

– Прости. Не могу не радоваться, когда шутят над кем-то, кроме меня. Ведь так часто смеются надо мной, лежащей в отрубе на полу, пока по ногам струится моча, ну ты знаешь?

Я усмехаюсь, а брови Мо устремляются к потолку.

Брук тоже смеется, осознав, что только что приоткрыла дверку в настолько интересную тайну, что теперь придется все объяснять моей сестре.

– У меня, эм, заболевание под названием вазовагальные синкопе, – просвещает ее Брук. – Затем мне и нужен мой лучший друг-супергерой Бенджи. Я часто падаю в обморок безо всякого предупреждения.

– Святая корова! Дичь какая, – утешает ее Мо и даже подходит к псу Брук, чтобы немного погладить его и почесать. – Вам с Бенджи и струящейся по ногам моче здесь всегда рады.

Я хлопаю ладонью по лицу, а смех Брук заполняет собой все окружающее нас пространство.

– Вау, здесь и правда подстраиваются под особые обстоятельства, Чейз. Ты был прав.

– Окей, сестренка, – заявляю я, пытаясь ухватить Мо за руку и развернуть ее обратно в сторону распашных дверей. – Возможно, тебе пора вернуться на кухню и посмотреть, что можно сделать, чтобы поторопить наш заказ. Мы уже давненько ждем.

Мо пребывает в полном восторге, ее улыбающееся лицо очень медленно поворачивается от Брук ко мне, а затем улыбка сменяется осознанностью. Я уже на грани и едва держу себя в руках, и, несмотря на то, какой занозой в заднице она иногда бывает, какая-то ее часть меня жалеет.

– Точно, точно, – бормочет она, размеренно кивая, как болванчик. – Я… э… просто схожу обратно и все проверю. – Моя голова оживленно дрыгается вверх и вниз. – Я непременно сама вынесу ваш заказ. – Дрыганье тут же прекращается.

– Мо, – начинаю я, но меня мгновенно затыкает крохотный удар в живот. Это даже не совсем удар, но когда у меня напрягается пресс, я морщусь, и этого достаточно, чтобы я перестал говорить.

– Расслабься, братик, – говорит Мо, подмигивая. – Я мигом вернусь с вашей едой.

Улыбка Брук непоколебима.

– Она мне нравится.

– Я боялся, что ты так скажешь.

Смех у Брук мягкий, это не тот гогот, на который, как мне известно, она способна, но этого достаточно, чтобы ее зеленые глаза оживились, а длинные каштановые волосы заколыхались. Я невольно оставляю всю свою ворчливость.

– Правда? Я больше боялась, что она и впрямь придет, вооруженная косой.

Черт побери, ее умение разрядить ситуацию – разрядить меня – попросту сверхъестественно.

Клянусь, когда дело касается Брук Бейкер, она – моя идеальная половинка… если речь идет о работе, очевидно. Отношения редактора с автором очень важны. Если ни одна из сторон друг друга не понимает, это может превратить хорошую книгу в катастрофу.

Но с нами такого не случится. Вместе мы штурмом возьмем книжный мир. Уж лучше бы тебе надеяться, что так все и будет, иначе придется привыкать постоянно жить с Гленном, потому что тебя вышвырнут с работы и тебе придется продать квартиру, в которую ты даже еще не успел въехать.

Все будет хорошо. Мы с Брук справимся. «Счастливая Случайность» изменит мою жизнь самым лучшим из всех возможных образов. Я это чувствую… кажется. Я надеюсь. Я, черт побери, об этом молюсь.

Понедельник, 8-е мая

Как писатель, я знаю, что у всех хороших персонажей есть недостатки. Они слишком громко жуют, или ковыряют ногти, или у них проблемы с памятью, что не дает им запоминать имена новых знакомых, как бы они ни старались.

И я знаю, что это важно, потому что человек по природе своей не идеален. Если у персонажа нет недостатков, то нет и реализма, а тогда вся история становится одномерной карикатурой на жизнь.

Я это понимаю. Я просто жалею, что это не так уж и просто, приплюсовать минусы – ха! Каламбур – к тому комку великолепия, которым является Клайв Уоттс, и опосредованно к Чейзу Доусону.

Его улыбки. Его острый ум. Его очаровательное внимание к чувствам людей. Они все выдающиеся.

Ну честно, он настолько превосходит тот жалкий минимум, который я привыкла ожидать от мужчин, что красные флаги попросту перестали развеваться на ветру.

После того, как мы с ним поужинали вечером прошлой пятницы, я даже не могу сказать, что у него недостает манер за столом. Нет, женщина, вырастившая Чейза Доусона – или моя будущая свекровь, как ее любит называть психически больная часть меня, – проделала самую что ни на есть отменную работу.

Я наклоняюсь вперед и пару раз бухаюсь головой о столешницу, чтобы мой обалдевший мозг снова вернулся в царство реальности.

Окей, Брук, соберись. Это та книга, которую опубликуют месяца через три или четыре – вот же черт! – а значит, это та книга, с которой ты каким-то образом должна примириться и работать. Я дала себе уикенд на то, чтобы срастись с поверхностью моего дивана и избегать абсолютно всех карьерных обязательств, но теперь пора приниматься за дело.

Конечно, может, я прямо сейчас и не вижу недостатков Чейза, но уж для его персонажа-то я должна что-то придумать, ведь так?

Я поджимаю губы и очень усердно думаю о Клайве. Сексуальный. Уверенный в себе, но не заносчивый. Дружелюбный, заботливый, с отличным чувством юмора, не боится иронизировать над собой, в отличие от многих мачо.

Вот же ж ежики. Думай, думай, думай.

Когда пять минут спустя я все еще балдею от того, какой же он замечательный, я решаю попробовать кое-что другое – начать с Ривер. Она-то, в конце концов, списана с меня, а кто я такая, если не злейший свой критик.

Даже как-то печально, насколько легко мне удается разобрать на кусочки женщину после того, как я так долго промучилась, пытаясь сделать то же самое с двумя мужчинами, но я достаточно впала в отчаяние, чтобы об этом не переживать. В следующие пару недель мне нужно исправить несколько сцен, и у меня нет времени фокусироваться на роли патриархата в моей психике, одновременно успевая к дедлайну.

– Ладушки-оладушки. – Я щелкаю суставами и вытягиваю перед собой руки, прежде чем опустить кисти на клавиатуру и начать печатать быстрыми пальцами. – Ривер… слишком озабочена тем, что думают другие люди. Неловко разговорчивая в некомфортных ситуациях. – Я фыркаю, когда из меня льются все новые и новые недостатки. – Не уверена в себе в сексуальном плане. Она ковыряет кожу вокруг ногтей и жует изнанку губы, когда нервничает.

Я смеюсь, бормоча:

– Вау. А список-то все растет и растет, Рив. Возможно, мне придется немножко отстранить тебя от меня.

Я снова начинаю печатать, щелканье моей клавиатуры эхом разлетается по тихой квартире, пока трель телефона, звонящего с кухонной стойки, не заставляет мои глаза сощуриться, а руки – остановиться.

Какого лешего? Да кто бы мог сейчас мне звонить?

Мне в принципе так редко звонят, что я с трудом верю, что мне вообще могут звонить в десять вечера. И все же я подскакиваю и бегу к телефону, лишь чудом не расшибив мизинец о кофейный столик в попытке обогнуть спящего Бенджи.

– Фу на тебя, – выдыхаю я, оглядываясь на обидевший меня предмет мебели. – Это было близ… ах, етить-колотить! – воплю я, корчась от боли, когда ее ослепительный разряд от столкновения моего пальца с металлической ножкой барного стула прошибает меня аж до самой икроножной мышцы.

– Вот же черт! – выкрикиваю я и смаргиваю накрывшую глаза завесу слез. – Его больше нет. Наверняка. Теперь на этой ступне осталось лишь четыре пальца. – Я прыгаю на одной ноге, бубня себе под нос новые ругательства, и каким-то образом умудряюсь в процессе схватить со столешницы свой телефон.

Благодаря моему убиенному пальцу, я даже не даю себе труда посмотреть, кто мне звонит, прежде чем поднести мобильник к уху. Вместо того я щурюсь и бросаю взгляд вниз, чтобы проверить, на месте ли еще мизинец, или же он свисает с барного стула.

– Алло? – здороваюсь я, с радостью обнаружив, что, несмотря на всю боль, у меня все еще все пять пальцев на месте.

– Что? – отвечает звонящий, хохотнув, и я тут же понимаю, кто это. – Никакого издевательского приветствия?

Это мой агент Уилсон Филлипс, и впервые за всю историю нашего сотрудничества я не сумела поприветствовать его названием песни музыкальной группы Wilson Phillips [15]. Это у меня такая фишка касательно него. Он это терпеть не может. Я это обожаю. А значит, я никогда не перестану это делать, но вот на этот раз момент для каламбура упущен.

На миг оживившись настолько, что забываю о своем чертовом пальце, я топаю ногой и тут же вою от боли.

– Господи, не обязательно орать, как раненный кролик, Бейкер. Я тебе перезвоню, чтобы ты могла повеселиться за мой счет.

Прежде, чем я успеваю объясниться или остановить его, Уилсон вешает трубку, а затем сразу же перезванивает, отчего мой телефон яростно вибрирует у меня в руке.

Дело было не в этом, но я не могу упустить возможность, когда отвечаю на этот раз.

– Привет, Уилл. Спасибо, что перезвонил. От этого я ощущаю самые настоящие «Хорошие Вибрации», – хихикаю я, позабыв о своем искалеченном пальце. Уилл вздыхает. Я, разумеется, продолжаю, словно ему это нравится. – Что сподвигло тебя на столь поздний звонок? Может, у тебя есть новости, которые дадут мне «Причину Верить»? [16]

Уилл что-то бурчит, но его слова почти не разобрать за моим приступом смеха. Самое смешное во всем этом то, что для таких выкрутасов мне пришлось изучить творчество Wilson Phillips. Я знала пару их песен, но и близко не была к тому, чтобы считаться их самой верной слушательницей на все времена, так что потребовалось провести настоящее исследование и много чего запомнить, дабы мы пришли к тому, что имеем.

Как я считаю, это просто демонстрирует, что я могу достичь всего задуманного, и не важно, насколько глупой будет моя цель.

– Что-что, Уилл?

– Я сказал: «Неудивительно, что бессмысленное дерьмо социальных сетей настолько популярно». Именно такую вот чушь люди и находят интересной.

Я прикидываюсь дурочкой, не замечающей его оскорбления, что, как мне известно, лишь еще больше его разозлит.

– Если ты пытаешься сказать, что мне нужно записать про это короткий ролик, то это отличная мысль. Не зря я плачу тебе пятнадцать процентов.

– Не мне потворствовать этой твоей гаденькой стороне, но это, пожалуй, было бы лучше, чем содержание тех ТикТоков, что сейчас о тебе циркулируют.

Я удивленно склоняю голову набок.

– Обо мне говорят в социальных сетях?

– Э, да. В основном о том, что ты затворница и вполне можешь оказаться таким же призраком, как и Братья-Тени. Но да, о тебе говорят.

Я игнорирую негатив его утверждения и фокусируюсь на самом важном.

– А разве не нужно самому иметь аккаунт в приложении, чтобы знать, что в нем вообще происходит? – спрашиваю я. – Ты мне чего-то недоговариваешь, Уилл? Если я обнаружу твой аккаунт, то не увижу ли, как мой агент танцует под Ники Минаж, или еще что в таком духе?

Уилл фыркает.

– У меня есть аккаун, потому что я твой агент и должен проявлять инициативу, когда дело касается твоего продвижения. Хотя, мне кажется, мы оба знаем, что я собираюсь сказать дальше…

Он хочет, чтобы я начала постить еще в одном приложении. Он уже целый год достает меня этим. В свою защиту хочу сказать, что я уже пощу посты в трех других социальных сетях, и мне в самом деле кажется, что этого достаточно, пусть даже контента у меня маловато.

– Ты же знаешь, что я не очень-то социальная, Уилл. Не думаю, что выставлять мою неуклюжесть на всемирное обозрение – это такой уж хороший способ повысить продажи.

После этих моих слов он молчит. Молчит так, словно это что-то да значит. Молчит столько времени, что это уже как-то слишком долго. Молчит так, что это меня пугает.

– Чего ты мне сейчас недоговариваешь?

– Ничего.

– Уилсон, я Карни клянусь, уж лучше «Держись» [17], если ты мне сейчас врешь.

Его глубокий вздох настолько громок, что эхом отдается у меня в ушах.

– Это Нетфликс. Они хотят, чтобы ты отправилась в тур перед премьерой сериала.

– Ни за что, – шепчу я.

– Да, но это всего-то восемь городов за две недели. Короткие перелеты и пятизвездочные отели на всем протяжении тура. Просто легче легкого, – сообщает он мне, как будто это ерунда какая-то.

Но это не ерунда. Это совсем не ерунда.

Перелеты? Mamma Mia.

Я закрываю глаза и пытаюсь побороть подступающую головную боль, сдавив тремя пальцами переносицу.

– Слушай, последнее, чего мне хочется, так это чтобы славные люди из Нетфликс сочли меня королевой драмы, но если ты не забыл, то в прошлый раз, когда я летала на самолете, двести пятьдесят людей, которым вовсе не хотелось в Буффало, с гиканьем и свистом, как на американских горках, там и приземлились, точнехонько к матчу Биллс. Мне же пришлось выложить двадцать тысяч чертовых долларов, чтобы из собственных средств покрыть превышение лимита по медицинской страховке.

Последний визит на борт самолета кошмарно сказался на моем ментальном здоровье. Оказывается, если ты становишься причиной экстренной посадки, то это, вроде как, так просто не позабыть.

– Я не могу летать на самолете, Уилл. Не могу, – добавляю я, и голос мой граничит с отчаянием. – Поезда, автомобили, автобусы – это конечно, но самолеты – не могу.

– Брук, да ладно тебе. Ты же знаешь, что с этими методами передвижения тур продлится гораздо дольше.

Я глухо фыркаю.

– Не так долго, как мог бы, если из-за меня придется сажать самолет еще до того, как я доберусь до первого места в списке. Говорю тебе, Уилл, никаких самолетов.

– Ладно, хорошо, – уступает он, хотя в голосе его слышится раздражение. – Я поговорю с Нетфликс. Посмотрим, что можно придумать.

– Хорошо. – Я помалкиваю о своих надеждах на то, что они решат, будто для одного тура со мной слишком много возни, ибо я знаю, что это выбесит Уилла так, как никогда бы не выбесили мои песенные подколы. Но я не создана для массового потребления, знаете ли. Мой стиль – это скорее сидеть дома, в пижамке, за своим столом.

– Я свяжусь с тобой, когда утрясу детали, ладно? «Мечта Еще Жива» [18].

– Ты что… – я замолкаю, и мои губы сами собой складываются маленькой буквой «О». – Ты только что сыграл со мной мою же шутку?

Уилсон испускает хриплый смешок.

– Пока, Брук.

Щелчок разорванного соединения лишает меня возможности дать отпор, но ничто не может притупить мою улыбку. Потому что этим своим откликом бедный Уилсон Филлипс окончательно закрепил тот факт, что моя с ним музыкальная игра никогда-никогда не закончится.

Когда телефон начинает вновь звонить еще прежде, чем я успеваю вернуть его на столешницу, я гляжу на Бенджи, словно он – реинкарнация Александра Грэма Белла. Ну, то есть, у меня такое ощущение, что изобретатель телефона явно мог бы меня просветить насчет тех занятных совпадений, которые привели к моей новообретенной популярности.

Имя моей сестры – это последнее, что я ожидала увидеть. Не потому, что мы с ней не общаемся на регулярной основе – с момента ее развода мы с ней разговариваем столько, что можно подумать, будто я – ее новый возлюбленный, – но обычно это я звоню ей.

У нее двое маленьких мальчишек-сорванцов, из-за которых приходится быть настороже девяносто девять процентов времени, а при такой жизни просто выжить – уже достижение. Ей некогда вспоминать о том, что надо бы мне позвонить – по крайней мере, обычно, – поэтому я не против того, чтобы взять весь труд на себя.

– Сэмми! – с энтузиазмом здороваюсь я. Моя старшая сестра сейчас действительно проходит через черт знает что, но не позволяйте этому себя обмануть. Она – один из лучших, самых поддерживающих, добросердечных людей, которых я когда-либо встречала. Жаль только, что я не могу забрать себе часть ее боли – отмотать хоть пару из тех лет, что она потратила на этого чертового Тодда. – Как дела? – спрашиваю я, когда на фоне с ее стороны раздаются требующие внимания вопли ужаса и преисподней.

– Ой, замечательно, – с сарказмом отвечает сестра, и звук, с которым она скрежещет зубами, придает ее словам особой остроты. – Я сорокалетняя тетка с двумя демоническими хулиганами, которые чашки от ручной гранаты не отличат, я, мать его, разведенка, и сейчас живу с нашими мамой и папой – мужчиной, на минуточку, который уже дважды с нашего приезда сказал моим детям, что они окажутся на дне местной речки, если потревожат его в послеобеденное личное время.

Ой-ой. Только Хэнк Бейкер мог бы сказать нечто подобное своим собственным внукам. Не поймите меня неправильно, он хороший отец и дед, но деликатность определенно обошла стороной его поколение в семействе Бейкеров.

– Так, ладно, это… это… я уверена, все будет… – Я вздыхаю. – Черт. Мне жаль, Сэм, но сдается мне, в твоей жизни сейчас воистину началась черная полоса.

Я иду через комнату к своему столу и плюхаю задницу на вращающееся компьютерное кресло. Я не знаю, как долго продлится этот разговор, но ради того, чтобы в полной мере выказывать свою поддержку, не хочу устать от стояния.

И да, я понимаю, что так звучу как девяностолетняя бабка, но моим бедрам просто не нравится эта поза, понятно? Я могу сидеть, могу ходить – могу даже бегать на короткие расстояния, – но если я стою дольше, чем две минуты кряду, мои бедра тут же проваливаются в пучину стыда и страданий.

Тишину заполняет еще один верещащий вопль, и она стонет.

– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Брук.

– В последнее время скорость вращения земли возросла примерно на миллисекунду или около того. Так что я знаю, что дни долгие, но технически они становятся короче.

Она фыркает.

– Тот факт, что ты это знаешь, очень, очень живо дает мне понять, что ты не живешь той же жизнью, какую сейчас веду я.

Я ковыряю самый краешек своего лакированного икеевского стола, который как раз начинает отслаиваться, и проглатываю все свои мысли: о своем бывшем, Джейми, и о том, какой я представляла себе свою жизнь, о книге, которая отравляет мое существование, о необоримой влюбленности в своего редактора и потенциальном турне с Нетфликсом, с которым моему организму ну никак не справиться, и о том, что я все еще чертовски потеряна, хотя, конечно, в большей мере вольна распоряжаться своим временем. Потому что Сэм хочет выговориться, а мне это чувство слишком хорошо знакомо, так что я позволяю ей это.

Никто не любит, когда его историю перебивают и начинают рассказывать о себе. Особенно если эта история не оказывается лучше первой. Вместо того я решаю облегчить ее мрачное настроение юмором – хоть немножко.

– А еще я сегодня пописала в одиночестве и даже сумела сходить в душ, – дразнюсь я, заставляя ее смеяться.

– Сучка.

– Знаю, знаю. Но поверь, – говорю я, шлепая резинкой своих треников по животу, – не каждый готов жить такой роскошной жизнью, как я.

Я слышу, как медленно скрипит дверь детской спальни Сэм, и высокие голоса моих племянников из буйных становятся приглушенными.

– Вау. Ты как будто в звукоизоляционную кабинку зашла.

Сэм смеется.

– Да. Они уже должны бы спать, но мама скормила им слишком много сахара.

– Что? – Моя челюсть падает мне на колени. – Мама? Дала сахара перед сном?

– О, да. Мама и бабуля – это два очень разных человека, Брук. Бабуля думает, что молоко с печеньем решает все проблемы. А еще бабуля все время пытается помочь. – Сэм испускает стон, который исходит из самого ее нутра. – Если бы папа на нее не орал, мне кажется, она бы и посреди ночи тайком проносила в их комнаты сладкое.

– Просто повторяй себе, что это временно, Сэм. Потому что так и есть. Я знаю, что прямо сейчас тебе так не кажется, но ты и сама не заметишь, как вырвешься оттуда и встанешь на ноги.

– Я знаю. Правда. Просто сейчас в это совсем не верится.

Боже, как же у меня за нее душа болит. Ее жизнь перевернул с ног на голову этот ее бывший муж-засранец. Он не только ударился в какой-то жалкий кризис среднего возраста, так еще и решил, что хочет «клевой жизни», которая не включает в себя его жену и двоих детей. Словно в мгновение ока Тодд, этот мешок с дерьмом, захотел развода, а моя сестра из мамы-домохозяйки, для которой семья была превыше всего – включая ее саму, – превратилась в женщину, пытающуюся снова найти свой путь, с двумя детьми на буксире.

Теперь Тодд проживает в Цинциннати, занимается бог знает чем и почти не видится со своими мальчиками, а моя сестра старается разгрести последствия той катастрофы, что он ей устроил.

Я открываю рот, чтобы снова ее утешить, как вдруг через ее дверь пробиваются крик и звук бьющего стекла, который ни с чем не спутать. Я морщусь, а она матерится. Громко.

– Прости, Би. Надо идти. В следующий раз расскажешь, что там у тебя происходит.

– Без проблем, – поспешно говорю я. Знаю, что она, наверное, уже отнимает телефон от уха, но все равно хочу произнести эти слова: – Люблю тебя.

Она торопится и растеряна, но все равно успевает сказать мне в ответ:

– Я тоже тебя люблю, сестренка. До луны и обратно.

Я слышу, как на ее конце раздается щелчок, а затем медленно отвожу телефон от уха. Бенджи внимательно глядит на меня, вопросительно склонив голову набок, и я невольно хихикаю.

– Не знаю, Бенджи. Кажется, те люди, которые говорят, что собаки похожи на детей, сами себя обманывают.

Моя совесть тут же принимается безжалостно меня дразнить. Они сейчас не единственные, кто сам себя обманывает…

Мои глаза в тот же миг устремляются к экрану компьютера, и я просматриваю список недостатков Ривер, прежде чем опустить взгляд к свернутому документу под названием «Счастливая Случайность». Я думаю о Клайве и Ривер, а еще о Чейзе и том факте, что всякий раз, когда я оказываюсь поблизости от него, все заканчивается не очень хорошо.

Если имеется хоть какая-то надежда успешно внести правки в эту книгу, то мне придется постараться держаться от этого мужчины подальше. Имейлы, текстовые сообщения и ограниченное количество телефонных звонков. Всякий раз, как он захочет встретиться лично, я буду ему говорить, что у меня грипп или еще что-нибудь.

Но как же быть, когда книгу на самом деле опубликуют? Ты сляжешь с хронической болезнью, которая требует изоляции на долгие годы?

Учитывая, что у меня нет гарантий, что я и правки-то переживу, то об этом я подумаю уже потом, если придется.

Воскресенье, 14-е мая

Мой желудок, раздутый как воздушный шарик, наполнен полуфунтом пастрами и ржи [19], а пропахший мочой воздух наполнен мягкими двадцатью градусами.

Какой славный день, чтобы жить и находиться в Нью-Йорке.

Обычно мои воскресенья проходят в бесцельных блужданиях от тренажерного зала до ланча, и дальше, к разнообразным локациям для наблюдения за людьми, и сегодняшний день точно такой же. По натуре я скорее домосед, но когда у вас такой соквартирант, как Гленн, то дом – не там, где сердце, если вы понимаете, о чем я.

Прогулочным шагом прохожу через южную оконечность Центрального Парка, где провел последний час или около того, и выхожу на улицу у Площади Колумба, чтобы двинуться в направлении дома.

Конечно, дом находится примерно в миллионе кварталов отсюда, так что мне придется в какой-то момент запрыгнуть на поезд метро, но пока что я не против прогуляться.

Старушка в шапочке с цветами проходит мимо меня, направляясь в парк, и в знак приветствия приподнимает подбородок. Это настолько превосходит все то, что я обычно вижу от незнакомцев на улицах этого города, что по неведомой причине я невольно улыбаюсь.

Выгибаю шею, чтобы посмотреть ей вслед, и темп, с которым она шагает, весьма впечатляет для человека ее возраста. Надеюсь, я тоже буду таким проворным и бесстрашным, как она, когда подойду к концу своего жизненного цикла.

Качая головой и улыбаясь, как ненормальный, я снова поворачиваюсь в ту сторону, в которую шел, и прибавляю шаг. Вокруг толпами снуют люди, как местные, так и приезжие, все хотят воспользоваться хорошей погодкой, прежде чем завтра начнутся дожди.

Забавно, что весенние цветы порождаются дождями [20]. Некоторые из этих древних поговорок распространены лишь потому, что приятно звучат, но эта… эта правдива.

Благодаря тому, что я недалеко от Лонгстренда, я сворачиваю с 8-й авеню, чтобы чисто смеха ради пройти мимо нашего здания. Пусть это и глупо звучит, но иногда я краду минутку от своего выходного, чтобы просто взглянуть на здание и напомнить себе, сколько труда я вложил, чтобы попасть сюда.

Чтобы быть достаточно ценным, дабы издательство номер один в стране захотело меня нанять, и быть достаточно уверенным в своей способности считывать рынок, дабы проталкивать нестандартные решения, наподобие книги Брук.

Я всегда любил читать, но вот теперь – читая книги, неизвестные никому, кроме меня, и делая из них продукт, способный с наскока покорить литературный мир, – открыл для себя целый новый уровень тяги к чтению.

Проложив новый маршрут, я продолжаю шагать в сторону станции метро, которой пользуюсь, когда приезжаю в офис, и сажусь на поезд по линии «Д», направляющийся обратно к моей временной квартире.

Здесь относительно пусто, учитывая, как забиты людьми улицы, но, наверное, в такую приятную погоду все предпочитают ходить пешком.

Когда поезд подъезжает к Челси, я схожу на станции своей сестры и зятя, чтобы заглянуть в их Трейдер Джо [21] и сделать обычные покупки на неделю.

Яйца, бейглы, кофе и молоко со сливками составляют костяк списка, но сегодня у меня какое-то авантюрное настроение, так что я могу даже взять немного сыра, состоящего на одну половину из молока, а на другую из сливок.

Берегись, мир, здесь творится какое-то безумие!

Сойдя с поезда и поднявшись по обитым металлом ступеням, я выбегаю на улицы Нью-Йорка, словно вовсе их и не покидал. Мой темп автоматически подстраивается под толпу, а мой нос разрывается между ароматами муки для хлеба и жира от пиццы. Сойдя с тротуара, я избегаю столкновения с женщиной с двумя девочками в платьицах с оборочками и бантиками, держащимися за руки справа от нее, и двумя мальчиками в бейсбольных кепках и спортивных кроссовках слева, а затем поднимаюсь обратно, когда они проходят мимо.

Представить не могу, чтобы я ходил по этому городу с собственными четырьмя детьми, но, по какой-то странности, мне этого хочется. Всегда хотел завести семью и осесть – чтобы мне было с кем проводить свои бесцельные воскресенья.

Я все еще оглядываюсь, когда мой телефон начинает звонить, и быстрое движение, с которым я запускаю руку в карман, по случайности заставляет меня врезаться в красивую женщину с темными волосами и ярко-голубыми глазами и сумкой для фотоаппарата, перекинутой через плечо.

– Черт, – бормочу я, когда сумка соскальзывает с ее плеча и устремляется к земле. – Мне так жаль.

– Ничего страшного, – отвечает она с улыбкой, подхватывая сумку за миг до того, как та ударяется о тротуар, и снова водружает ее на плечо. – Все удары по яйцам я оставляю для мужа.

Мои брови подскакивают к линии волос, а женщина с той кучей детей резко останавливается и разворачивается, чтобы проорать ей:

– Господи, Кэсси. Не болтай с незнакомцами, ладно?

– Расслабься, Джорджи. – Кэсси лишь пожимает плечами и подмигивает мне, прежде чем продолжить свой путь.

Мой телефон вновь начинает звонить, ведь я в этой суете пропустил первый звонок. Но когда я вижу имя Дон, мое хорошее настроение скукоживается. Она бы не стала мне звонить в воскресенье, не будь это важно, – это я точно знаю.

– Алло? – говорю я, прижимая телефон к уху, а ноги – к тротуару. Я не знаю, куда иду, но куда-то иду точно. Как говорит моя сестра, я всегда был телефонным ходоком – совершенно неспособным стоять на одном месте, пока говорю. Даже если я говорю по стационарному за своим рабочим столом, я извиваюсь, словно лабрадор, перед мордой которого размахивают куском мяса.

– Привет, босс. Простите, что беспокою вас в воскресенье, но… – она делает паузу, и мне не нравится нерешительный тон ее голоса.

– «Но» что? Чего там я не хочу слышать?

– Очень не хочется сообщать вам дурные вести, но только что звонил Уилсон Филлипс.

– Карни, Чайна или Венди?

Дон издает смешок в ответ на мою жалкую шутку, и мне на ум мгновенно приходит подозрение.

– Ты смеешься, потому что я тебе плачу, ведь так?

– Да. Хотя технически платит-то мне «Издательский Дом Лонгстренд», так что, по сути, я смеялась бесплатно.

– Точно. Ну ладно, давай сюда свои дурные вести, пока я не отколол еще одну шутку, на которую пойдут деньги компании.

– Уилсон говорит, что они все еще выверяют последние детали логистики, в духе того, кто будет водителем, и утверждают все остановки, но похоже, что тур Брук для Нетфликс все же состоится, и состоится скоро, а именно где-то на этой неделе. С премьерой в Эл-Эй сроки у них поджимают, так что все делают быстро. Они ни за что не станут это откладывать, дедлайн там у нас, или нет.

– Охре… балдеть!

– Знаю, – отвечает она, понимая ситуацию достаточно хорошо, чтобы осознавать, что для «Счастливой Случайности» это плохо. – Мне поговорить с отделом маркетинга? Посмотрим, что будет, если мы предложим подвинуть печать на месяц или два, чтобы у вас было больше времени на первые правки?

Я массирую виски, накрыв лицо ладонью, пока второй прижимаю телефон к уху.

– Нет. Последнее, что мне нужно, так это чтобы Джона узнал о чем-то хоть самую малость сомнительном касательно этой книги. Мне придется придумать какой-то способ все устроить.

– Окей, босс. Вам виднее.

Мне виднее? Да я сейчас не вижу вообще ничего, кроме надвигающейся погибели.

Я всматриваюсь в синее небо и на секунду закрываю глаза.

– А если судить по голосу, насколько уверен был Уилсон, что это случится? Есть какой-то шанс, что все развалится? – Я открываю глаза медленно, словно ответ на ее вопрос сейчас появится в форме человека и напугает меня до смерти. – Я знаю, что они отменили самолеты из-за состояния Брук, но в чем конкретно заключается их запасной план?

– Вот потому-то они и ищут водителя, – объясняет она. – Очевидно, они собираются потратить три недели на авто вместо двух на самолетах. Он казался довольно уверенным, что все срастется. Может, даже веселым? Хотя он все же упомянул, что ему нужно позвонить Брук насчет деталей.

Я удивленно запрокидываю голову.

– Он позвонил нам раньше, чем ей?

– Да. Сказал что-то насчет того, что боится, как бы мистер Периш не внес его в черный список.

– Охренеть! То есть, обалдеть. – Последний, кого нужно в это втягивать, это мой босс.

Дон смеется.

– Все нормально, сэр. Можете ругаться. Я ведь в Нью-Йорке живу. Я уже все это слышала раньше.

– Конечно… Я просто…

– Вы просто пытаетесь быть профессиональным, но у вас экзистенциальный кризис. Я понимаю.

Я стону и ерошу дрожащей рукой волосы.

– Сколько ты там берешь в час за услуги психотерапевта?

– А чего вы от меня хотите? – спрашивает Дон, в ее голосе отбивает чечетку юмор, к которому у меня сейчас ну совсем не лежит душа.

Чего я от нее хочу? Да черт меня дери, если я знаю. Я даже не знаю, что мне надо делать.

– Я могу попытаться еще раз связаться с Уилсоном Филлипсом и понастойчивее его расспросить.

– Нет. – Я качаю головой. – Просто подожди, пока я немного подумаю, вдруг соображу что-то полезное.

– Приказ поняла, – отвечает Дон и вешает трубку, больше ничего не ожидая.

Я отрываю глаза от телефона, засовываю его в карман и оглядываюсь, пытаясь понять, где я. Я двигался быстрым шагом на всем протяжении разговора и даже не осознавал, куда иду. Но удача оказалась на моей стороне, и ноги принесли меня прямиком ко входной двери дома сестры и зятя. Не знаю, дома ли они, зато я точно знаю, что ресторан закрыт по воскресеньям и понедельникам, так что шансы у меня весьма приличные.

Не останавливаясь, я толкаю дверь, машу консьержу Дэйву, который меня знает, и направляюсь к лифту в дальней части вестибюля. В обычное время я бы позвонил и предупредил сестру о своем прибытии, но в данных обстоятельствах я надеюсь, что элемент неожиданности поможет ей придумать решение моей проблемы.

Лифт довольно быстро тренькает, прибыв на верхний этаж, и я выхожу даже раньше, чем двери успевают до конца открыться. Мои длинные ноги быстро пожирают расстояние до их двери, и я со смаком кладу свой палец на белую матовую кнопку их вычурного дверного звонка.

Когда Мо не отвечает сразу же, я меняю тактику и начинаю противно стучать.

У нее в волосах бигуди, а на лице – хмурая мина, но вид моей сестры по ту сторону открытой двери – это все, что мне нужно, чтобы ворваться в их квартиру.

– Ну, здравствуй, – бросает она, еле успев убрать с дороги плечо, прежде чем я чуть не сшибаю ее с ног. – И чем же я могу тебе сегодня помочь, дорогой брат?

– Извини. Ноги сами меня сюда принесли, – бессмысленно выдаю я, падая на ее диван и глядя на потолок в попытке передумать все думы разом.

Особенность издательского ремесла состоит в том, что у тебя никогда не закончатся проблемы или сюрпризы. Я в этой сфере работаю уже десять лет, почти столько же занимаюсь редактурой и могу на пальцах одной руки пересчитать число раз, когда все проходило именно так, как я планировал, или, если уж на то пошло, точно так же, как когда-либо уже проходило ранее.

– Ла-а-адненько, – отвечает Мо, толчком бедра закрывая дверь и подходя поближе, чтобы усесться на кофейный столик подле дивана, на котором развалился я. – Ты болен? Телесно или душевно? Потому что несешь околесицу.

– Я просто узнал, что, судя по всему, Брук Бейкер скоро отправляется в трехнедельный тур с Нетфликс в доме на колесах, как раз посреди нашего крайне плотного графика.

Моя сестра все еще не понимает.

– И… тебя так глубоко встревожило… что она это сделает через считаные дни?

– Я боюсь, что мы не успеем вовремя закончить правки ее новой книги, Мо!

– О, о. Поняла. – Она комично округляет глаза. – Прости, я просто подумала, что это как-то странно с нашей стороны так злиться из-за того, что Брук Бейкер получит нечто столь выдающееся, как тур с Нетфликс.

Я закатываю глаза и чуть не ору:

– Да не злюсь я из-за тура! Я злюсь из-за времени. Три недели! Три гребаные недели, прямо посреди нашего дедлайна для первых правок. Ее агент говорит, что они все еще ищут водителя, но в эру Убера и Дор Дэш [22], сомневаюсь, что потребуется чудо, чтобы его отыскать.

– Бро. – Она морщит нос, глядя на меня. – Ты, вроде как, ведешь себя, как королева драмы. Это тебе как минимум не идет.

– Я не драматизирую, Мо. На кону одна из величайших историй в литературе – и ой, точно, моя работа тоже, на случай, если ты подзабыла.

– Ну какой же ты книжный задрот, для тебя судьба истории важнее собственной. Мне это нравится.

Я игнорирую ее издевательства.

– Мы слишком сильно отстанем с редактурой. Нам ни за что не успеть к дедлайну, если она уедет в трехнедельный тур.

– Так… поезжай в этот дурацкий тур в доме на колесах с ней вместе, что ли? – Она пожимает плечами так, словно в этих словах есть какой-то смысл. – Сядь за руль автобуса, как ты это делал во время семейных каникул Доусонов. Оставайтесь на коне. Работайте над редактурой между остановками тура и все такое.

Я фыркаю.

– Это крайне нестандартно. Редактура – это вроде как удаленная работа. Ее традиционно не выполняют, проживая вместе в чертовом доме на колесах.

– А Брук Бейкер, сдавшая книгу, которую издатель не ожидал, – это ведь тоже крайне нестандартно, разве не так? – парирует она. – Я вполне уверена, что ты можешь на пару недель взять свою работу в Лонгстренде в дорогу во имя судьбы истории. – Она все еще высмеивает меня, но я при этом уже обдумываю ее безумное решение.

Однако я могу рассматривать его лишь один идиотский миг.

– Ни за что. – Я качаю головой. – Я не могу этого сделать. Это будет безумием.

– Прости, мне показалось, что ты переживал за свою работу, ведь ты только что распрощался со своей жизнью в Нэшвилле, чтобы переехать в Нью-Йорк к соседу, который, почти не сомневаюсь, является просто нелегальным сквоттером или паранормальной сущностью с любовью к жидкостям, но эй, если нет, то все норм.

Я таращусь на нее.

– Вот пытаюсь вспомнить и не могу, почему я решил, что жить поближе к тебе – это такая хорошая идея.

Она имеет наглость рассмеяться.

– Это называется моментом «сри-или-слезай-с-горшка», Чейзи-шмейзи. Что выбираешь? Несомненное облегчение или хронический, болезненный запор?

Я фыркаю одновременно носом и ртом.

– Как же меня бесит, что это сейчас прозвучало так разумно.

– Нет, малыш. Не бесит. – Она похлопывает меня по колену. – Черт побери, сделай это, ладно? И пошли мне открытку, пока будешь в пути.

Мо встает с кофейного столика и направляется по коридору к спальням, оставляя меня сидеть здесь и обдумывать мои варианты в одиночестве.

Желудок бурчит, а в горле горит… Неужто я действительно это сделаю?

Телефон оказывается у меня в руке еще прежде, чем мой мозг успевает ответить на этот вопрос.

Мужчина дня поднимает трубку после второго гудка.

– Алло?

– Привет, Уилсон. Это Чейз Доусон. У меня к тебе предложение.

Бенджи нехарактерным образом тянет за поводок, пока мы прогуливаемся по литературному променаду в Центральном Парке, и уже во второй раз за неделю я мысленно избиваю себя плетьми за то, что пренебрегаю им, когда так глубоко погружаюсь в собственные мысли. Бенджи нуждается в движении точно так же, как я нуждаюсь в своем вине, и все же я сумела выделить ему лишь две прогулки против моих трех бутылок.

Не судите меня, ладно? Я сейчас переживаю абсолютно новый уровень личностного кризиса.

Может, именно поэтому на сей раз я увела нас так далеко от дома глубоко в центр парка, мимо статуй литературных деятелей, чтобы превратить одну прогулку в четыре, если брать в расчет ее длину.

Или, может, это из-за того покоя, который я ощущаю, окруженная воспоминаниями схожих со мной по духу людей. Конечно же, как я себя убеждаю, американский поэт Фитц Грин Галлек тоже проводил бóльшую часть своих дней в одиночестве, запершись дома наедине лишь со своими пижамой, словами и большой бутылкой вина. А Уильям Шекспир просто не мог не увлечься кем-то, кем не следовало, верно? Ну то есть, разве не в этом состоит чертова суть тропа «несчастные влюбленные»?

– Прости, Бенджи, – вновь говорю ему, когда появляется просвет в окружающих нас людских ордах. Мне не то чтобы стыдно разговаривать с ним на публике, да и болтающая сама с собой сумасшедшая – это в Нью-Йорке вообще вполне обычное дело, но если у меня и случается приступ личной ответственности за то, как я выгляжу, то обычно это происходит в публичных локациях и среди тех людей, которых я даже не знаю. Как будто мнение незнакомцев почему-то важнее всего.

Переживать о том, что думают люди, которых я несомненно никогда больше не увижу, как-то нездорóво. Но это реально. Уверена, если бы я пошарила, как следует, то смогла бы найти самое настоящее душевное расстройство, которое это доказывает.

Бенджи же, к счастью, мое пренебрежение словно и вовсе не обижает.

Походка у него уверенная, а настроение – напыщенное, когда мы проходим мимо нескольких других собачьих цыпочек и их владельцев. Костюм Бэтмена из кожзама ну очень ему льстит при таком освещении, а на фоне драматичной массовки из обрамляющих дорожку деревьев он выглядит как настоящий супергерой среди псовых простолюдинов.

– Вынуждена согласиться, Бенджи. Ты здорово выглядишь. Я не была до конца уверена, что этот костюм – то, что надо, но, как и всегда, ты оказался прав. В следующий раз постараюсь заставить себя пораньше к тебе прислушаться, но, думаю, мы оба знаем, что вероятность этого не очень-то велика. – Я смеюсь сама над собой. – Твердолобость – это у нас семейное.

Бенджи гавкает, чтобы привлечь мое внимание – в чем я не могу его винить, потому что погрузилась в полноценную беседу сама с собой, – и, когда я поднимаю глаза и прослеживаю за направлением его взгляда, обнаруживаю совершенно не то, чего ожидала.

Очень крупный, привлекательный мужчина в, как мне думается, запредельно дорогом пошитом на заказ костюме выгуливает поросенка на длинном поводке, пристегнутом к шлейке. Крохотная фиолетовая жилетка обхватывает его розовое тельце, пока он вышагивает по парку, задрав пятачок высоко кверху.

Бенджи оборачивается и глядит на меня, словно говоря: «Эй, даже не думай о фиолетовом жилете», – и я чуть не принимаюсь хихикать.

– Он миленький, конечно, – мягко порицаю его я. – Но это не то чтобы твой цвет, о, мой мужчина.

Зато Чейз думает, что это твой цвет…

Я закатываю глаза в ответ на собственные мысли и сосредотачиваюсь на дуэте из огроменного мужчины и свинки, которые гуляют по парку. Какие бы из этой парочки получились персонажи. Мне представляется, что у мужчины таких размеров, выгуливающего такую маленькую свинку, имеются просто невероятные истории и весьма яркая жизнь. У него, наверное, есть сумасшедшая подружка или жена, которая может уговорить его буквально на что угодно, а еще группа друзей, которые его разом и любят, и ненавидят. Собственно, судя по тому, как его рот будто бы пребывает в состоянии вечной ухмылки, он кажется озорным и веселым, совсем как те мужчины, которые способны отколоть грандиозный розыгрыш.

Я утягиваю Бенджи к скамейке на краю дорожки и достаю из кармана телефон, чтобы набросать кое-какие заметки. Бенджи стонет в ответ на мою неспособность оторвать мозги от книг, и я киваю.

– Я знаю. Прости. Я тебе компенсирую.

Старушка в вязаной шапочке с цветами пялится на меня со скамейки в десяти футах от нас, и по какой-то безумной причине я испытываю потребность объясниться.

– Я просто с собакой разговариваю.

Она прикусывает свою нижнюю губу, чтобы не рассмеяться – я сразу вижу, – и что-то мычит, прежде чем отвернуться в другую сторону.

Я делаю глубокий вдох и снова сосредотачиваюсь на приложении для заметок. Пишу и самой смешно становится! Господи. Я ненормальная.

Я перечитываю свои заметки с самого начала и скептически вздыхаю. Можно только гадать, каким таким образом я собираюсь расшифровывать эту мешанину, когда наконец дойдут руки что-то с ней сделать. Не то чтобы у меня сейчас было свободное время для писательства – ха-ха-ха. Все мое время и концентрация сейчас принадлежат той книге, которая не должна существовать. Убийце моей жизни то есть.

Но я все равно стараюсь набросать пару имен – какие уж придут на ум, – просто чтобы у меня было, от чего отталкиваться, когда я вернусь к этим заметкам в будущем. Кто-то мог бы назвать это жалким поводом отлынивать от той книги, над которой я должна бы сейчас работать, но я уж точно не тот человек, кто так скажет.

Ну и на какого же парня он похож?

Пол? Ха, точно нет.

Нейтан? Определенно нет.

Кельвин? Нет. Все еще не то.

Паркер? Недостаточно дерзко.

Брукс? Это лучше звучит в качестве фамилии.

Клайн? Хм-м. А в этом уже что-то есть.

Я собираюсь продолжить, как вдруг Бенджи так сильно дергает за поводок, что меня одним плавным движением катапультирует со скамейки. Это резко и неожиданно, но, когда я вижу направляющуюся в нашу сторону бордер-колли с бантом на шее, все становится чуть более понятно.

Я трясу головой, чтобы разогнать жуткую боль, волнами поднимающуюся от шеи, и потираю ноющие мышцы руки, держащей поводок.

– Черт, Бендж. Ты разве не можешь удержать себя в штанах, а?

Старушка в шапке с цветами снова глядит в мою сторону, на этот раз уголки ее губ приподняты в гримасе легкой опаски. Я решаю проигнорировать ее. Она все равно через пару лет помрет.

Ладно, ладно, Брук, это уже как-то чересчур. Я снова бросаю на нее взгляд и пытаюсь нашарить в своей совести внутреннее прощение. Все, что мне удается, это продлить срок ее жизни года на три-четыре.

Ну все. Теперь я точно отправлюсь в ад. Эта бедная старушка ничего мне не сделала. Просто есть в ней что-то такое, от чего я начинаю нервничать. Ну, типа, как будто бы я должна ее знать, или еще что.

Вставая, я наматываю поводок Бенджи на ладонь, чтобы крепче его держать, и тащу его – вежливо, клянусь, – в противоположную сторону от его возлюбленной. Глаза у него немного грустные, но я и так уже сегодня привнесла в этот парк слишком много безумия, так что, думаю, если подойду к владельцу той колли и расскажу о том, что моя немецкая овчарка влюбилась с первого взгляда, то уже точно превышу квоту.

Бенджи идет рядом, исполнительный, как всегда, но когда он в последний раз оглядывается через плечо, прежде чем мы сворачиваем за угол, настроение у меня становится все хуже и хуже.

Неужели я сейчас облажалась? Неужели подвела своего лучшего друга самым неизмеримым образом? Не знаю, смогу ли я вынести мысль о том, что я разочаровала Бенджи – что отказала ему в чем-то, чего он и хочет, и заслуживает. Он всегда прикрывает мне спину, даже когда я схожу с ума, а при первом же признаке безумия с его стороны я просто пойду против него?

Нет. Нет, я не могу этого сделать. Я должна дать ему шанс испытать любовь!

Враз засуетившись, я разворачиваю его обратно и ускоряю шаг до легкого бега в направлении той бордер-колли и ее хозяина. Под моим руководством мы лавируем в потоке прохожих, словно звезды фильма «Форсаж 19: Гавгавский дрифт».

До Бенджи доходит, что я пытаюсь провернуть, и его уши возбужденно поворачиваются вперед.

– Мама с тобой, Бендж, давай найдем эту дамочку.

Обшаривая взглядом ноги людей перед нами, я с пристальным вниманием выискиваю пружинистые лапки той хорошенькой принцессы. Вижу несколько собак – даже парочку псовых леди, – но след той, что от нас скрылась, стремительно остывает.

Давай же, давай же.

Какой-то мужчина в ветровке занимается бегом, но чересчур уж подчеркнуто.

Двое малышей дерутся на руках изможденного отца.

Две женщины с практически идентичными чихуахуа в плащах.

Велокурьер в перчатках без пальцев проезжает мимо парочки, обжимающейся на скамейке.

В этой части парка поразительно много активности, и при этом ни одна из активностей не является той, которую я так отчаянно надеюсь увидеть.

Когда мы добираемся до начала променада, ее так нигде и не видно, а я – официально худшая песомама на свете.

– Ох, блин, Бенджи, мне жаль. Мне так жаль. – Он взволнованно смотрит назад, затем снова вперед, на редеющую толпу людей, потом опять на меня, прежде чем жестом прощения потереться о мои ноги.

Мир не заслуживает собак, в этом я уверена. А что же я? Я и того меньше заслуживаю этого прекрасного, хорошего мальчика.

Я опускаюсь на корточки и двумя руками обхватываю его морду.

– Как-нибудь, когда-нибудь я тебе это компенсирую, приятель. Обещаю. Не знаю, как, но я что-нибудь придумаю, совсем как и ты придумал бы что-нибудь для меня.

Бенджи толкает меня, пока я мягко не плюхаюсь на пятую точку, а затем забирается ко мне на колени, чтобы получить свою порцию утешительного чесания всего тела.

Уж я стараюсь пробрать его спину, ноги, живот и грудь самой острой частью своих ногтей, именно так, как ему нравится, и при этом чуть не разражаюсь слезами.

Душевные страдания от моего срыва так сильно меня отвлекают, что, пока мы продолжаем сидеть, у меня в кармане начинает звонить телефон. Я достаю его и подношу к уху, даже не посмотрев на экран, да и плевать, кто там. Могу лишь сказать, что если окажется, что это звонят по поводу продления гарантии моей несуществующей машины, то им придется засвидетельствовать, как я вхожу в такой психотический водоворот, какой и описанию-то не поддается.

– Алло?

– Брук. Это Уилсон.

Уилсон Филлипс, мой агент. Господи боже, да это сейчас, наверное, еще хуже, чем звонок о гарантии на авто.

– Не самый подходящий момент, Уилл. Я вроде как в данный момент лечу разбитое сердце моего пса. Могу я тебе перезвонить?

– Что?

– Песья катастрофа, Уилл!

– Слушай, я не знаю, какую шутку ты мне сейчас пытаешься рассказать, но она не смешная. Если ты проверяешь, сработает ли она в книге, то вычеркивай.

Я стону прямо в микрофон.

– Я не рассказываю шутку! Я сейчас лечу разбитое сердце Бенджи!

– Все еще не понимаю шутку.

– Это не шутка! – восклицаю я, вытащив обе ладони из меха Бенджи и театральным жестом вскинув руки перед собой. И секунды не проходит, как мой песель тычет мне в ногу своей мордой, давая понять, что чесание живота еще не окончено.

– О. Ха. – Уилсон издает короткий смешок. – Ладно, рьяное отрицание шутки – это, вроде как, забавно, пожалуй. По крайней мере я понял, что ты задумала.

Я скрежещу зубами и снова начинаю чесать мех Бенджи.

– Я ничего не задумала, разве что оборвать разговор с тобой.

– Ну, тогда тебе лучше бы поработать над отговорками, Брук. А то эта какая-то вялая.

Я глубоко вздыхаю, а когда опускаю взгляд, Бенджи закатывает глаза и садится между моих ног. «Просто покончи с этим», – говорит он. Должна признать, судя по тому, как идет этот разговор, он, наверное, прав.

– Ну ладно, Уилл, ты ведь звонишь не без причины?

– Можешь поставить на это свою задницу, Би. Нетфликс приближается к дате премьеры «Братьев-Теней», как тебе известно, и они все еще считают, что это хорошая идея – отправить тебя в небольшой тур.

– Мы это уже обсуждали. Я не могу сесть в самолет. Это будет катастрофа.

– Нет, я знаю. Я это еще из прошлого разговора понял. Но они согласились на тур в доме на колесах, так что все решено. Ты выезжаешь из Нью-Йорка в среду.

Я начинаю часто моргать.

– В среду? Типа, в эту среду?

– Ага. Эту среду, детка. Ты и автодом, колесящие по стране три недели, чтобы встретиться и пообщаться с твоими преданными фанатами.

– Уилл, это, типа, уже через три дня.

– Да, ну, если бы ты могла пользоваться самолетами, то у тебя было бы больше времени, – отвечает он без зазрения совести. – Но дома на колесах медленнее самолетов, и все пришлось подвинуть на более ранние даты.

Аргх. Он что, серьезно? Я должна ехать в тур, где люди будут верещать, когда я покажусь в дверях чертова трейлера?

Если честно, это самое безумное, что я слышала за очень долгое время, а раз уж я живу внутри своей головы, то это о многом говорит.

– А разве актеры привлекут не больше внимания? – спрашиваю я. – Серьезно, Уилл. Да разве кто-нибудь вообще знает, кто я такая?

– Брук, – корит меня он. – Мы это уже проходили. Ты – сияющая звезда, детка. Плюс у актеров будет свой собственный маленький тур, и вы все встретитесь на премьере в Эл-Эй.

Мои глаза сощуриваются при мысли обо мне в гребаном кемпере.

– Тур в доме на колесах? Именно этого и хочет Нетфликс?

– Определенно, и, кто знает, может, ты даже группи себе найдешь, как рок-звезда.

– Я? Группи? – Я фыркаю. – Ну да, как же.

– Я бы не стал так быстро отметать эту идею.

Ради моего же здравого рассудка мне придется целиком и полностью игнорировать эту смехотворную вероятность.

– Полагаю, у меня будет какой-то водитель? – спрашиваю я, все еще на все сто процентов раздраженная тем, как Нетфликс умеет решать проблемы. – Я как бы не умею водить грузовик и не думаю, что затор из сорока машин на трассе между штатами – это такой заголовок, о котором Нетфликс подумывал касательно всего этого дела с рекламным туром.

– Вообще-то, твой редактор Чейз вызвался взять это на себя. Сказал, это поможет с редактурой новой книги, «Счастливой Случайности» – о которой я, кстати, ничего не слышал, – а еще так будет проще поддерживать связь как с издательством, так и с Нетфликс.

Он что, только что сказал, что моим водителем будет Чейз? Уж явно это мои уши меня обманывают.

– Прости, что?

– Чейз. Доусон. Он тебя повезет.

– Нет. – Это все, что я могу сказать. Просто… нет. Господи, нет. Черт побери, нет. Этого нельзя допустить.

– Да. Я все утро и весь день провел на телефоне, утрясая детали, и это только что одобрили наверху, – отвечает Уилсон с таким воодушевлением, которое ну ни разу не совпадает с той войной, что только что разразилась у меня в груди. Бомбы, снаряды, ручные гранаты – это тотальная анархия.

Просто расслабься; не может быть, чтобы он это серьезно.

Я делаю глубокий вдох и мотаю головой в ответ на свои мысли и тупую шутку моего агента.

– Мой гребаный редактор будет водителем моего дома на колесах в туре? Ха-ха, Уилл, а я реально купилась. Но серьезно, уж лучше оставь часть с юмором мне. Мне он лучше дается.

– Я не шучу, Брук. Он едет.

А теперь… и я отъезжаю.

Бенджи вскакивает со своего места на земле, настороженный моим головокружением, и заставляет меня сунуть голову между ног прежде, чем упадет мое кровяное давление. Мое сердце мчится по скоростной автостраде, разгоняясь до ста девяноста и наплевав на рисковое вождение.

Я… я не могу прожить с Чейзом Доусоном в доме на колесах три недели. Мы не можем вот так нагло вторгаться в личное пространство друг друга. Я не могу на каждодневной основе иметь дело с пьянящим ароматом его одеколона. Или становиться свидетельницей того, насколько же голубыми кажутся его глаза, когда он только просыпается поутру.

Я этого не переживу.

– Может, я и сама могу вести автобус, – быстро вставляю я бездыханным, слабым голосом. – Ну, то есть, я несколько лет не водила, но не может же это быть так сложно?

– Брук. – Голос Уилла становится нетерпеливым. – Все решено.

Когда я начинаю поднимать голову, Бенджи мягко пихает ее обратно между моих ног.

Успокойся. Отрубившись посреди Центрального Парка, ты не добьешься ничего, кроме поездки на скорой. Я заставляю себя сделать глубокий вдох через нос и медленно выдохнуть через рот.

– Помимо того, чтобы собрать вещи и быть готовой к среде, – добавляет Уилл, – тебе больше не о чем думать или волноваться, Брук.

Он не мог бы ошибаться сильнее, даже если бы постарался. У меня море вещей, о которых можно поволноваться, – например о том, есть ли в том доме на колесах душ? Потому что я как-то не думаю, что для моей психики будет полезно, если я буду знать, что Чейз находится в душе, вода стекает вниз по его сексуальному телу, а меня от него отделяет лишь одна тонюсенькая стенка.

И ты еще думала, что отправить ему «Счастливую Случайность» было плохо. Эта ситуация забирает первое место.

– Поверить не могу, что ты согласился на это, не проконсультировавшись сперва со мной, – бормочу я, и мой голос практически пропадает без вести под гнетом стресса от этого новейшего откровения.

– Странное ощущение, да? – спрашивает Уилл, и его вопрос сочится сарказмом.

– Так… что? – В груди у меня горит. – Это, типа, какая-то псевдоместь за то, что я сдала книгу, о который ты даже не слышал?

Уилсон вздыхает, и моя грудная клетка делает сальто назад, пылающий гнев сменяется тошнотой.

– Нет, Брук. Это не так. Хотя, наверное, ощущение похожее.

Да, точно. Он не знает, что я чувствую. Он совсем не знает, что я чувствую. «Сдавать эту книгу – это последнее, чего я хотела, compadre [23]. – хочу сказать я. А еще хочу прокричать: – Если бы у меня была хоть капля инстинкта самосохранения, я бы подожгла как свой ноутбук, так и Лонгстренд, да и весь интернет в придачу, чтобы ни одной копии не осталось!»

Но вместо того, чтобы сорваться на нем, я обнаруживаю, что бормочу:

– Мне страшно. – Охохонюшки, вот это преуменьшение.

– Об этом как раз не говорят открыто, детка. Реализовать мечты в самом деле страшно. Эта территория огромна и не исследована, и она была частью твоего воображения капельку слишком долго, чтобы теперь казаться реальной. Все, чего ты когда-либо хотела, сбывается. Просто наслаждайся этим. – В его голосе не слышно сарказма. Если уж на то пошло, он звучит мягко и искренне, и от этого я раздражаюсь еще больше.

– Точно. Вот так просто. Просто наслаждайся этим. Богом клянусь, Уилл, я… я думаю, что ты только что сотворил чудо. Настоящий такой, духовный миг откровения, знаешь? – Я крепко зажмуриваюсь. – Вот честно, кажется, ты сейчас каким-то образом сделал нечто получше того, чем просто сказать мне расслабиться. А мы ведь оба знаем, что это – самое лучшее лекарство от тревожности, которое рекомендуют сертифицированные врачи!

– Да, да, как скажешь, всезнайка. Глупый я, пытался тебя успокоить, раз уж тебе приходится делать то, чего ты, очевидно, делать не хочешь.

У меня уже на языке вертятся слова о том, что он, будучи моим агентом, обязан действовать в моих лучших интересах. Поэтому он должен бы позаботиться о том, чтобы мне не приходилось делать то, чего я не хочу, а не утешать меня и говорить, что делать это все равно придется. Вот только очень маленькая, почти крошечная, рациональная часть меня прикусывает кончик языка, не решаясь это произнести.

Если бы я осознавала, что делаю тем вечером, и по собственной воле сдала бы книгу, о которой ни разу не говорила своему агенту – это действительно был бы весьма говенный поступок по отношению к парню, который заполучил для тебя все договоры. Не говоря уже о том, что большинство писателей принесли бы себя в жертву злому духу, чтобы получить шанс занять мое место на трехнедельном туре, проспонсированном Нетфликс.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться решимости сказать то, что, как я знаю, должна сказать:

– Прости меня, Уилл. Правда. Я знаю, что ты стараешься, – признаю я и упираюсь взглядом в тротуар под своими ногами. Я обрываю заблудшую травинку, торчащую из трещины в асфальте. – Я заноза в заднице из-за этой подмены, а еще я заноза в заднице в воздухе, раз уж летать не могу. Я это понимаю. Ты стараешься сделать так, чтобы все получилось, и я это ценю. Я просто… я не очень-то одарена социально, и это все меня очень смущает.

– Все будет в порядке, Брук. Ты остроумный человек с большим сердцем. Людей к таким тянет, хочешь верь, хочешь нет.

Я морщусь.

– Да?

– Да. А если все это не поможет, по крайней мере у тебя есть собака. Люди любят собак.

Я опускаю глаза на Бенджи, и он вопросительно наклоняет голову. Он очень даже миленький, а в том костюме Капитана Америки будет выглядеть еще лучше, если я возобновлю заказ.

– Я согласна на дом на колесах. – Эти слова просто вываливаются у меня изо рта.

– С редактором?

Мое «пф-ф» отращивает ножки и выпрыгивает из горла.

– А у меня есть выбор?

– Ну разумеется, у тебя есть выбор, Брук. Я бы ни за что не поставил тебя в по-настоящему ужасное положение.

Я крепко зажмуриваюсь и сжимаю свой мозг до состояния промерзшей тьмы. Во мне не осталось запала, чтобы это остановить, – да и как, если огромная часть меня, в особенности та, что расположилась между ног, изначально была совершенно против моей нерешительности. Старая шлюшенция хочет, чтобы Чейз был там, не меньше, чем дышать, и к чертям ментальную стабильность.

– Я это сделаю. Чейз может ехать… вести автобус, или что там еще. Я буду паинькой. «Ты Не Увидишь Моих Слез» [24].

В голосе Уилла слышится улыбка, несмотря на мой личный бренд музыкальной пытки водой.

– Отлично. Я передам в Нетфликс.

– Отлично. – А я препоясаю свои чресла.

– Пока, Брук.

– Пока, Уилл.

Я отключаю телефон и позволяю себе запрокинуть голову в отчаянии. Бенджи все еще пристально за мной следит благодаря моему по-прежнему весьма мощному беспокойству, но его морда, как и моя, уже приняла смиренное выражение. Обмороки, тур, невероятно адские три недели в автобусе с мужчиной, к которому меня постыдным образом тянет, – все это будет.

Я чешу голову Бенджи и встаю со своего места на твердом тротуаре. Моя задница все еще онемевшая, мне требуется моральная поддержка в виде бокала вина, а Бенджи нужно немного времени для себя. Мы оба будем очень, очень, очень заняты всего через три коротких дня.

Три гребаных дня, а потом я смогу вполне официально сказать, что живу с мужчиной моих фантазий, превратившихся в личный фанфик, который теперь пойдет в печать по всему миру книгу.

И да смилуется надо мной моя похотливая, околдованная Чейзом Доусоном душа.

Понедельник, 15-е мая

После того как я на добровольных началах вызвался стать водителем для тура Брук Бейкер в доме на колесах и это одобрили Гарольд Льюис, менеджер Лонгстренда по корпоративным поездкам, и исполнительные продюсеры Нетфликс, вести о моем безумии разлетаются быстро.

Первой мне позвонила Дон, паникующая из-за того, как мы будем выполнять свои повседневные обязанности, если я буду вести автобус, а потом Фрэнк и Реджина принялись названивать мне как одержимые из-за тех записок, что я оставил у них на столах. Даже Мо отправила мне пятиминутное голосовое сообщение, полное метафор о том, как сильно она удивилась тому факту, что я внял ее совету.

Однако ничто из этого не напугало меня так, как одно-единственное сообщение, которое я получил.

Джона Перриш

Будьте в моем кабинете завтра в 10 утра.

Сказать, что я сейчас на взводе, когда стою перед столом моего босса, – это даже и не царапнуть поверхность моего текущего уровня тревоги. Я здесь уже две минуты, и ноги у меня так онемели, что наверняка откажут, если я сделаю хоть одно резкое движение.

– Ну, Доусон, уж в исполнительности-то вам не откажешь, а? – комментирует Джона из-за массивного чудища из красного дерева, которое он привез из какого-то очень дорогого места.

Причем заметьте, он редко за этим столом сидит. Обычно он слишком занят на совещаниях или рассекает по всему свету на корпоративном самолете Лонгстренда.

– Должен сказать, что это первый раз, когда один из моих редакторов соглашается вести кемпер во время рекламного тура ради того, чтобы успеть к дедлайну, – добавляет он, скользящим движением спуская очки с переносицы и бросая их на стол. Он отклоняется назад в своем шикарном кожаном кресле и закладывает руки за голову. – Да к тому же ради книги, на которую он поставил свою задницу.

Мой смешок на две части состоит из нервов и на одну из «Я идиот?»

«Не показывай слабости», – напоминает мне мой мозг.

Я провожу рукой по волосам и прочищаю горло, пытаясь отыскать тот голос, который убедил его дать «Счастливой Случайности» зеленый свет.

– Как и вы, сэр, я человек слова. Я поддержал эту книгу, потому что верю в нее и знаю, на что она способна. А на крайне нестандартный шаг, везя автора по стране в кемпере, я иду потому, что должен быть уверен, что «Счастливая Случайность» реализует эти способности. Собственно, даже превзойдет их. Близкий дедлайн и эти необычные обстоятельства – это всего лишь еще одна возможность, сэр.

Волчий смешок вырывается изо рта Джоны.

– А у вас есть стержень, Доусон. Этого у вас не отнять. И вы не подведете с другими своими проектами, – заявляет он, четко донося до меня предупреждение.

Я киваю.

– Фрэнк уже проинформирован о сделке с Берански, а Реджина согласилась быть моим временным связующим звеном с другими авторами. Я буду часто созваниваться с ними в пути.

Джона буравит меня взглядом, его глаза ни на миг не покидают моего лица, а я просто стою и принимаю это, борясь с желанием отвести взгляд каждой клеточкой моего тела.

Не показывай слабости.

Он поджимает губы, а затем снова подается вперед и берет очки.

– Не заставляйте меня пожалеть об этом, – в итоге говорит он, надвигая очки обратно на переносицу. – Увидимся через пару недель.

Перевод: если я облажаюсь, то могу и вовсе не возвращаться.

А это, что довольно забавно, как-то напоминает двойной риск. Если книга не будет успешной, меня уволят. Если я запорю тур, меня уволят. Но мне как-то не кажется, что меня могут уволить дважды. А значит, все киндер сюрпризы официально в одной корзинке. И мне придется не выпускать эту сволочь из рук, как Дороти в «Волшебнике страны Оз».

К счастью, тот факт, что его глаза теперь прикованы не ко мне, а к стоящему на столе монитору, – это его способ сказать: «Свободен», – и я могу убраться отсюда к черту.

– Спасибо, сэр, – говорю я, пускай даже Джона сейчас поднимает трубку стационарного телефона. Его пальцы нажимают на клавишу интеркома, и он уже диктует своей помощнице инструкции о чем-то, связанном с деловой поездкой за море, чтобы встретиться с представителями зарубежных издательств во Франции.

Я больше не медлю, более чем довольный тем, что удираю с плахи, и, не говоря больше ни слова, выхожу из стеклянных дверей его кабинета.

Я тайком утираю пленку пота, которая поселилась у меня на лбу, и улыбаюсь помощнице Джоны дружелюбной, но дрожащей улыбкой, направляясь в главный коридор.

Чтобы успокоиться и замедлиться до нормального темпа, моему пульсу требуется вся обратная дорога до моего кабинета, и к тому времени, как я оказываюсь за своим столом и вновь принимаюсь заканчивать все то дерьмо, которое нужно доделать, прежде чем через два дня мне придется уехать с Брук в тур, я уже гадаю про себя, а не полный ли я дебил.

Ну, в смысле, какой редактор согласится везти своего автора в доме на колесах во имя того, чтобы успеть к дедлайну? Очевидно, я, также известный как сумасшедший придурок, который вчера весь день провел на телефоне, чтобы сделать эту самую ситуацию реальностью.

Черт. В любую секунду появится та дамочка с улицы и врежет мне; я просто уверен.

Мой телефон вибрирует в кармане костюма, и, пока я вытаскиваю его, чтобы взглянуть на экран, он успевает прогудеть еще трижды.

Сплошь текстовые сообщения. Сплошь от моей сестры.

Мо

Так, нам, получается, нужна организованная система коммуникации, чтобы ты мог в реальном времени держать меня в курсе всего, что происходит в туре. Я хочу знать, что Брук говорит, и что она носит, и что она ест, и т. д. Мне нужен очень детальный ежевечерний отчет.

Хотя, наверное, меня и утренний устроит.

Или, может, тебе стоит присылать, типа, как утренний отчет, так и вечерний. Так ты ничего не забудешь.

О, а если там вдруг объявятся читатели, которые попытаются вести себя так, словно они – ее самые большие фанаты, то мне нужно полное досье на этих лжецов, как в ФБР, и срочно.

Я закрываю глаза, затем откидываю голову назад и вздыхаю.

Н-да. Не будет ошибкой сказать, что безумие у нас – штука семейная.

Вторник, 16-е мая

Я запихиваю стопки одежды в свой чемодан, пытаясь по максимуму их спрессовать. Мой ФлаерПро Делюкс, который я вчера купила в Мейсиз [25] достаточно навороченный, чтобы иметь двойные ряды колесиков и молнию, увеличивающую его объем, но все равно даже самый навороченный из чемоданов все не вместит.

Однако три недели на автостраде – это даже хуже, чем две недели в перелетах, и винить в этом я могу только себя.

Когда одежда перестает поддаваться, а пот начинает литься, я беру с тумбочки свой бокал вина и делаю затяжной глоток. Пино обжигает мне горло, но я знаю, что через пять-десять минут оно ляжет бальзамом на раны моей души.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы, буравя взглядом чемодан, который насмехается надо мной, лежа на полу, и пробую снова, пихая и толкая, пока объединенного веса моей задницы и передних лап Бенджи в итоге не хватает, чтобы позволить молнии застегнуться.

И все же теперь мой багаж уже опасен настолько, что если бы мне пришлось проходить досмотр в Администрации транспортной безопасности, его бы пометили как взрывное устройство, вывезли бы на какой-нибудь пустырь и позволили сдетонировать.

– Я бы на твоем месте не стала так близко к нему стоять, – предупреждаю я Бенджи, подхватывая свой бокал и направляясь на кухню, чтобы побаловать себя еще одной солидной порцией. В смешанной компании такое поведение явно сочли бы признаком алкоголизма, но Бенджи достаточно хорошо меня знает, чтобы не осуждать.

Мы сейчас на территории нервных срывов, и если что-либо облегчает его задачу по сохранению моей жизни, он будет только за.

– Я просто не понимаю, как вообще угодила в такую запару, Бендж. Сдать не ту книгу? – Мое раздражение прорывается отчетливо слышным громом. – А потом еще каким-то образом уговорить своего агента и Нетфликс на то, чтобы они заперли меня с тем самым мужчиной моих фантазий на три недели кряду только затем, чтобы мне не пришлось летать?

Я с громким «шлеп» ударяю себя ладонью по лбу.

Если бы я только знала, что мне так здорово удается превращать кошмары в реальность, то попробовала бы писать хорроры. По крайней мере, я оказалась бы в компании Стивена Кинга вместо того, чтобы застрять в кемпере на двадцать один день с мужчиной, рядом с которым не могу доверять самой себе.

Я хихикаю.

– Боже, а здорово я жизнь усложнять умею, а?

Бенджи стонет, прежде чем улечься перед диваном и положить свой песий подбородок на лапы. Незнакомый с ним человек мог бы счесть его поведение несколько грубым, но это не первый раз за последние шесть часов, когда он слышит мои горестные стенания. Даже не близко.

Если уж совсем честно, то даже не шестнадцатый.

– Знаю, знаю, Бендж. Я жалкая. Но ты должен дать мне выговориться сейчас, потому что ведь не могу же я провести следующие три недели, психуя перед Чейзом Доусоном. Потому что уж как бы я ни сходила по нему с ума, а он все-таки мой редактор. Мне не нужно, чтобы он считал, что я чокнутая!

Я закатываю глаза на бессловесный ответ Бенджи.

– Ну ясное дело, я чокнутая, но я не хочу, чтобы он это знал.

Я бы могла продолжать бесконечно, но чем глубже я погружаюсь в эту бутылку вина, тем ближе становлюсь к тому моменту, когда даже мой пес решит меня бросить. Мне нужно на что-то отвлечься, причем срочно.

Мне нужна такая любовь, которую может дать только родственник, при этом не прося рассказать подробности каждые пять секунд, так что мама исключается.

Черт, да когда мы в прошлый раз болтали по телефону, она провела сорок минут, рассказывая мне печальную историю о женщине, которой диагностировали лейкемию. Она знала о жизни той женщины такие подробности, что я решила, будто это одна из наших родственниц, но по мере того, как мы все сильнее углублялись в мельчайшие детали еженедельных процедур химиотерапии той женщины, я выяснила, что это была просто какая-то случайная тетка, которую мама нашла в соцсетях и с тех пор сталкерила ее страничку.

Такой женщине, да благословит ее Господь, нельзя доверять в подобной ситуации.

Мне нужен кто-то, способный оказать сестринскую поддержку, и кто-то, кому не пора выдать парочку запретительных ордеров за слежку за чужими профилями в интернете. Мне нужна моя сестра. Мне нужна Сэм. Схватив телефон со столешницы, я набираю ее номер и терпеливо жду, слушая гудки.

– Привет, Бруки, – наконец отвечает она, и я ожидаю услышать на фоне своих племянников, но вместо того слышу куда более могучий, куда более гулкий голос.

– Это папа? – спрашиваю я, ворочая языком, чтобы избавиться от странного покалывания в нёбе. Можно смело сказать, что я чувствую себя куда раскрепощеннее, чем обычно, благодаря силе пино.

– Да кто же еще это может быть? – парирует она, ее тон выдает смесь усталости и окончательно опущенных рук. По какой-то нелепой причине это заставляет меня улыбнуться.

– Ты же не всегда там будешь жить, Сэмми. Это лишь временно.

– Мне так не кажется.

– Что и как не кажется? – Я слышу на фоне комментарий своего отца. – Что ты примерная католичка? Потому что нет. Черт, да никто из нас, Бейкеров, не такой. В карточке грехов нашего семейства счет идеальный, – бормочет он, прежде чем уйти за границу идеальной слышимости.

Дальше мне не удается разобрать его возмущений.

– Старый добрый папа, – смеюсь я. – Гордость сочится из каждого его слова.

Сэмми смеется.

– На самом деле, настолько невыносимым он бывает только ближе к вечеру. Кажется, он становится ворчливее всего, когда запас наспанной энергии начинает заканчиваться.

Должно быть, он в другой комнате, потому что ничего не говорит в ответ на шпильку Сэмми, и, если бы кто меня спросил, я бы сказала, что только поэтому она и осмелилась такое ляпнуть.

Наш папа по-настоящему хороший парень и он бы сделал для нас, что угодно, но никто так не освоил искусство жаловаться и в то же время идти на уступки, как он.

Жизнь была бы совсем не такой, как надо, если бы он не говорил нам всем – включая самого себя, – насколько неправильно мы все понимаем.

Но когда с тобой случается настоящее дерьмо, он всегда первым оказывается рядом.

Он был рядом, когда я в семнадцать лет напилась и позвонила ему вся в слезах, потому что мои друзья хотели сесть за руль и поехать по домам.

Он был рядом, когда я сказала ему, что расстаюсь с Джейми и переезжаю в Нью-Йорк, чтобы стать писательницей.

В тот же самый год он был рядом, когда Сэмми забеременела моим старшим племянником, Сетом, еще прежде, чем вышла замуж за этот мешок с дерьмом, иначе известный как Тодд.

И он был рядом даже два года спустя, когда ей пришлось делать экстренное кесарево сечение, чтобы родить моего младшего племянника, Гранта.

Этот мужчина надежен, как скала, когда дело касается поддержки. Я бы не променяла его ни на кого, это уж точно, но если бы я считала, что мне сойдет это с рук, я бы определенно купила ему намордник.

– Слушай, я бы тебе предложила навестить меня в городе, но я собираюсь ехать в тур для Нетфликс. Меня здесь не будет следующие три недели, – говорю я, не подумав, мое насквозь пропитавшееся вином сознание куда как хуже способно подвергать цензуре информацию.

– Вот же черт, Бруки! – восклицает она, фыркая. – Умеешь ты подсластить пилюлю! Мы явно ведем очень разные жизни. Но, блин, я так за тебя рада. Это грандиозно!

Я морщу нос и плюхаюсь на диван, подминая ступни под ягодицы.

– Это грандиозно, даже если я не хочу ехать?

– Что? Почему?

– Ох, я не знаю. – Стону я. – Просто… все эти люди, дом на колесах на три недели, придется каждый день мыться и одеваться – это звучит так утомительно. – Не говоря уже о том, что мой редактор о котором я прописала подробные секс-сцены в той книге, которую мы должны вместе редактировать, будет моим водителем.

– Пожалуйста, не заставляй меня лететь в Нью-Йорк лишь для того, чтобы тебя придушить. Ты это сделаешь. Проживешь. Ну в смысле, Брук, ладно тебе, – шепчет она. – Гребаный тур от Нетфликс? Ты это сделала. Ты, Брук Бейкер, сделала свои мечты реальностью.

Неожиданно в носу щиплет от подступающих слез, и я яростно его тру в попытке отвратить приход этой самой глазной жидкости. Я знаю, что она права, – мне, лучше чем кому бы то ни было, известно, сколько труда я вложила, чтобы этого добиться. И все же отчасти это кажется нереальным, а часть меня считает, что мне здесь не место.

Синдром самозванца – вроде бы так это называют профессионалы.

– Мне страшно… выходить туда, к людям. – Я умолкаю и делаю глубокий вдох. – Они ведь увидят меня насквозь, Сэмми.

– Ну так и пусть, Би. Ты этого, может, и не понимаешь, но все, что ты сделала, все, чего достигла, пришло изнутри тебя. Тебя, Брук. Не какой-то там крутышки с замашками знаменитости – а тебя. Люди любят твои книги, и они полюбят сериал, потому что он вышел из твоего мозга. Логично же, что им понравится и все остальное, что из него происходит, верно ведь? Так что позволь им тебя увидеть. Позволь этим подонкам использовать рентгеновские очки, если им угодно. У тебя все получится.

Я так тронута речью моей сестры, что не могу удержаться и не подарить ей надежду на будущее в качестве платы за свой шмыгающий нос.

– Я тебе что-нибудь по почте пришлю. Билеты в круиз для наших предков. Отправление: так скоро, как только, мать его, возможно.

Она гикает.

– Если уж ты собираешься отправить кого-то в круиз, то давай меня. Я только прилеплю к детям скотчем записку и сбегу.

– Звучит, как план. – Мои слезы превращаются в пару мягких смешков, но со временем эти смешки сменяются вздохом. Я потираю кремовое микроволокно диванной подушки, лежащей рядом, но голос Сэм ненавязчиво пронзает мои раздумья.

– Люблю тебя, сестренка.

– И я тебя, сеструля СуперСэм, – отвечаю я, используя то прозвище, которое дала ей, когда мы еще были детьми.

Ностальгия приятна. Она даже как-то заземляет. Она заставляет меня вспомнить, откуда я пришла, что, конечно, делает еще более очевидным то, докуда я дошла.

Она права. Я, Брук Бейкер, еду в тур от Нетфликс для рекламы сериала, основанного на моих книгах. К концу месяца мои «Братья-Тени» – мои милые, призрачные творения – будут известны по всему миру. Люди будут не просто мечтать о них – они их будут стримить.

И могу ли я признаться себе в этом или нет, а это действительно что-то.

Я только надеюсь, что переживу поездку в доме на колесах среди всего этого успеха.

Три недели с Чейзом Доусоном и работы над Клайвом и Ривер. Три недели чтения о горячем, вгоняющем в краску сексе, к которому уже и не думала возвращаться. Три недели, во время которых придется смотреть ему в глаза и держать себя в руках, притворяясь, что эта книга ничем не отличается от любой другой.

Три недели.

Три. Недели.

Пристегнись, Брук. Скоро станет интересно.

Среда, 17-е мая

Час назад я прибыл на стоянку кемперов в Либерти Харбор, куда, как договорилась Джун – наш контакт в Нетфликс, – должны пригнать и временно припарковать дом на колесах. Это местечко находится в Нью-Джерси, но от Нижнего Манхэттена его отделяет лишь короткая поездка на пароме и пешая прогулка.

Вчера курьер доставил в мой кабинет ключи и пакет с информацией, поэтому этим утром мне не составило особого труда разыскать наш трейлер.

И вот теперь я сижу за маленьким кухонным столом в том самом месте, которое будет служить домом Брук Бейкер и мне в течение трех недель, пока мы будем колесить по стране, останавливаясь для встреч с публикой и работая над правками «Счастливой Случайности».

С той минуты, как я все проверил и убедился, что все именно так, как нужно, я сижу здесь и жду прибытия Брук.

Ожидание началось минут пятьдесят назад.

Я разом и нервничаю, и возбужден, и именно последнее является причиной первого. Отправиться в тур с автором – это совершенно нетрадиционное дело для редактора, и, следовательно, я должен бы испытывать неловкость по поводу того, как собираюсь не влезать в личное пространство Брук, одновременно в нем же и находясь.

Вместо того я вдруг обнаружил, что мечтаю о бессчетных часах юмора Брук и ее ослепительной улыбке, и о совместных ужинах у ночного костра.

Думать о таком по меньшей мере возмутительно, и вот этот-то уровень безудержной глупости и заставляет меня нервничать.

Вертящиеся волчком каштановые волосы – это первое, что я замечаю сквозь стеклянную панель прямо перед собой, а вслед за этим раздаются очень громкие проклятия.

Брук согнулась пополам, ее чемодан стоит, хоть и явно шатко, на обочине рядом с ней, а Бенджи возбужденно описывает около нее круги, пытаясь отыскать способ помочь. Он одет в костюм Капитана Америки, а к спине поверх жилета служебной собаки пристегнут его собственный рюкзак, выдержанный в той же гамме. Рюкзак у него, заметьте, держится куда надежнее, чем кожаный рюкзак Брук, который сползает с ее плеч и, судя по всему, еще больше затрудняет дело.

Брук снова поворачивается к своему чемодану, наклоняя его так, что тот становится на два колесика вместо четырех, и одновременно старается другой рукой управляться с поводком Бенджи. И я не могу удержаться от мысли, что это очень похоже на заставку одного из эпизодов «Трех Балбесов» [26].

Придя в движение, я быстро направляюсь к двери справа от меня, расположенной строго между зоной гостиной и узким коридорчиком, в который выходят как спальня, так и небольшая ванная в задней части. Я распахиваю ее и, сбегая по узким металлическим ступенькам, быстро шагаю в направлении Брук.

Бенджи уворачивается влево, а затем вправо, когда чемодан Брук сперва ударяется о камешек, а затем о поребрик, после чего, покачнувшись, застревает во внушительной трещине в асфальте. Часть меня хочет подскочить и помочь, а другая часть хочет посмотреть, чем окончится эта сценка с сумкой, собакой и женщиной, если не вмешиваться.

Но моя мать не засранца воспитала, так что джентльменство во мне возобладает.

Я полубегом бросаюсь вперед в тот самый миг, когда Брук пинает ногой дьявольский поребрик, в результате чего вся передняя часть ее золотистой сандалии загибается назад.

– Акккххх! – вопит она, и в цепочке согласных слышится отчетливый треск.

Я подхватываю ее за бицепсы и чуть приподнимаю, чтобы она сумела поправить обувь, прежде чем вернуть ее во власть силы гравитации.

Она благодарна, но смущена. Я это вижу по порозовевшей коже на ее высоких скулах и бегающим глазам.

– Ты в порядке? – просто спрашиваю я, желая убедиться, что с ней все хорошо, не заставляя при этом играть в двадцать вопросов.

– Да. – Она кивает, заправляя прядь волос, вырвавшуюся из ее хвостика, за ушную раковину. – Обычно моя неуклюжесть заканчивается кровопролитием, так что тот факт, что с нас сейчас не капает первая отрицательная, поистине потрясает. – Она фыркает. – Вероятно, это твое рыцарство спасло нас от кровавой бани, если честно.

Я усмехаюсь, выпуская ее руки только тогда, когда замечаю, что наша неловкая поза не дает ей выровнять наклонившийся и пошатывающийся чемодан на колесиках.

– Давай сюда, я помогу тебе занести все это в кемпер.

Словно впервые осознав, где находится, она встает, как вкопанная, поднимает глаза и смотрит в сторону громадного дома на колесах.

– Так это, значит, он, да?

– Ага. – Я киваю, и глаза мои полнятся весельем. – Это наша малышка.

Брук пристально разглядывает золотую, коричневую и черную краску, а затем запрокидывает голову, чтобы снова посмотреть на меня.

– Не знаю, чего я ожидала, но думала, что будет что-то в стиле Металлики, а не отпуска Ма и Па, понимаешь?

Я хихикаю.

– Уверяю тебя, у внутреннего наполнения вайб больше отдает рок-звездой.

– Правда?

– Нет, – честно отвечаю я, качнув головой. – Внутри то же самое, что и снаружи. Не пойми неправильно, все очень славно оформлено – в этаком китчевом, деревенском стиле. Чип и Джо были бы в своей стихии.

– Ты фанат «Дома с подвохом» [27]? – спрашивает она, и на губах ее играет удивленная улыбка.

– Ну а как иначе, они ведь весьма занятные, – отвечаю я. – Хотя все-таки можно заметить, что они понемногу превращают весь Уэйко, что в Техасе, в фальцевые фасады и амбарные двери.

Она фыркает.

– Не надо обижать фальцевые фасады, Чейз. Они прибавляют характера.

– Рад, что тебе так кажется, потому что в таком случае в этом трейлере куча характера. Хотя это скорее деревянные панели, чем фальц, но ты же писательница. Пожалуй, ты можешь просто вообразить, что это – последний проект Чипа и Джо на колесах.

– Ну… – тянет она, хихикая, и останавливается, чтобы почесать Бенджи макушку. – Я вроде как сама бросила им крученый мяч. Они хотели отправить меня самолетом, но после того раза с той штукой, с людьми и с травмой Брук Бейкер больше на самолетах не летает.

Я приподнимаю брови, и она это чувствует, даже не глядя мне в лицо, потому что добавляет:

– Не спрашивай.

– Я ни слова не скажу.

– Хорошо. В награду за твое поведение я позволю тебе сопроводить мою сумку в автобус. – Я ухмыляюсь, а она продолжает: – Знаю, это очень щедро, но у меня в запасе и еще кое-что есть, понятно?

Брук Бейкер – одна из самых забавных личностей, которых я когда-либо встречал, вне всяких сомнений. Она обладает комичным умением выдерживать паузу и остроумием, а еще в ней ровно столько самоуничижения, что оно кажется искренним, но не демонстрирует презрения и не взывает к жалости.

Она постоянно меня забавляет, как вживую, так и в печати.

Если честно, то с момента нашей встречи, во время каждого собрания или ситуации, я никогда не обходился без смеха. Но обычно при этом ощущается и некий дискомфорт, словно она мучается прямо под поверхностью своей кожи, а вот прямо сейчас я не вижу никаких признаков этого. Не знаю, то ли ей становится более комфортно, потому что мы начинаем больше времени проводить в компании друг друга – что вот-вот перейдет в режим овердрайв, учитывая, что я сделал нас соседями по квартире на следующие три недели, – но, надеюсь, мне удастся сохранить эту легкость.

Я забираю сумку Брук из ее крепко сжатых пальцев и направляюсь к двери автодома. Она следует за мной, ведя за собой Бенджи.

Оказавшись на борту, я отношу ее чемодан в спальню и ставлю его в шкаф. Обернувшись, обнаруживаю, что она прошла за мной внутрь.

– Так вот, где творится магия, – комментирует она, запрыгивая на кровать и плюхаясь на ее большое черное покрывало. Ее лавандовая футболка задирается на животе и обнажает узкую полоску голой кожи. Мой разум заносит в неожиданное место, и я вдруг понимаю, что воображаю, как эта кожа будет ощущаться под кончиками моих пальцев и как ее тело будет ощущаться под моим, если бы я забрался на кровать и мягко прижал ее к матрасу.

Какого черта это было? Как-то уж очень легко подобные мысли возникли, нам так не кажется?

Я все еще стою, словно онемев, когда она добавляет к своему замечанию: «Сон, конечно же!» – и дразняще подмигивает.

Я киваю – по крайней мере, я так думаю. Сложно сказать, ведь моя голова настолько ошалела. Я быстренько смываюсь из спальни обратно в гостиную, а Брук снова идет следом за мной. Этого и следовало ожидать, раз она впервые все это видит, а значит, я ее неофициальный экскурсовод, но моему дружку не помешало бы побыть немного в одиночестве, чтобы подумать о том, что он натворил.

Заключение под стражу, если вам так угодно.

Я иду еще дальше, в самый нос автобуса, пока она исследует гостиную и кухонную зону. Пространство открытое, так что я не то чтобы мог скрыться от нее больше, чем на пару минут, но я достаточно далеко, чтобы ее парфюм не бил мне в голову.

Иисусе, Чейз. Да что с тобой не так? Перестань думать о своем авторе в таком ключе.

– Так спальня только одна? – наконец спрашивает Брук, и тупой, возбужденный гул в моем мозгу затихает ровно настолько, чтобы я мог ее расслышать. В ее голосе определенно звучит шок – и щепотка страха тоже. Тот румянец, что стал хорошо мне знаком, вновь покрывает ее щеки, а Бенджи кружит подле нее, словно гриф-индейка.

– Одна спальня, да. Но диван раздвигается и получается кровать, это и будет мое место. – Не вижу никаких преимуществ в том, чтобы затягивать с этой информацией. Насколько мне известно, одна маленькая шутка о том, что мы будем спать на кровати вместе, – и Брук может отключиться, а мой друг в штанах может счесть это неким разрешением надеть свою военную форму и встать по стойке смирно.

– Ну, тогда ладно. – Она пару раз поворачивается кругом, прежде чем сутуло осесть на диване и накрыть глаза руками. – Это будут долгие три недели, правда? – спрашивает она из-за завесы своих ладоней.

Я чуть не смеюсь от того, как понуро она звучит. Брук вот-вот отправится в трехнедельный тур для Нетфликс, потому что ее книги окажутся на экранах телевизоров, и она еще переживает, что ей это не понравится.

Тут до меня доходит, что я напросился сюда ради своей личной выгоды, но в моральном плане передо мной стоит задача покрупнее, чем успеть к дедлайну. Я ощущаю глубокую, неотвязную потребность сделать эту поездку приятной для Брук. Дать ей прочувствовать, насколько же хорошо может быть, когда тяжелая работа окупается. Напомнить ей, насколько она потрясающая.

Окей, приятель. Ударь-ка опять по тормозам, ради всего святого.

Чтобы напомнить ей, насколько же потрясающи ее тексты и талант.

– Мне кажется, они пролетят, и заметить не успеем, – уверенно отвечаю я, подходя ближе, вставая перед Брук и протягивая ей руку. – А теперь давай. Пора в путь-дорогу, как думаешь? Нам нужно покорить этот тур и отредактировать книгу, и все за три недели. Станем динамическим дуэтом ради победы?

Брук долгий миг смотрит на мою ладонь, прежде чем перевести глаза на мое лицо. Я натягиваю улыбку, пытаясь сделать так, чтобы она расслабилась, но она лишь качает головой и снова прячет лицо в ладонях, издавая оглушительный, страдальческий вздох.

– Ладно. Это скорее похоже на дефективный дуэт, чем на динамический, – тихо размышляю я в наступившей после вздоха тишине.

– Ох, Чейз. Спасибо, правда, ты так стараешься, – стонет она, наконец отнимая руки от лица и вставая передо мной. Безо всяких предупреждений она заключает меня в объятия. Ее духи снова ударяют мне в голову, и меня бесит, как сильно мне нравится ощущение ее тепла. – Спасибо тебе. Еще раз, – добавляет она. – За то, что так упорно боролся за меня, и за мои книги, и за все остальное.

Когда она отстраняется, меня вновь восхищают ее запах, и ее улыбка, и ее… все.

– Обещаю не быть занозой в заднице больше, чем девяносто процентов дней, хорошо?

Я издаю смешок, несмотря на тот факт, что все еще пытаюсь поглубже втянуть в свои легкие ее сложносоставной запах. В нем ощущается свежесть. И еще что-то, что я пока не могу определить. Мне нужно больше времени для взятия проб.

– Быстренько заскочу в дамскую комнату, и можно ехать.

Она спешным шагом исчезает в крохотной кабинке, а я остаюсь стоять и рефлексировать.

Кажется ли мне дурным знаком то, что я только что воображал, каково будет коснуться Брук Бейкер – также известной как самый важный автор в моей карьере? Или, может, мне кажется, что она пахнет мягким цитрусом в летнюю ночь?

Или тебе кажется, что, может, ты вляпался гораздо сильнее, чем сам осознаешь?

Я глубоко дышу в ванной, пока Бенджи скулит у двери. Мы с ним оба знаем, что я вот-вот лишусь сил и погружусь в темноту, но мне сейчас невыносима мысль о том, чтобы открыться наружному миру, даже если это означает, что Бенджи нельзя войти. Сделать это – значит полностью все признать, а в данный момент я, если честно, лучше ударюсь головой здесь, чем взгляну в глаза тому факту, что только что сгребла Чейза Доусона в объятия, не спросив на то его разрешения.

Телом к телу, обхватив руками его плечи, обнимая.

Да, он был напряжен и неловок, как если бы пытался держать всю свою нижнюю половину подальше от моей нижней половины, но я не могу его винить. Несмотря на все литературные доказательства того, что я оторвана от реальности, мы все-таки связаны лишь профессионально. Не объединяет нас такой статус, который бы поощрял или объяснял объятия.

Нас ничто не объединяет.

Он мне не парень. Он мне даже не лучший друг. Он мой редактор.

И даже если так, бедолага оказался в этом кошмарном туре в автодоме лишь потому, что одна тупица сдала не ту хренову книгу, которую ему нужно превратить в настоящий издательский клад.

Как я умудряюсь втягивать себя в подобные ситуации – я никогда не узнаю.

А теперь он ждет, что я – мне остается лишь предполагать, что именно так он и думает, – закончу откладывать громадную какашку, чтобы мы могли пуститься в путь. Хоть режьте меня, а я не могу придумать другой причины, по которой могла бы так надолго закрыться в ванной. Ну, типа, даже если бы я какала, то к этому моменту речь бы уже должна идти об ужасной желудочно-кишечной катастрофе.

И все же… я не могу перестать паниковать!

Я даже не знаю, куда мы едем. Или когда мы должны туда добраться.

Как же до меня только сейчас дошло, что я даже не видела расписания всего этого мероприятия? Три недели? Не вопрос! Мне даже не нужно знать, куда я еду! Черт подери, я идиотка. В такие моменты я притворяюсь, что я британка, потому что злая британка уж явно звучит получше, чем раздосадованная Брук.

Я делаю три глубоких вдоха, снимаю очки и наклоняюсь над маленькой раковиной, чтобы побрызгать себе в лицо холодной водой. Иногда это одна из немногих вещей, которая может отвести меня от грани обморока. Это словно бы перезапускает мою нервную систему или что-то в этом роде. Хотя не вздумайте цитировать меня в научных работах, потому что несмотря на то, что я столько времени живу вот такой, я никоим образом не являюсь экспертом в медицине.

А вот эмоционально? Я сенсей. О, да, я мастер по охлаждению отношений, которое обычно случается после этих обморочных событий как для меня, так и для других людей. Для меня: смущение и стыд. Для других: в основном жалость.

Промокнув лицо висящим рядом полотенцем, я снова надеваю очки и наконец выхожу из ванной к сердитому Бенджи. Осмотрев меня и убедившись, что мне он уже не поможет, он отходит к дивану и ложится, намеренно отворачивая от меня свою морду.

Мне очень стыдно, конечно же, что я вот так предала его и его верность, но нам придется дождаться более уединенной минутки, чтобы детально обсудить мое поведение. «Разговаривает с животными как с людьми», – это не такая характеристика, которую обычно озвучивают в самом начале отношений.

Ха. Ха. Нет у тебя отношений с Чейзом Доусоном, Брук. Вернись уже в реальность.

Оставив свою собаку дуться, я направляюсь к передней части трейлера и нахожу Чейза в водительском кресле – мотор включен, а ремень безопасности пристегнут.

Кто угодно выглядел бы в такой обстановке забавно – сидя в массивном водительском кресле, похожем на шезлонг, с громадным рулем в руках, – но не Чейз. Его черные волосы идеальной волной спадают на верхнюю часть его лба, а его сильные руки кажутся вполне способными управиться с этим рулем и не только. Он кивает в мою сторону со своей обычной белозубой улыбкой, надевает свои очки-авиаторы и почти без труда выруливает с парковки на дорогу. Мы едем искать Волшебника и все такое.

И все же мысль о том, что книжный редактор превратился в водителя моего дома на колесах, – это слишком большая дикость, чтобы так это оставить. Я должна прокомментировать. Обязана. Да как же так вышло, что он вообще знает, как управлять таким огромным автобусом, когда я и машину-то едва водить могу?

Однако я не хочу, чтобы он неправильно понял мой вопрос, так что стараюсь заставить себя прозвучать так утонченно и профессионально, как только возможно:

– Ты когда-либо прежде управлял чем-то настолько большим? Или же ты привык работать с оборудованием поменьше?

Он кашляет, и двусмысленность того, что я только что сказала, бьет мне прямехонько промеж глаз. Вот вам и утонченная, и профессиональная. Да я с тем же успехом могла бы быть продюсером на съемках порнофильма, судя по тому, как я выстроила этот вопрос.

Насколько велико ваше достоинство, сэр?

ФУ.

Бенджи настороженно вскакивает – мое теперь уже сбившееся с ритма сердце для него звучит, как сигнал сирены – и подбегает, чтобы оказаться со мной рядом, пока я стараюсь, как уж могу, вывернуться из своей норы неловкости без того, чтобы ненароком не достать сантиметровую ленту.

– Ну то есть… я хотела сказать… Ну вот ты ведешь дом на колесах, а он довольно большой по сравнению с Киа или, скажем, даже с небольшим пикапом или еще чем, понимаешь? Я не говорю, что ты не можешь управляться с большим оборудованием, или что думаю, будто ты признаешь только маленькое, или…

Чейз смеется и протягивает руку, кладя ладонь мне на колено. Каждая унция крови покидает все мое тело, чтобы прилить к тому конкретному месту, с которым я в данный момент отказываюсь разговаривать. Сердцу нужна кровь? Нет, сейчас не нужна. Мой взгляд впивается в его длинные, загорелые пальцы, которые сжимают мою плоть, а все мои базовые умения хватают плакаты с протестами и идут бастовать. Мне приходится напомнить себе делать вдохи и выдохи, а еще время от времени сглатывать.

– Если честно, то в повседневной жизни я, пожалуй, привык иметь дело с оборудованием средних размеров, – говорит он с ехидной улыбкой, от которой меня начинает тошнить.

О, Господи, сейчас просто идеальный момент для того, чтобы недра земли разверзлись и поглотили меня целиком. Карстовые воронки, зыбучие пески, где вы, когда так мне нужны?

Я не могу найти слов ни во рту, ни в горле, ни на дне своего желудка. Язык для меня перестает существовать.

Чейз, однако, недолго купается в моем молчании, вместо того наполняя его добродушным юмором.

– Собственно говоря, я водил автодом два раза в жизни – ну, или в течение двух однонедельных отрезков, скорее надо выразиться так. Когда я был ребенком, мои родители всегда возили мою сестру и меня в Миртл-Бич в Южной Каролине. Ты там когда-нибудь бывала?

Я улыбаюсь. Вот же черт. Миртл-Бич?

– Серьезно? Мы тоже всегда туда ездили.

Чейз смеется.

– Похоже, в девяностые это было популярное местечко.

– Интересно, а бывало ли так, что мы там оказывались одновременно? – размышляю я, вспоминая все те фотографии, на которых мама запечатлевала меня и Сэмми, пока мы прыгали в волнах и занимались буги-бордингом. На пляже всегда было полным-полно детей, и мысль о том, что один из тех детей мог быть этим самым мужчиной, просто невообразима. Я в том смысле, что он такой… стойкий, и мужественный, и маскулинный. Очевидно, что такие мужчины, как он, в какой-то момент своей жизни должны были быть детьми, но, можете мне поверить, та неловкость, которую я испытывала на протяжении своего детства, – это штука такого рода, какая просто так не проходит. Да никоим образом он не мог бы сохранить в себе хотя бы капельку ее, если бы не появился на свет уже взрослым. Верно?

– Наверное, бывало.

Вниз по моей спине бегут мурашки, когда я вспоминаю то видео, которое смотрела в интернете о духах-проводниках. Леди, которая о них рассказывала, показывала фотографию самой себя в первый день колледжа, а на фоне был ее ни о чем не подозревающий теперь уже жених. Она сказала, что духи-проводники всю нашу жизнь стараются свести нас с теми людьми, которые нам важны, и такие пасхалки, как та фотография, – это их способ изящно пошутить.

Неужели это возможно, что Чейзу Доусону и мне предначертано быть вместе? А наши духи-проводники всю нашу жизнь дразнили нас поездками в Миртл-Бич и любовью к книгам? Неужели они и в Нью-Йорке делали так, что нас постоянно что-то да связывало?

– Не помню, в каком месяце мы обычно ездили, но, кажется, это мог быть июнь, – роняет Чейз, вырывая меня из фантазий и снова пристегивая к пассажирскому креслу этого дома на колесах. Бейкеры ездили в июле. Всегда. – Надо будет спросить сестру. Я только помню, что мы покупали мороженое в магазинчике вниз по улице от нашей стоянки. Мо брала ванильное, а я постоянно выбирал апельсиновый щербет. Я его ел, только когда мы туда приезжали, а с тех пор, кажется, ни разу не пробовал. Но мы ездили туда дважды после того, как я получил водительские права, когда родители уже плохо представляли, что с нами делать, и папа заставлял меня вести автодом. Я должен был парковаться на стоянке и все такое, а сестра вечно орала мне, чтобы я ни во что не врезался.

– Вау. Тогда, кажется, это делает тебя экспертом.

– Не уверен насчет эксперта, но я определенно способен управиться с большим оборудованием.

От игривости Чейза, явно вызванной жалостью, по моим щекам вновь расползается румянец, и я отворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, пытаясь это скрыть. Бенджи на время забывает о наших разногласиях и ложится отдыхать прямо между креслом Чейза и моим. Я протягиваю руку, чтобы пристегнуться к сиденью – на этот раз буквально, – когда мы проезжаем по парочке бугристых участков дороги, и таращусь в лобовое стекло на невероятные объемы городского трафика, в котором Чейзу приходится маневрировать на этой штуковине.

Я могу лишь надеяться, что уровень моего кортизола не будет столь же высоким на всем протяжении поездки. Бенджи тогда совсем спать не сможет, а потом будет вечно мне это припоминать.

– Итак, после того, как мы выберемся из этой смертельной городской западни… куда мы направимся?

Чейз бросает на меня быстрый взгляд – вы знаете, какой. Его глаза вспыхивают, он часто моргает, а затем вновь возвращает внимание на дорогу перед собой, и брови его слегка хмурятся.

– Тебе не выдали расписание?

Я смеюсь и запрокидываю голову.

– К моему шоку, нет. А самой попросить я как-то не догадалась, так что лечу вслепую и жду, пока ты посвятишь меня в детали.

Он кивает, а затем застывает… почти как если бы думал о чем-то и о том, как мне получше об этом рассказать. Как профессионалу в неловких разговорах мне это его выражение ни капельки не нравится.

– Что? – спрашиваю я. – Что такое?

– Ну, первая остановка – это твоя родина. Родина, штат Огайо, – поясняет он со смешком, который говорит мне о том, что он знает, что мне известно название моего собственного города и его ироничность, но юмор – это вроде как единственный способ сбросить эту бомбу так, чтобы нас не разорвало на кусочки.

– Что?! – взвизгиваю я, в любом случае ее подрывая. – Зачем они это сделали?

Чейз пожимает плечами.

– Я подумал, они заручились твоим одобрением, и что это что-то вроде зоны комфорта. Чтобы ты, так сказать, смочила ноги в прибое без излишнего давления. Джун – тот контакт, с которым я тесно сотрудничал – даже сказала, что они собираются связаться с твоей семьей по поводу остановки тура в Родине. – Он встречается со мной глазами, и мне мерещится, что они в эту минуту кажутся слишком большими для своих глазниц. – Хотя сейчас мне думается, что по Нетфликс предположительно разгуливает куча ленивых задниц.

Он бросает на меня еще несколько взглядов, если честно, слишком уж при этом отвлекаясь от дороги, пока я пытаюсь успокоиться.

Первая остановка этого тура – мое прежнее место обитания, а они к тому же планируют связаться с моей семьей, чтобы та присоединилась к веселью? Я начинаю задаваться вопросом, а так ли я вообще нравлюсь людям из Нетфликс.

– Ты… в порядке? Дома настолько плохо? Может, мне позвонить кому-то, пускай сделают замену?

– Нет, нет, – выдавливаю я, качнув головой. Очевидно, мне нужно немножко убавить накал драмы, если уж Чейз готов от моего имени поучить исполнительных продюсеров Нетфликс выполнять свою работу. По своему опыту могу сказать, что главам крупных компаний это обычно не нравится. – Дом – это… нормально. Там не плохо, ничего такого – он просто… маленький. Все всех знают, понимаешь? А я там много лет не была.

– Я понимаю. Официально я из Нэшвилла, но на самом деле жил в небольшом поселке за его чертой, так что я понимаю, каково жить в маленьком городке. Все знают всё о тебе, о себе, о Томе, о Дике и о Гарри. Но ты теперь суперуспешный автор, и я уверен, что все они гордятся тем, чего ты достигла. Городки бы не делали билбордов, вещающих о том, какие знаменитости в них родились, если бы не были впечатлены.

Я фыркаю.

– Сомневаюсь, что Родина повесила в честь меня билборд, но спасибо за поддержку. Я буду в порядке. Просто я этого не ожидала, наверное.

– Ну, если тебе от этого станет легче, то мы там окажемся не сегодня. На ночь у нас запланирована остановка в трейлерном парке в Пенсильвании, а утром снова двинемся в путь. Тебе не доведется столкнуться с кем-либо из своего детства еще как минимум двадцать четыре часа.

– О, чудесно, – выжимаю я, пока мои мысли вместо этого вращаются вокруг того факта, что мы с Чейзом будем одни на протяжении следующего оборота планеты. Никаких сотрудников Нетфликс, никаких читателей, никаких фанатов – никого, кроме меня и того парня, про которого я написала книгу.

Ха. Ха. Это будет вообще не сложно.

Кажется, Чейз замечает мою нервозность, или, ну не знаю, может, ему просто хочется, чтобы я перестала болтать, пока он пытается вести это чудовище на колесах по запруженным городским дорогам. Какой бы ни была причина, я бесконечно благодарна, когда он предлагает:

– Почему бы тебе не вернуться в спальню и не вздремнуть? Я выеду на шоссе, а ты можешь просто расслабиться.

И все же мне не хочется быть гадкой эгоисткой, так что я переспрашиваю, чтобы еще раз убедиться:

– Ты не против? Не хочу оставлять все сложное тебе. Водить я не умею, но могу разгрузить тебя в чем-то другом.

– Вы с Бенджи можете идти отдыхать. Перегруппируемся, когда через несколько часов доберемся до стоянки.

Я киваю. Похоже, это наилучший план для всех. Я могу перестать позориться, а он может отдохнуть от необходимости непрерывно меня утешать.

Тур Брук Бейкер в доме на колесах – это работа на полную занятость.

– Спасибо, Чейз.

– Отдыхай и о чем не волнуйся, Брук.

Ох, если бы только это было так просто.

Я закрываю за собой дверь ванной и устраиваюсь на унитазе, чтобы выпустить из себя такой объем мочи, который и возможным-то быть не должен. Вы понимаете, о чем я. Дикий родник, мойка высокого давления и яростная река объединяют свои силы ради мирового господства унитазов и собираются на получасовой симпозиум облегчения.

Мы в дороге уже неопределенное количество времени – мой дневной сон сделал отслеживание часов и минут несколько затруднительным, – но по настойчивости своего мочевого пузыря, когда я вышла из спальни, а затем услышала, что Чейз регистрируется на въезде в пенсильванский трейлерный парк, я могу заключить, что времени прошло немало.

И все же я терпела, притворяясь, что помогаю Чейзу заехать на наше место и подключиться ко всем необходимым ресурсам, вроде воды и электричества, и этого дополнительного отрезка времени, в который я не опорожняла свой мочевой пузырь, оказалось достаточно, чтобы у меня возникло такое ощущение, будто я могу отправиться на тот свет, если вскоре об этом не позабочусь.

К счастью, Чейз ушел пешком в лагерный магазинчик, чтобы купить кое-какие припасы и лед, так что я полетела в эту крохотную комнатушку, как ракета на мочевом топливе.

Я вам честно скажу, такое блаженство от выпускания мочи – сродни удовольствию, и в начале процесса мои глаза наполовину прикрыты, ведь я испытываю то, что нельзя описать иначе как экстаз.

Проходит какое-то время, и я перевожу взгляд от крытого мелкой плиткой пространства перед раковиной к полузакрытому вентиляционному отверстию в верхней части душевой. Два глаза-бусинки глядят на меня в ответ с неприкрытой агрессией.

Какого?..

Я прищуриваюсь, а мой мозг старается сообразить, что же я вижу. Можете назвать меня ненормальной, но что-то в сидении на унитазе не очень-то хорошо сочетается с ощущением, что за тобой следят.

Мелкие глазки-бусинки моргают и шевелят своей мохнатой головой, и вот тогда-то я и понимаю, что это гребаная белка смотрит, как я писаю.

Она все еще кажется злобной. Взбешенной даже, а раз уж мы только что приехали на эту стоянку кемперов, я просто не понимаю, откуда взялась такая враждебность.

Белки вообще кусают людей? А бешенство у них бывает? Мой мозг начинает продумывать все возможные последствия потенциального нападения этого животного, и я стараюсь заставить свой мочевой пузырь заканчивать дела.

– Все, все, – тихонечко приговариваю я, надеясь оттянуть тот момент, когда мне потребуется укол от бешенства. – Сохраняй спокойствие, маленький беличий мужчина. Я пришла с миром. – Я фыркаю сама от себя. – Ну, скорее, с мочой, если уж вдаваться в детали, но… А-А-А-А-А-А!..

Бьется стекло и где-то вдали начинают рыдать младенцы, когда я издаю безбожный крик эпичных масштабов в тот самый миг, когда белка бросается прямо ко мне и моему марафонному писанью.

– Ай-й-й-йи-и-и! – верещу я, вскакивая с унитаза в тот самый миг, когда мой мочевой пузырь решает, что он закончил, и ударяясь телом о висящий над раковиной шкафчик для лекарств, словно рестлер, которого швыряет по натянутым вокруг ринга канатам.

Белка снова бросается, на этот раз, как я убеждена, нацелившись на мое горло, и дверь ванной распахивается самым драматичным образом. Глаза Чейза, обезумевшие от страха, заполняют то место, где она только что была.

У меня нет ни времени, ни концентрации, чтобы объяснять, вместо того я бешено прыгаю, пытаясь натянуть штаны и увернуться от белки, а Чейз в то же время без колебаний принимается махать рукой в сторону нападающего на меня животного. Он – герой дня, прибежавший на переполошенные крики дамочки, оказавшейся в пожаре, а я настолько близка к вышедшей из-под контроля банши, что даже сама себя не узнаю.

Я впечатлена тем, как быстро он разобрался в ситуации, и благодарна, что он не стал слишком заострять внимание на том факте, что, когда он только открыл дверь ванной, я вовсю светила своей пятой точкой.

Теперь уже Бенджи лает, как ненормальный, но, поскольку места между нами практически нет, он не может ворваться в ванную комнату, чтобы стать Робином для Чейзовского Бэтмена.

Плюс он для этого неправильно одет. Капитан Америка и Бэтмен никогда не борются с преступностью вместе. Это некое негласное правило между DC и Marvel.

– Черт побери, а он злобный, – бормочет Чейз, все еще полностью сосредоточенный на борьбе с вредителем, пока от меня толку ноль.

– Он хочет меня убить!

Бенджи лает, каждое его «гав» – это буквально: «Дай мне к нему подобраться, бро! Я с ним разберусь!» – а я просто стою возле раковины, как женщина, которая забыла, как быть человеком.

Но самец белки все еще пребывает в ярости и скачет по ванной так, что я начинаю бояться, как бы он не нашел что-нибудь острое, чтобы меня пырнуть.

– А-а-а! Бля-я-я-яшки латунные! – воплю я, растеряв здравый смысл и вовсю дав волю темпераменту. Не то чтобы я имела что-то против белок. Они мне даже нравятся, но с расстояния. Ну вы знаете, типа, как когда я стою у закрытого окна, а они в сотнях футов от меня на дереве.

Белка скачет вверх, вниз и зигзагом, и в своей ярой решимости добраться до бешеного монстра Чейз пихает меня локтем в грудь, и я снова принимаюсь орать.

– А-А-АЙ!

– Прости, прости, прости меня! – кричит он, забираясь на унитаз и бросаясь на верхушку двери душевой, когда наш пушистый враг предпринимает еще один отчаянный маневр.

Я потираю ушибленное место и пытаюсь пробраться через крошечную дверь в коридор. Белка уворачивается и ныряет вниз, а Чейз издает такой боевой клич, который, я практически уверена, привлечет внимание ФБР.

Мне наконец удается выбраться из ванной, оставляя Чейза, проклятую белку и унитаз, полный мочи, самим как-нибудь разбираться в этом тесном пространстве. Также мне удается схватить Бенджи за ошейник, чтобы он не проскользнул внутрь и не довел эту войну до ядерной катастрофы.

Чейз бросается вперед в тот же миг, когда белка прыгает, а я бестолково верещу, когда пушистохвостый вредитель устремляется к выходу. Бенджи снова лает и делает рывок в сторону мохнатого психа, но я сжимаю его ошейник достаточно крепко, чтобы не допустить дальнейшего развития событий.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, белка снова ныряет в ванную, абсолютно обесценивая и пуская насмарку все, чего Чейзу удалось до сих пор добиться своими тяжкими усилиями.

– Ой-ой, извиняй, – только и могу выдавить я, прежде чем полностью уползти с дороги и скрыться в гостиной. Судя по звуку, доблестная битва продолжается еще минуты полторы, прежде чем белка вновь пулей вылетает из двери. Однако на этот раз, коль скоро я уже не стою у него на пути, самец добирается до настоящей входной двери трейлера и вновь выскакивает в вольные просторы за ней, мчась к ближайшим деревьям, словно это на него тут напали.

– Брук? – окликает Чейз, выискивая меня измотанным взглядом, когда сам выходит из ванной. – Ты в порядке? Ты ведь не ранена, правда?

– Ты шутишь? – выдыхаю я. – Ты, черт подери, засамураил эту тварь! Я и крикнуть-то не успела, как ты уже начал спайдерменить эту беличью задницу. Вот только Бенджи, кажется, немного рассердился, что ему не дали поучаствовать.

Мы оба смотрим на Бенджи и обнаруживаем, что мой песель в данный момент лежит под кухонным столом, уткнувшись мордой между лапами и надув губы.

– В следующий раз, дружище, – заверяет Чейз, смеясь, его дыхание еще немного сбито, так что голос звучит более сипло, чем обычно.

Я подхожу, чтобы почесать Бенджи между ушами, а он лишь испускает стон, давая мне понять, что ему требуется побыть одному.

– Я закрыл вентиляционный лючок над душем, чтобы никто больше не сумел через него забраться, – поясняет Чейз. – Но нужно будет следить за боковой дверью. Я заметил, что она была открыта, когда вернулся и услышал твой крик, так что не знаю точно, как именно он пролез.

– Вот черт, – говорю я, пораженно смеясь. – Из Нью-Йорка прямиком к месту нападения белок. Кажется, я заснула и проснулась в другом измерении.

– А я что, забыл тебе рассказать, что провел наш автодом через Алисину кроличью нору?

– Заранее предупредить не помешало бы.

– Извини за это. – Его нервная ухмылка – это практически чересчур для моего жалкого сердца, и мой смех затихает.

Тут между нами протягивается тишина, и моя улыбка тоже становится неловкой.

Я чувствую себя ужасно, потому что это не Чейз виноват в том, что я не знаю, как попросту находиться с ним рядом. Я – пляшущий комок нервов, и умопомрачительный обморок – это финал моего ежевечернего шоу.

Мне нужно найти способ быть нормальной, иначе ни один из нас не выживет.

– Может, мне стоит…

– Скоро будет темнеть…

Мы с Чейзом начинаем говорить одновременно, и вниз по моему позвоночнику пробегает волна мурашек, а сердце трепещет и пускается вприпрыжку.

– Прости, – говорим мы одновременно.

Официально вконец застеснявшись, я киваю жестом «ты первый», вместо того, чтобы самой заговорить. Он улыбается и проводит рукой с красиво выступающими на ней венами по своим густым черным волосам.

– Я просто хотел сказать, что скоро стемнеет, так что я пойду еще разок перепроверю наше подключение к электричеству и принесу немного дров для костра на случай, если мы захотим его развести.

– Звучит как потрясающий план. – И куда более филантропичный, чем мой.

– А что ты собиралась сказать? – напоминает он, когда мое смущение не дает мне сразу же заполнить опустившуюся тишину.

– Ой, ха-ха, – нервно говорю я. – Я подумала, что, может, схожу в душ.

Мне не только требуется перезапуск, но еще есть у меня такое подозрение, что часть мочи могла в суматохе ненароком сбежать вниз по моей ноге.

– Здорово. Это звучит, как потрясающая идея. Потом и я смогу помыться, – предлагает он с очередной улыбкой, поворачиваясь к двери, вскинув большой палец и направляясь на улицу, чтобы позаботиться обо всем, что нам требуется для выживания без жалоб. Я замечаю, что он не спешит, надежно закрывая за собой дверь, даже слегка дергает ее, чтобы проверить, плотно ли закрылась, а только потом уходит прочь.

Моя голова запрокидывается, и я шлепаю ладонями по лицу, предаваясь стыду.

Боже, Брук, тебе реально нужно уже собраться. Это первый день. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ.

Разом вскинувшись, я быстренько подхожу к своему чемодану, чтобы достать туалетные принадлежности, а затем направляюсь обратно к месту беличьего преступления. Когда я вхожу, вода в унитазе по-прежнему не спущена, так что я первым делом разбираюсь с этим, а потом выкручиваю регулятор водонагревателя в душе на максимум.

Это научно доказанный факт, что кожа женщин любит иногда подвергаться ошпариванию, но только если это происходит в душе.

И пусть даже мой лучший друг явно продолжает на меня сердиться, я напоследок чешу его за ушами, шепча:

– А ты отдохни здесь, Бендж, пока я приму душ.

Он все еще кажется злым, и то, как он молчит и не смотрит мне в глаза, о многом мне говорит, но я найду способ потом ему это компенсировать.

Когда дверь ванной оказывается закрыта, я не слишком изящно раздеваюсь и забираюсь в кабинку, без малейших колебаний подставляя лицо прямо под горячую воду. Моей пережившей стресс коже так приятно, что чем дольше я тут стою, тем отчетливее ощущаю, как мои плечи, в которые я вжала свою шею до самых ушей, опускаются.

Я знаю, что это такая стрессовая ситуация, которую никто бы не мог предсказать, – даже та причудливая, пугающая гадалка по имени Клео, которую я встретила, когда только переехала в город. Но то, как я пока что со всем справляюсь, чересчур уж отдает манией, даже для меня, и я обязана это как-то умерить.

Есть одна вещь, которая обычно безотказно возвращает меня в стабильное состояние, и, как бы странно ни было то, что она напрямую связана со всем тем, что меня возбуждает и нервирует, я не могу придумать ничего лучше.

Я нежно веду пальцами вниз по своему животу к тазу, кружа по мягкой, влажной коже.

«Это ненормально», – пытается предупредить меня мой мозг. Но я его игнорирую, ощущение, с которым мои пальцы скользят по взбудораженной коже, куда приятнее, чем проверка душевного здоровья.

Моя голова запрокидывается, а плечи завершают свой спуск к нормальному состоянию, и я знаю без малейшей тени сомнения, что доведу дело до конца.

Мне нужно снять напряжение, и, судя по всему, я собираюсь в процессе визуализировать лицо Чейза.

– Простите меня, святой отец, – шепчу я себе, – ибо я согрешила.

Я официально живу с объектом своей абсолютно неуместной страсти, и единственное, что может меня успокоить, – это самоудовлетворение под фантазии, связанные с ним.

Заметка себе на память: Возможно, после этого тура тебе стоит позвонить своему психотерапевту.

Но назад теперь дороги нет. Я намылена, вспенена и тихо постанываю, как уединившаяся сумасшедшая, коей и являюсь.

Я официально «конченная».

Дрова для костра бренчат, когда я сваливаю их возле кострища, а затем стряхиваю с одежды сор, несколько раз быстро проведя по ней руками. Я перепроверил все провода, выравнивающие домкраты и шины, просто на всякий случай, чтобы утром по пробуждении нас не поджидал сюрприз и все было готово к дороге.

Я уже целую вечность не отправлялся в какой бы то ни было поход, но на странно сентиментальном уровне мне приятно снова этим заниматься.

Открыв дверь автодома с щелчком черной ручки, я взбегаю по металлическим ступеням в гостиную, притормозив лишь затем, чтобы плотно закрыть за собой дверь, а затем усаживаюсь в кухонном уголке и достаю свой телефон, чтобы написать сестре.

Я

Мы благополучно добрались до первой остановки.

Обычно Мо не ведет себя как курица-наседка, требующая оповещать ее о каждом моем шаге, но, опять же, я никогда раньше и не ездил через всю страну в автодоме с ее любимым автором. Она сейчас на полную в режиме фанатки, а я ее проводник, связывающий ее с иной стороной.

Ответ ее скор и вызывает раздражение.

Мо

Хорошо. Я буду ждать твоего ежевечернего отчета до того, как лягу спать. Непременно включи что-нибудь интересное, что Брук говорит или делает, ладно?

Я не раздумывая сую телефон обратно в карман, едва заканчиваю читать ее сообщение. Она знает все, чем я на данный момент готов поделиться.

Раз уж я слышу, как в душе льется вода, то достаю свой экземпляр рукописи с пометками из бежевой холщовой сумки и кладу ее на стол перед собой. Я вынимаю из переднего кармана ручку и облизываю палец, чтобы перелистывать страницы.

Да, я знаю, что большинство редакторов в двадцать первом веке использовало бы компьютер и Microsoft Word, чтобы отмечать там свои правки, делать комментарии, и прочее – а то и, чем черт не шутит, может, даже и нечто еще более продвинутое, – но не я. Мне нравится текстура бумаги и привкус остатков чернил на большом пальце, когда я, смочив его языком, собираюсь перевернуть страницу.

Джастин, мой бывший лучший друг, любил дразнить меня за то, что я старомодный, но я никогда особо его не слушал. И правильно делал, ведь, как оказалось, он не такой уж и хороший человек.

Из ванной раздается тихий звук удара, и клянусь, я слышу отголосок слабого, протяжного стона, долетающего из-за стены.

Я невольно подаюсь поближе, а затем слышу его вновь, он звучит со стороны Брук, которая сейчас находится в душе.

Это… Она что?..

Не могу быть уверен, но мне очень даже кажется, что мое сердце выскочило из груди.

Мои уши навострены, хочу я того или нет, а внутри черепушки нарастает звон. Но когда я слышу кое-что еще – звук участившегося дыхания, долетающий через стенку, – то с усилием сглатываю. Вот же черт. Она делает именно то, о чем я подумал.

Кожу у меня покалывает, и я резко выпрямляю спину, а звон в ушах превращается в тонкий писк оттого, что я слишком внимательно слушаю. Знаю, что это неправильно на каждом человеческом уровне, и все же я не могу отключить эти тупые приспособления. Они словно самонаводящиеся торпеды, нацеливающиеся на всякий звук, способный меня возбудить.

Перестаньте слушать. Сосредоточьтесь на чем-то. На чем угодно, кроме этого душа.

Мои уши игнорируют рациональную половину моего мозга и, кажется, вступили в некий альянс с тем, что находится в моих штанах.

Брук снова стонет, и я настолько сфокусирован на том, что происходит внутри этого душа, что практически чувствую это сквозь тонкий материал стены.

Святый боже.

Мои инстинкты борются с моей человечностью, и я нахожу где-то внутри себя силы встать. Мои ноги дрожат, практически подгибаются подо мной, и я могу лишь запинаясь убраться из обеденной зоны, пересечь небольшое пространство гостиной и выйти через боковую дверь во влажный, холодный воздух вольных просторов.

Рукопись и работа, которую нужно сделать, – позабыты.

Я делаю три глубоких вдоха, чтобы направить весь кислород в воздухе к себе в мозг, и усилием воли заставляю свои ноги унести меня еще дальше, прочь от дома на колесах, к столу для пикника на другом конце нашей площадки.

Не знаю, какая часть моей жизни сделала меня таким наивным, каким я, очевидно, являюсь, но эта очень простая проблема в первый же вечер нашей поездки заставила меня осознать, в до чего же глубоком дерьме я сейчас практически тону.

Три недели. Три недели жить так близко к ней и бороться с настырным желанием влезть в каждый интимный момент Брук.

Хотел бы я притвориться, что и понятия не имел о том, что вообще задумаюсь о сексуальном влечении к Брук, к женщине, с которой я обязан сохранять профессиональные отношения. Но, по правде говоря, не так уж и хорошо я умею врать, даже самому себе. Я читал каждое слово «Счастливой Случайности» так, словно она была Ривер, а Клайв был мной.

Каждое движение языком, каждый толчок, каждое прикосновение и поцелуй – я воображал, как они происходят между двумя людьми, которые внешне чертовски похожи на нас. Я говорил себе, что это естественно, ведь Брук такая красивая, и приятная, и простая в общении, и обладает такими же внешними чертами, что и персонаж Ривер. Но после моего сегодняшнего невольного поведения, боюсь, все может оказаться несколько сложнее, чем мне хотелось признавать.

Че-е-е-е-ерт.

Грубо растирая ладонями лицо, я шагаю из стороны в сторону по подстриженной траве позади стола для пикника, и скорость моим шагам придает мания.

Ну то есть это ведь не такая уж и проблема, верно?

Послушать меня, так это вопрос гаргантюанских размахов, но в реальности я взрослый человек, у которого практически нет проблем с самоконтролем. То, что я думаю о чем-то, не значит, что я это сделаю. Я легко могу отделять одно от другого.

Да и не будем же мы оставаться наедине постоянно. На самом деле, таких моментов-то почти и не будет, наверное. Это ведь рекламный тур, в конце-то концов. Весь его смысл в том, чтобы при любой возможности выталкивать Брук к толпе ее бешеных фанатов и одержимых читателей. Сегодня просто исключение. Все еще только начинается, и мы двое все еще разбираемся с логистикой. Я просто составлю такой распорядок дня, чтобы обязательно уходить, когда она будет принимать душ, вот и все. Легко.

Из кармана раздается трель моего рингтона, так что я достаю телефон, все еще бубня себе под нос, и отвечаю, не посмотрев на экран. Любой повод отвлечься в данный момент – повод определенно хороший.

– Алло?

– Чейз, – соблазнительно выдыхает звонящая, в легких которой сейчас словно сконцентрирован весь воздух мира. Я сразу же узнаю этот голос, но это не должно быть сюрпризом. Это тот голос, который звал меня по имени почти восемь лет.

И вот это ты называешь хорошим поводом отвлечься?

Очевидно, наивность – не молния, может бить дважды.

– Кэролайн, – здороваюсь я в ответ сквозь сжатые зубы. Поверить, блин, не могу, что не посмотрел, кто звонит. А я-то думал, что до этого испытывал боль; да по сравнению с этой пыткой посиневшие причиндалы и набитый неуверенностью желудок – это нирвана.

– Чейз, млыш, я так по тебе скчаю.

Смазанные звуки в конце разом и уши режут, и ожидаемы. Насколько мне известно, она снова запила – но я и от трезвой ее версии звонков обычно не принимаю.

– Кэролайн, – говорю я, резко вздохнув, в горле собирается комок. Не потому, что я так расстроен, что мое тело уже приспособилось не давать мне говорить того, из-за чего я в итоге буду чувствовать себя мешком с дерьмом. Но вся эта сцена… поверьте мне, это утомляет. Три гребаных года, а с этим все еще не покончено.

– Я не могу перстать о тебе думать, – шепчет она, и в ее голосе слышится томление.

Соблазнение – это то, чем Кэролайн знаменита. Она в этом настоящий профи, и более юная версия меня была зачарована этой ее силой. Просто есть в ней что-то такое. Она знает, как использовать все свои чувственные орудия, чтобы сплести паутину, которая затянет тебя прямиком к ней в руки.

Когда Кэролайн входит в комнату, мужчины оборачиваются на нее.

А ты не можешь отвести взгляда, когда в комнату входит Брук.

Не знаю, с чего вдруг мои мысли перескакивают на Брук посреди разговора с бывшей, но я предпочитаю не зацикливаться на причинах этого.

– Чейз, погри со мной, – снова мурлычет Кэролайн мое имя, и это резко напоминает мне о том, что же она за человек.

Эта ее сторона, та сексуальная богиня, которой она старается казаться, – это фасад для ее глубоко укоренившихся неуверенности и психологических проблем. Теперь, когда я стал старше и мудрее и возмужал настолько, что у меня уже не осталось поверхностных наклонностей парня слегка за двадцать, я вижу все это насквозь.

Кэролайн думает только о Кэролайн. А еще у нее есть эта настырная потребность гоняться за кайфом, который она испытывает, когда успешно кого-либо соблазнит. Нечего и говорить, что это – рецепт катастрофы, когда вы должны бы находиться в постоянных, верных отношениях.

Фаза медового месяца не длится вечно. Со временем пары эволюционируют, превращаясь в нечто более сложное и эмоционально укоренившееся, в нечто такое, что стоит ценить, за что нужно крепко держаться обеими руками. В нечто такое, что куда значимее, чем просто похоть и влечение.

Но Кэролайн эволюционировать не стала, и, если честно, не знаю, сумеет ли она когда-либо это сделать. Наверное, она всегда будет гоняться за этим кайфом, и всякие отношения, в которые она вступит, будут из-за этого разваливаться.

– Кэролайн, это уже не ново.

– Не прзноси мое имя вт так, Чейз, – приказывает она, соблазнительное мурчание сменяется жесткостью.

– А как мне тогда, по-твоему, его произносить, а? Потому что я бы предпочел вообще никак.

– Ну почму ты всгда такой злой? – спрашивает она, ее язык все еще не в состоянии поспевать за словами.

– Я не злой, это уж точно. Ты бы поняла, если бы я злился.

– Ты разве не можешь меня простить? – шепчет она, слезы и наигранная драма – это следующая остановка в ее плане из пяти шагов.

– Простить тебя за то, что ты полтора года спала с моим лучшим другом прямо у меня под носом? – Я фыркаю. – Нет, не думаю, что получится.

– Ты всегда был тако-о-о-о-о-ой совршенный. Мистер Совршенный Чейз Доусон. Лучше, чем все остальные.

– Не был я совершенным и никогда не считал, что я лучше других. Зато у меня есть моральный компас, и завести интрижку с лучшим другом значимого для меня человека – это как-то совсем ему не соответствует.

Если честно, я бы не удивился, если бы Джастин оказался не единственным, с кем она крутила шашни, пока мы состояли в отношениях.

– Уехал за тысячу миль, и все рно думаешь, что недостатчно далеко от меня, да?

Черт. Действительно разумный вопрос.

– По правде сказать? – отбриваю я. – Да.

– Эт потому шт ты все еще меня любишь, знашь ли.

– Нет, не поэтому, – поправляю ее я. – Это потому, что ты никак не перестанешь звонить.

Штука с моей бывшей в том, что я уже настолько далеко оставил в прошлом эти отношения и ее саму, что даже больше не испытываю к ней ненависти. В основном лишь смесь печали и раздражения.

А этот звонок говорит лишь о ее одержимости самой собой, вовсе не о том, что она действительно хочет меня вернуть. Она – ребенок в комнате, полной игрушек, который злится из-за того, что одну из них отобрали. Это первостатейный эгоизм, максимально далекий от любви.

– В Нью-Йорке мног девочек, да? Думаешь, ты теперь кртой?

В такие минуты, как эта, я задаюсь вопросом, как же вообще продержался в отношениях с этой женщиной так долго. Как мог планировать жениться на ней. Но именно такие минуты, как эта, способны заставить меня дать волю своему раздражению и потерять спокойствие.

– Я живу жизнью своей мечты, работаю с интеллигентными, интересными людьми и еду в тур по стране с одним из самых успешных авторов, с кем мне доводилось встречаться, – самым дурацким образом процеживаю я, позволяя своим эмоциям выйти из-под контроля. – Так что да, я думаю, что вполне прекрасно устроился. Все лучше, чем заживо гнить с тобой.

– Чейз? – слышу я у себя за спиной, и сладость этого голоса кардинально отличается от того, что звучит в телефоне. Я быстро разворачиваюсь и вижу, что Брук высовывается из дверей автодома, на ее плечи наброшено полотенце, и она потирает свои мокрые волосы. Ее тело прикрывает пушистый халат, и я ловлю себя на том, что мысленно гадаю, а есть ли что-нибудь под ним. Будто только заметив у моего уха телефон, она накрывает губы ладонью и округляет глаза. – Ой, божечки! Прости! Не знала, что у тебя разговор.

Я качаю головой, отнимая телефон от уха, пусть даже и слышу, как Кэролайн спрашивает что-то вроде: «Кто это там, черт побери?»

– Все нормально. Вовсе ничего важного.

Щеки Брук слегка розовеют, но она продолжает:

– Я просто хотела тебе сообщить, что душ свободен, если ты хочешь им воспользоваться.

Я улыбаюсь.

– Спасибо.

– Ладно. Хорошо. – Она бросает взгляд вниз, на свои босые ноги, а затем опять смотрит на меня. – Эм, увидимся внутри, наверное, – неловко бормочет она, и это так охренительно мило, что я чуть не начинаю смеяться.

Я машу ей в ответ, опять поднося телефон к уху и отворачиваясь. Кэролайн уже с ума сходит, и если бы я не знал, что в результате она непременно перезвонит, то уже положил бы трубку.

И все же, если бы я был умнее, то, наверное, все равно бы это сделал.

Но когда звонит моя бывшая невеста, я, к сожалению, так и не знаю, как не ответить на вызов.

Освежившись и расслабившись в душе, я выхожу из ванной, надеясь обнаружить Чейза, ждущего своей очереди. К моему удивлению, его не видать.

Привычка заставляет меня несколько раз обыскать помещение, прежде чем поверить, что оно на самом деле пустует.

Но один взгляд в окно, и я вижу, что он стоит возле стола для пикника на дальней стороне площадки, так что вместо того, чтобы заставлять его ждать, пока я намажусь лосьоном, накручу кудри, оденусь и переделаю все прочие женские дела, я просто набрасываю халат, а затем снова выбегаю из спальни, чтобы открыть дверь, высунуть голову наружу и дать ему знать, что настала его очередь.

– Чейз? – окликаю я его спину. Лишь когда мужчина поворачивается ко мне лицом, я замечаю, что он прижимает к уху телефон. – Ой, божечки! Прости! Не знала, что у тебя разговор.

– Все нормально. Вовсе ничего важного, – отвечает Чейз, приложив телефон к груди, пока говорит со мной.

Я опускаю взгляд на свои босые ноги и пытаюсь улыбнуться, несмотря на смущение – ну, то есть, я же только что предавалась самому расслабляющему занятию, известному человечеству, – и перейти к делу, чтобы он мог вернуться к своему разговору.

– Я просто хотела тебе сообщить, что душ свободен, если ты хочешь им воспользоваться.

– Спасибо. – Он улыбается, а я отворачиваюсь, стараясь не слишком надолго отрывать его от дел.

К сожалению, насколько бы галантной я ни была, а мне все-таки не удается отключить свои уши достаточно быстро, чтобы пропустить то, что он говорит потом.

– Нет, Кэролайн, – слышу я, как мягко говорит Чейз.

Кэролайн? Кэролайн! Есть какая-то Кэролайн, с которой Чейз мягко разговаривает по телефону, а я – треклятая идиотка. Вот ведь черт чертовский.

Я отползаю обратно в автодом, закрывая за собой дверь. Мое сердце колотится, а зрение становится туннельным, и я думаю обо всех тех сексуальных делах, которые прописала об этом мужчине и себе.

Целая чертова книга об этом, да в придачу эта совершенно безумная фантазия о том, что в итоге мы соединим наши жизни – как муж и жена.

И все это время он даже не был доступен.

Святое Рождество, да я же написала целый любовный роман про чужого мужчину!

Я отправлюсь в ад в гребной корзинке, это уж точно.

И я… я не знаю, как с этим примириться. Я даже не знаю, как с этим воевать. Я так растеряна, что даже не знаю, с чего начать.

Слегка паникуя – боже, ну и преуменьшение, – я бросаюсь в заднюю часть автобуса, в спальню, в которой на встроенной тумбочке лежит мой телефон. Я не знаю, что собираюсь с ним делать, разве что призвать ведьму с метлой, чтобы унесла меня куда подальше, но когда я дрожащими пальцами снимаю блокировку экрана, то обнаруживаю, что устремляюсь прямиком к переписке со своей сестрой.

Бенджи запрыгивает на кровать, чтобы заставить меня сесть, прежде чем я превращу эту комнату в место преступления. Я опускаюсь на мягкий краешек кровати, словно какаду, – принимая максимально близкую к сидению позу, с учетом всего того адреналина, который носится по моему телу, – и печатаю, как маньячка.

Я

Мне нужно, чтобы меня отговорили прыгать с крыши, причем немедленно. Пальцы ног у меня уже касаются крошащегося камня на краю. Если честно, меня, возможно, придется усыпить.

Ответный звонок по видеосвязи высвечивается на экране, и я роняю телефон, как горячую картофелину. Она сдурела? Не могу я сейчас звонить по видео! Я и на земле-то находиться считай не могу!

Я поднимаю телефон и шмякаю по экрану пальцами.

Я

НЕ ЗВОНИ МНЕ. Я НЕ МОГУ СЕЙЧАС РАЗГОВАРИВАТЬ.

Сэм

Что? Почему? Ты пытаешься меня напугать? Потому что у тебя ПОЛУЧАЕТСЯ!

Я не могу тебе об этом рассказать. Я и себе-то едва ли могу об ЭТОМ рассказать. Так что просто сделай это. Успокой меня разговором. Успокой меня сообщениями. Да пофигу. Просто бросай в меня любое ментально оздоровительное дерьмо, пока хоть что-то из него не осядет.

Окей, что ж… без контекста будет немного сложновато.

СЭМ!

Ладно, ладно. Отойди от края, Брук. Медленно пяться.

Без обид, но ты КОШМАРНО справляешься.

Ох, простите? А вы ожидали, что я буду креативной в такой обстановке, в которой я сейчас живу? ПАПА СЕЙЧАС СИДИТ В ТУАЛЕТЕ БЕЗ ДВЕРИ, БРУК. СПРАШИВАЕШЬ, ПОЧЕМУ? Потому что он снял их со всех ванных комнат! Дети ОДИН РАЗ перепачкали все зубной пастой, а он совершенно спятил. У ВАННЫХ КОМНАТ НЕТ ДВЕРЕЙ. СОВСЕМ. А ты в своем туре для гребаного Нетфликс. Так скажи мне еще разок, которую из нас нужно отговаривать прыгать с крыши, а? КОТОРУЮ??

Я снова обследую свои эмоции, и, как бы странно это ни было, но ее отповедь сделала именно то, о чем я просила, вернув меня в реальность и подсунув под ноги надежную опору.

Это не конец света – вовсе нет. Это просто… жизнь. И все могло быть гораздо хуже. Скажем, если бы пришлось срать без дверей, например.

В реальном мире мы иногда влюбляемся в таких людей, которые недоступны, или в таких, с которыми в итоге никогда вместе и не будем.

Конечно, большинство людей не заходит настолько далеко, чтобы написать целую книгу о таких делах, но я-то писатель. Изливать свои эмоции на страницы – это моя работа. Это моя отдушина, моя вменяемость, моя рутина. Я просто делала то, что умею, а теперь – теперь, когда я знаю, что он с кем-то другим, – я могу оставить все это позади и сосредоточиться на том, чтобы сделать из этого хорошую историю. Клайв и Ривер могут просто быть.

Да, я в норме. Все хорошо. Правда. Ну или, по крайней мере, я буду в порядке через три-пять рабочих дней после того, как у меня появится время это «переварить». Я сажусь уже не на насест, а нормально, на задницу, и пытаюсь расслабить плечи.

А еще пишу ответ своей сестре.

Спасибо. Именно это мне и было нужно. И мне очень жаль, что приходится ходить в туалет на открытом воздухе. Я очень,очень надеюсь, что скоро все наладится.

Я тебе сообщу, какого числа ложусь в психушку.

И в которую тоже. Не забудь об этом. Хотелось бы иметь возможность тебя навещать.

Люблю тебя, коза.

Я тоже тебя люблю, Сэмми.

Разобравшись с этим, я кладу телефон на тумбочку и откидываюсь на подушки в изголовье кровати. Мне нужно бы встать, проделать процедуры по увлажнению лица, переодеться в пижаму и почистить зубы, но я сделаю это все через минутку, когда…

Раздавшийся из гостиной звук открывающейся двери заставляет меня резко сесть, моя нервозность тут же зашкаливает обратно, и перед глазами все краснеет.

Окей, может быть, не так уж я и в порядке. Мне нужно время на «переварить»!

– Брук? – зовет меня Чейз из гостиной, и именно из-за звука его голоса я понимаю, насколько же я не в порядке. Блин, да оказывается, я очень хорошо умею самой себе врать.

Черт. Черт. Черт.

От паники я начинаю метаться, перелезаю с одной стороны кровати на другую, пытаясь что-то найти в этой маленькой задней спаленке. Я ни малейшего хренова понятия не имею, что именно ищу, потому что ведь не поможет же мне какое-нибудь оружие, например, если только я не вгоню себе нож в сердце. В чем… есть определенные плюсы.

Я слышу, как тихие шаги Чейза приближаются к двери, и Бенджи садится наизготовку рядом со мной на кровати. Я, очевидно, подхожу к трамплину, с которого скачусь прямиком в обморок, но в данный момент я была бы искренне этому рада.

Эта садистская мысль мне шокирующим образом помогает, и практически мгновенно я плюхаюсь обратно на кровать, закрываю глаза и изо всех сил изображаю спящую. Если он не будет слишком присматриваться к тому, как яростно вздымается моя грудь, то думаю, выйдет вполне убедительно.

Я жду, и жду, и жду, что он откроет дверь и заглянет в комнату, но это мгновение так и не наступает. Вместо того он тихонько стучит – лишь раз, как будто бы давая пять, – и шепчет сквозь дерево: «Спокойной ночи, Брук».

Я жду, пока не слышу, как он уходит прочь, а затем снова сажусь, почесывая Бенджи за ушами.

– Спокойной ночи, Чейз. Спокойной ночи, Сны. Спокойной ночи, Нелепая Влюбленность. Спокойной ночи, Луна [28], – шепчу я так, чтобы только Бенджи мог услышать.

Он склоняет голову набок, а я вздыхаю, говоря так тихо, что даже сама себя почти не слышу:

– Я знаю, Бендж. Я знаю. Мама спятила. Можешь ничего не говорить.

Он снова кладет голову в складку покрывала и стонет. Ему не хуже моего известно, что это будут длинные три недели. Это будет трудно, и неловко, и куда сложнее, чем я даже смела воображать, а уж поверьте мне, я воображала, что все будет охренеть как запутано.

Но, что есть, то есть, и, как сказала моя сестра Сэмми, по крайней мере мне не приходится срать без двери.

Плюс есть ведь весь этот тур с Нетфликс, и сбывшиеся мечты, и даже успех этой грядущей книги. Все хорошо, пускай даже мне сейчас так и не кажется.

Так тихо, как только могу, я поднимаюсь с матраса, достаю из сумки пижаму, надеваю ее на голое тело, без белья, и забираюсь обратно в кровать.

Утром моя кожа будет сухой, но нет ни малейшего шанса, что я снова выйду туда, чтобы добраться до ванной, где расположен мой увлажняющий крем, прежде чем солнце взойдет на востоке.

Выньте меня из печи и выжгите у меня на заднице полоски от гриля, потому что если бы я была стейком в ресторане, я была бы окончательно Г-О-Т-О-В-А завершить этот день.

Четверг, 18-е мая

Межштатные автострады сменились проселочными дорогами по мере того, как я рулю нашим автодомом по сельскому Огайо, направляясь к прежнему месту обитания Брук – Родине, штат Огайо. Еще достаточно рано, так что солнечные лучи падают под мягким уклоном, а Брук все еще крепко спит в спальне.

Мои же мысли, напротив, разбудили меня рано. Брук уже легла в кровать, когда я прошлым вечером закончил разговор с Кэролайн, и как бы сильно мне ни хотелось ее увидеть, пожалуй, так было к лучшему. Общение с пьяной Кэролайн обычно приводит меня в не самое радужное расположение духа, и прошлый вечер исключением не стал. Потому что как бы сильно я ни был доволен своей текущей карьерой и жизнью в целом, но в любовном плане я нахожусь совсем не там, где намеревался.

Я никогда не относился к типу закоренелого холостяка. Меня не тянуло на что-нибудь новенькое каждую неделю, и мне не требовалась свобода, чтобы перепробовать множество вариантов. Остепениться, найти женщину, о которой я мог бы заботиться, и со временем завести семью – вот и все, что было в моем списке желаний.

Но провести восемь лет своей жизни с кем-то, чтобы однажды узнать, что все это было зря, – это, вроде как, разнесло мой прежний список в клочки.

И все же такие звонки, как вчерашний, напоминают о том, что я увернулся от пули, и наполняют меня огромным облегчением, так что есть в них и какой-то плюс.

Этим утром мне отчаянно требовалось на что-то отвлечься, поэтому я проверил почту и ответил на несколько рабочих имейлов от Фрэнка и Реджины, прежде чем перечитать несколько глав «Счастливой Случайности», намереваясь сделать пометки. Но Клайв и Ривер всколыхнули во мне уже совершенно другой набор эмоций, о которых я, к стыду своему, сейчас совершенно не готов говорить.

В результате я оказался предоставлен сам себе. Если не считать еще нескольких сообщений от Мо, интересующейся тем, какой у Брук завтрак, какая у Брук зубная паста и какой у нее кофе, которые я не удостоил ответом, все было тихо.

Скрипит дверь спальни, и Брук чуть слышно ругается, ковыляя в гостиную на неверных, шатких ногах. Совсем как корабль, наш автодом покачивается и болтается на дороге, и в итоге все пытаются ходить, словно заново начинают осваивать этот навык.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, услышав, как она во что-то врезается, вслед за чем Бенджи резко гавкает. Я приглушаю играющую по радио песню Тома Петти, чтобы лучше ее расслышать.

– Черт, – бормочет она, прежде чем повернуться в мою сторону и заговорить громче, отвечая мне напрямую. – Да, ага. Все хорошо. Немного кажется, что я угодила под нож Дерека Шепарда [29], получив черепно-мозговую травму, и теперь заново учусь передвигаться, как человек, но все хорошо.

Я посмеиваюсь, когда она тряпичной куклой падает на пассажирское сиденье. Я могу взглянуть на нее лишь на секунду, но то, что я вижу, замыкает все нормальные электрические цепи в моем мозгу. Я обеими руками впиваюсь в руль, а автобус виляет в такт моему припустившему сердцебиению.

Грудь – грудь Брук – прямо там, у всех – у меня – на виду.

Конечно, их прикрывает тонкий слой белого топика, но я Нью-Йоркской неделей моды клянусь, что это – наитончайшая ткань из когда-либо созданных. Ее горошины стоят торчком и, насколько уж я успел заметить по тому беглому взгляду на скрытый под тканью вид, имеют пурпурно-розовый цвет. Я знаю, что это весьма конкретное описание, и нет, я не знаю, как сумел прийти к этому заключению. В любом случае я не в силах остановить свои затянувшиеся размышления.

Топик доходит ей до пупка, а снизу, над ее стройными, тепло-оливкового цвета бедрами сбилась пара мужских шорт-боксеров. Это несколько сбивает с толку, но я клянусь, что они точно того же бренда и стиля, что ношу я.

Рационально я осознаю, что она не крала мои трусы, но… та голова, что расположена внизу, очень, очень даже уверена, что она это сделала.

Я тут же переношусь в ту сцену в «Счастливой Случайности», одну из тех, что читал утром, где Ривер впервые совершенно незапланированно ночует в квартире Клайва. Ривер облачается в наряд, совсем как этот, вот только и трусы, и майка принадлежат Клайву. Глава, что идет перед этим, – одна из самых сексуальных, самых эротичных вещей, что я когда-либо читал, без исключений, и вид вот такой Брук после прочитанного серьезно воздействует на мою центрально-пенисовую нервную систему.

И если это ощущение продлится еще хоть немного, я не сумею это скрыть под штанами и ремнем безопасности.

– Это та книга? – вдруг спрашивает Брук, голосом тихим и отчетливо лишенным сонливости, когда она глядит на мою сумку на полу между нами, поверх которой покоится рукопись.

Та книга. Та чертова книга. Это последнее, о чем мне сейчас хотелось бы думать.

Как забавно, что это – единственная причина, по которой ты здесь…

Черт. Я прочищаю горло и пытаюсь вылепить из себя того профессионального редактора, которым я и должен быть.

– Д-да. – У меня немного заплетается язык. – Я немного почитал утром, прежде чем отправиться в путь. А что?

Она качает головой из стороны в сторону по меньшей мере десять секунд, прежде чем наконец находит слова.

– Я просто… – Она опять качает головой, сглатывает, а затем складывает целое предложение. – Я просто никогда не видела ее вот так вот, в печатном виде, живьем. – Не знаю, это ли предложение она изначально хотела произнести; почему-то мне так не кажется. Но я не могу представить, что она думает или чувствует, и это не мое дело – строить предположения и выносить суждения о чувствах других людей.

– Можешь взять ее и подержать, если хочешь, – дразню я, кивая в сторону книги, пока сам сосредоточен на дороге. – Хотя я ее уже раз пять или шесть прочитал и сделал кучу мелких пометок, так что края страниц могут слегка закручиваться.

– Пять или шесть раз? – спрашивает шокированная Брук.

– Знаю, это позорно мало. – Я игриво подмигиваю ей. – Но мне же нужно иногда спать. Если бы не это, я бы прочел и больше.

– Нет, я не… то есть… – Брук силится объясниться, а потом как следует присматривается к моему лицу и понимает, что я прикалываюсь. – Ой. Ты шутишь.

– Типа того. – Я смеюсь. – Если честно, я бы, наверное, и правда прочитал ее больше раз, если бы мне не нужно было спать.

Брук качает головой.

– Ты сумасшедший. Ты сумасшедший, редактирующий, борющийся с белками, водящий автодома скоростной читатель, и я не знаю, что мне с тобой делать. – Она умолкает, указывая на лобовое стекло перед нами, пока мы подъезжаем к главной площади Родины, и хихикает. – Конечно, без тебя я бы уж точно ничего сделать не могла, так что ничего менять не буду.

– Вау, – замечаю я, глядя на идиллические фонари, выстроившиеся вдоль улиц и тщательно обмотанные весенними бантами и цветущей зеленью. Массивный, исторического вида банк расположен справа, а пожарное депо – слева, пока мы подъезжаем к большому зданию суда в самом центре городка.

– Так здесь ты и выросла?

– За городом. Но да. Я проезжала через эту площадь каждый день по дороге в садик и до самого двенадцатого класса.

– Скучаешь по этому месту?

Брук пожимает плечами, обводя глазами все, что видит, и в этом сквозит изрядная доля привычки.

– Отчасти да. Мне и правда нравилась простота. Но я бы не смогла здесь остаться, если бы пришлось заниматься тем, чем я занималась, и общаться с теми, с кем я общалась каждый день. Я была мертва изнутри. Теперь у меня особо нет друзей – не считая Бенджи, – поправляется она, когда тот тихонько гавкает, – но зато изнутри я ярко сияю. Если уж честно, то в большинство дней уж слишком ярко. Голоса очень громкие.

С улыбкой покачивая головой, я удивляюсь, когда Брук вдруг вскрикивает, судорожно соскакивает с сидения и бросается в конец трейлера.

– Брук? – ору я, заводя автобус на предписанное ему парковочное место на площади. – Ты в порядке?

– Да. Просто увидела на площади своего учителя из первого класса, и мне бы не хотелось, чтобы он видел меня в пижаме!

Ее ответ настолько очарователен, что становится идеальной холмарковской [30] концовкой для моего знакомства с ее городом.

Однако сегодня мне доведется увидеть Брук в действии, с теми людьми, которые лучше всего ее знают.

И мне, черт подери, просто не терпится.

Нетфликс и в самом деле умеет обставлять свои мероприятия. Развлекательный центр Родины увешан плакатами в киношном стиле, рекламирующими «Братьев-Теней», а также снабжен двумя столами, полными ручек, закладок и прочих видов лимитированного мерча, который фанаты Брук смогут забрать в качестве сувениров.

В ту же секунду, как мы вошли, подручная по имени Джен поприветствовала нас широченной улыбкой. Джен здесь для того, чтобы выполнять все мелкие поручения Брук.

– Абсолютно все, что угодно, – сказала она ей, как только мы прибыли. – Только слово скажите.

И родинские фанаты не разочаровали. Они заявились целой толпой, их было так много, что двум родинским полицейским даже пришлось следить за ними со своих мест у входных дверей.

Мероприятие идет уже девяносто минут, и все проходит так идеально, как только возможно. А видеть, как Брук с уложенными волосами и макияжем встречает и приветствует своих фанатов, сидя за шестифутовым столом, болтая и смеясь с ними, – это какой-то нереальный опыт.

Мне невероятно трудно описать, как кто-то может быть собой настолько искренне, не напоказ, но при этом одновременно делать это более явно…

Я знаю, что путано объясняю, но я и сам запутался. Это та же самая женщина, которой я околдован, – та же женщина, чья проза захватывает и очаровывает меня. И при этом она к тому же самым обворожительным образом играет в знаменитость.

Жаль, я не могу объяснить это получше, но мне так сильно нравится смотреть на нее, что приходится напоминать себе о том, как странно будет выглядеть со стороны, если я на протяжении всех двух часов этой встречи с читателями продолжу не моргая таращиться на нее и жутко улыбаться.

Поэтому, строя из себя нормального человека, я примерно каждые несколько секунд нахожу себе новый объект для внимания. Люди в очереди к ней. Старые фотографии города на стенах. Потертости деревянного пола. Во всем этом есть характер, это уж точно.

Лишь когда к столу приближается мужчина в ковбойских сапогах, джинсах и фланелевой рубашке, на руке которого висит блондинка в обтягивающей, но консервативной одежде, по Брук становится видно, что она нервничает.

Молча сглатывая, она глядит на эту пару такую долгую минуту, что я начинаю беспокоиться, как бы у нее кожа не посинела, если она вскоре не сделает вдох.

Я бросаю взгляд вниз, на Бенджи, который лежит, но не спит, под столом. Он не демонстрирует никаких признаков тревоги, но, даже не задумавшись, я шагаю к Брук, ныряю прямо в середину этого молчания и встреваю в него. Это во всех мыслимых аспектах безумный поступок, и все же… я не могу не дать ему свершиться.

– Привет, народ. Я Чейз Доусон, – говорю я с улыбкой, сперва протягивая руку мужчине и обхватывая его большую, мозолистую ладонь своей. – Редактор Брук.

Он бросает взгляд на Брук, а затем снова переводит его на меня.

– Джейми Картер. Я знаю Брук с начальной школы.

В этот миг Брук фыркает, привлекая внимание нас обоих, и мои глаза устремляются к ее, обнаруживая, что те почти ошалели.

– Да. Наверное, можно и так сказать, да?

Мои брови озадаченно сходятся, а Джейми переступает с ноги на ногу и обнимает рукой стоящую рядом с ним женщину.

Брук смотрит прямо на меня, поясняя:

– Джейми – мой бывший. Мэри Кэтрин – его жена. И мы все вместе ходили в школу, начиная с пятого класса, когда семья Джейми переехала в Родину из местечка в часе езды отсюда [31].

У меня уже и лба не осталось, одни сведенные брови, ведь сложность данной ситуации льется буквально через край. Джейми и Мэри Кэтрин молчат, а вот Брук разразилась раскатистым хохотом, граничащим с истерикой. Я кладу ладонь ей на плечо, пытаясь ее успокоить. Ну, в смысле, у нее есть полное право психовать, но звук, который издают гиены Шрама, раздающийся в родинском развлекательном центре[32], начинает привлекать лишние взгляды из толпы.

Я мягко надавливаю на кость и плоть под моей рукой, вкладывая в подушечки своих пальцев максимально возможный объем успокоения.

И это срабатывает, потому что она быстро берет себя в руки и почти незаметно качает головой, прежде чем обратить все свое внимание на Джейми.

– Прости, Джейми. Я знаю, тебе сейчас тоже, должно быть, странно, но я и правда ценю, что ты пришел. Ты тоже, Мэри Кэтрин. По правде сказать, это многое говорит о твоем характере, раз ты нашла в себе силы поддержать бывшую жену своего мужа улыбкой. Спасибо вам обоим.

Голос у Джейми тихий, почти сиплый, когда он отвечает:

– Ты же знаешь, что я всегда хотел тебя поддерживать, пусть даже и не понимал, каким образом лучше это делать. Наверное, лучше поздно, чем никогда.

Это крайне странно, но в это мгновение – пока бывший Брук, которому, я полагаю, она посвятила годы и годы своей жизни и сердце, кладет к ее ногам извинение, – мой мозг может выдумать лишь одно блестящее, эмоционально мелочное откровение.

Похоже, в последнее время бывшие совсем распоясались, но этот хотя бы не пьяный.

Джейми Картер, мой бывший, и его нынешняя жена стоят здесь и ведут себя вежливо и довольно сентиментально, прямо посреди моего публичного выступления в Родине.

Я уже многие годы и близко не приближалась к этой конкретной аллее памяти – даже мимо нее не проезжала. Но теперь такое ощущение, что я нахожусь прямехонько посреди терапевтического собрания для развалившихся парочек в здании психушки, в то время как Чейз Доусон, самый потрясающий мужчина, на которого когда-то либо падал мой взор, а иногда и руки, глядит на все это с расстояния в какие-то шесть дюймов.

Когда я считала, что не готова сидеть на людях и заниматься всем этим, я и понятия не имела, насколько же была права.

Господи боже, я ведь и правда была ко всему этому не готова, совсем.

– Ты же знаешь, что я всегда хотел тебя поддерживать, пусть даже и не понимал, каким образом лучше это делать, – тихо говорит мой бывший, и в его голосе звучит знакомая хрипотца. – Наверное, лучше поздно, чем никогда.

Ну зачем говорить что-то подобное, когда твоя жена стоит прямо рядом с тобой? Это не звучит романтично, да и тоски по прошлому не слыхать, но я не знаю, чем еще, помимо этого, его слова должны быть.

– Я это ценю, Джейми, но, если честно, это все уже быльем поросло. Прошло уже столько времени, а я тебя уже тогда не винила. Мы просто не сошлись, не направлялись в одну и ту же сторону. Но это очень мило с твоей стороны, что пришел. – Из моего горла выскакивает тихий смешок. – Немного неловко, но очень мило.

Джейми начинает улыбаться, лишь слегка приподняв один уголок рта. Он никогда не был особенно экспрессивным человеком, и, если не считать того, что человек он вполне себе хороший, он является полной противоположностью экстравертной личности Чейза во всех прочих отношениях. Но, прежде чем кто-либо из нас успевает сказать хоть что-то еще, нас всех накрывает бурным шумом, с которым в здание входит моя семья.

Наверное, в первый раз за свою взрослую жизнь я рада их бестактному вторжению.

– Иисус, Мария и Иосиф, после Бруки что, Fleetwood Mac выступают? – слышу я вопрос своего отца где-то за двадцать человек от меня в очереди. Он кряхтит, как я предполагаю, получив от мамы подзатыльник, и продолжает регулировать громкость – это призрачное действие, предназначенное для других людей. – Что? Я просто спросил. Народу тут тьма.

На долю секунды я закрываю глаза, а затем улыбаюсь. Леди и джентльмены, Бейкеры вошли в здание.

– Что? Да быть того не может, Сэм! – Голос моего отца теперь – звезда шоу. – С чего бы всем этим людям приходить сюда посмотреть на Брук? Они ее видели каждый день с тех самых пор, как ей месяц исполнился!

Я молча киваю. Просто ровно киваю головой и поджимаю губы, потому что, да, именно таких слов от папы и стоило ожидать.

Не то чтобы он мной не гордился; он просто не понимает, как моя бытность кем-то вроде писателя может иметь такой размах. Он никогда не понимал. Даже когда заносил мою свежеразведенную мебель в квартирку в доме без лифта в одном из своих наименее любимых городов мира – не то чтобы у него был любимый город, ведь он такой сельский парень, – он бурчал, и бубнил, и цеплялся с вопросами к каждому встреченному на улице незнакомцу, и проклинал мою лестницу, и мою дверь, и мою квартиру. Но он был рядом. Каждый шаг, каждую минуту, каждый долгий час десятичасовой дороги от дома – он был рядом. А в самом конце своих жалоб он поцеловал меня в лоб, сказал, что любит, и велел звонить ему, когда он мне понадобится.

Я справилась и сама, но если бы нет, то Хэнк Бейкер был бы рядом со мной и тогда.

Мне много времени понадобилось, чтобы принять все, как есть, но мой путь был тем, который мой отец никогда не выбирал, – тем путем, который он никогда бы и не выбрал, – а с этим не так уж и просто смириться, как вы думаете. Мы люди. Мы несовершенные. Даже родители.

– Эй, Чейз, – поворачиваюсь я с просьбой, касаясь его предплечья, чтобы привлечь все его внимание. – Ты не мог бы сходить туда и привести мою семью сюда, пока папа не закатил полномасштабную сцену?

– Конечно. – Улыбка у Чейза яркая, белая и игривая.

Я не могу оторвать от нее глаз.

Когда я вновь поворачиваюсь к Джейми, тот глядит на меня с интересом, и у меня возникает ощущение, что это из-за того, что ему знакомо то мечтательное, влюбленное выражение, которое наверняка застыло у меня на лице, пока я смотрела Чейзу вслед. Это выражение прежде было адресовано ему, пока мы росли.

К счастью, мой бывший живет в десяти часах езды от меня, и, не считая данного момента, я не разговаривала с ним примерно лет шесть. После этого дня я не намереваюсь больше с ним разговаривать. А следовательно, он не тот человек, которому я должна предоставлять объяснения или переживать, что ему захочется обсудить, почему то самое выражение у меня на лице направлено в адрес моего редактора.

Джейми, как и та часть моей жизни, воистину в прошлом.

– Еще раз спасибо. Было очень приятно увидеть вас обоих, – говорю я ему и Мэри Кэтрин, благополучно отправляя их восвояси, когда все мое безумное семейство приближается к столу. Мои мама, папа, сестра Сэмми и два ее диких отпрыска похожи на стайку обезьян-пауков, перелетающих с дерева на дерево.

Они даже не замечают, что это Джейми, когда тот с МэриКэтрин идет прочь – слава богу, – так что нас минует сомнительное удовольствие наблюдать за дуэлью взглядов между моим папой и не горящим желанием в этом участвовать бывшим.

Мой папа Джейми не ненавидит – в некотором извращенном смысле они принадлежат к одному типу мужчин, – но старая карточка грехов Бейкеров была навсегда запятнана нашим расставанием, а этого уже самого по себе достаточно, чтобы Хэнк бросил ему перчатку.

Бейкеры с громким гоготом приближаются к моему столу, словно рой пчел к фруктовому пикнику, но, блин, мое сердце тяжелеет от тепла.

Я никогда и не думала, что будет так приятно их увидеть, но, даже не смотря на папин громкоголосый бубнеж, я вскакиваю с места и практически перепрыгиваю через стол, чтобы заключить каждого из них в крепкие объятия.

От мамы пахнет так, как всегда – Шанелью номер 5 и выпечкой, – и в этом запахе словно кроются десятилетия воспоминаний. Мой папа обнимает меня даже крепче, чем она, и такой сюрприз напоминает мне, насколько же он скучает по мне, а я по нему. Мои племянники Сет и Грант обнимают меня одновременно, подпрыгивая на носочках и вопя: «Тетя Бруки!» Хотя их внимание быстро меня покидает, когда они замечают под столом Бенджи и начинают грубовато его гладить.

Он славный малый, его костюм Капитана Америки как раз соответствует его извечному состраданию, так что он воспринимает все это с воистину собачьим спокойствием.

А объятие моей сестры – что ж, оно чуть не заставляет меня заплакать. В нем любовь и радость, но также откровенное измождение. За последнее время ее словно через выжималку пропустили, а жизнь с родителями, пока она «исцеляется», не особенно ускоряет этот процесс.

– Ох, Сэмми, – шепчу я ей в ухо, утыкаясь лицом в ее волосы, чтобы ради нее не дать себе расчувствоваться. Она делает то же самое, и я знаю, что это оттого, что она мной гордится.

– Ты молодчина, Бруки. Господи, я в таком восторге, что это все устроили ради тебя.

Я киваю. Я тоже. Вот правда, я тоже. Я вообще не хотела этого делать. Я нервничала и была не уверена в себе, но быть здесь сейчас – это как кульминация всех тех битв, в которых я победила, чтобы закрепиться в этой карьере.

Работа допоздна, кризисы дедлайнов, многие и многие часы продумывания новых способов выйти на рынок и нарастить свою аудиторию.

Путь был долгим, но я здесь – у маленькой Брук Бейкер есть сериал от Нетфликс и сделка на новую книгу, которая стоит больше денег, чем, как ей казалось, пока она росла, вообще существует в мире.

Если бы только та маленькая девочка могла меня сейчас увидеть.

Я делаю шаг назад, высвобождаясь из объятий, и смотрю на них всех – кроме моих племянников, которые сейчас разносят в щепки городской развлекательный центр, – и к глазам подступают слезы.

– Я люблю вас, ребята. Спасибо, что пришли.

Мой папа первым отводит взгляд, и я знаю – это потому, что ему не хочется, чтобы я заметила слезы в его больших мужественных глазах. Мужественным глазам положено всегда быть такой консистенции, как наждачка.

К сожалению, отведя глаза от меня, он замечает тот урон, который наносят мои племянники историческим фотографиям старика Гэллоуэя, и рывком поворачивается к моей сестре.

– Ядрена колокольня, Сэмми. Ты можешь усмирить эти два мульчера, пока они не сгрызли деревянные панели?

Сэмми бросается бежать, чтобы привести мальчиков, а я остаюсь с родителями и Чейзом наедине. Моя мама разглядывает Чейза так, словно он – журнальная обложка, а я даже не могу на нее рассердиться. Твоя домашняя девочка написала книгу об этом парне, мам. Я понимаю.

– Мама, папа, это мой редактор, Чейз Доусон. Чейз, это мои родители, Сью и Хэнк Бейкеры.

Чейз протягивает руку, а мои мама и папа по очереди ее пожимают.

– Так приятно с вами познакомиться. Вы, должно быть, так гордитесь Брук. Все эти люди собрались здесь только ради нее. И подумать только, нам ведь еще семь городов надо посетить, совсем как сейчас, но еще масштабнее.

Я на мгновение закрываю глаза, а затем смотрю в пол, чтобы спрятать улыбку. Этот гаденыш, очевидно, услышал, что говорил мой отец на том конце зала, и прекрасно знает, что сейчас делает.

Какой же сексуальный маленький манипулятор у меня вместо музы…

Удивительно, но это, кажется, пронимает моего отца, который глядит на меня, лучась гордостью.

– О, мы так гордимся нашей девочкой, – отвечает моя мама Чейзу. – Я думаю, Брук всегда знала, что хотела этим заниматься, но ей потребовалось немного времени, чтобы набраться уверенности в том, что все получится. Я лично могу поручиться, что она и в юные годы была неутомимым писателем. Она часами писала и писала в этом своем дневнике.

Не знаю, хочу ли я теперь, чтобы она продолжала или заткнулась, но чувствую лишь жжение оттого, что гордость и стыд метелят друг друга на ринге внутри моей грудной клетки.

– В дневнике, говорите? – спрашивает Чейз, проказливо ухмыляясь в мою сторону. – Похоже, тяга к писательству была у Брук с самого детства.

– О, да. – Мамина улыбка ослепительна. – А уж что моя девочка записывала в этот свой розовый дневничок. Я вас уверяю, это было…

– Мам, – вдруг говорю я, не зная, чем закончить фразу. Вердикт – Сью Бейкер уже может заткнуться.

Я очень смутно припоминаю то дерьмо, которое записывала в свой дневник, но вот что я помню точно, так это что весь первый год моей старшей школы был сконцентрирован на вопросе: вырастит у меня грудь или же нет. Брук-подросток была еще большей дурочкой, чем Брус-взрослая, так что отращивание груди и поцелуи с мальчиками – это все, на чем фокусировалась ее литературная проза.

Не ошибкой будет сказать, что внутренние размышления меня-подростка – это, на мой взгляд, последнее, что моей маме стоило бы раскрывать посреди проспонсированной Нетфликс встречи с читателями.

Однако Чейзу весело, как никогда, и мне почти хочется слегка пихнуть его локтем в живот.

Разумеется, я этого не делаю. Нельзя же, чтобы мои читатели подумали, будто я жестокий человек.

К тому же моя сестра идеально подгадывает момент и не дает свершиться никакому связанному с раскрытием личных дневников насилию тем, что снова приближается к нашей группе. Я бросаю взгляд ей за спину и вижу, что мои племянники сидят в дальней части зала со своими айпадами. Раз уж развлекательный центр Родины заполнен лишь любителями книг и всякими книжными штучками, то он представляет мало интереса для таких мелких детей, так что, думаю, планшеты – это вполне себе отличное решение.

Но мой папа громко с этим не соглашается и фыркает.

– О-о-о, экранное время. Что-то новенькое, для разнообразия.

Мне приходится прикусить себе язык, а он наклоняется вперед и целует меня в щеку, прежде чем пробормотать:

– Я буду возле машины. Хорошая работа, Бруки.

– Спасибо, пап.

Моя мама подается ко мне и целует точно так же, как и отец, но затем проводит рукой по моей щеке и просит: «Приезжай почаще», – прежде чем проследовать за моим отцом за дверь.

Как только они уходят, наружу выбирается полная личность моей сестры. Снова наклонившись ко мне и втянув меня в раскачивающиеся объятия, она издает короткий вой и похлопывает меня по спине, почти жестко.

Это больно, но в самом лучшем из смыслов.

– Я так, так за тебя рада. Единственное, что сделало бы меня счастливее, это остаться с тобой, вместо того чтобы возвращаться домой с этими спиногрызами, но, святый боже, как же приятно тебя увидеть.

– И мне приятно тебя увидеть, сестренка. – Я указываю на Чейза, который все еще преданно стоит у меня за спиной с такой улыбкой, словно так весело ему не было уже очень давно. – Это мой редактор, Чейз Доусон. Чейз, это моя сестра, Сэм.

Они пожимают друг другу руки, но Сэм на протяжении всего этого действия смотрит на меня округлившимися «матерь божья, а он красавчик» глазами, прежде чем наконец снова взглянуть на него.

– Приятно познакомиться, Чейз. Готова поспорить, вам не терпится уехать отсюда.

Из его сексуального горла вылетает мягкий смешок.

– Пока что мне все нравится. Наблюдать со стороны за чужими семейными причудами довольно весело.

– Э, да. Пожалуй, что так. – Сэм одновременно фыркает и закатывает глаза. – Я сейчас на своей шкуре испытываю эти самые причуды каждый гребаный день. Каждое утро, просыпаясь, я гадаю, сколько еще смогу протянуть.

Чейз склоняет голову набок.

– Мы с мальчиками сейчас кантуемся у предков, – отвечает моя сестра на его неозвученный вопрос, и он морщится.

– Наверное, тяжко.

– Ваши бы слова да богу в уши. – Сэмми кивает. – Вот честно, я думаю, что ЦРУ стоило бы начать использовать дом Бейкеров как форму вытягивания ответов из военных преступников.

Из ниоткуда – или, быть может, из одного очень безумного местечка, в котором я еще никогда не бывала, – ко мне вдруг приходит идея, мгновенно выкатывающаяся у меня изо рта.

– А давай я дам тебе ключи от своей квартиры в Нью-Йорке?

Сэмми резко вскидывает голову.

– Что?

– Меня все равно там не будет следующие три недели, а ты никогда по-настоящему не проводила время в городе, хотя всегда хотела. Ты бы могла пожить у меня, пока меня нет.

– Но… у меня же мальчики.

– Я знаю. – Я принимаюсь хихикать. – Они сейчас притихли, но я не забыла об их существовании. Квартира у меня не огромная, но места для них хватит.

– Брук… Я не… То есть я хочу, но… – она замолкает и вглядывается в мои глаза. – Ты уверена?

Я еще немного об этом раздумываю, и, как ни странно, эта идея кажется мне только лучше. Не то чтобы у меня дома в принципе было что-то ценное, если не считать моих дисков Долли, за использование которых вместо стриминга песен напрямую с телефона меня может поднять на смех целое поколение, а моей сестре это нужно. Отчаянно. Глаза у нее ввалившиеся, а кожа бледная. Даже ее обычно яркие огненные волосы потускнели до легкой рыжины.

Я бы что угодно сделала, чтобы вернуть ее к жизни.

– Уверена на все сто процентов, – отвечаю я, ничуть не сомневаясь. – Тебе нужно время, чтобы отдохнуть и восстановиться вдали от мамы и папы. – Я разворачиваюсь и беру свою коричневую кожаную сумку-рюкзачок, лежащую рядом с Бенджи под столом, и сую руку в передний карман, чтобы достать ключи. Когда я поворачиваюсь обратно, Сэмми плачет, а Чейз вовлекает ее в невинные, утешающие объятия.

Он передает ее мне, конечно же, и я крепко обхватываю ее руками.

– Ох, Сэмми.

– Брук, ты и понятия не имеешь, как сильно мне это нужно.

– Я знаю. Все в порядке.

– Спасибо тебе, – шепчет она. – Я… Я никогда не забуду, что ты сделала это для меня.

– Да ладно тебе, – шутливо стону я и пытаюсь проглотить настойчивое желание расплакаться. – Я сегодня в кои-то веки накрасилась, а ты хочешь все испортить.

Как только я отстраняюсь и вижу настоящие слезы Сэмми, то тут же разражаюсь своими собственными. Теплые, сильные руки обхватывают меня и прижимают поближе, и я чуть не хлопаюсь в обморок на месте. Чейз Доусон, мое необоримое увлечение, в данный момент физически меня утешает.

Просто дыши, Брук. Это всего лишь объятие, а не приглашение потрогать его достоинство.

Тут Бенджи встает, вылезает из-под стола и настороженно садится прямо возле моих ног.

Но я только и могу, что фокусироваться на голосе Чейза, вибрирующем сквозь меня, пока он говорит с моей сестрой поверх моей головы.

– Давайте я дам вам номер моей сестры Мо. Они с моим зятем живут в этом городе уже много лет и владеют своим рестораном, и я уверен, что она будет очень рада стать другом, или источником информации, или кем угодно, кто вам понадобится, пока будете осваиваться. Возможно, она даже знает кого-то, кто захочет посидеть с детьми – а то и сама вызовется с ними посидеть, – если вам захочется побыть в одиночестве.

Божечки, ну что за мужчина. Он вообще настоящий?

У тебя имеется рукопись, заполненная сотнями тысяч слов, которая основана на фантазиях, вращающихся вокруг него. Можно с уверенностью сказать, что он вполне себе настоящий.

Я наконец-то нахожу в себе силы высвободиться из объятий Чейза – а скажу я вам, это непросто – и обратиться к Сэмми напрямую, пока вручаю ей ключи от своей квартиры.

– Чейз прав. Я как-то встречалась с его сестрой, и она ужасно приятный человек. И к тому же очень веселая.

Бенджи меняет позу. Он все еще возле самых моих ног, но ложится вместо того, чтобы сидеть в состоянии повышенной готовности.

А моя сестра уставилась на ключи в своей ладони так, словно не может понять, то ли они мираж, то ли инструмент, способный отпереть врата в рай.

– Господи, – бормочет она, а затем поднимает глаза на нас с Чейзом. – Спасибо вам обоим огромное. Я правда не могу поверить, что ты делаешь это для меня, Би.

Я пожимаю плечами.

– Да я даже ничего и не делаю.

– Делаешь, еще как. – Она хватает меня за челюсть и чмокает двумя влажными поцелуями в обе щеки. Я смеюсь, извиваюсь и вытираю ее слюни. Когда она снова встречается со мной взглядом, ее глаза по-настоящему суровы. – Ты делаешь все.

– Ладно, Сэмми, боже, – жалуюсь я, вытирая пальцами под глазами и чувствуя головокружение, из-за которого вновь возвращаюсь к начальной точке. – Дай уже моим глазным яблокам отдохнуть!

Сэмми издает странный звук, похожий и на фырканье, и на смешок, после чего я вовлекаю ее в одно последнее объятие.

– Я тебе напишу, скину всю информацию, какую вспомню, о том, что тебе может понадобиться, и номер сестры Чейза тоже пришлю.

Чейз поднимает большой палец вверх, и Сэмми хихикает.

Клянусь, темные круги под ее прелестными голубовато-зелеными глазами мгновенно стали светлее.

– Люблю тебя, – говорит Сэмми, пятясь прочь и тыча в меня пальцем. – Ты порвешь этот тур!

Я смеюсь и качаю головой, а она хватает обоих моих племянников за плечи и выводит их за входную дверь чуть ли не бегом. Это кардинальным образом отличается от того, как она вошла, и этого достаточно, чтобы подтвердить: я поступила правильно. Пускай даже я вернусь в разнесенную Халком квартиру, это будет того стоить.

– Почти не сомневаюсь, что ты только что сказала своей сестре, что она выиграла в лотерею.

Я киваю.

– Она уже несколько недель живет с моими родителями. Поверь мне, именно это я и сделала.

После того, как Сэмми ушла, оставалось всего двадцать с чем-то человек, которые хотели со мной увидеться, прежде чем первая официальная встреча с читателями моего нетфликсовского тура в Родине была завершена.

И черт побери, какое облегчение.

И как же есть хочется.

В городке есть всего один ресторан, который работает допоздна и в котором мы с Чейзом можем устроить себе праздничный ужин, но я бы уже не возражала, даже если бы мне пришлось картон жевать. А местная закусочная с крылышками, «Кость и Тесто», – это и того лучше.

Бенджи, истинный ценитель курочки, тоже благодарен за те кусочки, что я регулярно скармливаю ему под столом.

Я делаю глоток из своего пивного бокала вина – это не то чтобы какое-то утонченное заведение, – а Чейзу каким-то образом удается заставить поедание крылышек выглядеть исполненным достоинства занятием. Клянусь, я никогда не видела, чтобы кто-нибудь сперва выкручивал косточки из мяса, чтобы можно было съесть все крылышко, не перемазав лицо соусом и ошметками.

И все же после всех личных откровений, свидетелем которых сегодня стал Чейз, я веду себя немного тише, чем в своем обычном состоянии.

Я никогда и не думала, что Чейз может встретиться с Джейми – или с моей семьей, если уж на то пошло, – вообще никогда. Это стало этаким шоком для моего организма.

– Не только у тебя одной есть бывший, ты ведь понимаешь? Не нужно так этого стесняться, – наконец говорит Чейз, читая мои мысли настолько жутким образом, что я запросто могла бы ошибочно счесть это каким-то дерьмом из серии «предназначены судьбой», если бы только дала себе волю.

– Я просто… Ладно, пожалуй, я просто не ожидала, что он там объявится, и уж точно не ожидала, что он приведет жену. – Я смеюсь сама над собой, и этот звук несколько неадекватный. – Он хороший человек. Всегда таким был. Просто мы с ним хотели совершенно разного. Он хотел того, с чем мы росли. Я хотела чего угодно, кроме этого.

– Ну, эй, тогда ты на много миль обогнала меня, получается. Моя бывшая невеста хотела спать с моим лучшим другом, и, собственно, именно это она и сделала.

– Что?! – я чуть не верещу. – Твоя бывшая тебе изменила?

– Да.

– Тебе? Кто-то изменил человеку с твоим-то лицом, ты мне это пытаешься сказать? – Я кудахчу, как курица. – Не могу в это поверить.

Он слегка усмехается, но я буравлю его взглядом, и он наконец подтверждает это.

– Да. Это длилось где-то полтора года. Черт, да ведь это могла быть и не единственная ее интрижка.

Я шлепаю ладонью по покрытому эпоксидкой столу так сильно, что тот дрожит.

– Немедленно закрой варежку!

– Я серьезно, – клянется он, вытирая руки о салфетку и откидываясь на спинку своего металлического стула.

– Я слышу, что ты говоришь, честно, но мне все равно крайне сложно в это поверить.

Он прочищает горло и долгое мгновение ерошит рукой волосы, словно бы разглядывая меня. Не знаю уж, что он там видит, но он вновь подается вперед, ставя локти на стол и пристально в меня всматриваясь.

– Тот вчерашний звонок. Когда ты вышла, чтобы сказать мне, что душ свободен.

До меня доходит, и челюсть моя отвисает, падая вниз, словно ястреб, спикировавший за мышкой.

– Не-е-ет.

Чейз кивает, его симпатичные черты совершенно не соотносятся с теми фактами, что он сейчас передо мной выкладывает.

– Да. Ее зовут Кэролайн, и она звонит мне примерно раз в месяц.

Так вот, кто такая Кэролайн…

Мое сердце как-то уж слишком обрадовалось этому открытию, и я прочищаю горло, чтобы вернуть свое внимание обратно к самому разговору. Ну знаете, как это сделал бы любой нормальный человек, у которого нет долгоиграющей увлеченности, заставившей его написать целую книгу о том парне.

– А почему она до сих пор тебе звонит?

– Все это – хренова игра. – Он пожимает плечами. – Она притворяется, что пытается меня вернуть, но я вполне уверен, что это нужно скорее расценивать как тактику пыток.

– Не знаю. Я бы купилась на ту часть, где она хочет тебя вернуть. Мне кажется, что ты неплохой улов.

Ха-ха-ха-ха. Ну ты и врушка. Он для тебя самый лучший улов.

– Ну, спасибо. Вот только она звонит мне, лишь когда пьяна, и в девяти случаях из десяти она заводит разговор о Джастине – моем бывшем лучшем друге.

– Джастине? – насмешливо переспрашиваю я, и он кивает. – Я не понимаю, уж прости. Мысля не мыслится. Никоим образом кто-то по имени Джастин не мог бы быть в чем-то лучше, чем ты. Я отказываюсь в это верить. Отказываюсь.

Чейз смеется во все горло, запрокинув голову, являя миру всю свою горячесть и подтверждая все то, что я тут пытаюсь доказать. Он – самый горячий мужчина из всех живущих, а я – Всемогущая среди всех великих сил, ибо я, Брук Бейкер, только что заставила его сделать это.

Я беру кусочек картошки фри, макаю в горчицу и кусаю, чтобы отпраздновать свою победу, но едва не падаю со стула, когда Чейз вдруг подается вперед и мягко проводит большим пальцем по уголку моего рта.

– Немного горчицы осталось, – говорит он, слегка подмигнув, а я только и могу, что сидеть и пытаться вспомнить, как дышать.

Он только что коснулся моего рта. Своими пальцами. Пальцы Чейза касались моего рта.

Бенджи кладет свою морду мне на ноги, отлично зная, что мой сердечный ритм входит в опасную зону, но я борюсь с силой синкопе и заставляю себя украдкой сделать несколько успокаивающих вдохов.

– Кстати, – добавляет Чейз с ухмылкой. – Мне думается, самое шокирующее откровение этого дня состоит в том, что ты макаешь свою картошку фри в горчицу.

– Погоди. – Я выгибаю бровь в сторону потолка и подношу ладонь к его лицу. – Мое потребление горчицы шокирует сильнее, чем мой бывший, заявившийся на сегодняшнюю встречу с читателями со своей женой? Или чем тот факт, что мой папа спрашивал моих читателей, а не будет ли после концерта Fleetwood Mac?

– Ага. – Он кивает, мягко посмеиваясь. – Это настолько невообразимо странно, что я честно считаю, что это мило.

Он думает, что то, что я ем горчицу – это мило, и он трогал мой рот.

Господи боже, я так крепко встряла, что это уже даже не смешно.

Этот мужчина свободен? И последняя девушка, с которой он был, обращалась с ним, как с самым настоящим мусором? Как по мне, это похоже на «на старт, внимание, марш!»

«Стоп, Брук. Ты с ним работаешь», – корит меня нежный, добродушный ангельский голосок в моей голове.

Но я слегка опасаюсь, что к тому моменту, как вы напишете о ком-то книгу, все плохие, ведущие к неприятностям процессы уже будут запущены. Совесть, милый мой ангел, уж лучше бы тебе привыкать к темной стороне, детка. Кажется, мы здесь надолго.

Мой разум бурно обдумывает следующий ход, разыскивая в недрах памяти все сертифицированные методики флирта или техники соблазнения, которые я использовала в прошлом так, чтобы они сработали. К сожалению, послужной список у меня не то чтобы богатый. По правде говоря, я даже не знаю, пыталась ли когда-либо кого-то соблазнить, да к тому же еще и успешно. Моя неловкость всегда будто бы перебивает мою сексуальную привлекательность.

Я начинаю думать о любой сильной, сочной женщине, которая приходит мне на ум, надеясь, что смогу черпать вдохновение в ее внутренней искусительнице.

Анджелина Джоли? Тебе до нее как до луны, детка.

Кристина Хендрикс? Для этого маршрута тебе нужна грудь побольше.

Дженнифер Лоуренс? Меган Фокс? Кейт Аптон? У дурашливого, очаровательного характера Джей Лоу есть свои плюсы, но все-таки она Дженнифер Лоуренс. Китнисс Эвердин во плоти. У тебя и наряда-то такого нет.

– А знаешь, о чем, по-моему, нам сейчас нужно поговорить? – вопрос Чейза вытягивает меня из моего мозгового Гугл-поиска по запросу «сексуальная женщина-знаменитость».

– О чем нам нужно поговорить? – повторяю я, и мой голос обрывается на последнем слове. О твоей улыбке? О том, как сейчас хорошо смотрятся твои глаза даже при этом дерьмовом освещении? О том, как хорошо ты будешь смотреться, находясь внутри меня?

Когда я ничего не говорю, он отвечает за меня.

– О книге.

Все внутри меня сдувается, словно воздушный шарик.

А, об этом.

Побежденный, мой мозг закрывает свою страничку Гугла и выключает свой ноутбук.

Книга. Эта чертова книга. Это единственная причина, по которой он вообще сидит сейчас передо мной, и это смертельный приговор всякому прогрессу, которого только что добился мой внутренний сексуальный котенок – грустное мяу.

Забившись в спальню автодома с полным животом лишившихся костей крылышек-барбекю, я водружаю ноутбук себе на бедра и таращусь на мигающий курсор в конце двадцатой главы. Из наушников-капелек мне в голову льется страстный ритм песни «Closer» Nine Inch Nails, и я изо всех сил стараюсь следовать совету моего умопомрачительного редактора.

«Расширь сцену секса в комнате отдыха, – предложил Чейз сегодня за ужином. – Боюсь, если мы здесь оставим читателей в подвешенном состоянии, без кульминации, то поднимется бунт.

О-о-о, да, уж я-то понимаю, о чем он говорит, на самом нутряном уровне. Томление, тяга, потребность в большем – мои кости полны всего этого до краев, аж переливается.

Все это время с Чейзом лишь усилило мою одержимость, потому что, как оказалось, реальная его версия даже лучше, чем та вымышленная, которую я сотворила у себя в голове. Он внимательный, и забавный, и легкий на подъем именно тогда, когда нужно. Он был достаточно напористым, чтобы я не отрывалась от работы, но при этом никоим образом не казался снисходительным или наставительным, и если он не перестанет так запрокидывать голову назад, когда смеется, и показывать мне мускулистые жилы своего длинного горла, то я скоро начну спонтанно испытывать волны удовольствия.

Я словно сливочное мороженое, которое мечтает о том, чтобы растаять на языке Чейза, и если бы я все еще работала советником в старшей школе Родины, то, не сомневаюсь, все ученики вокруг меня вспыхивали бы пламенем.

Нет совершенно ничего постыдного в том, чтобы являться автором сексуальной романтики – но в тот момент, когда писала эту конкретную сцену, я таковой не была – вместо того я бы охарактеризовала себя как извращенку.

Истина в том, что когда я оставила финал этой сцены за кадром, я просто была настолько взвинчена фантазиями об этом бедном, ни о чем не подозревающем мужчине, что мне потребовалось уделить себе внимание в реальной жизни. К сожалению, делать это пришлось моей же руке и парочке игрушек, но тем не менее это был реальный контакт.

Честно говоря, я не удивлена, что эта конкретная сцена кажется незавершенной, потому что я ее и не завершила. И ради моего же благополучия я намеревалась держаться от нее подальше до скончания времен.

– Эй, Брук, – говорит зеница моего распутного ока, удивив меня тем, что вдруг сунул голову в спальню автодома. Я бросаю глаза вниз, на свои колени, словно ожидаю обнаружить там мистическую, магическую игрушку, спонтанным образом очутившуюся со мной рядом от одного лишь направления, которое приняли мои мысли, и, очевидно, того выражения, которое от этого приняло мое лицо, достаточно, чтобы его брови хмуро двинулись навстречу друг другу. – Ты в порядке?

Я вытаскиваю один наушник, машу рукой перед своим очень явно красным лицом, и вру, как не в себя.

– Прилив жара или типа того.

Бенджи вздыхает в ответ на мою ложь, издавая всего один, отрывистый, раскатистый рык со своего удобного местечка на кровати. К счастью, Чейз пока не эксперт в собачьих выражениях, и выговор, полученный мной от этого предателя, остается незамеченным.

– Хочешь сходить со мной погулять? Может, свежим воздухом подышим. На улице хотя бы немного прохладно, так что это может помочь.

«Он покидает автодом?! – триумфально вопит моя внутренняя нимфоманка. – Это значит, что можно порукоблудничать под мысли о нем! УРА!»

Печально, что именно в эту сторону заносит мои мысли, но еще печальнее то, что эта неудовлетворенная, пульсирующая мука во всем теле заставила меня на все сто процентов одобрить этот план. Девушка может лишь определенное количество часов подряд пробыть рядом с горячим, как грех, мужчиной, от которого ее двигатель мгновенно разгоняется до красной зоны, прежде чем ей потребуется немного, черт побери, спустить пар.

– Я, э… – Мой голос поначалу звучит слегка выше, чем обычно, так что мне приходится прочистить горло и попробовать снова. – Вообще-то, я, наверное, схожу в долгий прохладный душ, прежде чем мы поедем.

– Ты… собираешься принять душ? Типа, сейчас?

– В баке ведь еще есть вода, верно?

– Много. – Он кивает, чуть закашлявшись. – Я… э… только сегодня его заполнил.

– Отлично, – говорю я, стараясь не звучать слишком уж радостной. Только чудики крутят сальто из-за того, что пойдут в душ в доме на колесах. Ну, чудики и такие извращенки, как я, видимо.

Мы просто молчим и таращимся друг на друга, словно пара растерянных школьников, пока Чейз наконец не подскакивает на пятках, разорвав игру в гляделки.

– Ну, ладушки, – говорит он, преувеличенно бодро ткнув большим пальцем через свое левое плечо. – А я тогда пойду. Ты… э… наслаждайся душем. Да, наслаждайся душем. – Он кивает столько раз, что я теряю счет. – А я пойду тогда схожу на ту прогулку. Я не супердолго, если только не заблужусь или меня не съест медведь или еще кто.

Я никогда не видела медведей в центре Родины, штат Огайо, но я ни в коем чертовом случае об этом не упомяну. Чейз Доусон идеален, помните? Если он говорит, что тут медведи, то, может, медведи тут и вправду есть.

– Не беги, – говорю я быстро, отчего его лоб морщится, а я поспешно принимаюсь объяснять. – Если увидишь медведя, в смысле. Говорят, бежать – это самый верный способ оказаться съеденным, если только ты бежишь не с кем-то, кто бегает медленнее тебя.

Его губы образуют этот сексуальный, но любопытный мягкий изгиб.

– Так в самом деле говорят?

Да почему же у него даже выражения лица должны быть такими горячими? Ну, блин, серьезно? Это уже попросту глупо.

– Ну, часть про бег – определенно, – в итоге добавляю я. – Но не думаю, что все готовы, как я, вот так бросить своего спутника под автобус.

– Под автобус или под автодом? Просто пытаюсь подготовиться, ну ты понимаешь? – саркастично отвечает он, и усмешка на его лице подводит меня еще ближе к озабоченному краю.

Мое тело покалывает. Мой рот смеется. А часть меня просто в бешенстве оттого, насколько же сексуален и привлекателен этот мужчина в любой момент своей повседневной жизни.

– Не волнуйся, – умудряюсь я подколоть его в ответ, несмотря на неотступное томление внутри. – Я эту штуку даже завести не могу, тем более тебя переехать.

– Хорошие новости, – отвечает он, и его улыбка тянется настолько глубоко в его глаза, что практически их захватывает. Просто гигантский ходячий рот – вот каков Чейз Доусон, когда он так улыбается.

– Тогда мы… э… увидимся после прогулки, наверное, – выдаю я, заставляя его рассмеяться. Он стучит по тонкой деревянной стенке возле двери и кивает.

– Точно. Увидимся после прогулки. И, э… наслаждайся… э… душем.

– Непременно. – Господи боже, непременно. Наслажусь от всей души.

Я внимательно прислушиваюсь к тому, как Чейз выходит из автодома, и дверь закрывается за ним с тихим щелчком, за которым следует громкий удар. После тщательного посттравматично-беличьего осмотра, мы на горьком опыте убедились, что если эту штуку не пихнуть бедром, когда закрываешь, защелкивается она не до конца. Если честно, я уверена, что белка, уродующая мне лицо, будет мне сниться каждую ночь накануне выхода к людям, но услышав простой звук, с которым Чейз толкает дверь попой, чтобы удостовериться, что дикая живность не проберется внутрь, пока я принимаю душ, расслабленно улыбаюсь.

Да, он и в самом деле идеальный объект для страсти.

Вздох.

Оттолкнувшись от кровати, я на цыпочках выхожу в гостиную зону и в последний раз выглядываю из окна, смотря на его сильную спину, пока он идет вниз по тротуару, ведущему прочь от нашего парковочного места на городской площади. Слева от него – притихший магазинчик «Цветы и подарки Билла», только лампочки гирлянды помигивают в витрине, а справа стоит темный «Блинный Город», самый популярный ресторан в городе в большинство вечеров, до самого закрытия в восемь. Здесь миллион прекрасных воспоминаний из моего детства, но ни одно из них не сравнится по красоте с этим – темными волосами Чейза, руками с выпуклыми венами и округлой задницей, пока он ставит одну ногу перед другой среди этих декораций.

Он двигается с такой уверенностью и решимостью – качествами, которых я, думается, никогда не таскала на своей высокой, долговязой шкуре. Я родилась неловкой, оглашая родильную палату таким клекотом, который, как рассказывает мне мама, напомнил ей о петухе Эдуардо, который был ее питомцем в детстве.

Кстати, спасибо за это, мама.

Отцепив свои растопыренные ножницами пальцы от жалюзи, я позволяю им вернуться в нормальное положение и быстренько избавляюсь от одежды, направляясь к ванной. Если я хочу, чтобы хватило времени и помыться, и «подмазаться» – если вы понимаете, о чем я, – то нужно пошевеливаться, причем быстро.

По очень обнаженной поверхности моего тела бегут мурашки.

Почему-то воздух автодома на моей голой коже ощущается совсем не так, как воздух моего собственного дома, – как если бы он знал, что здесь проживает еще один человек. Не знаю, как это объяснить, разве что здесь словно бродит призрак Чейза, который каким-то образом увидит меня во всей моей наготе.

Забыв свой телефон в передней части трейлера, я бегу туда, чтобы его взять, вовсе ничего не надев, и чувствую себя при этом преступницей. По пути назад замечаю рукопись своей книги на столе обеденного уголка и замираю.

Если не считать последние пару дней, я никогда не перечитывала ни части из этой книги после того, как написала. Я это печатала, притворялась, что испытала на себе, в одиночестве, и двигалась дальше. Но если я правильно помню, то где-то в той параллельной вселенной, где Чейз и Брук – это Клайв и Ривер, я создала несколько весьма горячих сцен.

И может… может, это не будет такой уж плохой идеей, если я перечитаю немножко перед тем, как запрыгивать в душ. Ну, знаете, во имя работы…

Черт. Нет, Брук. Времени нет. Почем мне знать, как быстро Чейз ходит, а после того, как я весь день напролет обнимала его и улыбалась ему, мне очень-преочень нужна разрядка.

Нельзя рисковать. Возьму книгу на покатушки в другой день.

Я быстро заглядываю в спальню и нахожу Бенджи все еще отдыхающим на кровати, а он с любопытством поднимает на меня глаза.

– Просто в душ схожу, дружок, – говорю я ему. – Расслабляйся дальше.

Я очень даже уверена, что он сощуривает глаза, но не собираюсь оставаться здесь и проверять. Вместо того я бегом бегу к ванной, запираюсь внутри и до предела нагреваю воду. Теперь-то я уже знаю, что она никогда не становится на самом деле настолько горячей, так что просто врубаю на полную с нуля.

Как только вода становится терпимой, я запрыгиваю в душ и мочу свои волосы, быстренько прохожусь по своей помывочной рутине с одной-единственной целью – добраться до финала этого шоу.

Не требуется особых усилий, чтобы вообразить сегодняшние успокаивающие объятия Чейза, но вместо того, чтобы просто закончить их на том, на чем все закончилось в реальной жизни, мой мозг позволяет себе пошлые вольности и все переписывает.

Заключенная в тугое кольцо рук Чейза, я еле заметно откидываюсь назад, чтобы взглянуть на него снизу вверх. Мои груди прижаты к его груди, и от тепла его тела мою кожу покалывает. Он пристально смотрит на меня, и его взгляд перебегает от моих глаз к моим губам, и снова к глазам.

А затем, без предупреждения, он прижимается своими идеальными губами к моим.

Это такой поцелуй, который с самого начала глубокий и мощный. Он не подводит к нему издалека. Нет, он просто целует меня. Крепко. А его пальцы скользят в мои волосы, слегка потянув, чтобы запрокинуть мою голову и дать ему лучший доступ к моим губам.

Он рычит, как будто не может контролировать себя и то, как сильно ему нужно меня поглотить, и это поднимает целую волну удовольствия, сбегающую вниз по моему позвоночнику. Наш поцелуй превращается в танец языков и приводит к тому, что он заводит свою руку под подол моей юбки и касается меня.

Я ахаю, когда касаюсь себя, моя кожа уже настолько чувствительная, что даже страшно. Все это закупоренное желание, которое я подавляла каждую секунду каждого дня с того момента, как мы начали это дорожное приключение в автодоме, буквально льется из меня самым ошеломляющим, одуревшим-от-нужды, я-должна-взорваться образом.

Я провожу пальцами по коже себя и воображаю, что это делает рука Чейза, и мощь этой картинки в паре с ощущением моего физического прикосновения заставляет стон подступить к самому горлу, и мне приходится с усилием сглотнуть, чтобы его заглушить.

Святое пекло, судя по всему, сегодня много не нужно, чтобы свалиться с этого утеса.

Мягко вращая ими, Чейз водит пальцами по телу, распаляя меня и исследуя чувствительные точки. Он жадный, очень жадный мужчина, и прежде, чем я успеваю опомниться, он уже опускается передо мной на корточки, нависая своим телом надо мной и страстно меня целуя. Я стону. Я мяукаю. Моя спина изгибается от раскаленного докрасна удовольствия, которое вызывает его умелый язык.

Его руки сжимают мою задницу, я вся извиваюсь, мое тело не находит покоя, ему нужна такая разрядка, которую, я знаю, только он может мне подарить.

И черт, он неумолим в том, как распаляет меня.

Господи, его рот и язык, они творят невероятные вещи…

Еще один стон покидает мое горло, и я уже не в силах это контролировать. Голова запрокидывается, а вода каскадом льется мне на кожу, и я уже будто даже не понимаю, где нахожусь.

Я чувствую только себя и мужчину моих грез, и тот пик удовольствия, который разнесет в клочья все, что я когда-либо испытывала, и унесет это прочь потоком воды.

Финал сцены за кадром? Больше нет.

Городская площадь тиха, пока я возвращаюсь к автодому. Здесь остается лишь небольшая группа, как мне думается, подростков, а они слишком уж заняты тем, чем там нынче занимаются подростки, чтобы заметить мое присутствие неподалеку.

Часть меня хотела побольше посмотреть на место, взрастившее Брук, а еще одна часть меня знала, что мне нужно было немного побыть одному, чтобы разобраться в своих чувствах. Не знаю, что со мной происходит, но с тех пор, как мы взошли на борт этой махины примерно сорок восемь часов назад, я словно бы перестал отчетливо осознавать, каковы же реальные отношения между Брук и мной.

Прибавьте сюда проблему, заключающуюся в том, что я не могу находиться в трейлере, пока Брук в душе, и прогулка стала более чем необходимой. Вопрос чистого выживания. Не говоря уже о том, что если бы я сегодня не перезвонил Мо, то у нее, вполне уверен, случился бы разрыв аневризмы. Она отправила мне не меньше десяти сообщений за время одной только встречи с читателями. Все они вращались вокруг того факта, что Мо придумала себе какую-то разведывательную миссию секретной-шпионки-фанатки, дабы убедиться, что ни один другой читатель не любит книги Брук так же сильно, как она.

Я люблю свою сестру, но она, очевидно, слетела с катушек.

Добравшись до большого автобуса, я поднимаюсь по маленьким ступенькам, чтобы открыть дверь, но как только та распахивается, мои уши улавливают отчетливое «О, боже», за которым следует стон, который, как я понимаю, исходит прямиком изо рта Брук.

Чтобы еще сильнее поиздеваться над моей уже и без того обалдевшей головой, это не тот тихий, еле слышный стон, который я слышал в прошлый раз, когда она была в душе. Он громче и захватывает мое внимание совсем не профессиональным образом.

От паники у меня округляются глаза, и я быстро возвращаю дверь обратно, в закрытое положение, прежде чем отступить прочь.

Вот же черт, я думал, к этому моменту она уже закончит.

Я даже прошел целых две мили и висел на телефоне с Мо, пока та рассказывала мне о самой болезненно скучной вечерней смене в ресторане в течение аж двадцати минут, чтобы быть уверенным, что Брук уже к этому моменту закончит.

Что же мне делать? Я не знаю, что мне делать.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но на краю тротуара меня что-то останавливает. На ближайшем дереве маячит белка, и я внезапно оказываюсь перед лицом невозможного выбора: выдать ли свое присутствие тем, что я громко хлопну дверью, дабы та осталась закрытой, или же оставить Брук на произвол неопределенной беличьей судьбы.

Я раскачиваюсь взад и вперед, и, видимо, веду себя, как маньяк, потому что привлекаю внимание той небольшой группки, тусующейся на площади. Они безо всякого смущения уставились на меня, и я пытаюсь успокоить свои движения тем, что провожу рукой по волосам и обдумываю свои варианты.

Может, я могу просто, типа, потусить здесь и поохранять дверь, на самом деле ее не закрывая, чтобы белка не могла приблизиться, а Брук бы не узнала, что я здесь?

Я слышу еще один из стонов Брук сквозь узкую щелочку в незахлопнувшейся двери, и всякая рациональная мысль, что когда-либо у меня была, перестает существовать. Господи боже, что я сделал, чтобы заслужить это?

– Ох, черт. – Ее голос становится все выше, а темп все нарастает по мере того, как она приближается к такому удовольствию, от которого, я даже не сомневаюсь, содрогнется сама земля. Волосы у меня на загривке встают дыбом, а вместе с ними и придаток у меня между бедер.

Брук – такая девушка, которая сексуальна, даже не прикладывая усилий. Она освежающая – и вызывающая чертовскую зависимость – противоположность моей бывшей. Черт, да любой женщины, с которой я когда-либо был. Она не бахвалится своим телом, и не светит грудью, и не пытается превращать всякое движение в акт соблазнения. Бóльшую часть времени она совершенно неловкая, но при этом по-своему очаровательная. Ее очки обрамляют ее лицо и подчеркивают ее интеллигентность, а ее остроумие отточено до предела. Клянусь, она может даже самую простую вещь превратить в каламбур или в шутку.

Она многогранна. Зубодробительная комбинация всего того, что меня заводит и умиляет, помещая ее прямо в мое сердце. С ней мне весело, как никогда, а я и пальцем ее не тронул.

– О, да, – хнычет она. – Да.

Ха-а-а-а, сосредоточься, Чейз. СОСРЕДОТОЧЬСЯ. Сейчас не время отвлекаться на все то, что тебе нравится в этой женщине. Сейчас время убираться отсюда к чертям, пока ты не угодил в обалденную кучу неприятностей.

Потому что пускай даже Брук – это более чем хороший улов, но я знаю, что это не та причина, по которой я воображаю ее напротив себя звездой нового дорогостоящего порнофильма.

Все дело в книге. Должно быть в книге. Верно?

Химия между Клайвом и Ривер просто зашкаливает, и получившиеся в итоге жаркие сцены сродни человеческим пожарам. В них есть интимность, страсть и серьезно перформативный секс, а у такого читателя-визуала, как я, складывается ощущение, что ты находишься там и все происходит с тобой.

Не говоря уже о том, что у меня уже больше шести месяцев не было секса ни с кем, кроме себя самого, а такая засуха не помогает в моей теперешней ситуации.

Детальное обсуждение за сегодняшним ужином той сцены, в которой Ривер и Клайв творят такие вещи, что глаза застилает пелена страсти, не могло не вызвать у парня ощущение, что он буквально на волосок от возбуждения. Добавьте к этому стоны милой, славной, невероятно доброй Брук Бейкер, голой, как в день своего рождения, в душе буквально за стенкой от моего нынешнего местоположения, и вы получите рецепт катастрофы.

Когда душ выключается, мой небогатый выбор вариантов сужается еще сильнее. У меня больше нет времени, чтобы решать; остается лишь действовать. Быстро и эффективно я захлопываю дверь до конца, убеждаюсь, что она заперта, и чуть ли не бегом бросаюсь в противоположную сторону. Я знаю, что этот поступок может навести Брук на вопросы о том, что я слышал или как долго я там простоял, но могу гарантировать: если бы она вышла из ванной и увидела, как Бэт-Стояк светит своим лучом прямо в ночное небо, у всех на виду, она бы тогда точно поняла все и даже больше.

Из окошка лает Бенджи, но я не оглядываюсь. Во всех текущих отношениях я глух. И на ближайшее временное будущее меня нет, покуда я не смогу взять себя под контроль.

Со стороны передней двери автодома раздается громкий удар, автобус слегка трясется, поэтому я быстро выхожу из ванной, прикрытая лишь обернутым вокруг тела полотенцем. Бенджи стоит на диване, вытянув передние лапы, и лает в окно.

– Что это было, Бендж?

Он на меня даже не реагирует, а его лай смягчается до одного тихого, настороженного рыка.

Я не до конца вытерлась, но, не желая упустить возможность увидеть, что происходит, на цыпочках подхожу к тому же окну, у которого стоит Бенджи, наклоняюсь к подоконнику и смотрю сама.

На углу площади стоит небольшая группа людей, но кроме этого я не нахожу ничего необычного. Чейза не видно – как и кого-либо еще, кого бы я узнала, кстати говоря, – и, насколько я могу судить, все кажется нормальным.

Бенджи теперь успокоился и врезается в меня своей задницей, разворачиваясь и снова поудобнее устраиваясь на диване.

Я в последний раз повожу взглядом из стороны в сторону, прежде чем позволить жалюзи вернуться на место, а капельки воды с волос сбегают вниз по моей спине. Коль скоро ощущение чего-то среднего между «полностью мокрая» или «полностью сухая» всегда выводит меня из себя, я спешу обратно в ванную и растираю кожу и волосы пушистым полотенцем.

Это может показаться безумием, но, думаю, в случае пыток я бы сразу ощутила ужасную слабость, если бы мне лишь пригрозили, что заставят меня надеть сырую футболку.

Полностью высушившись, я наношу свои обычные туалетные средства: дезодорант, парфюм, лосьон, увлажнитель для лица, – и расчесываю густые каштановые волосы влажной щеткой. Даже после мытья это сделать непросто из-за кучи лака для волос, который я сочла уместным нанести перед сегодняшней встречей с читателями. И далеко не в первый раз я задаюсь вопросом, как другие люди учатся делать женственно-женские дела.

От своей мамы я узнала, как поддерживать гигиену, как бриться, и что от слишком большого количества румян у тебя будет такой вид, словно тебя вот-вот удар хватит. Но тонкости причесок и настоящего макияжа с контурингом, тенями и знойностью прошли совершенно мимо нее.

И, как следствие, это не сильные мои стороны.

За всю свою жизнь я на пальцах одной руки могу пересчитать количество раз, когда сама себе укладывала волосы и это получалось неплохо, или когда кто-то делал мне комплимент по поводу моего макияжа. Обычно на фотографиях я выгляжу, как сверкающий эстет, чья основная цель – показать миру свою кожу в ее естественном состоянии.

Черт, да я пятнадцать часов видео в социальных сетях только про волосы и макияж пересмотрела, готовясь к этому туру, а в итоге получила лишь львиную гриву темных локонов, которые лак для волос склеил на веки вечные, несмотря на мытье.

Я тихонько вздыхаю и поворачиваюсь кругом в маленькой ванной в ожидании чуда или какого-то другого сценария в духе того, в который угодила Дженна Ринк в «Из 13 в 30».

Когда ни того, ни другого не происходит, я облачаюсь в пижаму и еще раз выглядываю в гостиную зону автодома. Бенджи уже весьма громко храпит на диване, а остальное пространство погружено в тишину.

Очевидно, Чейз не должен мне никаких объяснений по поводу своего местонахождения – мы с ним не пара. Ха. Продолжай себе об этом напоминать, дорогуша. Но я не могу не волноваться немножко из-за того, что не знаю, где он или когда вернется.

Запереть ли мне дверь перед сном? Подождать ли, пока он вернется?

Я не уверена, и чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне некомфортно от мысли оставить дверь нараспашку посреди ночи, когда неподалеку от места нашей стоянки находится группа незнакомцев. Мои родные, наверное, знают девяносто пять процентов из них, но почему-то от этого мне спокойнее не становится. Особенно после того громкого удара, когда я была в душе.

Если только мы не в фильме ужасов, то этот удар должен был откуда-то да исходить, причем не от паранормальной сущности, пытающейся завладеть моим телом.

Я закрываю дверь в спальню, а в итоге Бенджи просыпается и обиженно лает на меня. Мы с ним не разлей вода, и он не очень-то хорошо реагирует на сепарацию. Я его не виню, потому что вся суть его обучения – это сохранение моей жизни, что довольно немаленькая такая задачка для собаки, а делать это на расстоянии – еще сложнее.

Я снова открываю дверь и извиняюсь, пока Бенджи проходит в проем и запрыгивает на кровать.

– Прости, Бендж. Я не подумала.

Он согласно гавкает, а я закатываю глаза. Необязательно же соль на рану сыпать.

Теперь, когда все обитатели спальни на месте, я закрываю дверь, прыгаю к нему на кровать и хватаю с тумбочки телефон. Часть меня испытывает странные ощущения от желания написать Чейзу в такой ситуации, но другая, рациональная моя часть, знает, что он не из тех парней, кто станет возмущаться из-за моего вопроса о том, где он, раз уж у меня есть на то веская причина.

Я

Привет, Чейз. Прости, что беспокою, но мне просто стало интересно, куда ты пошел. Ха. Ну знаешь, типа, в смысле… ты скоро вернешься? Я думала о том, чтобы лечь, и мне не хотелось оставлять дверь открытой, но и запирать тебя снаружи не хотелось бы, если ты не взял с собой ключ, и…

Фу. Каким-то образом я умудрилась быть и неловкой, и формальной, и грамматически портачащей в одном и том же сообщении. Удалить.

Попробуем-ка еще раз.

Хэй, приятель, у тебя есть ключ от автодома?

Точно. Расплывчато и непонятно. Удалить.

Хэйя-я-я. Ты не против сказать мне, куда пошел и когда вернешься?

Класс, теперь я новый член группы OutKast, а они даже не выпускали альбомов уже я не знаю сколько лет.

Удалить.

Давай же, Брук. Просто будь нормальной.

Эй, я тут собираюсь ложиться и хотела запереть дверь ради безопасности и всего такого. У тебя есть ключ, чтобы попасть внутрь, когда вернешься?

Не прямо уж блестяще, но все остальное обскакивает на километр. Я нажимаю «отправить» прежде, чем успеваю передумать, и плюхаюсь обратно на подушки в изголовье кровати. Бенджи поднимает голову от сотрясения матраса.

– Прости, Бендж, но ты ведь знаешь, с кем имеешь дело. А раз уж мы путешествуем с самым горячим мужчиной из всех ныне живущих, то мне не думается, что в ближайшее время ситуация улучшится.

Я никогда раньше не слышала, чтобы собаки смеялись, но, клянусь, сейчас он именно это и делает.

Я прикрываю глаза, чтобы скрыться от его пристального собачьего внимания, но облегчение недолгое. Не успеваю я сделать и полного, глубокого вдоха, как мой телефон тренькает на подушке рядом со мной, говоря о текстовом сообщении.

Я его беру и открываю сообщение, поджимая при этом ягодицы. Может, я и большая девочка с большими достижениями, но я та еще трусишка, когда дело касается любых обычных взрослых вещей. Прибавьте сюда мою пассию, и вот я уже окончательно барахтаюсь.

Чейз

Хэй, прости, что вот так сорвался. Я пошел прогуляться, а в итоге набрел на приличный бар, решил выпить. Я скоро вернусь, но ты не стесняйся, запирай дверь. У меня есть ключ.

Неужели и в самом деле возможно, что это – настоящий парень в современном мире? Он не только не расстроился, он еще извиняется и идет мне навстречу. Когда я в последний раз заглядывала в справочники по биологии, то эти характеристики были вычеркнуты из списка встречающихся у мужчин.

– Ну и стоит ли удивляться, что я написала об этом парне книгу, Бендж? – спрашиваю я своего пса, хотя, пожалуй, мы оба знаем, что он – скорее сосуд для саморефлексии, чем настоящий собеседник. Но, должна признать, он действительно хорош. Он никогда активно мне не перечит и обычно соглашается со всем, что я говорю.

Ладно, может, это и не хорошо для прочих людей на постоянной основе, но для меня хорошо.

Я

Окей, спасибо. Оставлю для тебя свет в гостиной.

Я закатываю от самой себя глаза, но все равно отправляю сообщение. Я такая, какая есть.

Чейз

Спасибо, Брук. Спокойной ночи.

Каждая клетка моих плоти, костей и органов вздыхает. Чейз Доусон говорит мне, Брук Бейкер, спокойной ночи, своим, как я воображаю, сладким, пылким голосом – не такой я представляла себе концовку всего этого диалога, а потому я к ней не готова.

Очень большая часть меня подумывает о том, чтобы снова заняться своими потребностями, но я изо всех своих сил стараюсь отговорить себя от этого. И пятнадцати минут не прошло, как я занималась этим под мысли об этом мужчине, а я уже думаю о том, чтобы сделать это снова.

Ты ненормальная.

Я вполне уверена, что за такое вот поведение можно угодить в лечебницу за тридцать тысяч долларов в долине Сан-Фернандо с кучкой сексуально-озабоченных знаменитостей, которым вольно притворяться, что они как-то это лечат, в то время как сами потягивают напитки по пятнадцать долларов в джус-баре и ежедневно ходят на массаж.

А я отказываюсь начинать ту фазу своей жизни, пока не получила собственное реалити-шоу и пять фальшивых страничек в соцсетях, посвященных всяким выдумкам обо мне, с моими старыми фотками. И ни секундой раньше.

Что я могу сказать? У каждого должна быть какая-то цель, верно?

К тому времени, как я возвращаюсь к автодому, успокоив себя порцией олд фэшна в маленьком баре в квартале отсюда, Брук уже спит, а дверь спальни закрыта. Лишь свет в гостиной над диваном направляет мои передвижения.

Я закрываю дверь так аккуратно, как только могу, хотя мне все равно приходится слегка хлопнуть ею, а потом внимательно прислушиваюсь, чтобы убедиться, что я ее не разбудил.

Помимо тихого храпа Бенджи ничего не слышно. Наверное, все в порядке.

Глубоко вздохнув, я сажусь на диван и накрываю лицо ладонями. С того момента, как я решил присоединиться к этому путешествию в таком качестве, задним умом я начал понимать, что угодил в как минимум небольшие неприятности.

Давайте честно: насколько бы ни была важна эта книга, но люди не вызываются добровольно вести трейлер писателя, если работают главными редакторами в таком издательском доме, как Лонгстренд. Так просто никто не делает.

Я это знал, и все равно сделал. Более того, я даже вошел в логово льва, то есть офис моего босса, и под его пристальным взором напирал на это решение, чем повысил ставки касательно того, насколько же сильно моя работа зависит от этой книги.

Я бы и сам над собой посмеялся, если бы не было так тошно.

В любом случае я сейчас здесь, и уже в семисотый раз страдаю от неудовлетворенного желания – по крайней мере, ощущение такое.

А сегодня мне нужно везти нас на нашу чикагскую стоянку, так что завтра у нас будет время, чтобы поработать над книгой. Ну знаете, предположительной причиной того, почему я вообще поехал.

Я сам от себя закатываю глаза, так сильно, что чувствую их у себя в волосах.

Со вздохом и стоном я поднимаюсь с дивана и направляюсь к передней части автобуса, чтобы убрать с окон солнцезащитные экраны и завести мотор. К счастью, топливный бак полон, потому что я заезжал на заправку этим утром, как раз перед тем, как Брук проснулась, так что я, вероятно, смогу проделать весь пятичасовой путь, не переживая об остановках.

Не переживая, что ты сделаешь что-то невероятно глупое, например, заберешься к Брук в постель и заключишь в уютные объятия.

Прогрев двигатель и налив себе чашку свежего кофе, я запрыгиваю в водительское кресло и трогаюсь.

Пункт назначения: следующая безымянная стоянка где-то под Чикаго.

Фокус: на дороге, а вовсе не на том, как выглядит лицо Брук, когда она получает удовольствие.

Черт, хреново же ты врешь. Даже сам себе.

Пятница, 19-е мая

Этим утром я по-прежнему уставший после ночной поездки, но если я не встану сейчас, то не встану еще долго. Мое тело жаждет такого сна, который отключает тебя от мира на полтора дня; я это чувствую, но времени у меня нет.

Вместо него у меня есть мой кофе, блокнот и рукопись «Счастливой Случайности», подготовленная на столе.

Я наливаю свежую кружку для Брук, когда та выходит из спальни. Она собрала волосы и нанесла легкий макияж, а еще на ней прямые облегающие джинсы, белая футболка и коричневые ботинки. Грудь пересек ремешок от сумочки, и вот эта-то деталь ее наряда и заставляет мой радар пищать.

Я чувствую, как сходятся мои брови, но стараюсь не дать им хмуриться слишком уж явно.

– Эм, планируешь куда-то сходить, как я вижу, да?

Блестяще, Чейз. Вообще не странный способ построить вопрос. Я улыбаюсь, надеясь, что это поможет.

– Да! – Ее голос полон энтузиазма, и она чуть ли не подпрыгивает на каблуках своих ботинок, говоря: – Я подумала, что можно сходить посмотреть город. Устроить речную экскурсию! Ну, такое вот.

– Оу. Я… ну, я думал, может, мы могли бы поработать над книгой…

Тут она бросает взгляд на стол, только теперь замечая кофе и разложенную работу. Ее лицо вытягивается от разочарования и, если я не совсем ошибаюсь, ужаса.

– Ой.

– Не хочу быть занудой, – быстро говорю я. – Просто у нас много работы и не так уж много времени, чтобы всю ее переделать.

Тут она кивает, берется за свою сумочку, чтобы ее снять, как будто собирается уступить и сесть за стол, а я… ломаюсь. Не знаю, в чем тут дело, потому что уж явно не в моем прагматизме – та часть меня отлично знает, что на кону, – но видеть ее настолько удрученной просто невыносимо.

Я иду на попятную быстрее, чем муж, который только что сказал своей жене, что ее задница и правда кажется толстой в этих новых джинсах.

– А знаешь, что? – Я подчеркнуто закрываю свой блокнот. – Мы можем поработать, когда вернемся, или за ужином, или вроде того. – Мы ведь в Чикаго только до завтрашнего полудня, так что можно и город посмотреть. Сделаем все как следует.

Сделаем все как следует? Я уже больше не понимаю, кто я такой. Я в жизни ничего подобного не говорил.

Улыбка Брук сияет на миллион ватт, а стоит в миллион раз больше. Когда она улыбается или смеется, это преображает все ее лицо: из просто интересного оно становится таким, от которого прямо дух из чертовых легких вышибает. Понятно, почему Нетфликс захотел устроить с ней тур – знает она о том или нет, но она очаровательна.

– Да! – она вскидывает кулак в воздух и танцует джигу в проходе автодома. – Вот это настрой! Знаешь, говорят, что нужно писать то, о чем знаешь, а чтобы узнать, нужно выйти в мир и сделать это! Так давай же сделаем, Чейз Доусон! Давай сделаем!

– Сделаем Дью? [33] – спрашиваю я с проказливой ухмылкой.

– Сделаем Дью! – возбужденно соглашается она, снова вскидывая кулак вверх.

– Тебе нравится Маунтин Дью?

– Вообще нет! – вопит она.

В моей груди зарождается смешок, который с легкостью поднимается вверх по горлу.

– С тобой так весело, Брук, ты это знаешь?

– Я мало куда выбираюсь, но себя и Бенджи развлекаю постоянно, так что услышать от тебя эти новости – не такой уж и огромный сюрприз.

Бенджи издает тихое «гав» при звуке своего имени и трусцой выбегает из задней спаленки, уже облаченный в служебный жилет.

А я встаю на ноги, ни на секунду не отрывая глаз от улыбающейся загадки по имени Брук Бейкер.

Блин, мне нравится ее уверенность. Мне нравится ее игривость. По правде говоря, мне нравится, что одной только смены моей позиции по поводу работы и согласия отправиться на исследование Чикаго оказалось достаточно, чтобы она пришла в такой восторг.

Но самое главное, мне нравится Брук. И если бы я задумался над своими чувствами хоть на мгновение дольше, чем на секунду, то, думаю, я мог бы осознать, что она мне нравится даже слишком сильно.

Я выхожу из ванной, в последний раз пописав перед дорожкой и почистив зубы.

Бенджи уже готов идти, одетый в свой жилет служебной собаки, а Чейз убирает рукопись в папку и возвращает ее в свою холщовую сумку в кухонном уголке. Я бросаю взгляд на свой давно позабытый кожаный рюкзак, лежащий по другую сторону стола, и он словно показывает мне средний палец.

Блин, я и правда прокрастинирующая дурочка. Реальность такова, что мне в конце концов все же придется найти время для работы над «Счастливой Случайностью». Дедлайн приближается, и, верьте или нет, а работа сама себя не сделает.

Но не сегодня. Сегодня у меня уже совершенно другие планы. Сейчас даже песня Долли «9 to 5» не смогла бы меня замотивировать сесть и таращиться в компьютерный экран вместо того, чтобы выйти из трейлера и исследовать город Чикаго.

– Я вызову нам Убер, – предлагает Чейз, и я слегка морщусь.

– Да, видишь ли, тут такое дело…

– Что? – Он смеется, качая головой. – Ты уже вызвала?

– Ну, типа того. – Я склоняю голову то на одну сторону, то на другую, словно легкомысленная девчушка. – Ну, то есть, возможно, я уже вызвала Убер даже до того, как вышла из спальни. Я не хотела терять время, понимаешь, пока спрашивала бы у тебя, дожидалась ответа и прочее. – Он разражается хохотом, и я спешно продолжаю: – Но я бы, разумеется, все отменила, если бы ты сказал нет!

– Конечно.

– Отменила бы! – Я дико жестикулирую двумя руками. – Машина ехала из центра, и сюда бы добралась нескоро, а я не хотела впустую тратить наше время. Хотела вернуться сюда пораньше, чтобы поработать над рукописью.

Я выпускаю вранье пулеметными очередями, словно стендап комик, работающий с залом, но если и наступал в моей жизни когда-то момент для девиза «Любой ценой», то это он. Сегодня я не собираюсь жить жизнью под слоганом «У меня есть работа».

– Ох, я тебе верю.

Я сощуриваю глаза, глядя на него.

– Тогда что за выражение лица?

– Какое выражение?

– Такое, которое на нем сейчас и которое ни один другой такой же горячий, как ты, человек никогда прежде не делал! – отрезаю я, теряя терпение. – Твои брови чересчур нахмурены, Доусон, и это очевидно.

– Ты думаешь, я горячий?

Мое сердце вдаривает по переключателю и врубает шестую передачу пульса. Думаю ли я, что он горячий? Пф-ф-ф. Это как спросить, нравится ли свиньям кататься в грязи.

– Ой, да ладно тебе, – бурчу я. – Ты и сам знаешь, что ты горяч, ты просто тянешь время. Так по какому поводу такое лицо?

– Наверное, я просто пытаюсь подготовить свои чресла к тому, во что ты меня сегодня втянешь.

Я хихикаю.

– Поверь мне, я не дикарка. Мы максимум поедим пиццы по-чикагски [34]. Ничего такого, что в будущем приведет нас в тюрьму строгого режима или вроде того, клянусь на мизинчиках. – Я протягиваю свой самый тонкий палец, а Чейз долгую секунду задумчиво глядит на него, пока Бенджи кружит у моих ног.

Мой песель знает, что я вовсе не такая спокойная, какой пытаюсь казаться.

Мой телефон тренькает уведомлением от Убера, сообщая, что наш водитель почти прибыл, а Чейз качает головой, снова улыбаясь, прежде чем оттолкнуть мой мизинчик в сторону и заключить меня в объятия.

Это невероятно странное, до жути знакомое ощущение, и часть меня хочет податься вперед и держаться за него вот так до конца дня. К счастью, Бенджи гавкает на подъезжающую машину, и такого звоночка от реальности достаточно, чтобы оторвать меня от аппетитно пахнущего мужчины прежде, чем меня арестуют за домогательства.

Когда машина останавливается перед нашим автодомом, я на всякий пожарный проверяю номерной знак, а потом жду, не торопясь открывать пассажирскую дверцу, пока водитель вслух не назовет мое имя из окна.

Если ты – одинокая женщина, то учишься защищать себя на уровне инстинктов и делаешь это, даже если рядом есть другой мужчина.

– Брук?

– Это я. Лерой, верно?

Кивая, водитель замечает Бенджи, а я открываю дверь, чтобы Бенджи запрыгнул первый. Он у меня на поводке, пусть даже это на самом деле ему и не требуется, но я как-то не думаю, что кто-то из всех этих незнакомцев в чужом городе чего-нибудь мне не скажет. Также я предпочла сегодня одеть его в служебный жилет, а не в костюм, и, насколько я могу судить, это работает.

Иногда водители возмущаются, не желая пускать Бенджи в машину, если по нему сразу не ясно, что он собой представляет.

Ну, то есть, очевидно, что для меня он супергерой, но обычно этого больше никто не понимает.

Мы с Чейзом забираемся следом за Бенджи, и, когда я сажусь, моя нога упирается в ногу Чейза. Я совершенно не готова к тому, насколько она твердая и мускулистая, или к виду того, как мило Чейз краснеет, когда случайно касается моего бедра, пытаясь положить руку на свое собственное.

Дорогой Господь, как же ты создал этого мужчину? Как? Я должна знать полный рецепт с инструкциями, как этого добиться. Ну, то есть, если я не могу получить Чейза, то могу хотя бы попытаться испечь точно такого же мужчину с нуля, верно ведь?

Дабы не сойти с ума, я решаю себя отвлечь, беря телефон и заходя в соцсети, чтобы полистать группу «Нью-Йоркские Песики», в которую я вступила как раз перед началом этого тура. Бенджи об этом еще не знает, но я выслеживала эту дамочку с тех самых пор, как подвела его в тот судьбоносный день в парке. Последнее, что мне нужно, – это окончательно разбить сердце моего милого друга, а я ему поклялась, что у нас обоих будет шанс на любовь.

В моих иллюзиях мой шанс происходит как раз сейчас, с Чейзом, хотя это не так очевидно, но это не значит, что Бенджи не заслуживает своего собственного «долго и счастливо» лишь потому, что я совершенно оторвана от реальности. Я не хочу его разочаровывать.

Сперва я проверяю свой пост, написанный с аккаунта под другим именем, БрукиКуки, в котором я описала ту милую девочку с бантом и мужчину, с которым она была, надеясь подстегнуть чью-нибудь память. Пока что ни у кого зацепок нет, но зато есть несколько дружелюбных комментаторов, поощряющих мои усилия.

Кэрри Лоусон: Нью-Йорк не будет спать спокойно, пока мы не найдем родственную душу твоего песеля!

Хантер Джи: Я так впечатлен тем, что вы не теряете головы, БрукиКуки. Я бы уволился с работы и стал разыскивать любовь своей собаки, как Том Круз в МН [35].

Делла Плейз: Я на этой неделе была в парке три раза – пока ничего. Завтра еще схожу.

Чейз несколько раз бросает на меня взгляд, не допытываясь, но я точно знаю, судя по углу и близости, что он мой экран видит. Знаю, что мне на его месте было бы любопытно, так что я решаю кое-что ему рассказать.

– Я, э-э… просто провожу небольшое расследование для моего BFF [36], понимаешь? Я вроде как однажды его подвела, но не хочу, чтобы он слишком рано обнадеживался. Зацепок пока никаких нет, но я не отчаиваюсь.

Улыбка Чейза разом ослепительная и озадаченная, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Прости, что? Не понял ни слова из того, что ты сказала. Такое ощущение, что я что-то упускаю.

Я снова бросаю взгляд на свой экран, а потом опять на него, а по шее моей поднимается румянец.

– Ой. Ты, э, не видишь мой экран?

Он ухмыляется и пожимает плечами.

– Мне он кажется просто черным.

Вот черт, да! Я шлепаю себя по лбу, вспоминая вслух:

– Я забыла, что установила то антишпионское стекло, прежде чем поехать в этот тур.

Я принимаюсь глупо хихикать, воображая, насколько же ненормальной я сейчас выгляжу, учитывая, что мои разглагольствования не имели абсолютно никакого контекста.

– Прости, просто игнорируй меня.

Чейз долгое мгновение разглядывает меня, прежде чем прошептать:

– Не так-то это просто.

– Знаю, – отвечаю я, утыкаясь головой в ладони и роняя телефон на колени. – Я в последние дни слегка чокнутая. Даже сильнее, чем обычно. Спасибо, что миришься с этим.

– Мне только в радость, – отвечает Чейз с улыбкой. – Правда.

Я качаю головой.

– Ты явно слишком уж вежливый и, вероятно, в какой-то момент своей жизни работал в Чик-филей [37]. Обещаю, я не стану ставить это тебе в вину, если ты расскажешь мне правду. Или если ты захочешь, чтобы я перестала болтать, или еще что. Или даже если ты захочешь вернуться на стоянку и просто отдыхать, вместо того, чтобы таскаться за мной по Чик…

– Брук?

– Да?

– Ты уже можешь заткнуться.

– Вот видишь! – вскрикиваю я, хихикая. – И это вполне нормально, что ты мне такое говоришь.

Я обхватываю Бенджи рукой и с глупой улыбкой на лице гляжу в окно, пока к нам приближаются небоскребы Чикаго. Мне всегда нравились небоскребы, даже когда я росла в сельском Огайо на нашей семейной ферме. У меня было несколько вставленных в рамочки акварелей Нью-Йорка, Чикаго, Нэшвилла и Лондона, и, если я вообще хоть сколько-нибудь знаю своих родителей, то, полагаю, они все еще висят на своих местах, на розовых обоях с узором пейсли в моей детской – ну, то есть, если мои племянники еще не разорвали их на клочки.

А теперь я уже взрослая, езжу по этим городам с туром, а мои книги превращаются в сериал от Нетфликс. Если бы я могла рассказать об этом маленькой мне – после того, как пришлось бы объяснять, что такое Нетфликс и что сеть салонов видеопроката Блокбастер [38] уже тысячу лет как пошла на дно, – знаю, она была бы в ужасном восторге.

Я смотрю в окошко на то, как мимо проплывают небоскребы, и подмечаю, как потрясающе выглядит Чикаго весной. Этот город прикладывает невообразимые усилия, чтобы украшать городские улицы прекрасными цветами и цветущими деревьями.

Вдруг я вижу указатель на Миллениум-парк, подмечая, что он всего в нескольких кварталах от нас. Делая свой запрос в Убере, я попросила, чтобы нас высадили там, потому что это единственное место в Чикаго, о котором я хоть что-нибудь слышала.

Ха. Вау. Это звучит… безумно.

Святые угодники. Да я же ничего не знаю о том городе, который только что убедила Чейза исследовать…

Бенджи принимается тыкать меня мордой, потому что я начинаю нервничать, и я тычу его в ответ. Я знаю, что он просто выполняет свою работу, и все такое, но да… не сейчас. Я поборю этот обморок одной лишь силой воли, даже если это меня убьет.

Я не вырублюсь и не описаюсь на заднем сиденье Убера по дороге в центр Чикаго. Я не вырублюсь и не описаюсь на заднем сиденье Убера по дороге в центр Чикаго. Я не вырублюсь и не описаюсь на заднем сиденье Убера по дороге в центр Чикаго… и повторять до бесконечности.

Мой лучший дружище продолжает буравить меня взглядом, но толкаться перестает, и за его понимание я буду вечно ему благодарна.

Спустя несколько минут молчания Убер тормозит на Мичиган-авеню с видом на знаменитый Боб, и, не имея особого выбора, я хватаю поводок Бенджи и вылезаю из пассажирской двери со стороны водителя, пока Чейз выбирается с противоположной.

Когда машина отъезжает, Чейз подходит к нам с Бенджи, тепло улыбаясь и широко разведя руки.

– Итак… каков первый пункт в твоем списке «Исследуем Чикаго»?

В эту самую секунду меня накрывает волной все то, с чем я боролась в машине, и я, черт побери, психую, плюхаясь на землю и обхватывая голову ладонями. Бенджи и Чейз оба бросаются ко мне, хотя, наверное, Бенджи сбит с толку сильнее, потому что мои жизненные показатели не делают того, что они обычно делают в таких ситуациях. Голова у меня кружится, но по-другому. Это, скорее, на эмоциях, или еще что-то в том же духе.

– О мой бог, Брук? Ты в порядке?

Я качаю головой и стараюсь вновь овладеть голосом, но Чейз слишком занят тем, что водит руками по моим конечностям в поисках травмы, чтобы осознать, что каждый раз, как его плоть касается моей, заглушающий комок в моем горле становится еще чуточку больше.

– Брук, ты в порядке? – снова спрашивает он.

Наконец я нахожу в своем стыде достаточно большое отверстие, чтобы сквозь него объясниться.

– Я… Я… Я… черт… Я не знаю, что делать. До меня только что дошло… вот только что, что у меня вообще нет никакого плана. – Мое лицо морщится в тотальном ужасе. Чейз долгое мгновение таращится на меня, а затем разражается таким смехом, какого я от него никогда не слышала. Оглушительным, каркающим, совершенно несдержанным. Он неприлично горяч, и от него его идеальные черные волосы подпрыгивают. Ну, типа, скок-скок, вот как прыгают его пряди.

Как может один мужчина иметь столько хороших внешних черт и к тому же хороший характер? Я не понимаю. Я думала, Бог старался дать всем понемногу.

Любой другой мужчина, с кем я когда-либо была знакома, сейчас бы хмурился до судороги в бровях, если бы только что узнал, что я притащила его в один из самых людных городов страны в то время, когда нужно бы заниматься чем-то другим, даже не имея никакой конкретной причины или плана.

Чейз поднимается на ноги раньше меня и протягивает мне руку, чтобы я могла за нее ухватиться и встать. Я ее принимаю – если честно, мне как-то даже страшно ее не принять, – а он пускается быстрым шагом вниз по Мичиган-авеню.

– Чейз? – спрашиваю я, вовсю работая ногами, чтобы мы с Бенджи могли за ним поспевать. – Ты злишься?

Тут он останавливается, разворачивается ко мне лицом, и, ничуть не колеблясь, заключает в объятия. Они теплые и давящие, но без боли, и поддерживают меня как физически, так и эмоционально. Кажется, это объятие исцеляет внутри меня что-то такое, что было сломано, а я даже и не догадывалась.

– Нет, – бормочет он в мою макушку. – Конечно же я не злюсь. Просто я решил вести. Если у тебя нет плана, то ведь я прав, предположив, что ты не против?

– Ты проведешь со мной весь день в городе и к тому же сам решишь, чем мы будем заниматься? – Я фыркаю. – Ты издеваешься? Да это лучшее, что я когда-либо слышала.

– Хорошо, – бросает он, отстраняя меня ровно настолько, чтобы поцеловать в макушку, туда, где был его подбородок.

Эм, простите? Что происходит?

Его губы что, только что меня коснулись?

Твоего лба, милая. Только твоего лба. Расслабься.

– Тогда я решил, что мы начнем с кофе, – провозглашает он, пока подросток внутри меня карябает «Я сердечко Чейза Доусона» на каждой страничке своей тетрадки по биологии. – Мне точно не повредит чашечка кофе.

Я велю своему внутреннему подростку пойти прогуляться и кивком соглашаюсь на его кофеиновый план.

– Звучит здорово.

К тому же у меня нет никаких сомнений насчет того, почему ему может быть так отчаянно необходим кофе. Я тому виной, и я это принимаю. Тейлор Свифт абсолютно права. Я проблема. Все дело во мне [39].

Он мотает головой в сторону лежащего впереди тротуара.

– Ну так давай. Пойдем.

Я начинаю шагать с ним в ногу, хотя у меня ноги короче, чем у него, и, не говоря ни слова, он протягивает руку и переплетает свои пальцы с моими. Моя ладонь такая маленькая по сравнению с его, такой большой, и ощущение настолько невероятно интимное, что я даже не осмеливаюсь что-либо сказать или сделать, лишь бы не разрушить чары.

Моря людей на забитых тротуарах расступаются перед ним, а я счастливо тащусь сзади, пока он приближается к местечку под названием «Черный Ворон» на углу следующего квартала. Снаружи заведение кажется современным, но, войдя внутрь, я вижу, что оно заполнено винтажной мебелью и полками, забитыми разнообразными безделушками, и, что, пожалуй, лучше всего… книгами.

«Черный Ворон» – это комбинация кофейни и книжного магазина, а Чейз Доусон нашел его всего через пять минут после прибытия в Чикаго.

Тут я начинаю задумываться, пока он очень ненавязчиво тянет меня к прилавку, за которым наготове стоит бариста. Я жду, пока он сделает заказ, и бормочу свой – потому что я принимаю кофеин в любой форме и в любое время дня, большое спасибо, – а затем, когда бариста уходит готовить наши напитки, выпаливаю вопрос, который вертелся у меня на кончике языка:

– Ты уже бывал в Чикаго раньше?

– Дважды. И оба раза еще до того, как мне исполнилось восемнадцать.

– И при этом ты нашел это место в считаные мгновения?

Он подмигивает.

– Я выше тебя. И улица у меня просматривается лучше.

– Что? – спрашиваю я, вереща, словно чайка, когда бариста вручает сперва мой кофе – белый мокко, а затем его – американо.

– Я не знал, что здесь есть кофейня, пока не увидел ее в конце квартала.

– Что ж, сэр. Значит, вы обладаете невероятной удачей, потому что в этом месте есть кофе и книги. Не знаю ничего лучше, чем сочетание этих двух вещей… ну, если только нет вина. Мне нравится, когда есть вино.

– После обеда здесь, наверное, и вино продают.

Я хихикаю, как чертова школьница, и подношу стаканчик ко рту, чтобы сделать глоток, но Чейз тянет меня за руку, прежде чем я успеваю хлебнуть жидкости, и вот мы уже вновь в движении. На этот раз направляясь вглубь магазина с миссией, которая только Чейзу известна.

– Куда мы идем? – спрашиваю я шепотом, когда мы проходим мимо сидящего за столиком мужчины, который кажется очень сосредоточенным на том, что там показывает экран его ноутбука.

– Искать книгу.

– О, круто! Ты хочешь почитать что-то конкретное? Может, давай выберем одну на двоих и почитаем вместе?

– Мне нравится эта мысль, но, учитывая сжатые сроки для работы над твоей собственной рукописью, у меня несколько другая идея.

– О, да? И какая?

Он так глупо и сексуально мне подмигивает.

– Увидишь.

Я иду следом, пока он с предельной сосредоточенностью осматривает полки, бесполезная в своем неведении. Я не знаю, что мы ищем, а поэтому мне сложно что-либо отыскать.

– Чейз, – снова окликаю я, когда он переходит в следующую секцию и начинает просматривать полки. – Что ты ищешь? Может, я смогу помочь.

Не успеваю я произнести этих слов, как он вдруг хватает книгу за корешок и вытягивает ее с полки, прижимая к груди и направляясь к передней кассе длинными шагами своих загорелых ног.

К несчастью для этого сыщика, я тут же узнаю обложку книги – ну а как же иначе, если я несколько месяцев пыталась понять, какой хочу ее видеть?

– Чейз Доусон, – рявкаю я, шагая за ним так быстро, что Бенджи приходится пуститься трусцой, дабы не отставать. – Что ты делаешь с моей книгой? Моей первой книгой, должна добавить. – Мой голос звучит все тоньше, не спросив моего на то разрешения, поэтому я изо всех сил стараюсь понизить тон, продолжая шепотом орать на него: – Чейз! Зачем ты взял первый том «Братьев-Теней»? Что ты делаешь?

Он мне не отвечает, и я вынуждена признать в самый первый раз, что он вроде как меня бесит. Конечно же, по-прежнему в игривой, веселой манере, а не в такой, как ерошит мне перышки большинство мужчин, но я просто из себя выхожу, не зная, что он намеревается делать с этой треклятой книгой.

– Чейз. Чейззззз! – шиплю я, пока он идет к кассе, возле которой его ждет молодая девушка в черном фартуке с дружелюбной, одобренной службой по работе с клиентами улыбкой на губах.

– Извините, – говорит он ей, на полную выкрутив свою собственную улыбку и сочась очарованием изо всех щелей. – Вы не могли бы мне помочь?

Она немного краснеет, заправляя свои светлые волосы длиной до плеча за ухо и позволяя уголкам своих губ лишь чуточку приподняться вверх. Не сомневаюсь, если бы она не притворялась игриво застенчивой, то ее улыбка бы сейчас сияла до луны, но даже и так я вижу, что она зачарована.

Ну а кто бы не был? Этот мерзавец противозаконно привлекателен, а сам ни черта об этом не догадывается.

– Эм, конечно, – отвечает она, шепча, как мышка, и берет книгу из его протянутой руки.

– Вы не могли бы рассказать мне, что вы знаете об этой книге? – задает Чейз самый нелепый вопрос, который я когда-либо слышала. Он знает эту книгу. Он читал эту книгу. – Я хочу начать новый цикл, а кое-кто из моих друзей говорил мне, что эта хороша, но больше я о ней ничего не знаю.

Да что за странную игру такую он пытается здесь вести?

Я чуть было не спрашиваю его об этом в лоб, но, когда я вижу, как на лице девушки расцветает узнавание обложки и названия, дыхание у меня в груди перехватывает. Ее глаза загораются, а книга быстро и нежно прижимается к груди.

– О, Господи, да! – восклицает она с тихим придыханием. – «Братья-Тени» – это одна из моих самых любимых серий на все времена! Это определенно хороший выбор. – Секунду она просто дышит, буравя взглядом мою книгу и слегка вертя ее в руках.

А я делаю несколько шагов назад, прийдя в ужас от мысли, что она может меня узнать, и нервно сливаюсь с фоном. Бенджи верно остается рядом со мной.

– Технически это история о сверхъестественном, потому что братья – привидения, – продолжает она. – Но на самом деле это не высокое фэнтези, понимаете? Это очень стоящая история для, как мне кажется, и мужчин, и женщин. Я готова поспорить на то, что вы в течение недели вернетесь сюда в поисках следующих двух томов.

Чейз широко улыбается, а мое сердце колотится так, словно хочет выбраться из моего тела. Зачем он это делает?

– Что ж, спасибо, – невозмутимо говорит Чейз, его весь этот цирк явно смущает куда меньше, чем меня. – Теперь мне и правда не терпится прочитать. Очень признателен, что вы не пожалели времени и все мне объяснили.

– Да не за что! – отвечает девушка, нервничая заметно меньше, чем раньше.

Я вместе с Бенджи меряю шагами помещение у него за спиной и направляюсь к двери, как только она пробивает ему чек.

Едва он выходит на тротуар, я упираюсь ладонями в его грудь и пихаю, вопя:

– Поверить не могу, что ты это сейчас сделал! – достаточно громко, чтобы меня услышали все в радиусе полумили.

– А почему нет? – спрашивает Чейз, смеясь и вручая мне пакет с книгой, чтобы я тут же швырнула его обратно ему. – Разве не весело было быть инкогнито?

– Ну… да. Конечно, это было весело! Где-то с минуту я себя чувствовала как оперативный агент ЦРУ, но еще у меня было ощущение, будто я врала той бедной девочке.

Он делает скептическое лицо.

– Ей понравилось говорить о книге. Это ведь по ее лицу было понятно. Ну и чисто технически ты ей все равно не врала. Врал я. К тому же вранье – это вполне стандартная практика для всех структур с буквами вместо названия.

Я хмурюсь, а он смеется, снова хватая меня за руку и увлекая вместе с Бенджи вниз по улице.

– Куда мы теперь идем? – кричу я, заставляя его хохотнуть.

– Наверное, придется тебе просто потерпеть, сама увидишь!

Я иду за ним следом вниз по улице, хотя по ощущениям почти что бегу, но это вполне нормальный темп, если ваше сердце не стучит так, будто машина на автобане, способная разгоняться до миллиона миль в час. А мы не останавливаемся, пока перед нами не показывается одно из самых крупных, самых ярких заведений с глубокой пиццей по-чикагски, сплошь отделанное стеклом.

Он достает из пакета книгу и маркер Шарпи [40] – про покупку которого я, кстати, ни сном, ни духом – и вручает мне оба предмета, как будто ожидая, что я с ними что-то сделаю.

Я выгибаю брови, а он выгибает свои в ответ.

Это противостояние один на один, финальный матч насмерть, эпичное взятие на слабо. Я не сломлюсь. Я отказываюсь.

В воздухе витает соблазнительный запах пиццы, и Бенджи начинает раздражать наша игра в гляделки, так что он садится на задние лапы и стонет, пока мы продолжаем этот фарс.

Я поднимаю бровь, бросая ему вызов, хотя глаза уже начинает припекать, а он сощуривает свои красивые голубые глаза, что, боюсь, может оказаться лучшей тактикой долгосрочного ведения боя.

– Чейз.

– Брук.

– Ох. Что ты сейчас делаешь? – спрашиваю я, сдаваясь до жалкого быстро. Дело не столько в том, что я лузер, сколько в том, что я начинаю испытывать занятные ощущения в занятных местах оттого, что так долго гляжу на него.

– Ты подпишешь эту книгу, – говорит он мне. – Я ее куда-нибудь положу, пока ты пойдешь заказывать пиццу, а потом ты сделаешь об этом пост в соцсетях.

– Эм… ла-а-адно?..

– А потом, – добавляет он с проказливой ухмылочкой. – Мы будем есть нашу пиццу и смотреть на то, как сюда слетаются люди, чтобы ее найти.

– Ты серьезно? Не может быть, чтобы ты серьезно.

– На полном серьезе, бро. Без базара.

Я невольно улыбаюсь, потому что слышать, как он вот так полусерьезно использует сленг зумеров – это уж слишком. А потом я вздыхаю.

– Да что с тобой сегодня, Доусон? Обычно с тобой так легко общаться.

Он хохочет.

– Со мной по-прежнему легко общаться, Бейкер. Я просто показываю тебе, что с тобой тоже легко общаться. И что твои фанаты любят тебя и твои книги, и что тебе нечего бояться в этом туре, или по поводу новой книги, или еще из-за чего-нибудь. Ты зверски талантлива, Брук. Серьезно, если бы талант был агрессивным, ты бы уже всех вокруг уложила. Даже Чака Норриса [41].

– Ладно, ты меня раздражаешь, потому что даже когда ты меня раздражаешь, ты все равно милый. А это еще больше раздражает, чем когда ты просто раздражаешь, так что ты – двойное раздражение с вишенкой на макушке.

Он кивает, всецело с этим соглашаясь.

Я ворчу и выхватываю книгу с маркером из его руки, быстро подписываю внутреннюю титульную страницу, а затем возвращаю их ему, пихнув в его мужественную грудь.

– Я пошла за пиццей. Найди нас с Бенджи, когда перестанешь быть таким чудилой.

Он снова проворачивает тот горячий трюк с подмигиванием.

– О, не волнуйся. Найду.

По правде сказать, я не могу этого дождаться. Я так уже давненько не веселилась.

Еще немного – и, может, я уже и не захочу, чтобы это заканчивалось.

Суббота, 20-е мая

Солнце едва только встало, а я уже на ногах и целый час, как начал свой день.

Кофе ошпаривает чувствительную кожу моей верхней губы, когда я делаю глоток из того, что окрестил «своей кружкой» – ее белая поверхность покрыта маленькими черными черточками, а ручка идеально подходит для четырех моих пальцев.

Вчера мы провели бóльшую часть времени исследуя город, а этим утром Брук будет выступать на телевидении в передаче «С добрым утром, Чикаго», чтобы поговорить обо всем, что связано с «Братьями-Тенями».

Пока она занята сборами, и раз уж мы пустимся в путь вскоре после того, как она закончит свое интервью, я решаю втиснуть в график немного работы. Я быстренько проверяю имейлы от Лонгстренда на телефоне, а когда ничего срочного не находится, забираюсь в кухонный уголок автодома, чтобы продолжить работу над своими заметками к «Счастливой Случайности».

Поля книжного чада Брук заполнены идеями, предложениями и каракулями. Некто незнакомый с тем, как я работаю, мог бы подумать, что это означает миллион необходимых правок и нужно попросту сжечь рукопись.

Надо будет не забыть ей напомнить об этом, прежде чем у нее волосы встанут дыбом.

Но для меня, чем больше заметок я делаю, тем лучше выглядит книга. Если книга мне не нравится, то мне практически нечего о ней сказать.

А вот когда мне что-то сильно нравится… я из тех редакторов, кто настолько очаровывается, настолько привязывается, что не может удержаться и не начать комментировать как хорошее, так и плохое. И не просто «побольше этого» и «поменьше того», а буквально описывая, как каждая шутка заставляла брызгать слюнями на рубашку от смеха, или как сердце пускалось вскачь от тревоги. Я хочу, чтобы создатель этой работы знал, когда я не мог дышать из-за спертости в груди, или когда персонаж так отзывался во мне, что я жалел, что не мог взять телефон и позвонить ему.

Я знаю уровень труда, который Брук и все другие авторы вливают в свои рукописи, и они заслуживают подтверждения того, что все их время и усилия окупаются. Иногда им требуется, чтобы редактор озвучил свою поддержку, и я более чем готов ее высказать.

Я осторожно ставлю свою кружку на стол, беру свою копию рукописи и начинаю читать главу о первом разе, когда Ривер приводит Клайва в свою квартиру. Повествование в главе идет от ее лица, и я читал ее уже несколько раз, но всякий раз не могу сдержать улыбку.

Я отрываюсь от рукописи при звуке, с которым открывается дверь спальни Брук, и заставляю свой разум вновь войти в реальный мир. Здесь неплохо находиться – в автодоме вместе с Брук Бейкер, но чем больше я снова и снова закапываюсь в царство Клайва и Ривер, тем труднее мне напоминать себе, что бабочки у меня в груди и боль в щеках – ненастоящие. Как бы мне того ни хотелось, Клайв Уоттс и Ривер Роллинс не являются настоящими людьми.

Особенно трудно мне убеждать себя в этом сейчас, когда прочитал эту сцену с совершенно новым представлением об одержимости Ривер горчицей. Брук взяла это у себя самой, как делают все авторы, но, будучи читателем и практически не контактируя с автором, вы этого обычно не понимаете.

Я откладываю ручку, беру со стола свою кружку кофе и жду, пока Брук пройдет по крохотному коридору мимо ванной и покажется на глаза. Дорога недлинная, но так как она собирается уже довольно долго, ожидание кажется мучительно затянувшимся.

Когда она наконец появляется, ее мягкие каштановые волосы зачесаны за одно ухо, закреплены заколкой, а ресницы удлинены тушью. При виде нее у меня дыхание в горле перехватывает.

Клайв, Ривер и Люси Рикардо официально позабыты.

На ней винного цвета блейзер из тисненого бархата, надетый поверх самого тонкого, самого шелковистого белого кружевного топа, что я когда-либо видел. Укороченные черные брюки в обтяжку довершают ее образ и заканчиваются у верхушки пары блестящих черных туфель на каблуках. Она выглядит элегантной, роскошной и… миллион других эпитетов, которые книжный редактор с вокабуляром выше среднего уж явно должен бы сейчас быть в силах припомнить.

– Брук, – начинаю я, одергивая себя за миг до того, как завел бы целый монолог о том, какая она сейчас красивая, и тем самым неимоверно бы ее напугал.

– Что? – спрашивает она, сбитая с толку своим одиночно прозвучавшим именем – оно и понятно. – Я странно выгляжу? Я стараюсь не ходить, как новорожденный жеребенок на льду, но я уже давненько не надевала пару каблуков.

– Странно ты определенно не выглядишь. – Мне приходится моргнуть, чтобы поверить, что она настоящая. – Ты выглядишь… ну, ты выглядишь прекрасно.

Характерный румянец Брук очень быстро поднимается по ее щекам, и она опускает голову, чтобы уткнуться взглядом в пол. Умный мужчина, который знает свои границы, получше бы подумал о том, сколь неуместны комплименты в профессиональной обстановке, но на самом деле я сожалею о том, что вообще рот раскрыл, так как это лишило меня возможности лицезреть ее росисто-зеленые глаза.

Черт, Чейз. Соберись уже… живо.

Я стараюсь найти другой способ выразить свои мысли, но все прочее было бы ложью. Факт состоит в том, что Брук и в самом деле прекрасна. Я глаз от нее отвести не могу.

– Ну, спасибо, – в конце концов отвечает она и поднимает свои роскошные глаза, снова встречаясь с моими. – Но прямо сейчас я слишком нервничаю, чтобы позволить твоим словам впитаться в мой мозг. Я не то чтобы эксперт по прическам и макияжу, а это первый раз, когда меня будут показывать по ТВ, – признается она, слегка хмурясь. – Ну, то есть я ведь даже не знаю, о чем таком они могут меня спросить, чтобы ответ не вышел чересчур пугающим.

Она меняет голос, изображая телеведущую:

– А расскажите о своей ежедневной рутине, Брук, – Якобы взбудораженная, она обмахивает лицо ладонью и мгновенно возвращается к собственному голосу. – Ой, ну вы знаете, нестираное белье и цикл самоедства и разговоров самой с собой, по большей части, а потом вечером бутылочка вина. Иногда две, если у меня дедлайн или особо сильный приступ самоуничижения.

Она всегда так охренительно забавна. И все же я вижу, что за этим юморным фасадом ей требуется нечто иное, чем смех, чтобы убавить нервозность. Ей нужно ободрение. Ей нужна уверенность, пусть даже и не она сама ее продемонстрирует.

К счастью, у меня имеется множество причин полагать, что публика полюбит Брук Бейкер так же сильно, как и я… как Бенджи.

– Ты отлично справишься, Брук, я это знаю.

– Спасибо. Я рада, что хоть один из нас в меня верит.

Бенджи гавкает, и Брук смеется.

– Ну ладно, двое. – Она наклоняется, чтобы почесать Бенджи уши, и он подается навстречу ласке. – Спасибо, Бендж. Почему-то ты всегда меня поддерживаешь.

Видите? Непоколебимая любовь и поддержка Бенджи. Вот об этом я говорил.

Чисто из любопытства: как думаешь, сколько астронавтов на МКС заметили, как все от тебя закатили глаза?

Отчаянно желая отвлечься, я выглядываю в окно и вижу, как подъезжает черный лимузин, и Брук прослеживает за направлением моего взгляда.

– Есть что-то странное в том, что крутая тачка забирает тебя со стоянки для кемперов, чтобы отвезти на ТВ, да? – спрашивает она, фыркая. – Наверное, именно поэтому они изначально думали о самолетах и пятизвездочных отелях, когда планировали все это.

– А мне кажется, в этом есть характер. Только представь: к твоей туфле могла бы прилипнуть сосновая иголка, а не туалетная бумага. Если честно, мне кажется, что так лучше.

– Лучше для сиквела «Мы – Миллеры», возможно. Но лучше ли для Нетфликсовского тура? Не очень уверена, – переосмысливает Брук со смешком. – Ну да что есть, то есть. Что ж, пожалуй, нам пора бы выдвигаться.

Я встаю со своего места в кухонном уголке и несу свою кружку к раковине, чтобы вылить ее содержимое.

– Хочешь, я сделаю тебе кофе с собой?

Она согласно кивает, но ее слова противоречат жесту.

– Нет. Нет, мне не стоит. Я в итоге обязательно пролью кофе на эту блузку прямо перед началом эфира.

– А что, если я его приготовлю, буду все время держать стакан и следить за тем, как ты делаешь каждый глоток? – спрашиваю я, давая ей еще один шанс. Судя по всему, ей бы действительно не помешал кофеиновый союзник.

Ее хихиканье звучит разом мило и приятно. Какая-то часть меня хочет воссоздавать этот звук снова и снова. И именно эта часть меня несомненно угодила в целую кучу чертовых неприятностей.

– Я очень хочу, но нет. – Она качает головой, теперь уже решительно. – Я себе не доверяю. Я побуду на диете из прозрачных жидкостей, пока не разберусь с этим делом.

– Водки? – предлагаю я, превращая ее хихиканье в полноразмерный смех.

– Хватит подавать мне отличные идеи, Доусон, а не то я еще соглашусь на одну из них.

Я качаю головой.

– Ладно. Никаких кофе с водкой… пока. Оставим и то, и другое на после шоу.

Она очаровательно стреляет в меня из сложенных пистолетом пальцев.

– Вот это разговор.

– Я думаю, что по вчерашнему дню нам обоим стало понятно, что я – отличный планировщик, Бейкер.

– А когда ты смотришь в своем словаре на слово «планировать», там написано «быть очень хитрым и слегка манипулятивным»?

– Ой, да ладно тебе, – настаиваю я и, подходя к двери, открываю ее, а затем придерживаю, чтобы та не ударила по Брук или Бенджи, пока они спускаются следом за мной по лестнице на улицу. – Не смей говорить мне, что ты вчера не повеселилась от души!

– Если не считать тех эпизодов, когда у меня случался сердечный приступ, да, было весьма чудесно. Даже когда ты обманом заставил меня работать, когда я по самые ноздри зарылась в глубокую пиццу.

– Да я всего лишь немного поговорил о «Счастливой Случайности». Ну то есть я ведь изначально ради этого с тобой и поехал, знаешь ли?

– Занятный способ признаться в том, что испортил день, но, наверное, редакторам положено креативно использовать язык.

– А ты на самом деле выглядишь еще более симпатичной, когда притворяешься, что сердишься.

– Послушай-ка, мистер. – Она тычет указательным пальцем мне в лицо. – Эта фразочка была слишком уж гладкой еще вчера, когда ты фотографировал меня, пока я смотрела на сотню бешеных читателей, заявившихся искать подписанную книгу, которую ты же и спрятал на подоконнике в самом центре Чикаго, – и она остается такой и сегодня. Не говоря уже о том, что выражение моего лица на тех фотках можно описать как, пожалуй, откровенный страх перед тем, что про меня напишут в газетах из-за того, что я стала инициатором погромов.

Не могу отрицать, после того, как Брук запостила фото томика «Братьев-Теней», который я спрятал на той улице, мне было охренительно интересно наблюдать за тем, как читатели слетелись его искать. Я знаю, ей было необходимо увидеть это зрелище. Она заслуживала увидеть это зрелище.

– Так, минуточку, гладкость фразочки – не моя вина. Это все Клайв и Ривер, про которых я читаю! – настаиваю я. – Ты начинаешь менять химию моего мозга.

Она фыркает так мощно, что чуть не давится собственной слюной, и, спотыкаясь, идет к ожидающей машине, все еще держа в руке поводок Бенджи. Он запрыгивает первым, а Брук залезает следом. И я решаю не думать о том факте, что так Брук снова окажется прижата ко мне в машине, совсем как вчера.

– Что? Не так уж это и невозможно, правда ведь? – Я забираюсь внутрь и закрываю за собой дверь. – Превращаться в персонажей, с которыми я провожу столько времени? Ты наверняка и сама это делаешь.

Я встречаюсь глазами с Брук, когда водитель трогается в сторону выезда с лагерной стоянки.

– Ох, Чейз, – бормочет она, и на ее лице играет кривая улыбка, которую у меня не выходит расшифровать. – Ты и понятия имеешь.

– Вот видишь? Так что хватит давиться слюной и начинай входить в настрой Ривер Роллинс, с которым ты, Брук Бейкер, сможешь и будешь выступать на ТВ.

– Поэзия – это предложение. Чистая поэзия.

– Иногда и в жизни, и в литературе приходится просто говорить все как есть, Брук. Может, и скучно, что она подошла к шкафчику, но именно это она и сделала – подошла к шкафчику.

Ее глаза закатываются к небу, но вдобавок к этому с ее губ срывается короткий смешок, и мне, пожалуй, слишком уж сильно нравится этот звук.

Я вполне уверен, что это мы уже и так установили, друг мой.

Водитель несколько раз переводит взгляд с дороги на зеркало заднего вида, и я избегаю зрительного контакта, пока он не начинает таращиться исключительно на Брук. Его глаза словно приклеены к ее отражению, и я начинаю гадать, а смотрит ли он вообще на дорогу.

Когда они наконец на миг отрываются от ее лица, я ловлю их своими собственными и удерживаю взгляд – мой при этом тверд и неумолим, – пока не вижу, как его глаза вновь упархивают по направлению к ней.

Не сказать, чтобы людям нельзя было восхищаться кем-то столь прелестным, как Брук, но она уже и без того нервничает. Последнее, что ей нужно, так это поднять глаза и обнаружить, что водитель на нее таращится и подслушивает нашу непринужденную беседу. Я знаю Брук, и это разгонит ее нервозность до сотни за одно мгновение.

– А знаешь, Доусон, ты своего рода литературный задрот. – Шуточка Брук привлекает мое внимание.

– Я литературный задрот?

Она кивает.

– И? Что с того? К чему ты ведешь? – отвечаю я с усмешкой. – Не вижу в этом ничего зазорного. Я целиком и полностью принимаю свое литераторство-задротство.

– Как каламбурно. – Она фыркает. – И не волнуйся, я думаю, что это хорошее качество. – Она мягко похлопывает меня по бедру, и я стараюсь не замечать того, как идеально ее рука там смотрится. – Во всяком случае, бóльшую часть времени. Возможно, тебе стоит держаться подальше от самых грубых бандитов этого мира, но среди людей книжных это очень даже мило.

– Наверное, тогда хорошо, что я нечасто оказываюсь в компании гангстеров?

– Скорее всего, да.

– Ну ладно, – комментирую я, притворяясь, что записываю что-то на своей ладони. – Никаких занятий, связанных с бандами. Понял.

– И байкерских клубов, – предлагает Брук. – Их тоже внеси в список на всякий случай.

Я притворяюсь, что облизываю свою пальцеручку и записываю это, прежде чем повернуться к ней, как репортер новостей старой закалки.

– А что еще?

– Эм, обычные уличные преступники?

– Точно, точно.

– Заключенные.

Я киваю.

– Вижу тут некую тенденцию, но продолжай.

– Изготовители ножей, любители огнестрельного оружия, психиатрические отделения, пироманы, хирурги общей практики…

– Стоп. А хирурги-то почему?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. – Но после просмотра семнадцати сезонов «Анатомии Страсти» я могу тебе сказать, что большинство из них кажется малость безумными. Все эти сношения на работе? Пока люди, по идее, умирают? Да разве на это есть время?

Я не могу сдержать смех и даже не пытаюсь. Брук заслуживает того, чтобы знать, насколько она забавная, а заглушать мой смех – значит нанести оскорбление ее навыкам. И все же от того количества удовольствия, что я получаю от ее стендап импровизации, волосы у меня на загривке встают дыбом, а мой взгляд смещается на края моих согнутых коленей.

Я поднимаю руку, чтобы растереть это ощущение, а в тот момент, когда вновь поднимаю глаза на Брук, с шоком замечаю, что тонкая струйка крови пробралась из ее носа вниз по подбородку и в эту самую секунду капает на белоснежную ткань ее шелковистой блузы.

– Черт, Брук. – Я тянусь к ней, вытирая жидкость большим пальцем, даже не задумавшись. – У тебя кровь из носа идет.

– Что? – вздрагивает она, от этой информации ее позвоночник разом значительно выпрямляется. – Правда?

Я киваю и подставляю руку лодочкой под ее подбородок, пускай даже ее собственные ладони поднимаются вверх, чтобы побороться с моей за эту задачу.

– Нет, нет, – приказываю я, отбивая ее хорошенькие пальчики свободными своими. – Тебе уже один раз на блузку капнуло. Я ловлю, чтобы больше этого не случилось. У тебя в сумочке есть бумажная салфетка или что-то такое?

– Бумажная салфетка, да у меня в сумочке? Салфетка?! – вопит она, делая драматичную паузу, чтобы поразмахивать руками. – Это для подготовленных людей! У меня там пять однодолларовых купюр и зип-пакет с кленовым сиропом, а еще гигиеничка, у которой, наверное, лет десять назад срок годности вышел, ради всего святого. Я же просто большой младенец. Так что, нет, Чейз, нет у меня чертовой салфетки!

Белое облачко возникает в проеме между передними и задними сидениями – спасибо Любопытной Варваре Водителю, – и я хватаю его свободной рукой так, словно от этого зависит жизнь прелестной белой блузки Брук.

– О, Господи, поверить не могу, что я испачкала блузку, а я ведь даже не пила кофе. Или водку! Или кофе с водкой!

– Успокойся, – наставляю я успокаивающим голосом, который, как я надеюсь, не подразумевает осуждения. Я понимаю, почему она распсиховалась. Вся эта тема с появлением в прямом эфире выпуска новостей стрессовая для любого нормального человека, не имеющего истории знаменитости. Добавьте сюда телесные жидкости – и ставки возрастут еще больше. – Я все исправлю. Когда мы доберемся до студии, я выведу пятно.

– Что? Как? Это кровь, Чейз! Кровь! Даже тот парень из рекламы пятновыводителя ОксиКлин не уверен, что может ее вывести!

– Я ее выведу, обещаю. Просто сосредоточься на том, чтобы остановить кровотечение. – Я отрываю кусочек салфетки и скатываю ее в шарик, прежде чем приподнять ее губу и засунуть комок под нее. Она шокирована этим вторжением. – Вот. Держи это под губой, прямо на деснах, чтобы она давила. Меня в старшей школе как-то двинули локтем в лицо во время игры в баскетбол, и тренер по атлетике научил меня этому трюку, чтобы останавливать кровотечение из носа.

– Ты был звездой баскетбола в старших классах? – потрясенно спрашивает она. Я не могу не рассмеяться от ее предположения, а также от того, насколько быстро способен отвлекаться ее разум.

– Звездой? Э, да не то чтобы. Я играл, но на этом и все. У меня рост всего метр восемьдесят пять, а я и до этого-то дорос только в выпускном классе. В мире баскетбола я был практически коротышкой.

Брук смеряет меня взглядом, губа у нее топорщится, как у очаровательного бурундучка благодаря засунутой под нее салфетке.

– Ты вообще на коротышку не похож.

Я выпячиваю грудь и поигрываю бровями, но, по правде сказать, мне просто повезло, что у Брук нет доступа к моему альбому-ежегоднику из старшей школы. Темп моего роста был по меньше мере медленным, да и того уровня мускулатуры, который есть у меня сейчас, я не достиг бы без помощи профессионального тренера, который научил меня пользоваться тренажерами, когда я жил в Нэшвилле.

Как в литературе, так и в реальном мире, перспективу можно подделать. Приложив немного усилий, можно с легкостью заставить людей видеть то, что ты хочешь.

Однако я не испытываю потребности прятать свое прошлое рядом с Брук. Она часто нервничает, но не позволяет своим нервам мешать ей быть настоящей. Не знаю, осознает ли она, насколько это очаровательно, но, думаю, тот факт, что я готов пройти через несколько раундов Медицинской школы выведения пятен в Гугле и в других социальных сетях лишь для того, чтобы убедиться, что ее блузка попадет в телевизор незапятнанной, говорит сам за себя.

– Ха-а, – выдыхает она, опустив взгляд на свою блузку, прежде чем накрыть глаза ладонями. – Поверить не могу, что вот так я выгляжу перед самым первым появлением на ТВ. У меня такой вид, словно мне неудачно накачали губы, заехали в нос, да еще и в грудь пырнули самым крохотным ножом в мире, и все одновременно.

Ее внутренняя королева драмы развернулась вовсю. Будь это любая другая девушка, я бы, наверное, ощутил раздражение, но не с Брук. Если уж на то пошло, мне чертовски весело.

– Все не так плохо, как тебе кажется, и все это временно. Когда мы доедем, то пойдем прямиком в уборную, и ты отдашь мне свою блузку. Я над ней поколдую и верну ее тебе через пару минут, обещаю.

– Отлично, – тихо бормочет она. – Раздеваться в женском туалете, чтобы ты провел оценку состояния моей блузки – это именно то, что я себе представляла, когда проснулась сегодня.

– Если это правда, то тебе, возможно, нужно проверить, а не одарена ли ты шестым чувством. Потому что это весьма впечатляет, – дразнюсь я.

– Вполне уверена, что такой дар зарезервирован для видящих призраков мальчиков и Брюсов Уиллисов этого мира [43]. – Она качает головой. – Но если бы он у меня был, то я бы точно им уже воспользовалась, чтобы кое-чего в этом туре избежать. У Бенджи была бы возлюбленная, а я бы переехала в Нью-Йорк еще до всей этой мороки с расставанием.

– Ну… может, это новый дар?

– Приехали, – окликает водитель, к счастью, высвобождая нас из этого странного подвешенного состояния. Как бы меня ни подмывало прямо здесь, в машине, сорвать с нее блузку и взяться за дело, почему-то, как мне кажется, это лишь все усугубило бы.

Это только теория, но я бы поставил на нее деньги.

Брук хмурится, пока я торопливо вывожу ее из машины и загоняю в служебный вход студии «С добрым утром, Чикаго», положив руку ей на спину, пока Бенджи трусит с нами рядом. Я заслоняю ее, как будто вокруг стоят толпы папарацци, щелкающих вспышками своих камер, и спешно веду ее в сторону туалета, бегло спросив у кого-то, куда идти.

Оказавшись внутри уборной, я забираю у нее из руки поводок Бенджи и мягко толкаю в сторону ряда кабинок.

– Вай, – вскрикивает она и хмурится, закрывая за собой распашную дверь. Я улыбаюсь и, опуская глаза на ее лучшего друга, подмигиваю ему.

Я знаю, что он пес, но я готов поклясться, что уголки его рта приподнимаются в ухмылке.

– Просто передай ее поверх кабинки, – уверенно говорю я ей, все еще не вполне понимая, каким таким образом собираюсь вывести пятно, но я настроен достаточно решительно, чтобы верить, что у меня получится.

Я ловлю блузку, которая буквально перелетает поверх двери, и выпускаю поводок Бенджи, коротко ему кивнув. Он тихо гавкает, подтверждая, что мой посыл понял ясно и четко – он позаботится о нашей девочке, которая явно уже с ума сходит, а я позабочусь о блузке.

– Сиди здесь. Я вернусь самое большее через десять минут.

– Десять минут! – вскрикивает она. – И чем я, по-твоему, должна заниматься целых десять минут?

– Послушай одну из песен своей любимой Долли на телефоне.

– Слушай сюда, мистер. Не втягивай в это Долли.

– А мне казалось, ты говорила, что она – ответ на все.

– Чейз! – восклицает она, теперь уже вконец разозлившись.

– Прости, – говорю я, посмеиваясь. – Я не знаю, чем тебе заняться. Потуси там голая? Я могу решать только по одной проблеме за раз.

– Аргх. Ладно.

Я смеюсь, слушая бурчание Брук, и практически выбегаю за дверь. Я ей сказал, что могу решать только по одной проблеме за раз, но дело в том, что я был бы только рад сделать больше.

Гораздо больше. И будь я проклят, если это не начинает пугать.

О-хо-хо, дружище, похоже, ты влип.

Понедельник, 22-е мая

Тур Брук Бейкер в доме на колесах так просто не сдается.

Последние несколько дней прошли в абсолютном тумане. Мы переезжали из Чикаго в Сент-Луис, из Сент-Луиса в Мемфис, а теперь мы направляемся из Мемфиса в Новый Орлеан.

Я вымотана, а ведь я практически ничего не делала, только общалась с людьми, спала и вкладывала усилия в прически и макияж, поэтому даже представить себе не могу, каково сейчас Чейзу.

Клянусь, я ни разу не видела, чтобы этот мужчина просто спокойно сидел. Если его задница сидит, то это потому, что он ведет автобус, или работает, или заказывает мне еду в ресторане, в котором я захотела поужинать. Если он не работает над книгой, то он выводит кровавое пятно с моей шелковой блузки.

Воистину, он многогранен.

И я не знаю, хочется ли мне выдать ему медаль или же усыпить, но сегодня, раз уж он снова за рулем, мне придется ограничиться тем, чтобы изо всех сил не давать ему спать и развлекать его достаточно долго, чтобы мы доехали до Нового Орлеана.

Но чем дальше мы едем, тем сильнее мне приходится стараться, потому что, как оказалось, всякие забавные темы для разговоров у меня начали заканчиваться где-то возле Аркадельфии, штат Арканзас.

Роясь в чемодане в поисках реквизита, я трижды перерываю все, что у меня есть, прежде чем постановить, что я не олдскульный Кэррот Топ – ну, знаете, до того, как он стал весь из себя странный и мускулистый [44], – и мне вообще не следует развлекать кого-либо при помощи реквизита.

Но когда я бросаю взгляд вправо, то замечаю, что из шкафа выглядывает сумка Бенджи, и ко мне приходит самая гениальная из всех гениальных идей.

Конечно, у нас с Бенджи несколько разные размеры, и, ну вы знаете, форма, но должно же найтись что-то от одного-двух его костюмов, что на меня налезет, если я очень постараюсь. А Чейз наверняка решит, что женщина в собачьем костюме супергероя – это смешно. Верно?

Я роюсь, выбираю, пересматриваю все, что есть, отбрасывая то, что, как мне кажется, могло бы подойти, на кровать и примеряя одну вещь за другой.

Плащ Капитана Америки отлично подходит к ушам Бэтмена, и мне даже удается натянуть руки Халка на свои собственные. Бенджи таращится на меня с пола, пребывая в легком ужасе.

– Я и близко не так хорошо смотрюсь, как ты, приятель, но, надеюсь, мы заставим Чейза посмеяться.

Даже если его смех будет вызван стыдом за меня из-за моей же нелепости, по крайней мере этого будет достаточно, чтобы дать ему заряд эндорфинов, дабы он мог продолжать вести автобус. Мне вовсе не зазорно изображать клоуна в этой игре «не дай уснуть водителю автодома».

Бенджи подпрыгивает на передних лапах, пока я не наклоняюсь, чтобы его почесать, а затем он трется о мои руки Халка и будто бы смеется по-собачьи.

Мой песель понимает мой юмор, вероятно, лучше, чем кто-либо еще – хотя этого и следовало ожидать, учитывая, сколько моих шуточек он выслушивает на ежедневной основе. Но, признаться, если бы не он, я бы никогда не смогла выбрать те короткие шутки для «Братьев-Теней», и нас тогда вовсе могло бы здесь сейчас и не быть. К тому же я бы, наверное, к этому времени уже бесповоротно раскроила себе черепушку, так что он действительно помогает мне, как ни посмотри.

По сути, я никому не доверяю так, как ему, и если он сейчас не качает головой от стыда, глядя на меня, то я уж точно не могла свернуть куда-то не туда.

Быстренько нанеся макияж, я поспешно превращаю свое лицо в смесь тех героев, в которых нарядилась, и направляюсь к передней части автобуса, где Чейз занят ответственным делом – вождением.

Он сидит лицом вперед и смотрит на дорогу – что, очевидно, хорошо, – но это также означает, что у меня есть время проковылять по раскачивающемуся проходу и усесться на пассажирское сиденье, прежде чем он вообще заметит мой костюм.

Как только моя задница ударяется о капитанское сиденье рядом с его, Чейз единожды поднимает взгляд, а затем повторяет это еще три раза так быстро, что его голова становится похожа на щелкающий хлыст, хлещущий между мной и дорогой.

Его гортанный смех приходит мгновенно, и я тут же подумываю о еще пяти собачьих костюмах, которые мне срочно нужно заказать через интернет. Конечно, я не стану этого делать, поскольку моя задумка актуальна исключительно в данный момент, но, блин, чтобы он снова вот так рассмеялся, я бы сделала практически что угодно, даже потратила бы значительную часть моих сбережений на одежду, предназначенную для собаки.

– Только ты в этом можешь выглядеть так же хорошо, как и Бенджи, Брук.

Я слегка приподнимаю задницу и Халком бью по приборной панели, отчего Чейз снова принимается смеяться.

– Сядь, сядь. Иначе я сейчас не справлюсь с управлением и ты вылетишь в лобовое стекло.

Я притворяюсь, что лечу обратно в свое кресло, и Бенджи одобрительно гавкает со своего текущего местоположения на диване позади нас.

– Что ты делаешь, ненормальная? Играешь в переодевания?

– Ну как же, Робин, это ведь работа Бэтмена – направлять и спасать тех, кто нуждается в спасении, а я заметила, что ты на грани изнеможения. – Я пожимаю плечами. – Но, конечно же, нашему динамическому дуэту нужно спасать города, и нам нельзя останавливаться, поэтому я решила немного тебя поразвлечь. Это меньшее, что я могла сделать после того, как ты каким-то чудом снова вернул мою блузку в рабочее состояние, подключал и отключал нас от всех ресурсов на каждой стоянке, на которую мы заезжали, и всухую разгромил злодейскую белку.

– Вот ведь. И за все эти заслуги я даже не удостоился возможности немножко побыть Бэтменом?

Я фыркаю.

– Ты неплох, но очевидно же, что я – звезда этого шоу, Чейз. Ну в смысле, ты погляди на меня.

– Тут ты права. – Его гортанный смешок возвращается. – Все так, как и должно быть. Ты – звезда этого автобуса, а Ривер – звезда книги.

Дыхание у меня в горле перехватывает. Этот комок – комбинация нервозности, которую любое упоминание этой чертовой книги всегда заставляет всплывать на поверхность, удивления, и, может быть, просто может быть, капельки трепета.

– Ты думаешь, что Ривер – звезда этой книги?

– А ты нет? – спрашивает он в ответ, на миг отрывая глаза от дороги и бросая взгляд на меня, а затем переводя его обратно, пока его большие, сильные руки держат руль и вносят необходимые корректировки.

Я не знаю, что на это сказать. Ну то есть я уж точно не с такой мыслью это писала. Клайв со всеми его Чейзизмами – вот тот персонаж, которого я обожала. Тот, которому я отдавала бóльшую часть своих внимания и любви. Я не знала, как мне писать Ривер, если не основывать ее целиком и полностью на самой себе, да и то было в основном по извращенческим и эгоистичным причинам.

– Ох, Брук, да ладно тебе. Та сцена в комнате отдыха, где она использует ланчи всех остальных людей, чтобы устроить импровизированное представление?

Я по-прежнему ничего не говорю. Не могу. Ну да, это было забавно, но это по большей части были безумные монологи женщины, которая живет одна и находится сама по себе девяносто пять процентов времени. Когда ты разговариваешь сама с собой, то даже у еды начинает проявляться характер. Я позаимствовала эту сцену из почти галлюцинаторного шедевра, который тем вечером разыгрывала перед Бенджи.

– А тот момент, когда Ривер в прямом эфире говорит о еде, на которую у нее аллергия и которую она даже не пробовала? – добавляет он, и его глаза загораются весельем. – Я тогда чуть с катушек не слетел. Это было забавно, прочувствованно и каким-то образом даже не оскорбило шеф-повара.

И снова – я взяла это из отзыва на новый корм Бенджи – для Бенджи, заметьте, – когда я опустошила уже бутылку вина и прокрастинировала, как не знаю кто, над «Садом Вечности».

– Ривер любое ничто превращает во что-то, Брук. И это, вот это и есть настоящая сила звезды.

Одну секунду я не знаю, как дальше существовать. Потому что эти слова – одни из самых достойных увековечения в книге, которые я когда-либо слышала, а произнес их не кто иной, как Чейз Доусон.

Не зная, что еще предпринять, я делаю то, что умею лучше всего – меняю тему.

– Ладно, Шекспир, погоди. Даешь ли ты мне свое разрешение использовать эту реплику в книге, не опасаясь мести, воплей о плагиате или судебного иска, требующего указать тебя соавтором?

– Ой, да ну тебя. – Он усмехается и закатывает глаза. Закатывает он их долго, потому что я это вижу, пусть даже он и не отрывает взгляда от шоссе.

– Что? Это была отличная реплика! Серьезно. Я ее забираю. И предлагаю тебе сразу с этим согласиться, если не хочешь иметь дело с последствиями.

Он скашивает на меня глаза.

– И какими же это?

– Я не совсем уверена, но слышала, что это, вроде как, нечто очень болезненное. И грязное. И заполненное кучей бумажной волокиты. А кстати, чего ты там больше всего на свете боишься? Потому что это там тоже есть.

– У тебя есть доступ к гремучим змеям? – спрашивает Чейз, посмеиваясь.

– Да, – отвечаю я с впечатляющей серьезностью. – Это, может, и не обычное дело для большинства ньюйоркцев, но у меня есть целый выводок восточных ромбических гремучников, они гремят и кувыркаются по всему моему балкону.

Он отрывает глаза от дороги на достаточно долгий срок, чтобы смерить меня взглядом сверху донизу, возвращается к дороге, а затем делает это снова, не говоря ни слова. Я позволяю ему это мгновение наблюдения, но ожидание меня просто ужасает. Я сижу здесь в собачьих костюмах Бенджи, ради всего святого. Это не то чтобы идеальный наряд для подобной ситуации.

– Брук… ты… – Он качает головой и впивается зубами в пухлую плоть своей нижней губы. Его везучей, везучей губы.

– Чокнутая?

– Один из самых забавных людей, которых я когда-либо встречал в жизни. Не знаю, как ты это делаешь, но я вполне уверен, что к данному моменту эта улыбка уже навеки отпечаталась на моем лице.

Я откидываюсь на спинку своего кресла и пялюсь в лобовое стекло, громко и недоверчиво взвыв.

– Кажется, ты медленно впадаешь в маразм и твои стандарты юмора слишком низки.

– Если дело в этом, то я за свою жизнь повидал множество очень незабавных людей. Ну типа, поразительно незабавных. Потому что ты их опережаешь на мили.

– Ладно, ладно, остынь, Мистер Комплимент. Все это сейчас ударит мне в голову, и мои навыки написания шуток окажутся заперты под такой крепкий замок, какого нет даже на ящике с секс-игрушками в комнате монашки.

– Не может быть. Мне с трудом верится, что Брук Бейкер живет в каком-либо ином состоянии, кроме как в постоянном уморительном веселье.

Я фыркаю.

– Я еще существенную часть времени провожу в состояниях «жалкая» и «погрязшая в рутине». Ты вон Бенджи спроси. Он все подтвердит.

Бенджи отрывает голову от дивана и лишь самую малость, до щелочек, приоткрывает глаза, прежде чем снова впасть в убаюканную кому, которую может предоставить лишь дом на колесах.

– Ладно, – бормочу я себе под нос. – Может, сейчас и не лучший момент, чтобы его спрашивать. Но я тебе серьезно говорю, это правда.

Чейз открывает рот, чтобы ответить, но когда его телефон начинает звонить, вибрируя и трясясь в подставке для стаканов между нашими сиденьями, его внимание меняет направление. Он тянется за ним, бросает взгляд на экран, чтобы увидеть, кто звонит, а затем громко стонет.

Мои брови озадаченно сходятся при виде столь внезапного и очевидного презрения, когда он швыряет телефон обратно в держатель для стаканов, так и не ответив, и снова кладет обе руки на руль.

– Спам? Ну тот, который не мясо [45]? Может, звонят по поводу продления страховки на машину? – игриво спрашиваю я, и это – идеальный щит для моего безудержного и нездорового любопытства.

Он сокрушается.

– Ох, если бы.

– Вау, – подмечаю я. – Кто может быть хуже страховки? Должно быть, что-то совсем уж страшное.

Он проводит рукой по лицу и ерошит волосы на макушке, прежде чем протяжно выдохнуть.

– Кэролайн. Моя бывшая невеста.

Мое сердце совершает кувырок в груди. Даже просто услышать, как он использует слово «невеста» достаточно, чтобы заставить мою совершенно необоснованную и ничем не заслуженную ревность войти в штопор.

– Ой, жуть какая. Это плохо.

Он сухо усмехается.

– Да. Лучше мне просто не отвечать.

Я киваю. Всецело понимаю, в чем здесь плюс. С глаз долой, из сердца вон.

Но с другой стороны, это уже второй раз, когда ему приходится иметь с ней дело только за время этого короткого приключения, а мы ведь еще толком и не начали, если брать в расчет весь план тура. Может, Кэролайн и не нужно, чтобы ее игнорировали. Может, ей нужно кое-что противоположное.

И может, это неправильно и совершенно излишне, но я достаю его телефон из подставки для стаканов и с легкостью пролистываю список его последних звонков. Экран даже не успел погаснуть с того момента, как он его положил, так что пароль мне не требуется.

Я заношу палец над ее именем и поднимаю на него глаза в ожидании разрешения.

– Ты не против?

– Против? Я не… Ты что собралась делать?

Я пожимаю плечами. Если честно, я и сама не до конца это понимаю. Мое сердце дико колотится, а язык провалился куда-то в горло. Такое поведение совершенно не укладывается в рамки того, что я считаю для себя нормой, и все же я не могу остановиться.

Я не знаю, что делаю. Я только знаю, что Чейзу не нужно иметь дело с женщиной, которая многократно спала с его лучшим другом, если он того не хочет. Точка.

– Перезвоню ей. Дальше… я пока не продумала.

– Вот же черт.

– Знаю. – Я содрогаюсь. – Ты, разумеется, можешь сказать мне нет, и я это приму. Я понятия не имею, как все пройдет, а ты не то чтобы нанимал левого агента, чтобы тот действовал от твоего имени. Врезать мне по лицу тоже вполне можно – но сегодня и только сегодня.

Он обдумывает это одно долгое мгновение – типа, одно очень, очень долгое мгновение, – и я начинаю задаваться вопросом, а закончится ли вообще когда-либо этот его задумчивый взгляд на дорогу. Мне сложновато так долго держать рот закрытым, но ради него я это сделаю.

– Да. Ладно. Сделай это, – наконец заключает он, его плечи вздымаются, а потом опускаются еще ниже, чем были раньше. – Если честно, это ведь едва ли сделает все хуже, чем уже есть. Так что… какого черта. Перезвони Кэролайн.

Ему не нужно повторять дважды.

Я опускаю большой палец на имя дьяволицы в его списке звонков, а затем подношу телефон к уху, когда тот начинает дозвон. Уверена, Чейз бы предпочел, чтобы я делала это по громкой связи, но я не вполне уверена, что сумею сохранить свой крутой фасад, если он будет слышать каждое слово разговора. А если я не позвоню прямо сейчас, то не знаю, хватит ли мне вообще решимости сделать это.

Если в целом, то я максимально неконфликтный человек. Я такая девчонка, которая даже не станет возвращаться в ресторанчик с фастфудом, если там совершенно напутали с ее заказом. Я просто отнесу домой пакет, полный неправильной еды, и буду молиться о том, чтобы мне понравилось.

Но это… ради Чейза? Ощущение совсем другое.

– Алло? Чейз? – отвечает Кэролайн, ее голос – клубок восторга с придыханием. Мне кажется, что она пытается меня соблазнить даже прежде, чем я угощу ее ужином.

– Нет, извини. Чейз сейчас не может подойти к телефону.

– А ты кто такая? – Мурлыканье кошки, жаждущей молочка, пропало, и ее голос становится холодным как лед. И я имею в виду плохой лед. Не такой, хороший, который прекрасно крошится на удобные для жевания кусочки. А зазубренный, острый и достойный метели.

Я чуть было не выдаю свое настоящее имя, но меня осеняет как раз вовремя, чтобы спасти меня – и мою карьеру – от осложнений, которые это могло бы вызвать.

– Ривер Роллинс. Я девушка Чейза.

Мои глаза едва не вылезают из глазниц, как и глаза Чейза, который бросает на меня взгляд, а затем снова судорожно переводит его на дорогу.

– Его девушка?! – верещит она. – Простите? Я его невеста.

Эта бедная, запутавшаяся женщина. Я знаю, что это должно быть тяжело – потерять такой улов, как Чейз, и смириться с тем, что это навсегда, но она сама виновата. И у меня нет ни капли жалости к женщине, способной по доброй воле и не единожды трахаться с другим мужчиной за спиной своего жениха.

– Нет, Кэролайн, ты не его невеста, – поправляю ее я. – Ты же сама все это просрала подчистую, когда раз за разом спала с Джастином, тебе не кажется? Ты для Чейза Доусона больше никто, так что я считаю, что было бы неплохо, если бы ты перестала ему звонить.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Мы с Чейзом…

– Абсолютно чужие, – обрываю ее я, прежде чем она успеет выдать еще какую-нибудь чушь. – Ты его выбросила, заведя интрижку с его лучшим другом, и я знаю – я знаю, – что это может быть непросто слышать. Но, милая, факты из-за твоих чувств не изменятся. Хватит ему звонить. Хватит пользоваться тем, что он такой славный парень. Хватит пытаться впихнуть себя в его жизнь и хватит думать, что у тебя есть шанс снова с ним сойтись. Шансов у тебя меньше, чем выжить в аду. Это ж буквально придется бродить по ядру земли. Этого. Не. Случится. Он очень счастлив.

– Ах, точно. Он счастлив с тобой? – отбривает она. – Ты думаешь, сама-то не закончишь так, как я? Думаешь, ты – та, что сумеет его охомутать? Ага, щас. Ты и понятия не имеешь, как это трудно – жить с таким мужчиной, как Чейз Доусон. Пройдет какое-то время, и я тебе обещаю, он уже не будет так заинтересован тобой, как сейчас.

– Нет, Кэролайн. Ты не понимаешь. Я не говорю, что он счастлив со мной. Я говорю, что он счастлив. Точка. И сколько ни пресмыкайся, а ты этого не изменишь. Может, мы с ним будем вместе всегда, а может, и нет, но суть в том, что к тебе он никогда не вернется.

«Вау», – одними губами говорит Чейз, и легкая улыбка приподнимает уголки его идеально полных губ.

Я улыбаюсь в ответ, отчаянно возжелав дать Кэролайн по голове еще большим обухом, если это заставит его снова вот так улыбнуться.

– Я тебе не верю. – Она продолжает цепляться за свои иллюзии. – Чейз должен быть мужиком и сам мне об этом сказать…

Я открываю рот, чтобы открыть обратный огонь, как вдруг телефон очень внезапно, но мягко, отрывают от моего уха. Чейз подносит его к своему, его челюсть вырезана из изящнейшего камня. Может, из мрамора.

– Кончай с этим дерьмом, Кэролайн. Я устал это слушать.

Я бы поинтересовалась, как он услышал достаточно из того, что звучало с той стороны, но вопиюще очевидный ответ из трубки, которую он держит чуть на отлете от уха, пока Кэролайн говорит, сообщает все, что мне нужно знать. Черт, да я с тем же успехом могла эту треклятую штуковину и на громкую связь поставить, раз беседа все равно настолько громкая.

– Да пофиг, Чейз. Это поэтому ты теперь заставляешь свою новую подружку отвечать за тебя?

– Кэролайн, – говорит он, и ее имя мешается со вздохом, от которого даже у меня все внутри обрывается. – Уже очень и очень долго я позволял своей жалости к тебе перевешивать свое здравомыслие.

Жалости? Во-от же черт. Обидненько.

– Жалости?! – она чуть не кричит. – С чего бы тебе меня жалеть?

– С того, что все в тебе вызывает во мне грусть, – отвечает он, и мои глаза опять начинают вылезать из орбит. – Я знаю, это непросто слышать, Кэролайн, но это правда. Из-за своей неуверенности ты слишком зациклена на том, чтобы быть центром внимания или заглушать саму себя алкоголем, а так ты продолжаешь портить все то хорошее, что лежит прямо перед тобой.

Ох, мамочки. Кто-нибудь, позвоните в 911 и направьте их прямо к дому этой цыпочки, потому что это дерьмо только что превратилось в пожар пятой категории.

Кэролайн молчит, вероятно, оттого, что она сейчас пытается задуть то пламя, что ее пожирает, но Чейз не останавливается:

– Мне жаль тебя, Кэролайн. Мне правда тебя жаль, но я должен был уже давным-давно поставить твою задницу на место. И, по правде сказать, мне и себя жаль, раз я этого не сделал. Но я рад, что Ривер сегодня придала мне смелости. Я три года терпел твое дерьмо, и с меня хватит, – заявляет он. – Не звони мне больше, потому что мне неинтересно, как у тебя дела. Я заблокирую твой номер и буду вешать трубку, если ты попытаешься звонить с любого другого. Я устал жить в прошлом. Я устал носиться с твоим несуществующим чувством вины. Я тебе ничего не должен. А самое главное, я сейчас заканчиваю этот разговор. Спокойной ночи, Кэролайн. Навсегда.

Он отнимает телефон от уха, завершает звонок, а глаза у него лишь самую малость менее круглые, чем у меня. Я не знаю, какого развития событий я ожидала, но клянусь, я бы никогда и вообразить не смогла, что все будет настолько круто.

– Окей, Доусон, – говорю я ему, и улыбка моя растет ежесекундно. – На сегодня ты официально Бэтмен. Надеюсь, Новый Орлеан подготовил свой бэт-сигнал.

Я выключаю воду и, выходя из душа, хватаю свежее полотенце, которое повесил на единственный крючок внутри этой ванной автодома размером с банку сардин.

Мы ехали почти весь день и прибыли в Новый Орлеан лишь около часа назад, когда небо уже потемнело, а часы приближались к десяти вечера.

Коль скоро Брук решила отложить свой душ до утра, я решил, что мне не помешает как следует помыться с мочалкой. Странно, что вождение в течение нескольких часов вызывает такое чувство, будто ты только что провел неделю в хостеле без кондиционера, имея лишь одну пару трусов, но есть что-то такое в том моменте, когда ты наконец достигаешь пункта своего назначения, отчего душ ощущается словно нирвана.

Шесть часов дороги подряд, почти без остановок – этого обычно достаточно, чтобы кто угодно с ума сошел, но вопреки всему Брук ухитрилась развлекать и меня, и Бенджи. В какой-то момент она вышла из спальни, одевшись в один из его супергеройских костюмов, и я смеялся так сильно, что чуть не съехал с чертовой дороги.

Я убежден, что она могла бы выступить перед Эбенизером Скруджем и Гринчем [46] и уйти со сцены, оставив обоих мерзавцев хохотать.

Тем не менее она выглядела уморительно в супергеройских костюмах Бенджи, и это был именно тот заряд бодрости, что мне требовался, чтобы проделать остаток дороги. Не говоря уже о дополнительном приливе адреналина, который поступил в виде намеренно проигнорированного звонка от Кэролайн, в итоге вылившегося в то, что Брук перезвонила ей.

Разговор закончился тем, что я наконец-то сказал своей бывшей то, что ей следовало бы услышать дохрениллион времени назад – ей нужно, черт ее дери, двигаться дальше. В то мгновение, когда я повесил трубку, я не ощущал ни печали, ни ярости, ни злости. Я ощущал облегчение. Я словно три года таскал за собой мертвый груз и наконец-то сбросил его на пресловутую помойку.

И все благодаря Брук.

Я вытираюсь полотенцем, несколько секунд растирая волосы, прежде чем быстро разобраться с остальным телом. Но когда я тяну руку за парой чистых боксеров, чтобы их надеть, я вдруг осознаю, что внутри этой ванной у меня нет совершенно никакой одежды.

Вот черт. Я же знаю, что вытаскивал одежду из сумки, но, очевидно, я ее с собой не взял.

Не очень-то это хорошо для парня, который не прослушивается на роль в Бродвейской постановке «Нового платья Короля».

Я быстро обматываю полотенце вокруг талии и открываю дверь ванной, наводя лазерный прицел своего взгляда на стопку одежды, лежащую на раздвижном диване. Но я успеваю сделать лишь два шага в сторону зоны гостиной, как вдруг врезаюсь во что-то. Точнее, врезаюсь в кого-то.

– А-а-а-а! – верещит Брук и роняет на пол целую кучу разной еды. От столкновения она балансирует на одной ноге, и я тянусь к ней двумя сильными руками, чтобы не дать ей упасть, но направление моего решительного движения мешается с противоположным направлением ее, да еще вкупе с падением все это делает наше равновесие слишком уж шатким. Ее грудь врезается в мою, а ее руки поднимаются вверх, чтобы ухватить меня за плечи и помочь ее телу преодолеть силу гравитации.

Наконец мы, качнувшись, останавливаемся, сцепившись телами, одна ее лодыжка даже зажата между обеими моими.

– Ты в порядке?

– Кажется, спасение тебе удалось, Бэтмен, – отвечает она, но ее слова к концу предложения превращаются в шепот, когда эти ее большие зеленые глаза поднимаются и заглядывают в мои.

Весь воздух будто выталкивает из моих легких.

Она прекрасна. Пугающе прекрасна, я хочу сказать.

Сейчас я должен бы ей ответить, но, раз земля перестала вращаться, а время застыло, я вообще ничего не говорю. Я просто стою, все еще сжимая руками талию Брук, пока ее руки крепко держатся за мои голые плечи.

Ее грудь вздымается и опадает драматичными волнами, а моим легким сложно выполнять свою роль в круговороте кислорода и углекислого газа.

Она всматривается в мое лицо, и от меня не укрывается то, как ее взгляд перебегает от моих глаз к губам и обратно к глазам, прежде чем повторить этот маршрут еще трижды.

Ее тело так близко к моему, что меня не только с головой накрывает ее цитрусовый аромат, но я к тому же понимаю, что на ней нет лифчика. Ее груди под тоненькой футболкой плотно прижаты к моей голой груди.

Да поможет мне Господь.

Требуется лишь наносекунда, чтобы все те запретные, совершенно непрофессиональные, грязные вещи, что я хочу проделать с этой женщиной, начали кувыркаться у меня в мозгу. Моя голова в это мгновение что яичница-болтунья, а мой друг внизу думает, что сейчас самое время присоединиться к вечеринке.

Это уже слишком.

Мне нужно отстраниться, я знаю, что нужно, но мои своевольные конечности, кажется, не могут пошевелиться.

Вместо того я отрываю взгляд от ее глаз, словно делая первый шаг, если угодно, но не получив четкого приказа отойти к чертям от Брук подальше, он смещается к ее рту, и я вижу, как ее белые зубы впиваются в ее нижнюю губу. Это чертовски застенчиво и сексуально, и мне хочется провести языком по вмятинкам, которые ее зубки оставляют на темно-розовой плоти.

Ты хочешь узнать, каков ее рот на вкус.

Черт. Черт. Черт. Она слишком теплая, слишком мягкая, слишком красивая, слишком соблазнительная… просто слишком для меня в это мгновение. Будь я мужчиной получше, может, я бы и смог противостоять ее притяжению, но я чувствую, как мое тело двигается навстречу ее.

Она магнит, а я металл, и – пуф! – улетучивается весь мой контроль.

Кажется, я хочу ее поцеловать. Нет, ты хочешь ее поцеловать, безо всяких «кажется».

Мои губы. Ее губы. С тем же успехом вокруг нас мог бы бушевать апокалипсис, а мы бы были последними людьми на земле.

Я стискиваю ее талию и прижимаю к себе еще крепче, мой рот тянется к ее.

Дюйм за дюймом, я сокращаю расстояние, пока не оказываюсь в каком-то вдохе от того, чтобы узнать, каков рот Брук на ощупь. Какова она на вкус.

Бам!

Громкий звук пронзает воздух, и мы отскакиваем друг от друга, как два подростка на школьных танцах. Моему мозгу требуется добрых десять секунд, чтобы я смог сложить кусочки пазла воедино и понять, что это всего-навсего хлопнула дверца машины где-то возле автодома, но момент уже покинул здание.

«К счастью, – думаю я. – Ну, то есть, я же ведь ее редактор, ради всего святого».

Бенджи с глубоким и яростным лаем вылетает из спальни и начинает выглядывать из каждого окна, до которого может добраться.

Брук бросается его успокаивать, мягко оттаскивая его от окна и растирая голову между ушами.

А я могу лишь стоять на месте, как флагшток для моего достоинства, прикрытый только полотенцем.

Бенджи гавкает еще несколько раз, прежде чем окончательно убеждается, что никаких убийц среди нас нет, но в итоге дает отмашку «все чисто», направляясь обратно в спальню и раздраженно пыхтя.

Брук в его отсутствие поднимается на ноги, потирая указательным пальцем едва заметную, неуловимую линию поперек пухлого центра ее нижней губы.

Между нами висит оглушительное молчание, пока мы оба одновременно не пытаемся через него пробиться.

– Я оставил одежду…

– Мне захотелось снеков…

– Так что… это было… – Нервный смешок выскакивает из ее горла. – Прости за это.

– Кажется, мы оба друг друга напугали.

– Да. Да. Да. Я уж точно напугалась. Супер напугалась. – Она кивает столько раз, что, боюсь, вот-вот потянет себе шейные мышцы.

– Ну, пожалуй, мне лучше… – начинаю говорить я, но она меня обрывает:

– Вот черт!

Я прослеживаю за направлением ее взгляда к полу, где на ковре у нас под ногами рассыпаны разнообразные упаковки чипсов, печенья и сладостей.

– Кажется, я слегка переборщила со снеками! – восклицает она на такой громкости, которая явно чрезмерна, учитывая то, как близко мы друг к другу находимся. – Крендельки! Доритос! Орео! Печенье Чипс Ахой! Пачка мармеладных мишек! – Она потрясает каждым предметом в воздухе, по одному подбирая их с пола. – Как будто мне дали слишком большой выбор, или еще что! – Ее смех граничит с маниакальным, и она снова встает на ноги, прижимая все упаковки со снеками к груди, словно они – спасательный жилет. – Могу я заинтересовать вас снеками, сэр? – спрашивает она и нерешительно встречается со мной глазами. – Весьма вероятно, что я слишком много всего вытащила из кухонного шкафчика.

– Мне не хочется, но спасибо. – Я улыбаюсь, как хочется надеяться, успокаивающей улыбкой. – И мне, пожалуй, стоит одеться. – Ну, знаешь, потому что я все еще твердый, а на мне лишь проклятое полотенце.

– Славно. Славно. Звучит, как план. – Ее глаза на миг устремляются к моей талии, но затем она быстро переводит взгляд на пол. – А я пойду есть эти снеки, но не то чтобы, типа, все эти снеки. Лишь некоторые из этих снеков. Ну то есть снеков же тут слишком много, понимаешь? Но вы там, в Нетфликс, молодцы, раз следите за тем, чтобы у нас было много снеков!

Я понятия не имею, сколько раз она употребила слово «снеки», но да, много.

– А вообще, – продолжает тараторить она, – мне, наверное, стоит сейчас пойти позвонить моему агенту и рассказать ему про снеки, и какие же снеки классные, и какие же классные снеки вместе с Нетфликс. Ага! Вот этим-то я и займусь! Пойду позвоню Уилсону Филлипсу – моему агенту, а не группе, – ты же тем временем можешь раздеться… – Она делает паузу, округлив глаза, затем быстро прочищает горло и одновременно мотает головой. – То есть одеться. Ты и так раздет. Ну, не полностью раздет, потому что на тебе полотенце, но ты понимаешь, о чем я. Ха! Да. Лучше пойду-ка я уже звонить!

Она разворачивается на каблуках, направляется прямиком в спальню и быстро закрывает за собой дверь. Она даже теряет пачку картофельных чипсов Лейс по дороге, но за ней не возвращается.

А я остаюсь стоять посреди коридора, пытаясь понять, что, черт побери, только что произошло.

Ты собирался поцеловать Брук.

На краткий миг я позволяю себе запрокинуть голову, а потом резко одергиваю себя, хватаю одежду с дивана и иду обратно в ванную.

Но одеваюсь я не сразу.

Вместо того я упираюсь руками в маленькую раковину, стоя в полотенце, которое топорщится как гребаная палатка, и сверлю взглядом свое отражение в зеркале.

Я не совсем уверен, но, кажется, ты увяз по уши…

Я мотаю головой в ответ на свои мысли и перенаправляю их, словно лишь они одни могут спасти меня от того, что там случилось за стенкой этой ванной комнаты.

Это ведь ничего такого, верно?

Мы с Брук практически живем вместе в этом автодоме. Она красивая девушка, и любому мужчине было бы трудно устоять в такой ситуации, в какой мы только что оказались.

Да, я почти поцеловал ее. Но ведь почти. Границу я не пересек.

Единственное, что мне сейчас нужно, – это сосредоточиться на книге и вести этот автодом, чтобы обеспечить появление Брук на всех ее публичных мероприятиях. Это моя работа. Вот, зачем я здесь, и именно этим я и собираюсь заняться.

Вполне уверен, что это подпадает под категорию «знаменитые последние слова», друг мой.

Вторник, 23-е мая

Солнце таращится на меня сквозь узкие шторки-гармошку в спальне, но я уже и так не сплю.

По правде говоря, я уже много часов не сплю. Сон прошлой ночью все никак не шел, но это, наверное, потому что я страдала от Почти Поцеловала Чейза Доусона Стрессового Расстройства.

ППЧДСР, если угодно.

Я не знаю, как это произошло, но я просто возвращалась из кухни после налета на шкафчик со снеками и врезалась прямиком в Чейза, в то время как его идеальная, мускулистая, обнаженная грудь была полностью открыта взору, и лишь на талии было закреплено белое полотенце.

Он только что вышел из душа – по сути, голый, – и мой снекоориентированный мозг быстренько сменил курс, резко взяв влево и направившись прямо в Пошловилль, США.

Чейз Доусон. В одном только гребаном полотенце. Сказать, что это ударило мне в голову и лишь слегка расширило границы моей страсти, будет преуменьшением.

Я чувствовала, как его голая, теплая грудь прижимается к моей, пока его глаза были так близко, что я могла бы различить каждую крохотную грань и мельчайшую деталь, которые делают их такими голубыми. Основание его радужек голубое, но повсюду рассеяны крохотные крошки аквамариновых блесток, и именно это придает цвету такую насыщенность и объем.

Помимо моего тесного и близкого знакомства с его глазами, я также увидела очертания его, хм-хм, сквозь полотенце. И, позвольте сказать, это не были очертания «среднего» оборудования. Он был слишком уж большим и внушительным, чтобы его можно было описать как заурядный. Нетушки. Он точно никакой не заурядный. Президент, Король и Гендиректор.

А его губы. Господи, помилуй, его губы. Я хотела его поцеловать. Подумала о том, чтобы сделать это где-то тысячу раз за минуту. И на один кратчайший миг мне даже показалось, будто он тоже хотел меня поцеловать.

Но мыльный пузырь почти-поцелуя лопнул, проколотый громким звуком извне автодома.

После этого я практически превратилась в сумасшедшую, трещала бог весть о чем, а потом бешено бросилась в спальню и заперлась внутри.

Вот тут я и сижу с прошлого вечера, застряв в этой тесной комнатушке и чувствуя себя слишком смущенной, неуверенной и опасающейся ее покидать.

Но теперь я уже приближаюсь к тому моменту, когда мне придется удовлетворить свои базовые потребности, такие как опорожнение мочевого пузыря и кормление моего бурчащего желудка, а если сделать первое здесь, то это приведет уже к совершенно другой проблеме, которую мне вовсе не хочется решать.

Просто выйди туда и веди себя нормально.

Я вроде как милая, когда туплю. Когда это мне вообще удавалось достичь нормальности? Добавьте сюда мою огроменную, необъятную страсть к Чейзу, и уже просто смешно полагать, что мне и за полувменяемую-то сойти удастся.

Бенджи смотрит на меня со своего места на кровати возле подушек. Думаю, он устал смотреть на то, как я тут пытаюсь уговорить себя выйти из этой спальни. Он бы, наверное, тоже не прочь опорожнить свой мочевой пузырь и получить завтрак.

– Я стараюсь, понятно? – шепчу я в его сторону, а он просто тихо фыркает носом.

Однако в конце концов, когда позывы моего мочевого пузыря становятся уж слишком сильными, а Бенджи фыркает еще раз, словно бы говоря: «Это уже граничит с издевательством над собакой, ненормальная», – я понимаю, что должна собраться с духом. Либо так, либо мне придется писать в пустую бутылку из-под шипучки Гаторейд, стоящую на тумбочке возле кровати, а Бенджи может покакать в мою любимую пару ботинок.

Я, конечно, не уверена, но бутылки, полные мочи, могут показаться знатным таким красным флагом, а обкаканные ботинки уж точно спокойствия мне не добавят.

Я делаю глубокий, глубокий, глубокий вдох, с силой загоняя кислород себе в легкие, а затем встаю с кровати. Мои колени немножко дрожат, но я выдыхаю, разгоняя нервы, и делаю шаг к двери.

Обхватив ручку ладонью, я медленно тяну ее на себя и высовываю голову в коридор, пытаясь понять, смогу ли оценить ситуацию прямо отсюда.

Я замечаю затылок Чейза, который вдруг отворачивается от кофемашины с двумя кружками в руках. Мы тут же встречаемся взглядами, и мне требуются все мои внутренние силы, чтобы не захлопнуть дверь и не спрятаться под покрывало.

– Доброе утро, – говорит он, и голос у него дружелюбный и естественный, совсем не странный.

Он полностью одет, а ну губах – улыбка.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Ну, то есть он же не мог все еще быть в своем проклятом полотенце. Это было бы почти столь же странно, как если бы я начала собирать коллекцию бутылок с мочой в спальне и разгуливать в обкаканных ботинках. Но по какой-то причине его нормальное поведение через мгновение после того, как я настолько сильно все раздула у себя в голове, почему-то кажется страннее всего.

– До… – начинаю я, но останавливаюсь, чтобы прогнать туман из горла. – Доброе утро.

– Как насчет заряда кофеина? – спрашивает он и, приподнимая одну из кружек, протягивает ее мне.

Ладно, это хорошо, Брук. Правда. Он ведет себя нормально, и это позволяет тебе сделать то же самое. Просто повторяй за ним.

– Да, пожалуйста. – Я киваю и, открывая дверь до конца, выхожу в коридор. Бенджи тут же следует за мной.

– Хорошо спала?

– Мм-гмм. – Какая же ты большая, толстая лгунья.

– Рад это слышать, – говорит он и вкладывает кружку мне в руки.

– Спасибо. – Я делаю глоток, прежде чем поставить ее на маленький кухонный столик. – А теперь, если ты не возражаешь, я на минутку направлюсь в ванную. Будем надеяться, мне не придется отбиваться от белок, пока я писаю. А потом я выведу Бенджи, пока он не начал на меня сердиться.

С губ Чейза срывается мягкий смешок, и он садится в кухонном уголке, его блокнот и рукопись «Счастливой Случайности» уже лежат на столе.

Я направляюсь в ванную и быстро опорожняю свой мочевой пузырь. А когда возвращаюсь, выпустив Бенджи, все по-прежнему кажется вполне нормальным. Чейз вновь начинает наседать на меня по поводу книги, из-за которой я прокрастинирую как никогда.

Мы снова погружаемся в нашу уже типичную рутину в этом доме на колесах. Почти-поцелуя, возможно, даже и вовсе не было.

И это хорошо… верно? Все любят нормальность.

Да, но все не гадают, а не упустили ли они свой шанс поцеловать мужчину своих грез.

Это официально. Я похоронена заживо, а земля сверху все сыплется.

На всем протяжении утра и большей части дня я использовала свои лучшие приемчики, чтобы отваживать Чейза от книги.

Но я больше не могу избегать работы над ней, если не хочу, чтобы он угодил в психиатрическую лечебницу.

Черт, да мне почти неделю удавалось вовлекать его в свою прокрастинацию, но я вижу, как в результате стресса от его глаз начинают разбегаться крохотные гусиные лапки, а стать тем человеком, кто запятнает его идеальное лицо, было бы невосполнимой трагедией.

Так что вот она я, стою в кухонном уголке, открыв свой прежде заброшенный рюкзак и водрузив свой ноутбук прямо перед собой, в центр стола. У меня есть кофе, налитый в одну из кружек из шкафчика, и мигающий курсор на экране, молящий меня о сотворении чуда.

Конечно, я потратила сорок пять минут в группе «Нью-Йоркские Песики» в социальных сетях, пытаясь найти новые зацепки по поводу той бордер-колли бенджиной мечты – безуспешно, к сожалению, – но теперь я готова всерьез взяться за дело. За свою настоящую работу – закончить чертову книгу.

Я провожу ладонью вниз по лицу, молча надеясь, что смогу пережить давление этой штуковины – также известной как громадная, гаргантюанская ошибка, приведшая меня к внесению правок в книгу, которую я даже не намеревалась выпускать из стола, при этом будучи запертой в автодоме с зеницей ока этой самой книги.

Если работать над современным любовным романом, одновременно в реальной жизни проживая троп «вынужденная близость», – это не ирония, тогда я не знаю, что.

Хотя, будь это книгой про любовь, ты бы уже должна была испытать на себе тот значимый, взрывной момент, который заканчивается тем, что мы с Чейзом переходим грань.

Я закатываю глаза от себя самой, и я уверена, что Бенджи, лежа на своем месте на полу у моих ног, делает то же самое.

Помотав головой, чтобы вытряхнуть из нее монстров, я начинаю читать ту главу, над которой работаю, изо всех сил стараясь в достаточной мере отрывать значение слов от своего физического тела, дабы не позволить синкопе свалить меня на пол.

Эта сцена близко к началу книги, в ней Ривер впервые выступает в прямом эфире на KKBY. Она уже опытная ведущая, но не имеет практики выступлений, пока объект ее фантазий смотрит на нее в процессе. Практически шокирует, насколько хорошо я написала эту часть, прежде чем ее прожила.

Легкое похлопывание по плечу – и вот мой желудок уже проваливается куда-то вниз, да так, что я едва не строю кирпичный завод.

На ум тут же приходит «Шиттс Крик», но вместо «Фу, Дэвид» звучит «Фу, Брук» [47].

– У-упс, извини. – Чейз бесстыдно смеется, глядя на переполошенное выражение моего лица, но раскаивающимся он совершенно не выглядит. Ему, скорее, весело.

– Ты добровольно рискуешь своей жизнью, когда вот так ко мне подкрадываешься! Боже. – Из моих легких клубами вылетает раздражение. – Ты себе купил какие-то новые звуконепроницаемые ортопедические стельки, о которых я ничего не знаю?

Из его идеального рта выпрыгивает дополнительный смешок, но я решаю игнорировать его пухлые, скорее всего, невероятно мягкие губы, которые вынуждают меня задаться вопросом: а вдруг прошлым вечером у меня был шанс их поцеловать?

– Не таким уж тихим я и был, Брук. Ты просто так глубоко ушла в книгу, что меня не слышала. – Он поигрывает бровями, вот ведь гад. – Это ведь хорошо, верно?

Какой-то мелочной своей частью я понимаю, что его ремарка – это комплимент как мне, так и моей работе, и все же это ощущается скорее как подкол. С тем же успехом он мог бы сказать: «Ха-ха, я же говорил, что работать над ней будет весело!»

Но на этом поле подколов играть могут и двое, а я не забыла прихватить с собой свои бутсы. Ну, типа, не в буквальном смысле, конечно же. Я ведь не Спортивная Перчинка [48].

– Уверена, это не так хорошо, как провести денек на Бурбон-стрит, но, пожалуй, если тебе такое приносит удовольствие, то я подчинюсь.

Он кивает на мою кружку с кофе, доставая из шкафчика другую.

– Хорошо. Тогда я разрешу тебе и дальше пользоваться моей кружкой.

– Твоей кружкой? – Я фыркаю. – Разве они не принадлежат автодому, сэр?

– Они такими были, пока я не выбрал себе эту. Я ей пользовался каждые утро и вечер с тех пор, как мы сели в этот автобус. Но только на этот раз я позволю тебе ей воспользоваться, – предлагает он с фальшивым великодушием.

Я опускаю взгляд на белую кружку, покрытую короткими черточками, и воображаю все те разы, когда губы Чейза обхватывали ее кромку. Внезапно его глупая кружка начинает казаться такой вещью, которую я сегодня наверняка возьму с собой в постель, если себя не отговорю.

Ты больная, больная женщина.

Отчаянно стараясь отделить себя от этих мыслей, я протягиваю ему кружку.

– Вот. Раз так, можешь ее забрать.

Минутку он глядит на меня, прежде чем ее принять, но в итоге все-таки принимает. «Как мило, – думаю я. – У маленького чудилы выработалась одержимость кружкой».

Это из разряда тех вещей, которые скорее приключились бы со мной, и в то же время совершенно неожиданны от него. Он кажется таким достойным, таким зрелым, таким хорошо приспособленным. А оказывается, он просто таким притворяется куда лучше, чем я.

Довольная, я почти уже вновь перевела внимание на свою сцену и промах Ривер, как вдруг краем глаза замечаю, что Чейз подносит кружку к губам и делает глоток, прежде чем вылить ее содержимое в раковину.

Мой кофе. Мои остатки. Мой след от губ на каемке.

Вот же черт. Низ моего живота напрягается, полномасштабное возбуждение угрожает излиться прямо здесь и сейчас. А мне кажется, что он даже не понял, что сделал!

Просто бездумно отпил из кружки, которую считает своей.

Если бы только мое тело могло воспринимать это столь невинно, но мой разум слишком занят тем, что проигрывает в памяти вчерашний эпизод и воображает, каково бы было его поцеловать.

Не думай об этом. Отключись.

Я занимаюсь полнейшей белибердой в течение тех пяти минут, которые уходят у Чейза на то, чтобы помыть чашку, наполнить ее заново уже своим кофе и вернуться к столу. Я все еще пытаюсь заставить свои глаза сфокусироваться на экране компьютера на достаточно долгий срок, чтобы прочесть слова, когда он похлопывает меня по тыльной стороне ладони, хмуро глядя.

– Ты расстроена, что мы сейчас не исследуем город? – спрашивает он, явно ошибочно приняв мой игнор за нечто иное, чем самовоспламенившийся пик удовольствия.

– А? – развернуто отвечаю я.

– Ты кажешься грустной. А мне не нравится мысль о том, что я тебя расстроил, словно занудный босс, вынуждающий тебя работать. Ты взрослая и можешь сама планировать свое расписание.

Я отмахиваюсь от него, драматично всплескивая руками.

– Ой, да все в порядке. Ты правильно делаешь, что заставляешь меня работать. Может, снаружи я и взрослая, но мои зрелость и ответственность дают слабину, когда вокруг много блестяшек.

Он улыбается, а я продолжаю:

– Ну правда, ничего страшного. Я уже бывала в Новом Орлеане раньше, так что мне необязательно попирать его землю ногами. А вот работу сделать нужно.

Он кивает, пристально всматриваясь в меня, прежде чем надавить чуть посильнее:

– А что там насчет недостатков для Клайва? Тебе уже удалось над ними поработать?

– Я, э… ну, я пыталась.

– И?

Я морщусь.

– Не получилось.

– Брук, – мягко укоряет он, и я прячу лицо в ладонях.

– Я знаю, знаю! Но это следующий пункт в моей повестке. Пока я просто заново погружаюсь в историю.

Врушка, врушка, ну ты хрюшка! Ты знаешь этих персонажей лучше, чем то, что у тебя находится между ног, а из-за того, что это история написана о Чейзе Доусоне, ты это место знаешь очень даже хорошо.

Господи боже, я потеряла всякий стыд. Я даже не подумала о том, насколько все это лживо, прежде чем ляпнуть что-то, чтобы он от меня отстал. Я не хочу вот так относиться к делу – не хочу скрывать от него нечто столь важное, – но, боже мой, как мне вообще подступиться к объяснению так, чтобы не нанести ему травму на всю оставшуюся жизнь и не испортить его мнение обо мне?

– Разумно, – отвечает Чейз, совершенно не подозревая о полусозревшем монологе у меня в голове. – Хочешь, устроим мозговой штурм по заметкам, которые я пока что составил? Посмотрим, вдруг ты открыта к предложениям и что-то из них примешь?

Я уже готова сказать «да», как вдруг телефон Чейза звонит со своего места на столе, отчего его брови сходятся вместе, пока он не замечает, кто звонит. Я успеваю бросить лишь беглый взгляд, прежде чем он поднимает мобильник, но имя я узнаю сразу.

Не кто иной как президент Лонгстренда, Джона Периш.

Оюшки. Не особо приятно, когда тебе звонит босс, а еще хуже осознавать, что я на каждом повороте боролась со способностью Чейза выполнять свою работу. Я очень, очень надеюсь, что он достаточно хорошо умеет вешать лапшу на уши, чтобы уберечь себя от неприятностей.

Но выражение лица у него невероятно стойкое, учитывая обстоятельства, и я впечатлена тем, как он умудряется улыбнуться мне и подмигнуть, прежде чем выйти в переднюю дверь автодома, чтобы ответить на звонок.

Когда дверь с щелчком закрывается за ним, я позволяю себе в отчаянии запрокинуть голову.

Настало то время, когда избегание больше невозможно, если только я не хочу действительно сильно нагадить мужчине, в которого по уши втрескалась, и, вполне возможно, испортить ему всю жизнь. Я могу и дальше тянуть кота за хвост и притворяться, что пытаюсь работать над этой тупой сценой, или же могу всерьез взяться за то, что сделать обязана.

А я и правда обязана. Ни одна книга не будет полноценной без глубины, и, согласно ее природе, это означает, что и персонажи должны быть многоплановыми.

Все персонажи. Включая тех, что вылеплены по образцу Чейза Доусона.

Аргх.

Я должна составить список недостатков для вымышленного персонажа самого идеального мужчины на планете.

Но прежде, чем я смогу это сделать, прежде, чем смогу отпустить, мне придется принять реальность, что Чейз – целостный человек, и пусть даже я нахожу его максимально очаровательным во всех отношениях, есть в нем такие черты, которые можно счесть недостатками – или, по крайней мере, принять за странности.

Зная, что я никогда не смогу смириться с увековечиванием чудовищного возведения хулы на мужчину моей мечты, сохранив текст как электронный файл, я роюсь в своем рюкзаке, пока не нахожу блокнот с парой чистых отрывных листов и практически лишившуюся чернил ручку.

Я записываю название на верху страницы, чтобы привести себя в нужный настрой.

Я чуть не закатываю глаза от очевидности всей этой ситуации, но что нелепо, то нелепо, а заставлять себя разбирать по винтикам мужчину, который является, вероятно, лучшим мужчиной, что когда-либо мне встречался, ради того, чтобы опубликовать книгу, которую я вообще публиковать не хотела, – это настолько неправдоподобно, насколько только возможно.

Я стону. Господи боже, я не хочу этого делать.

И не потому, что так я стану хуже о нем думать или разгляжу в нем такие черты, которые мне не понравятся, если я их хорошенько обмозгую. Я знаю, что у Чейза есть недостатки; проблема в том, что я практически уверена, что каждый из них до единого я нахожу очаровательным.

Я не хочу этого делать, потому что так я стану хуже думать о себе за то что вообще втянула его невинную душу во все это безобразие.

Одно дело, если бы Клайв был просто персонажем, но мы с богом знаем, что он нечто гораздо большее. Он – воплощение Чейза Доусона, и раз уж я никогда и не думала, что эта рукопись когда-нибудь попадется на глаза кому-либо кроме меня, я даже не потрудилась это скрыть.

Можно, конечно, поинтересоваться, как это Чейз этого не замечает, когда читает о своей копии, но я-то понимаю, почему. Все дело в ограниченности наших отражений, это она не дает ему обо всем догадаться самому.

Это совсем как с зеркалом: некоторые наши стороны мы не можем увидеть. Какие-то из них хорошие, какие-то плохие, но когда дело касается Чейза, я точно знаю, что он совершенно не замечает тех качеств, которые показывают, насколько же он замечательный.

Может, они приклеены скотчем к его спине, а может, пристегнуты ремнями к его ступням, а у него зеркало только в половину роста, но, насколько я могу судить, он – один из самых лучших людей, которых я когда-либо встречала.

А я собираюсь шарить в глубинах своей души, чтобы составить список того, что с ним не так, пусть даже мне все в нем нравится – хорошее, плохое, и литературно-задротское посерединке.

Ох.

Я делаю еще один глубокий вдох через нос и выдыхаю через рот, собираясь с духом и быстро хрустя костяшками.

Медленно, очень аккуратно, я поднимаю со стола ручку, лежащую возле моего незатейливого листочка отрывной бумаги, и начинаю с номера один.

Сперва я над собой смеюсь, но продолжаю стараться, не давая себе пасть духом, и прибавляю:

Ох-х-х-х-х. Мне это очень, очень не нравится.

И все же я продолжаю.

И пусть даже он делает это, прилагая одни из самых приятных комплиментов, что я когда-либо слышала – и точка! – все равно несколько нервирует, когда кто-то затаскивает тебя в глубины твоего личного ада.

Фу. Серьезно, это так сложно. Просто доведу до десяти, и хватит. Просто покончим с этим, пока он не вернулся. Просто сде-е-е-елай это! — практически ору я сама на себя. – И набросай хорошие, Брук! Не сдерживайся!

У меня будто бритвенные лезвия под кожей пляшут, пока из меня льется уксус, который я даже и выдержать-то едва могу. Я невольно вскрикиваю, когда моя ручка заканчивает последний росчерк, и спешно запихиваю листы бумаги в сумку.

Мне нужно это спрятать, прикрыть… Да я бы это сожгла, если бы это не было прямо противоположно тому, что мне требуется.

Я делаю вдох и выдох, заставляя свои плечи, поднявшиеся к ушам, опуститься, и закрываю откидной клапан своей кожаной сумки.

Это было непросто, но, по крайней мере, дело сделано.

Как по мне, этот лист бумаги умрет в этом рюкзаке, вернется в землю примерно лет через миллион, и оба они распадутся в ничто.

Но когда Чейз спросит, я смогу искренне сказать, что все сделала, а теперь мне всего-то и осталось, что попытаться найти способ ввести их в историю. Никакого давления, ага?

Тройное эх.

Теперь у меня осталось где-то три недели, чтобы превратить эту книгу в нечто, заслуживающее чтения.

Наверное, пора бы мне браться за работу.

Среда, 24-е мая

Брук нервно ерзает и дергает за воротник своей ярко-розовой блузки, пока продюсер передачи «Просыпайся, Новый Орлеан» ведет перед ней и ведущими обратный отсчет до прямого эфира прямо посреди Французского Квартала [49].

Позади них за происходящим жадными глазами наблюдает живая публика, кафе у тротуаров подают завтраки, а цепочка изысканных, разноцветных зданий украшена фигурными коваными ограждениями балконов.

Рон Уикли, главное лицо телевидения здесь, в Новом Орлеане, представляет Брук зрителям, как присутствующим, так и следящим за эфиром из своих гостиных, а я гляжу, как лицо Брук освещается одной из ее самых чарующих улыбок. Она слабая и немного нервная, но самым прелестным образом подсвечивает росистую травяную зелень ее глаз.

На этой неделе начинается ежегодный Фестиваль раков, и шоу уже традиционно всю неделю ведет свои трансляции из самой гущи кипящего жизнью центра. А учитывая, что Брук этим утром – главная гостья, то они пригласили ее поучаствовать практически во всем. Она будет давать интервью, выступит соведущей на парочке развлекательных мероприятий и даже в самом конце побудет дегустатором на кулинарном поединке между полудюжиной ресторанов.

У меня до сих пор стоит перед глазами ее шоу импровизаций, которое она устроила в машине по дороге сюда этим утром. Она изображала Гая Фиери, Энтони Бурдена и Гордона Рамзи [50], когда начала нервничать из-за того, что придется корчить из себя гурмана на ТВ.

– Добро пожаловать во Вкусоград, рыбачок!

– Я не боюсь показаться идиотом, но на фоне этого рака я умник.

– Ты думаешь, это рак? Моя бабуля бы лучше приготовила! А она мертва!

Конечно же, это привело к объяснениям по поводу фазы ее жизни под эгидой Фуд Нетворк [51] и о том, как она ненароком набрала двадцать фунтов, притворяясь ресторанным критиком. Она рассказала об этом, не боясь, что ее осудят, и она даже пошутила о том, что Бенджи в то время пришлось подкачаться, иначе бы он не смог поймать ее в падении.

За эту двадцати-тридцатиминутную поездку на машине я улыбался больше, чем на всем протяжении своих отношений с Кэролайн, а Брук ведь даже не старалась быть смешной.

Она этого не осознает, но она действительно нечто особенное.

– Она великолепна, не правда ли? – шепчет мне женщина-продюсер, когда Брук произносит сорок пятую остроту за час. Мне приходится приложить немалые усилия, чтобы оторвать глаза от ее широченной улыбки и ярко-зеленых глаз, но наконец мне удается посмотреть на продюсера.

– О, да. Брук Бейкер – это действительно сокровище.

– Так, если вы не возражаете, я спрошу: как долго вы двое уже встречаетесь?

– Встречаемся? – тупо переспрашиваю я, не понимая вопроса. Хотя, если уж совсем честно, я снова немного отвлекся на Брук. То, что эта женщина решила завести со мной разговор, не означает, что я готов и хочу пропустить хоть что-либо из того, что Брук может сказать в интервью.

– Ой, простите, – извиняется она, нахмурившись. – Вы женаты? В ее данных нигде не указано, что она замужем, но это могла быть и моя ошибка.

Мне приходится прочищать горло смехом, переводя взгляд с Брук на женщину-продюсера и обратно, пока мой мозг пытается переварить, что именно она сказала. А когда ему это удается, то он начинает вопить, оказавшись под страшным давлением: нужно придумать, как бы так грамотно выстроить свое отрицание, чтобы оно не прозвучало слишком обвинительным, или оборонительным, или вообще каким-нибудь -ительным, если уж на то пошло.

– Ох, ясно. Нет. Извините. Я не сразу вас понял. – Я издаю смешок, звучащий, как мне кажется, расслабленно. – Я редактор Брук. Знаю, это несколько нетрадиционно, чтобы я тащился за ней хвостом, но у нас очень суровый дедлайн для работы над следующей ее книгой, что пойдет в печать.

Ее глаза округляются, а взгляд зеркально отражает тот, что продемонстрировал я всего пару мгновений назад. Туда-сюда, туда-сюда, с Брук на меня и обратно, пока она не становится похожа на игрушку, качающую головой во время землетрясения.

– Вы… вы двое не пара? – спрашивает она вновь, и в ее голосе слышится отчетливое неверие.

Я качаю головой, продолжая улыбаться. Что здесь непонятного? Мне правда не хочется, чтобы пришлось отправляться в «Бойцовский Клуб», дабы убедить незнакомку, что мы не вместе, но если мы продолжим и дальше об этом говорить, а в груди у меня станет еще теснее, то мне, вполне возможно, все-таки придется.

– Нет, мы не встречаемся. Связаны лишь профессионально. – Я пожимаю плечами. – И дружески, наверное. С ней очень весело.

Женщина кивает еще несколько раз, а затем отходит прочь, но я все равно успеваю расслышать, как она бормочет себе под нос, уходя: «Блин, вот бы у меня были друзья, которые вот так на меня смотрят».

Друзья, которые вот так на нее смотрят? Как я смотрю на Брук?

Я снова поворачиваюсь к сцене посреди фестиваля, где Брук сидит с двумя ведущими и болтает обо всем, связанном с «Братьями-Тенями», и том, что вдохновило ее их написать. Впервые я услышал эту историю, когда ее об этом спросили в Чикаго, но должен признать, во второй раз это не менее увлекательно.

– Немного страшно признавать это публично, но «Братья-Тени» были моей юношеской фантазией, приукрашивающей смерть. Я всю свою жизнь имею дело с вазовагальными синкопе, и пускай это заболевание не считается опасным для жизни, но для юной девушки оно таким казалось. Когда я думала о том, на что может быть похожа жизнь после смерти – или, скорее, на что бы мне хотелось, чтобы она походила, – я всегда воображала группу красивых призрачных мужчин, которые бы меня защищали и развлекали.

Я почти полных пятнадцать секунд слушаю рассказ Брук и теряюсь в ее словах, прежде чем до меня доходит, о чем же говорила та продюсер. Как я смотрю на Брук? Я не могу описать это иначе, как громко.

Мое лицо – словно гребаный прожектор. Я это чувствую: от давления в щеках до напряжения в уголках глаз – я улыбаюсь, словно Джокер, причем делаю все это, глядя прямо на ту женщину, с которой меня ну ничегошеньки не связывает.

Господи, помоги мне.

Я быстро разворачиваюсь кругом, как будто это каким-то образом что-то изменит, и провожу ладонью по лицу. Я что… буквально втрескиваюсь в Брук Бейкер?

Я знаю, что всегда считал ее милой и забавной, и она, очевидно, гениальная писательница, а мой товарищ между ног вроде как в последнее время становится ей одержим, но это все просто… просто…

Проклятье. Я определенно, черт побери, втрескался в Брук Бейкер!

И это не такое увлечение, какое бывает у взрослого мужчины, со зрелыми чувствами и планом нападения, а такое, как у старшеклассника – когда всем неправомочно заправляют гормоны и импульсивность.

Вот же черт, ну я и дурак!

Это ведь та женщина, на чей роман я поставил свою задницу и карьеру. Это та женщина, с которой мне критически важно сохранять профессиональные отношения. Это та женщина, с которой мне будет неимоверно глупо выстраивать эмоциональную связь, потому что если вдруг что случится и наша связь станет безэмоциональной, то это испортит все, к чему я вообще вел свою жизнь все тридцать три года.

Но что, если все получится?

Нет. Нет. Господи, Чейз, о таких глупостях думать нельзя. Если будем врать себе о серьезности последствий, то в итоге нашу задницу поджарят, как цыпленка-гриль в KFC. Мы нас понимаем? ПОНИМАЕМ?

Черт. Когда начинаешь спорить сам с собой – это всегда дурной знак.

Я снова поворачиваюсь на звук раскрепощенного хохота Брук и замечаю, как удлиняется ее шея, когда она запрокидывает голову. Я с усилием сглатываю, чтобы отвлечься от того факта, что я не могу отвести глаз – что я не отвожу глаз, несмотря на колоссальные усилия.

Мужчина-ведущий тянется вперед, чтобы, смеясь, похлопать Брук по руке, и все поле моего зрения сужается до места контакта. Мои вены опаляет огнем, а кожу покалывает, и, святые хот вилсы на пластиковом треке, я ревную. Совсем как тогда в машине по пути в Чикаго, совсем как всякий раз, когда другой мужчина смотрит хоть приблизительно в сторону Брук.

Вот блин, Чейз. Ну теперь уж все точно.

Бенджи ерзает взад и вперед перед столом ведущих, его внимательные собачьи глаза глядят прямо на меня. Кажется маловероятным, чтобы он мог ощутить мое сердцебиение оттуда, но он явно ведет себя так, будто может.

Я отворачиваюсь и иду прочь, вынимая телефон из кармана и поднося его к уху.

– Алло? – говорю я несуществующему звонящему. – Конечно, – говорю я с фальшивым смешком, от которого меня до самого нутра пробирает стыд. – Для тебя у меня всегда найдется минутка.

О, Господи. Ниже падать уже некуда. И, если честно, это как-то не вяжется с тем, каким эмоционально зрелым я себя считаю.

Мои ноги работают, как колеса локомотива, ищут какой-нибудь чулан, комнату или, я не знаю, нору, в которую можно было бы заползти, чтобы я мог перестать притворяться, что веду этот фальшивый телефонный разговор, и поделать кое-какие упражнения на глубокое дыхание, примиряясь со своим новым открытием.

Когда я наконец нахожу тихий переулок, в который можно нырнуть, я снова роняю телефон в карман, прислоняюсь к кирпичной стене и позволяю своей голове с глухим ударом об нее стукнуться. Немного больно, но небольшая проверка на реальность происходящего при помощи физической боли сейчас кажется сугубо необходимой.

Да как же это я позволил себе такое сделать? Открыто втрескаться в Брук, да так сильно, что уже случайные незнакомцы это замечают? Ревновать из-за невинного прикосновения какого-то обрюзгшего телеведущего? Брать и уходить под предлогом фальшивого телефонного звонка, чтобы не пришлось объяснять свекольно-красный цвет моих щек каждому встречному?

Чуть не поцеловать ее на днях, после того, как вышел из душа…

По правде говоря, если бы не тот громкий звук возле автодома, я точно поцеловал бы Брук. Я бы ее поцеловал, и я понятия не имею, как далеко бы я позволил этому поцелую зайти.

О, ты отлично представляешь, как далеко дал бы ему зайти, ты просто не хочешь с этим смириться.

Еще немного, и я точно испоганю себе многое. Очень, очень многое. Я оставил Нэшвилл за спиной с ясной головой и свободный от отношений. У меня были цели – большие цели, – и мои приоритеты были ясны. Я был готов и настроен безвозмездно вкладывать свои время и креативность, но внезапно обнаруживаю, что оказался в трехнедельном туре с одним из своих авторов, ведя чертов дом на колесах из города в город.

Это звучит безумно. И в этот конкретный момент мне как-то не удается убедить себя в том, что к этому меня подтолкнула именно книга, а не какая-то сумасшедшая потребность в течение длительного времени находиться опасно близко к Брук Бейкер.

Ну, типа, знал ли я, что влюбляюсь, и просто не хотел этого признавать? Или это что-то новое? Вызванное близостью и интимностью совместного проживания с кем-то в течение трех недель?

Я очень, очень хотел бы это знать.

Но еще сильнее хотел бы придумать какой-то способ это остановить.

В моей руке жужжит мой телефон – на этот раз по-настоящему, – и я поднимаю его, чтобы взглянуть на экран. Прямо по центру красуется очень невовремя пришедшее сообщение от Мо.

Мо

БРО. ЧЗН. Я тут УМИРАЮ. Ты уже неделю мне не пишешь и не отвечаешь на звонки! Ты должен мне кое-что объяснить, Чейз! Ты нарочно меня избегаешь, или же ты просто слишком занят, влюбляясь в Брук Бейкер?

Правдивый ответ? И то, и другое. И, ох, детка, как же от этой правды больно.

Потому что если я не хочу испортить буквально все, то это не может происходить и не произойдет. Я не могу этого допустить.

Брук Бейкер – мой автор, и ничего больше. И на этом, черт побери, все.

В лобовом стекле пляшут огни, пока Чейз ведет автодом по окраинам Нового Орлеана на пути к Сан-Антонио. Ехать примерно восемь с половиной часов, а благодаря налаживанию связей – также известному как приглашение на поздний ланч и в винный бар – с людьми из «Просыпайся, Новый Орлеан» мы смогли собраться и пуститься в путь лишь около сорока пяти минут назад.

И каждая минута была заполнена тихими звуками радио и нулем разговоров.

Шесть вечера – это не идеальное время, чтобы начинать долгий переезд, так что я понимаю, почему Чейз показался мне несколько притихшим. И все же мне очень не хочется быть такой занозой в заднице, которая превращает совершенно добродушного мужчину в буку.

Я подумала о том, чтобы предложить подождать до утра и поехать тогда, но я не хотела, чтобы сложилось ощущение, будто я подвергаю сомнению систему. Чейзу и без меня отлично удавалось доставлять нас куда надо, так что я не хотела ему указывать.

Я иду в переднюю часть автобуса и со стоном опускаюсь на пассажирское сиденье рядом с ним. Бенджи ложится подле моего капитанского кресла и прячет голову в уголок между скрещенных лап.

Чейз не отрывает глаз от дороги, а я чувствую, как в тонкой коже между моими бровями начинает образовываться хмурая складка. Не получить от него улыбки обидно, и даже мне понятно, что это малость нелепо.

Черт, ты еще и половины тура с этим парнем не проехала, а уже стала такой жадной до его внимания.

Вместо того, чтобы расстраиваться, я бросаюсь грудью на меч покаяния.

– Мне очень жаль, что мы сегодня задержались. Могу только воображать, как сильно тебе сейчас не хочется ехать через полтора штата, или сколько там до Сан-Антонио.

– Все в порядке, – говорит он, все еще напряженно глядя на дорогу. – Я договорился о стоянке в трейлерном парке где-то на полпути, так что через несколько часов сможем сделать перерыв.

– А, вот и тот сверхдостигатор, которого я начинаю узнавать и любить, – игриво говорю я, наклоняясь к нему, чтобы легонько пихнуть в плечо.

Уголок его рта выгибается кверху, но лишь самую малость, и он снова сжимает руками руль, больше на меня не глядя.

Я опускаю глаза на Бенджи, который поднял голову и тоже смотрит на Чейза.

Очевидно, мне не просто мерещится. Атмосфера по сравнению с этим утром явно стала куда более прохладной, а я не понимаю, почему.

Пожав плечами в ответ своему песьему другу, я встаю с сидения и говорю, что, пожалуй, пойду.

– Наверное, я вернусь в спальню и поработаю, может, сестре позвоню, если ты не против. Не хочу оставлять тебя тут одного.

К сожалению, это срабатывает, а ведь именно этого я меньше всего и хочу.

– Все нормально. Наверное, это хорошая идея – немного посидеть над книгой, а я смогу сосредоточиться на дороге, раз уже стемнело.

Я киваю. Ну ладно. Значит, в спальню, наверное.

Спустя еще один тоскливый взгляд на нехарактерно суровый профиль Чейза, мы с Бенджи возвращаемся в заднюю часть автобуса, входим в спальню и закрываем дверь. Бенджи запрыгивает на черное покрывало и ложится, а я прислоняюсь спиной к двери и позволяю своей голове с глухим стуком удариться о ее поверхность.

Я не знаю, что происходит, но что бы это ни было, мне оно очень не нравится. Я всегда и во всем стараюсь угождать людям, а когда дело касается Чейза Доусона, то я, очевидно, готова на все.

Мне нужно что-то, способное меня приободрить, причем срочно. А учитывая ограниченный выбор в тесноте моей спаленки в этом доме на колесах, звонок выпущенной-из-родительской-тюрьмы-и-гостящей-в-моей-нью-йоркской-крвартире Сэмми – это лучшее лекарство, которое я могу придумать.

В последний раз я с ней общалась через смс несколько дней назад, когда она сообщила мне, что они с мальчиками безо всяких проблем добрались до моей квартиры.

Забравшись на кровать к Бенджи, хватаю свой телефон с тумбочки и набираю единственный номер, которым пользуюсь хоть сколько-нибудь регулярно.

Гудок слышится трижды, прежде чем моя сестра отвечает счастливым голосом с придыханием, которого я уже лет сто не слышала.

– Привет! – чуть ли не кричит она, и звук ее дурашливых аплодисментов на фоне заставляет меня улыбнуться. – Я так рада, что ты позвонила, Би! Я не знала, будут ли у тебя свобода и время, чтобы позвонить, пока ты в туре.

– О, да, – отвечаю я. – Люди свистят и требуют моего внимания от зари до заката.

Сэмми смеется, а я намерена перевести разговор на нее, чтобы на время позабыть о том, как же мне дерьмово из-за происходящего с Чейзом в последние несколько часов.

– Как там Нью-Йорк? Вы нормально устроились?

– Ты шутишь? Мне уже несколько дней не приходится выслушивать папины разглагольствования о какании, Брук. У меня все просто сказочно.

Я не могу не рассмеяться.

– А с мальчиками все хорошо?

– Нам не пришлось вызывать пожарных, и все твои ценности целы, если ты об этом.

– Не об этом. – На моих губах появляется мягкая улыбка. Потому что это, вот именно это мне и было нужно. – Мне просто очень любопытно, как поживают мальчики в большом городе. Но, признаю, я рада, что они еще ничего не предали огню.

– Мне кажется, им здесь очень нравится. Не знаю, как долго это продлится, но здесь всегда что-то происходит, так что даже просто смотреть на людей из окна им здесь куда интереснее, чем в Огайо, – сообщает она, и я слышу в ее голосе улыбку. – Я очень хорошо себя чувствую, Бруки. Так хорошо мне уже очень давно не было.

– О, Сэм. Я так рада.

– Я тоже, сестренка. Я тоже. Это может прозвучать безумно, но я подумываю… переехать сюда, когда ты вернешься. Ну знаешь, найти нам свою квартиру.

– Правда? – возбужденно воплю я. Сэмми – это единственный родственник, которого я бы хотела иметь под боком – так что я очень постараюсь, чтобы все срослось.

– Да. Ну, то есть, я знаю, что жизнь здесь очень дорогая, и я знаю, что растить детей в городе не всегда будет так легко. Но я общалась с сестрой Чейза, Мо – она просто потрясная, кстати, – и она сказала, что они с Винни могут дать мне работу в своем ресторане, пока я не встану на ноги. А еще они знают каких-то людей, которые не против сдать в аренду отличные квартиры, пока сами будут летничать.

Я фыркаю.

– Летничать?

– Знаю! – хохочет она. – Я сказала Мо, что не думаю, что мне будет по карману такое место, где живут люди, которые «летничают», но она меня заверила, что они уступят мне очень дешево, если она с ними переговорит на мой счет.

– Это все звучит потрясающе, Сэм. Я была бы просто вне себя от счастья, если бы ты переехала в Нью-Йорк.

– Если честно, я чувствую… прилив сил. Мне так хорошо уже очень давно не было. Живя у мамы с папой, я даже начала спрашивать себя, а такой ли хорошей идеей был развод, но, думаю, я просто скучала по независимости, понимаешь? Потому что по Тодду я точно не скучала. Засранец.

– Ну… – начинаю отвечать я, но моя сестра, вопящая во все легкие, не дает мне продолжить.

– Грант и Сет Брауны! – кричит Сэмми. – А ну немедленно отошли от духовки. Я же сказала, что она горячая! – Я втягиваю губы в рот и пережидаю, пока она устраивает моим племянникам ад на земле. – Мне все равно! Если вы сожжете свои отпечатки пальцев на открытом пламени, то способности Спайдермена плести паутину вам уже не помогут, обещаю!

Я тихонько хихикаю, но Сэмми даже не переводит дух, снова переключаясь прямо на меня. Ах, жизнь матери.

– А ты-то как? Как там тур?

Ну, блин. Я – это последнее, о чем нам сейчас стоит разговаривать.

– Э… нормально.

– Нормально? – переспрашивает она. – Просто нормально? Бруки, что происходит? Ты в туре для продвижения сериала от Нетфликс по твоим книгам, а ты будто бы и не рада вовсе. И уж поверь мне, я знаю, что это не потому, что на тебя направлен людской негатив. Я была на твоем первом мероприятии и своими глазами видела всех тех людей, которые ждали встречи с тобой. А я ведь слежу за твоими перемещениями. Каждая статья и каждый пост в соцсетях, которые я читала, и каждое интервью, которое мне удалось отыскать в интернете, были просто безумно положительными.

– Я рада, – говорю я ей, но звучу как-то неубедительно. – Просто кое-какие моменты… сложные. И их трудно объяснить.

– Ну, это хорошие новости, сестренка, потому что сложности – это мое любимое. Выкладывай.

Я стону.

– Не знаю, могу ли я, Сэм.

– Конечно, можешь. Ты вспомни, какие у меня сыновья. Меня уже ничто не пугает.

– Ладно. Что ж… – Я нервно почесываю покрывало, а затем переношу руку на макушку мягкой головы Бенджи, чтобы ее потрепать. – Я просто отлично проводила время. Типа, может, лучше, чем когда бы то ни было. До этого дня.

– Что изменилось?

– Я… О, боже, мне так неловко. – Я умолкаю, задумчиво скрежеща зубами. Неужто я и впрямь открою эту банку с червями? Вывалю этот горшок бобов? Выпущу кота из мешка?

– Да ладно тебе, Бруки. Я очень сомневаюсь, что что-либо может перекрыть в неловкости тот случай, когда я обделалась на вечере встречи выпускников и мне пришлось оставить свое грязное белье в мусорном ведре бального зала старшей школы. Если уж я смогла пережить это, то ты и подавно переживешь свой рассказ.

Ох-х-х-х. Как же бесит, что она права. Обгадить свои трусы на школьных танцах – это, вроде как, перекрывает абсолютно все, что может с тобой приключиться.

– Ладно. – Я вздыхаю и начинаю говорить потише, чтобы мужчина, ведущий этот автодом, не смог меня услышать. – Я… ну… я сильно втрескалась в своего редактора Чейза.

– Верю, – мгновенно отвечает она. – Я его видела. Он просто мечта.

– Спасибо за это. – Я краснею, роняя голову в подставленные ладони. Никто не умеет так зреть в корень и заставлять меня улыбаться, как моя сестра.

Ну, никто, кроме нее, и обычно Чейза.

– Ладно, ну втрескалась ты в своего редактора. Люди постоянно в кого-то влюбляются, детка, – замечает она. – Так в чем проблема?

Проблема? Ох, блин. Да мне тяжело так, будто у меня миллион и одна проблема.

– Ну… – я делаю паузу, затем глубокий вдох, и пытаюсь найти способ объяснить эту свою безумную ситуацию. – Мы отлично проводили время. Собственно говоря, когда я поборола желание грохнуться в обморок всякий раз, как с ним заговариваю, и когда мы привыкли находиться в личном пространстве друг друга, то мы стали очень хорошо проводить время. Я… думаю, что мы тут на днях даже вплотную подошли к тому, чтобы поцеловаться. Мы врезались друг в друга, когда я возвращалась в спальню, а он выходил из ванной, и мы, кажется, просто… застыли. Типа, прямо друг у друга в объятиях, тяжелое дыхание и все такое. У меня грудь так распухла, что чуть ему в горло не полезла. Мы разлепились только тогда, когда услышали возле автодома какой-то громкий звук, и даже тогда было ощущение, словно мы – два магнита, которые упорно тянутся друг к другу.

– О-о-о-о, это становится сочно-пресочно! Мне нравится!

– Не слишком там возбуждайся, – фыркаю я. – Что-то изменилось, и сегодня он мне почти и слова не сказал. Я выступила в Новом Орлеане, и теперь мы едем в Сан-Антонио. Ну, он едет, а я заперта в спальне и пытаюсь не сойти с ума, потому что, клянусь, он на меня теперь даже смотреть не может. Не знаю, что я сделала, или что произошло, или… не знаю. Но я опять начинаю дико нервничать, и, если честно, мне грустно. Как будто мы поругались, или расстались, или еще что. А это просто полнейшая чушь чушная, потому что мы никогда и не были парой, Сэм! – Я шлепаю ладонью по лицу. – У меня же нет ни малейшего права вот так себя чувствовать.

– Ой, брехня собачья, Бруки, – резко отвечает она. – Конечно же, есть. Может, вы и не были официальной парой, но тебе позволяется оплакивать то, что, как тебе казалось, происходит. И все-таки, если он не видит, насколько же ты замечательная, так и к черту его. В твою крайне успешную дверь вот-вот начнет стучаться и другая рыба, с этого момента и пока рак на горе не свистнет.

– Да, что ж, это, конечно, очень здорово, и я очень ценю твою солидарность, как и такое количество животных, которых ты упомянула, чтобы ее выразить, но все капельку сложнее.

– Почему? Потому что вы вместе работаете над твоими книгами? – рявкает она прямо в телефон. – Подумаешь. Ты просто сосредоточься на работе, только и всего.

– Ха. Ха. Ха. – Мне едва удается не звучать истерично, пока я смеюсь в трубку.

Как и ожидалось, Сэмми совершенно растеряна.

– Что я тут упускаю?

– Так, ну, понимаешь ли… – Я отнимаю телефон от уха, подношу ко рту подушку и выпускаю просто бесчеловечный приглушенный крик в пенный материал. Когда я вновь подношу телефон к уху, голос у меня из-за этого осипший. – Поверить не могу, что собираюсь в этом признаться, но… я, вроде как, написала книгу о нем.

Она молчит.

– И себе.

Тишина.

– И о том, как мы были бы вместе, как пара, сексуально и все такое.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем сбросить самую большую бомбу из всех.

– И, ну, когда я должна была сдать «Сад Вечности», то случайно прикрепила к имейлу не тот файл и отправила ему книгу о нас, и теперь эта книга – новый хит в моем контракте. И мы над ней работаем. Вместе. Сейчас. В этом туре.

– Вау.

– Я знаю! – шепотом кричу я, снова бухаясь головой в подушку.

– Так, вот, что мы будем делать, – решительно говорит Сэмми, отчего я тут же сажусь прямо и слушаю. – Во-первых, ты сделаешь десять глубоких вдохов, пока не отпадет желание кричать.

Я киваю.

– Ладно.

– Потом ты удостоверишься, что дверь в твою спальню заперта и вытащишь свой компьютер.

Я быстро делаю и то, и другое, цепляясь за ее уверенные инструкции, как за спасительный трос.

– Окей, что дальше?

– Теперь ты отправишь рукопись мне, чтобы я могла ее прочесть.

– Сэмми! – кричу я, раздраженная. – Давай посерьезнее! У меня тут кризис, вообще-то!

– А я серьезно, Брук! Мне нужно знать, с чем мы имеем дело. Об уроне каких масштабов говорим? Я не могу провести оценку, не владея всеми фактами. А теперь отправь мне файл. И эй, убедись, что пришлешь правильный.

Я закатываю глаза, а в голове играет тот звук из ТикТока. «Это хорошая шутка. Отличная шутка даже».

– Сэмми.

– Отправляй ее, Би, – требует она. – Я уже открыла электронный ящик на телефоне, и я жду.

С неохотой я просматриваю свои файлы, пока не нахожу нужный, и прикрепляю его к адресованному ей имейлу. Прежде чем успею передумать, нажимаю «отправить». Она радостно вскрикивает, получив его.

– Я досконально все изучу, обещаю.

Я качаю головой.

– Не знаю, мне сейчас тебя благодарить или сердиться.

– Ты должна чертовски меня любить, потому что я определенно чертовски тебя люблю, а в этом и заключается единственная причина, по которой я хочу и должна прочитать эту рукопись.

– Да. Да.

– А теперь я хочу, чтобы ты пошла ополоснула лицо холодной водой, почистила зубы и легка в кроватку, хорошо? Отдохни, а утром просыпайся уже в новом дне.

– Вот так просто, да?

– На данный момент это лучшее, что мы можем сделать, малышка.

Я киваю. Пока что надеяться, что у Чейза просто выдался плохой день и утром он вернется к своему обычному подтрунивающему состоянию, – это лучшее, что я могу сделать.

И это очень, очень паршиво. Потому что не важно, было ли между нами что-то романтическое или же нет, но мы определенно отлично проводили время вместе – мне так весело с настоящим, живым человеком не было уже очень давно.

Я скучаю по своему другу.

Четверг, 25-е мая

Я избегал Брук последние восемнадцать часов, но мне кажется, что прошло трое суток. Я знаю, что это звучит чертовски странно, но если бы вы чувствовали то же, что и я, вы бы меня поняли. Все это время тревога камнем давила мне на грудь, а теперь меня уже начинает от этого тошнить.

Перспектива ужасающая, но это так.

В голове стоит туман, а желудок бурлит, и если вот так мне придется провести остаток этой поездки, избегая ее в попытке сохранить работу, то я бы, наверное, предпочел построить всю карьеру заново.

Отбросив рукопись на стол в обеденном уголке, я вылезаю из-за него и встаю, на мгновение покачнувшись от легкого головокружения. Я и правда уже давненько работаю, пытаясь перенести свои пометки с бумаги в цифровой формат, чтобы Брук было легче им следовать, когда она будет вносить изменения. К тому же я еще не ел, но обычно на мне не так сильно сказываются сильный стресс и недостаточное потребление калорий.

Я отлично понимаю, что этого делать не стоит, но частенько следую такому сценарию: заправляю себя по утрам пустым кофеином, а не питательными или полезными калориями, чтобы можно было первым же делом приняться за работу.

Однако же это утро, со всеми бушующими в моей голове мыслями о Брук и отправлением с петухами, которое нельзя было откладывать, чтобы добраться до Сан-Антонио, оказалось для меня слишком тяжелым. Мне нужно что-то с этим сделать, прежде чем уже я окажусь на полу без сознания, – не имея при этом оправдания в виде вазовагального синкопе.

Мне нужно все исправить, причем исправить немедленно. Пагубно это для меня или нет, а мне нужно найти способ снова вернуться к тому легкому и юморному общению, что установилось между мной и Брук, и отпустить всю эту неадекватную панику по поводу того, что я влюбляюсь или что-то не менее нелепое. С предположениями продюсера и шутливыми текстовыми сообщениями Мо я как-то слишком сильно себя накрутил из-за простого увлечения действительно замечательной женщиной.

Ну и что, что она мне нравится? Это же не значит, что нужно совершать какие-то действия. Я взрослый мужчина, ради всего святого. Я могу получать удовольствие от ее компании, не заходя слишком далеко. У меня же есть сила воли, верно? Вот для таких ситуаций она как раз и нужна.

Полный решимости встретиться с моим дискомфортом лицом к лицу и заехать ему в это самое лицо ботинком, я достаю телефон и быстро отправляю сообщение Мо, отвечая на ее вчерашнее.

Я

Прости, мы были очень заняты! Тур проходит отлично, Брук повсюду впечатляет людей. Пока что я еще не нашел такого читателя, который одержим ее книгами сильнее, чем ты.

Я не даю себе труда пояснить, что тоже отношусь к тем людям, которых Брук впечатляет.

Я

А еще готов спорить, что ты можешь найти вчерашний выпуск «Просыпайся, Новый Орлеан» онлайн, если хорошенько поищешь.

Она отвечает ровно через тридцать секунд.

Мо

ОМОЙБОООООООгг, поверить не могу, что ты наконец-то написал мне! Я видела ту передачу! Я даже видела тебя в одном кадре, когда камера показывала зрителей!

Опасность! Опасность! В моей голове вспыхивают предупреждения об опасной дорожке, на которую могут свернуть остальные сообщения, и я с угрызениями совести запихиваю телефон обратно в карман, пусть даже он и жужжит снова и снова.

Последнее, что мне нужно, – это получить от Мо что-то такое, от чего я снова войду в Брукоигнорный водоворот. Я еще после первого-то раза не оправился.

Я провожу рукой по своему усыпанному бисеринками пота лбу и отправляюсь искать Брук. Единственное, что в автодоме есть хорошего, – так это тот факт, что не так уж и много мест нужно проверить, если объект, который ты пытаешься отыскать, размером со взрослого человека.

Дверь ванной открыта, а вот спальни закрыта, так что я стучусь к Брук.

– Брук? – зову я сквозь довольно-таки тонкую преграду, почувствовав, что одного лишь стука недостаточно.

Слышится негромкий лай Бенджи, за ним – шуршащий звук постели, а затем приглушенное дверью бормотание Брук.

– Секундочку!

Я пячусь от двери, целиком пересекаю крошечный коридор и останавливаюсь в зоне гостиной возле обеденного уголка, чтобы освободить ей место. Пространства между краем кровати и дверью и так довольно мало, если ее распахнуть, а мое громоздкое присутствие в коридоре только все усугубит.

А еще это может вызвать повторение того вечера… Мой мозг пытается напомнить мне о прошлом разе, когда мы с Брук столкнулись, стоило мне выйти из душа, но я давлю этого гада, как жука.

Когда она наконец выходит, на ней толстовка оверсайз, леггинсы и опухшее лицо очень расстроенного человека. Мне это так не нравится – особенно мысль о том, что это я мог стать тому причиной, – что я начинаю быстро выплевывать слова.

– Привет, Брук. Доброе утро. Как думаешь, мы можем минутку поговорить?

Она приподнимает брови, но, спустя мгновение размышлений, кивает. Я протягиваю руку, приглашая ее к столу, и она идет вперед, уткнувшись глазами в пол.

Я тут же начинаю по ним скучать.

Она садится, а я иду прямо к кофейнику, достаю из шкафчика над ним кружку и наливаю ей полную чашку.

Я добавляю ее любимое количество сливок и сахара, а затем ставлю напиток на стол перед ней, прежде чем скользнуть на место напротив нее.

Она поднимает кружку, чтобы сделать глоток, и я тут же принимаюсь облегчать свою совесть.

– Я хочу начать с извинений за… ну, за последний день или около того. Я знаю, что вел себя немного странно, и я не хочу, чтобы ты думала, что это как-то связано с тобой.

Как будто это может быть связано с кем-то еще, учитывая, что вы буквально срослись за время этого трехнедельного тура…

– Я думаю, что сочетание стресса, нехватки сна и всего этого вождения стали на мне сказываться.

Ее лицо озаряется облегчением, и, как ни странно, мне от этого становится только хуже. Потому что это значит, что я несправедливо вымещал все это на ней, и она все это время чувствовала себя подвергнутой суровому остракизму – а это не самое идеальное чувство, которое я бы пожелал испытать кому-то, кто мне дорог.

– Теперь ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает она затем, и ее брови мило хмурятся от беспокойства. Ее зеленые глаза несколько раз пробегаются по моему лицу, прежде чем она добавляет: – Без обид, но по твоему виду совсем не скажешь, что ты хорошо себя чувствуешь.

– Определенно бывало и лучше. – Я пожимаю плечами. – Наверное, мне просто нужно сходить позавтракать. Хочешь со мной? Может, на Набережной? [52]

Ее глаза загораются, и глаза Бенджи тоже. Они воистину милый дуэт, а Бенджи действительно один из самых славных мальчиков. Он так внимательно заботится о Брук, и он всегда знает, когда нужно оставить ее одну, если он в этом качестве ей не нужен.

– Сочту пену у рта за знак того, что ты согласна, – дразню я, и она хихикает. Черт, я скучал по этому звуку.

– Все настолько очевидно?

– Не будет ошибкой сказать, что мы уже достаточно долго общаемся, чтобы я начал понимать намеки твоего лица.

– А этот заключался… в чем? – спрашивает она, весело выгнув бровь. – В стекающих на подбородок слюнях?

Я смеюсь, и кулак, крепко сдавивший мне грудь, разжимается. Голова все еще чертовски кружится, но, блин, мне уже гораздо лучше.

– Кажется, я еще мог заметить, как ты виляешь хвостом.

Бенджи на это гавкает, решив, что я их двоих спутал, и улыбка Брук становится в три раза шире, чем раньше.

– Кстати, я вчера вечером получил твой имейл с изменениями, что ты внесла, – сообщаю я ей. – Я сегодня попозже на них посмотрю.

Брук кивает, но вместе с тем отводит глаза и сосредотачивается на Бенджи, почесывая голову сидящего возле стола пса.

– А еще я все утро переносил для тебя свои заметки в цифровой текстовый документ. Я знаю, что так их понять гораздо проще, но все никак не могу избавиться от старой привычки работать сперва ручкой по бумаге.

– Я понимаю, – отвечает Брук, снова поднимая глаза с Бенджи на меня. Ее рот изогнут в очаровательной ухмылке.

– Правда?

– О, да. Прекрасно понимаю. Сперва кружка, а теперь это? Даже Чейз Доусон такой же чудила, как и все остальные.

Я фыркаю.

– Вот ведь спасибо.

– Не переживай из-за этого. Это значит, что ты человек. А вот раньше я не была в этом так уж уверена. – Она подмигивает, улыбается и встает с диванчика. – Ну так что, как насчет сходить на Набережную и купить тебе завтрак?

Мой ответ не заставляет себя ждать.

– Я только за.

Брук собирается быстрее, чем любая другая женщина, которую я когда-либо встречал, – особенно когда дело касается чего-то, что она хочет сделать.

Клянусь, и пяти минут не проходит с тех пор, как она осушила ту кружку кофе, что я ей дал, выскочила из обеденного уголка и начала метаться между спальней и ванной, – и вот она уже готова. Она даже успела вызвать Убер и открыть на телефоне карту Набережной спустя всего две минуты после этого.

И только сейчас, после пяти часов ходьбы по мощеным булыжником тропинкам, периодических остановок у магазинчиков или в ресторанчиках, чтобы по-быстрому чем-нибудь угоститься, покупки новой пары изготовленных вручную сандалий и немедленного переобувания в них, она наконец начинает замедляться.

Мне же, с другой стороны, не так хорошо. Не поймите неправильно. Мысленно я парю. Освободиться от той дурацкой дистанции, которая, как мне казалась, нужна в моих отношениях с Брук, было на сто процентов верным решением для моего ментального здоровья.

Но вот мое физическое здоровье, напротив, не считает, что оно так уж в порядке.

Мне так плохо уже много лет не было, с тех пор, как я подцепил желудочный грипп в первый год работы в издательском доме Нэшвилла, Брентвуд Букс. Я все больше потею и слабею с каждой минутой.

Брук несколько раз интересовалась моим самочувствием, так что я знаю, что наверняка выгляжу так себе, но я не осмелился укоротить ее прогулку, ведь она так хорошо проводит время. Наверное, я буду страдать либо здесь, либо в автодоме, особой разницы я все равно не вижу.

По крайней мере, не видел до сих пор.

Моя голова кружится, а сердце заходится, и у меня такое ощущение, будто если я останусь стоять, то очень скоро грохнусь на землю. Я вижу впереди размытые очертания скамейки, запинаясь, бреду к ней, опускаю свой зад на сиденье и свешиваю голову между ног. Я покачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь не дать себе повалиться вперед, на мостовую.

Лицо Брук быстро оказывается прямо у моего, она вся изогнулась и встала на колени, чтобы опуститься достаточно низко.

– О, боже мой, Чейз. Ты в порядке?

Я мотаю головой, чтобы в ней прояснилось, но туман не желает рассасываться. Я изо всех сил стараюсь успокоить Брук, хотя в мыслях каша. Не хочу ее пугать.

– Я… да. Думаю, я в порядке. Мне просто… нужно посидеть здесь минутку.

Я чувствую, как в мою спину ударяет лапа, а в лицо тычется нос Бенджи, который лижет мою щеку. Я пытаюсь его отпихнуть, не слишком обидев, но Брук хватает меня за локоть, чтобы остановить.

– Бенджи сейчас реагирует на тебя. У тебя, наверное, слишком сильно упало кровяное давление. Держи голову между коленями, а я пойду принесу тебе содовой.

Я пытаюсь рассмеяться.

– Такого мне еще никто не говорил.

– Просто сиди на месте! – кричит она, убегая куда-то в неизвестность, оставляя Бенджи сидеть и следить за мной.

Не знаю, сколько времени проходит между этим мгновением и следующим, потому что я очень занят тем, что стараюсь не дать себе свалиться на неприветливую каменную поверхность, но когда Брук возвращается, я чувствую холодную, покрытую капельками конденсата поверхность алюминиевой банки, которую она прижимает к коже моей ладони.

– Я знаю, что тебе сейчас плохо, но выпей это, если сможешь. Заряд сахара реально поможет.

– Не понимаю, что случилось. Мне просто очень нехорошо.

Она прижимает ледяную ладонь к моему лбу, и я неосознанно подаюсь навстречу ее прикосновению.

– А вот это очень приятно.

– Кажется, у тебя жар. На ощупь ты довольно горячий.

– Ой, спасибо, – жалко отвечаю я, тупость моей шутки практически прописана в звездах.

– Просто приляг ненадолго. – Брук забирает из моих рук содовую, а затем помогает мне улечься на скамейку. Так немного лучше, но я пока определенно работаю не на всех цилиндрах.

Брук кажется чуть ли не радостной, когда я поднимаю глаза и смотрю на нее сквозь туман.

– Что?

– Прости, правда. Я знаю, что в этом нет ничего забавного. Просто… раньше еще не случалось такого, чтобы в обморок падала не я. Это совершенно другой опыт.

– Пф-ф-ф-ф, – вот и все, что я могу выдать, когда она вдруг наклоняется вперед и со смехом кладет голову мне на грудь.

– Я знаю, прости, это ужасно. Наверное, не зря мой психотерапевт называет это навязчивыми мыслями, а?

– Ты такая умиротворяюще реальная, Брук. И если бы я все еще то и дело не терял сознания, я бы, наверное, сейчас тебя поцеловал.

Я просто недостаточно в себе, чтобы распсиховаться из-за того, что сказал это, а Брук слишком занята заботой обо мне, чтобы отреагировать.

Она осторожно подносит содовую к моим губам и дает мне сделать несколько глотков, пока я пытаюсь хоть как-то понять, что вокруг происходит. Меня тошнит и мне нехорошо, и мне правда кажется, что нужно полежать где-нибудь в другом месте, а не на скамейке посреди Сан-Антонио.

– Как… как думаешь, ты сможешь помочь мне вернуться в автодом? – слабо спрашиваю я, пытаясь сесть. – Я, конечно, не уверен, но есть у меня такое смутное подозрение, что я заболел.

Брук смеется так громко, что будь у меня хоть какой-то контроль над телом, клянусь, я бы сейчас пришел в себя. Настолько хороший это звук.

Но его у меня нет, так что лучшее, что я могу, это сотрудничать, пока Брук закидывает мою руку себе на плечо и встает, поднимая нас обоих. На ногах я держусь неважно, но, стиснув зубы, обещаю себе не утянуть Брук за собой, если буду падать.

Просто доберись до автодома. Просто доберись до автодома. Это единственное, на чем сейчас может сосредоточиться мой разум.

Я понятия не имею, как долго мы идем или куда направляемся. Я едва голову-то держать в состоянии, а глаза не могут сфокусироваться на чем-либо кроме собственных ног.

К тому же я уверен, что техасская жара лишь усугубляет мое бредовое состояние.

К тому времени, как мы добираемся до входа, или выхода, или что там это такое, нас уже ждет какой-то черный внедорожник, и практически последнее, что я помню, это как падаю на заднее сиденье, после того как Брук говорит мне, что это наш Убер.

Лишь одна мысль меня преследует.

Блин, надеюсь, меня не стошнит на ее новые туфли.

Пятница, 26-е мая

Вчера Чейз сказал мне, что хочет меня поцеловать.

Ну, типа.

Он был наполовину без сознания, сраженный каким-то вирусом, но он это все же сказал, а мои уши расслышать это уже не могут.

Хотя на протяжении последних шестнадцати часов он по большей части спал, а я на протяжении пятнадцати часов и пятидесяти девяти минут из них чувствовала себя новоиспеченной матерью с младенцем на руках.

Проверять, поднимается ли его грудь от дыхания, прикасаться к его взмокшему лбу девять сотен раз, чтобы проверить, не спал ли у него жар, и прикладывать холодный компресс к его шее после того, как он возвращался из ванной после сеанса рвоты, – это лишь некоторые из дел, которыми я была занята с тех пор, как мы прошлым вечером вернулись с Набережной.

Я – Мэри Поппинс, а он – мой подопечный.

Однако, не думаю, чтобы миз Поппинс посещали такие скандальные мысли, так что это явно какое-то другое измерение. И я уже не говорю о том факте, что совершенно наплевала на микробов и могла вроде как… прижаться своими губами к его – совсем легонько, клянусь! – после того, как уложила его прошлым вечером в кровать, или о том, что я потратила двадцать минут на то, чтобы отговорить себя от мастурбации, расположившись на раздвижном диване.

Нет. Это новый день, и я сосредоточусь на настоящем.

Очень реальном настоящем, в котором Чейз все еще спит на моей кровати. Технически я ей не владею, но я спала на ней полторы недели, так что, пусть и с натяжкой, а она моя.

Ночь у него выдалась тяжелая, но уже несколько часов прошло с того момента, когда ему пришлось бегом бежать в ванную, и я уверена, что жар у него спал где-то около часа ночи.

Откуда мне знать? А оттуда, что я щупала его лоб каждые пять минут, как психопатка.

Я легонько трясу Чейза, склонившись над ним всем телом и накрывая его своей тенью, пытаясь дать ему знать, что я собираюсь ехать на свое телевизионное интервью здесь, в Сан-Антонио. Я знаю, что ему требуется отдых, но мне также не хочется, чтобы он проснулся и запаниковал, потому что меня нет.

Не то чтобы он стал паниковать… но, черт, я не знаю. Я даже не знаю, в какой стороне сейчас «верх», если уж на то пошло, так что могу руководствоваться только своими чувствами. И если бы я была на его месте и проснулась в пустом доме на колесах, то позвонила бы в Национальную гвардию, ФБР и еще по меньшей мере семь местных полицейских участков.

После первых двух моих попыток он не шевелится, а лицо его выглядит настолько спокойным, настолько мирным, что я решаю: будить его не стоит. Скорее всего, он более рационален, чем я, и не станет пытаться связаться с президентом, если проснется в опустевшем автодоме. Ну а на тот случай, если это не так, я напишу ему записку.

Но какая-то неуравновешенная часть меня не может перестать таращиться на его густые, идеальные черные волосы и фантазировать о том, чтобы запустить в них пальцы.

Не делай этого, Брук. Не делай этого.

Мои пальцы сжимаются и разжимаются, борясь с щекоткой желания, и мне приходится отодвинуться на целый фут, чтобы в голове прояснилось.

И все же с этого угла его волосы выглядят еще лучше, и прежде, чем я успеваю понять, что делаю, я бросаюсь вперед и мягко провожу одной-единственной рукой по его полуночным локонам.

– Ах-х-х, – невольно стону я, перепугавшись, когда из моего потайного местечка вдруг выстреливает молния, прошивая позвоночник вверх и снова вниз, – лишь оттого, что я провела рукой по его волосам.

– Да простит меня бог, – шепчу я, отскакивая от спящего, сексуального мужчины, которого мне не стоит трогать, и лихорадочно поворачиваясь кругом. Мне даже приходится закусить себе губу, чтобы не закричать из-за собственного временного помешательства.

Быстрее, чем, наверное, когда-либо в жизни, я вылетаю из спальни, хватаю со столешницы свою сумочку и выметаюсь за дверь, вниз по металлическим ступенькам.

Бенджи едва за мной поспевает. К счастью, мне хватило мозгов надеть на него служебный жилет и поводок до того, как я решила дать волю рукам со своим пациентом в спальне и кошмарно из-за этого распсиховаться.

И пускай я удостоверилась в том, что дверь закрылась, быстро пихнув ее бедром, я забыла написать записку. Но именно для этого бог – или кто там – изобрел айфон, чтобы я могла вместо нее отправить ему сообщение.

Черный таун кар уже здесь, а шофер стоит возле двери, облаченный в одну из тех стильных шоферских фуражек, костюм и все прочее.

Внезапно я будто оказалась в фильме «Красотка» и чувствую себя расфуфыренной проституткой.

Я знаю, что моя жизнь, вероятно, кажется некоторым красивой, но на повседневной основе все как раз наоборот. Обычно я хожу в заляпанной пижаме, почти не принимаю душ, хотя, к счастью, не забываю чистить зубы, но вот контакт с реальными людьми, которые делают такие роскошные вещи, как отвозят меня на утренние телешоу, где я буду рассказывать о своем грядущем телесериале, – это дело не регулярное.

Я настолько не в своей тарелке, что даже не смешно.

Я не знаю, как себя вести, кроме как быть настолько болезненно милой, что это начинает пугать. Ну типа, если мой шофер по пути на передачу переедет пешехода, то я возьму всю ответственность на себя и сдамся полиции за предумышленное убийство, несмотря на свою невиновность.

Я не знаю, как быть зрелым взрослым, и я совершенно не понимаю, откуда это знают все остальные. Может, есть какая-то секретная школа, о которой мне ничего неизвестно? Частные занятия, на которые я могла бы ходить с персональным фитнес-тренером?

Ну, в смысле, с персональным тренером я тоже не занимаюсь: максимум моей физической нагрузки – это запара перед дедлайном, когда я почти не различаю своих рук – настолько яростно они печатают, – но по крайней мере я могу это визуализировать в таком контексте, понимаете?

– Доброе утро, – говорю я в знак приветствия, когда шофер открывает для меня дверь и отходит в сторону. Я улыбаюсь, а он улыбается в ответ, и я мысленно прилепляю золотую звездочку к своей сегодняшней табличке «Нормальное взаимодействие с людьми».

Когда я благополучно убираю ноги внутрь, а Бенджи усаживается рядом со мной, шофер закрывает дверь, огибает машину, забирается в водительское кресло и заводит двигатель.

Я несколько раз похлопываю Бенджи по голове – мы оба знаем, что это скорее на пользу мне, чем ему, – а потом откидываюсь на мягкую кожу, чтобы полистать телефон.

Ничего продуктивного я делать не собираюсь – пускай даже и знаю, что надо бы, – но отвлечься на соцсети – это, вроде как, хорошая идея в такое утро, когда два основных направления моих мыслей – это импульсивные извращенческие действия по отношению к моему редактору и сдача в полицию из-за ДТП, которое даже еще не произошло.

Я знаю. Ментально я не в порядке. Но вся моя карьера ободряет и поощряет присутствие в моей голове необузданных голосов, так что я не уверена, что есть смысл ожидать чего-либо другого.

Из одного приложения я перехожу в другое и пролистываю группу «Нью-Йоркские Песики», снова пытаясь отыскать наводку на ту бордер-колли.

Столько времени прошло, что я уже не слишком на что-то надеюсь, так что пролистываю без особого энтузиазма, но когда чей-то новый комментарий доходит от моих глаз до мозга, я громко ахаю.

Вот же, вот же черт!

Я перечитываю комментарий еще раз, теперь уже медленно, чтобы проверить, схожу я с ума, или все-таки нет.

Элла Роуз: Я ее нашла! Ее папа живет в Верхнем Ист-Сайде и водит ее на прогулку в парк каждое воскресенье, потому что это его единственный выходной. Но сегодня он взял отгул и пришел! Кажется, я его напугала, когда к нему подошла, но как только я объяснила ситуацию, он согласился дать мне свой номер, чтобы вы, ребята, могли с ним связаться! Напиши мне в директ, БрукиКуки, и я перешлю тебе его номер! Ты только не забудь, что просто ОБЯЗАНА дать нам знать, что случится, когда твой песель снова ее увидит!

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы удержать свои жизненные показатели в норме, дабы Бенджи не понял, что я что-то замышляю, но я это делаю, потому что должна. Я не могу его обнадеживать, пока не буду знать наверняка, что он снова ее увидит, а этого я не узнаю, пока действительно не свяжусь с ее хозяином.

Я загоняю в себя воздух через нос, выпускаю его через рот и якобы небрежно кликаю на имя комментатора, чтобы написать ей в директ.

Насколько я вижу краем глаза, Бенджи смотрит прямо вперед, ни о чем не подозревая.

Мои пальцы слегка трясутся, пока я набираю сообщение, на девяносто процентов состоящее из заглавных букв, и нажимаю «отправить». Поскольку я не ожидаю, что ответ придет сразу же, и уж явно не в состоянии вынести дополнительных эмоциональных американских горок, прежде чем этим утром окажусь в эфире, я блокирую экран телефона и убираю его в сумочку, прежде чем откинуться на спинку сидения.

«Блин, до чего же дикие выдались эти двадцать четыре часа», – думаю я, качая головой.

И пускай мне бы очень хотелось просто сидеть и мечтать о том, как Бенджи снова увидит свою возлюбленную бордер-колли – или о том, как твой возлюбленный признается тебе в своей вечной любви и поцелует тебя так, словно от этого поцелуя зависит его жизнь, – я знаю, что должна сосредоточиться.

Следующая остановка: «Хорошего дня, Сан-Антонио!» с Дебби Диггер.

Горло дерет, когда я сажусь и хватаюсь за грудь. Такое ощущение, что у меня всю ночь был рефлюкс, глаза жжет, а голова как не своя, вероятно, после гаргантюанской головной боли.

Я плохо представляю себе, что было после той скамейки на Набережной, но, мне думается, я должен был по крайней мере идти на своих двоих, потому что две мили – это очень большое расстояние, так что вряд ли кто-то размеров Брук смог бы меня столько протащить.

И все же я в самом деле ничего не помню.

К счастью, несмотря на то, как неважно ощущает себя мое тело, мне действительно гораздо лучше. Что бы там ни сшибло меня с ног, оно, похоже, уже ушло, и я готов поставить на то, что душ в этих обстоятельствах существенно улучшит мое состояние.

Но сперва мне нужно найти бутылку воды, потому что во рту у меня суше, чем у женщины, которая двадцать пять лет пробыла замужем за нарциссом.

Я отталкиваюсь от постели, чтобы встать, и только тут понимаю, что нахожусь не на диване – я в кровати. Кровати Брук. В задней части кемпера. Боже, теперь, когда я обратил на это внимание… здесь даже пахнет ею.

Черт. Она что, прошлой ночью спала на диване? Или же она спала со мной?

Я шарю в памяти, пытаясь найти зацепки, и смутно припоминаю, как она желает мне спокойной ночи и выходит из спальни. Это хорошо. Насколько бы эта идея не казалась великолепной той иррациональной части меня, которой очень нравится Брук, этой девушке ни при каких обстоятельствах не следовало спать в одной постели со мной, пока я находился в таком состоянии.

Если уж на то пошло, ей стоило надеть костюм химзащиты и превратить эту спальню в изолированный лазарет.

Я вываливаюсь в коридор и сперва ползу к холодильнику, достаю из него бутылку воды и целиком ее опустошаю в шесть или семь глотков. Моему горлу тут же становится лучше, да и зрение начинает проясняться.

Я не устаю поражаться тому, как деструктивно может сказываться обезвоживание на человеческом организме, и тому, как простой акт восполнения жидкости может запустить словно бы чудесные перемены. Ну, типа, если бы я, например, прочитал ту книгу Энн Рул про Теда Банди [53], я бы понял, что он вовсе и не обязательно должен был стать серийным убийцей. Может, он просто был очень обезвожен и не следил за своим потреблением воды.

В кемпере тихо, если не считать звуков моего жадного глотания, и я начинаю переживать о том, где же сейчас находится Брук.

– Брук, ты здесь? – глупо окликаю я, шлепая себя по лбу сразу же, как задал этот вопрос. Если она до сих пор не нашлась, то едва ли выскочит на звук моего голоса. В этом помещении восемнадцать квадратных метров максимум.

Вместо того, чтобы из-за ее отсутствия впасть в маниакальную панику, я очень сильно стараюсь заставить свой мозг снова делать то, для чего его создали – думать.

Требуется некоторая концентрация, но часы на микроволновке сообщают мне, сколько сейчас времени, а капелька сосредоточенного анализа подтверждает, что, согласно ее расписанию, она в этот момент должна быть на интервью в центре Сан-Антонио. Если честно, она сейчас должна бы уже заканчивать, если еще не закончила.

Я начинаю искать свой телефон и в конце концов нахожу его на тумбочке в ее спальне – как и все прочее обычное содержимое моих карманов, – а затем подбираю его, чтобы обнаружить два сообщения от Брук, пришедшие где-то четыре часа назад.

Брук

Этим утром у тебя был такой вид, словно ты наконец-то отдыхаешь, так что я оставила тебя спать. Я сейчас занята, ведя жизнь знаменитой девочки, ну ты знаешь, но я увижусь с тобой – простолюдином, – когда вернусь.

Но ты мне пиши или звони, если что понадобится. Я серьезно! Если я обнаружу, что тебе что-то было нужно, а ты мне не позвонил, я тебя заставлю слушать Долли Партон сорок восемь часов во время нашего следующего долгого переезда. Без перерывов. Только ты, я и песня Долли «9 to 5» на протяжении всей дороги.

Ей всегда удается меня рассмешить. Даже прошлым вечером, когда мне казалось, что я умираю, я смутно припоминаю, как она отпускала шутку за шуткой и заставляла меня улыбаться сквозь боль и тошноту.

А еще ты помнишь, как она мягко поцеловала тебя в губы, укладывая в свою постель…

От этой мысли я вдруг замираю. Прошлым вечером я находился в полубреду, так что у меня есть такое ощущение, что вся эта тема с поцелуем может оказаться лишь лихорадочным сном.

Ну то есть ведь это не могло на самом деле случиться, верно?

Черт, я не знаю. Я почесываю лицо и вновь сосредотачиваюсь на том, чтобы на сто процентов вернуть себе рабочее состояние. Мне не нужно думать о каких-то там поцелуях с Брук, пока я как минимум не приму хороший душ и не почищу зубы. От меня разит из-за вызванного жаром пота, а во рту ощущается легкий привкус рвоты, отчего меня снова едва ли не выворачивает наружу.

Я не помню, рвало ли меня вчера на самом деле, но я бесконечно надеюсь, что моему звездному автору не пришлось это за мной подчищать.

Не такое опекание талантов продвигает Джона в «Издательском Доме Лонгстренд». А вот чтобы я подчищал рвоту за автором? Он был бы только за.

Собственно говоря, я вполне уверен, что Фрэнк Боуман рассказывал, что ему такое делать доводилось.

Я быстро достаю кое-какие чистые вещи из сумки, лежащей в одном из кухонных шкафчиков, и направляюсь в душ. Как только Брук вернется, мы вновь пустимся в путь.

На этот раз пункт назначения – Вива Лас-Вегас.

И что-то мне подсказывает, что лучше мне быть морально готовым к тому, что меня ждет в Городе грехов.

Мое интервью с «Хорошего дня, Сан-Антонио!» прошло на ура.

Мне отлично удалось изобразить из себя профессиональную, способную женщину, которая может изъясняться полными предложениями и ни разу не поставить ведущую Дебби Диггер в неловкую ситуацию.

А я не могу отрицать, что с таким именем как Дебби Диггер она словно была рождена, чтобы быть телеведущей. Или порнозвездой, если честно, но она, очевидно, сделала свой выбор.

И все же, как только моя часть передачи была окончена, я отклонила приглашение присоединиться к нескольким членам съемочной группы за ранним ланчем с вином и закусками и направилась прямиком к автодому. Сама мысль о том, чтобы пить алкоголь и есть картофельные шкурки [54], пока Чейз лежит хворый, казалась мне неправильной по всем статьям.

По правде говоря, я все еще ощущаю себя курицей-наседкой, когда речь заходит о нем.

Я проверяла свой телефон не меньше шести сотен раз, чтобы глянуть, не написал ли он мне, рассказывая о своем нынешнем самочувствии, но, раз уж я не получила ни слова в ответ, я на нервах.

Даже Бенджи это видит. Его голова лежала у меня на коленях как мое персональное утяжеленное одеяло от тревожности на всем протяжении обратной поездки до лагерной стоянки.

Большáя часть меня переживает, а правильным ли решением было оставить Чейза, чтобы поехать на это интервью. Конечно, технически я связана контрактом с Нетфликс и обязана посещать каждое из мероприятий, которые они для меня запланировали в этом туре, но все это кажется таким незначительным, когда на переднем плане в голове находится мысль о том, не случилось ли с Чейзом чего плохого.

Дружелюбный мужчина, который отвозил меня этим утром на студию, останавливает машину прямо перед автодомом. Я очень коротко благодарю его и выскакиваю с заднего сиденья, взбегая по металлическим ступенькам с Бенджи на хвосте.

Я врываюсь в дверь, словно член отряда спецназа, но в шоке обнаруживаю, что Чейз мне улыбается, сидя на своем обычном месте в обеденном уголке.

Вид у него, как у только что вышедшего из душа человека, одетого в чистую одежду, а вовсе не как у того больного, о котором я заботилась прошлой ночью. К его коже вернулись краски, а его голубые глаза вновь обрели ту яркость, которую я обожала с момента нашей самой первой встречи.

– Вау… Ты отлично выглядишь, Брук. – Он приветствует меня словами, от которых мои коленки грозят подогнуться. Но он не дает моему телу ни минутки, чтобы растечься лужицей по полу, потому что продолжает фразой: – Как все прошло?

– Э, спасибо, и… все прошло хорошо, – отвечаю я и, отказываясь позволять себе слишком уж зациклиться на его комментарии «ты отлично выглядишь», тут же меняю тему на самую актуальную. – Тебе стало лучше?

– Определенно да, – отвечает он, и я совсем не различаю в его голосе страданий. – Хотя я тут гадаю, насколько ужасную ночку тебе устроил и должен ли перед тобой извиниться?..

– Никаких извинений не требуется. – Я качаю головой. – Ты был идеальным пациентом. Слушался всех моих указаний. Даже успешно добирался до ванной каждый раз, когда тебе хотелось стошнить.

– Значит, меня все-таки рвало. – Он стонет. – Проклятье, мне так жаль, Брук.

– Я отказываюсь принимать эти извинения, – говорю я ему, грозя указательным пальцем. – Во-первых, Бенджи вот, например, имеет склонность пытаться сожрать свою блевотину, так что ты на километр опережаешь худшее, что мне доводилось видеть. А во-вторых, ты бы для меня сделал то же самое.

– Определенно сделал бы. Без базара. – Он подмигивает, а я стараюсь не думать о том, как быстро он согласился на эту мысль. Или о том, каково бы это было, если бы он заботился обо мне, пока я болею, ну вы знаете, как этот делал бы мой парень…

Господь свидетель, во всех твоих обморочных эпизодах он вел себя, как Доктор МакМечта, так что это…

Соберись, Брук. Я прочищаю горло и переориентирую себя на самое важное – убедиться, что с Чейзом все в порядке.

– Ты что-нибудь ел? – спрашиваю я, и его улыбка бьет меня прямо в грудь.

Она широкая и живая, и это вовсе не та слабая, еле заметная ухмылка, которую он демонстрировал мне вчера, пребывая в забытьи от жара и тошноты.

– Сумел проглотить бейгл, а еще просто безумное количество воды. Даже в душ сходил где-то час назад.

– Так значит, ты, типа, полностью здоров?

– Ага. Совершенно оправился и готов везти нас дальше, – говорит он, и внезапно мне начинает казаться, что за верховенство в моем желудке принялись бороться облегчение и разочарование.

Да с чего бы это мне испытывать разочарование оттого, что ему стало лучше?

Оттого что ты – грустная панда, потому что не можешь продолжать заботиться о нем, как какая-то безумная мамаша с подобием синдрома Мюнхгаузена [55].

Святое пекло. Вот от таких-то бредовых мыслей я и начинаю задаваться вопросом, а не нужно ли мне срочно проверить голову.

Эм… и ты ещё сомневаешься?

– Ты в порядке? – спрашивает Чейз, слишком уж пристально всматриваясь в мое лицо. – Боже, я очень надеюсь, что тебя не заразил.

Он явно принял мой внутренний нервный срыв за что-то другое.

– Я в норме, – отвечаю я и растягиваю губы в улыбке. – И супер-пупер счастлива, что тебе уже лучше. – Конечно, есть во мне часть, которой хотелось бы продолжать изображать медсестру для мужчины моей мечты, но в целом мне стало легче оттого, что Чейз победил заразу, которая прошлой ночью пыталось надрать ему зад.

– Я тоже, – говорит он с самоуничижительным смешком. – Ты и понятия не имеешь.

– Так, значит, все решено? Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы везти нас в Вегас, как и планировалось?

Он кивает.

– Ага.

– Ты уверен? Потому что ничего страшного, если…

– Брук, я уверен.

– Настолько уверен, что готов поклясться на мизинчиках?

Он смеется, встает из-за стола и делает ровно то же самое, что сделал в прошлый раз, когда я велела ему поклясться на мизинчиках. Он мягко отводит мою руку в сторону и привлекает меня к себе, обнимая.

– Я вполне могу ехать, Брук. И по большей части благодаря тебе. Спасибо, что заботилась обо мне.

– Не за что, – шепчу я и тайком втягиваю носом совершенный аромат, составляющий смесь чейзова геля для душа, одеколона и его.

Боже, он так приятно пахнет.

Когда я начинаю опасаться, что мои глубокие вдохи малость слишком громкие, чтобы оставаться потайными, и что моему телу слишком уж нравятся его тепло и объятия, я мягко высвобождаюсь из его рук и отступаю от него на несколько шагов, увеличивая дистанцию.

– Ну ладушки, значит, пора отправляться в дорогу. – Я, словно клоун, вскидываю кулак вверх. – Вива Лас-Вегас, мы идем! – Я даже шагаю к нему, чтобы резко дать пять, отчего он заходится смехом.

– Мне нравится твой энтузиазм, – добавляет он с улыбкой, от которой моей груди хочется вспыхнуть пламенем. – Я только закончу с парой рабочих имейлов, а затем поедем.

– А я, э… переоденусь во что-то менее телевизионное и более автодомашнее.

Эта улыбка все еще не сходит с его лица, так что я решаю, что лучше бы мне от нее передохнуть. Я направляюсь в спальню, чтобы сменить свой стильный наряд на что-то, в чем я смогу пережить долгую, долгую поездку от Техаса до Невады.

Но как только мы с Бенджи закрываем дверь спальни и я успеваю набросить на себя пару леггинсов и удобную футболку, мой телефон тренькает миллиардом уведомлений.

Нахмурив лоб, я достаю его из сумочки и обнаруживаю, что моя сестра сейчас в процессе бомбардировки моего ящика для смс.

Сэм

Я только что дочитала книгу… БРУК БЕЙКЕР!!!

Моя задница сжимается. Ой-ой.

Сэм

КАК ТЫ МОГЛА МЕНЯ НЕ ПРЕДУПРЕДИТЬ? Да я практически забыла о своих детях на последние сорок восемь часов, потому что не могла оторваться! Я тебя почти ненавижу.

Но если Ривер – это ты, тогда меня к тебе странным образом влечет, а это серьезный такой мозговой заскок, потому что ты моя чертова сестра!

А еще мне кажется, что после твоей книги я снова готова рожать! Серьезно, такого со мной еще не было!

Но серьезно, какого хренова хрена, Бруки???? Эта книга так хороша. ТАК ХОРОША. Я даже толком не могу выразить мою к ней любовь.

Просто… ВОТ ЖЕ ЧЕРТ, БИ!!!!

Если Чейз – это Клайв, а ты – Ривер, тогда надавайте мне по роже и обзовите Салли, потому что я в вашей группе поддержки. Типа, с помпонами, мегафонами и всем прочим.

Я ПРОСТО ПО УШИ влюблена в Клайва и Ривер, так что, наверное, это значит, что я влюблена и в тебя с Чейзом.

Это так непохоже на мою сестру, что даже не смешно. Не поймите меня неправильно, она забавная, но еще из нас двоих именно она – рациональная.

Но ее отзыв? Это брехня – ни капельки не разумно. Ну то есть, я в восторге оттого, что ей понравилась книга, но я ей эту рукопись не для приятного чтения отправляла!

Эта хрень ничуть не помогает мне разобраться, как решить мои проблемы, а ее следующие сообщения доказывают, что она это знает.

Сэм

БОЖЕ. Ты, наверное, не это ожидала от меня услышать, когда давала прочесть эту книгу, да? Ты, наверное, смотришь сейчас на эти сообщения и подумываешь меня придушить за то, что я только все усложнила. Мне правда очень стыдно за это, Бруки. Правда. Но ядрена колокольня, если вы, ребята, – это настоящие Клайв и Ривер, тогда моему измученному сердечку НУЖНО, чтобы вы были вместе.

Черт, Сэм. Что ты сейчас пытаешься со мной сделать?

Сэм

И я думаю, может, тебе стоит рассказать Чейзу правду про эту книгу? Ну типа, я не знаю, почему, но просто чуйка мне подсказывает, что так суждено. А еще я надеюсь, что когда ты скажешь ему это и признаешься в своих истинных чувствах, он сделает точно то же самое, что делает Клайв, когда Ривер все ему выкладывает. БОЖЕ. Та сцена. Это просто ВСЕ.

Или, может, тебе лучше ему не говорить? Черт. Я не знаю. Я просто знаю, что мне кажется, тебе стоит рискнуть. Если этот мужчина хоть чем-то похож на Клайва, то он стоит того, чтобы ради него поставить на кон все. И это тебе говорю я, Миз Разведенка с двумя детьми.

Одно дело сказать мне, что ей понравилось это читать, но совсем другое – поощрять мои бредни.

Святой Люцифер, кажется, я сломала свою сестру.

А теперь я начинаю гадать, нет ли чего такого в самой книге, что заставляет людей сходить с ума ко всем чертям. Ну типа, вдруг, «Счастливая Случайность» – это настоящая угроза здоровью читателей.

Сэм

Теперь же я вполне уверена, что тебе понадобится личное пространство, свободное от меня, и я это понимаю. Правда, понимаю. Плюс у меня теперь благодаря тебе есть эта веселая новая жизнь в Нью-Йорке, так что я собираюсь пойти прогуляться с мальчишками в Центральный парк. Так что… просто… ну знаешь… позвони мне, когда будешь готова поговорить о вас с Чейзом.

Но, типа, серьезно, если вы с Чейзом сойдетесь, уж ЛУЧШЕ бы тебе мне позвонить.

Люблю тебя. Не ненавидь меня слишком долго.

Ну, блин. Если я раньше думала, что моя страсть не может выйти из-под контроля сильнее, чем уже это сделала, то моя дорогая, безумная сестра только что запульнула это предположение прямиком в ад.

Воскресенье, 28-е мая

Переезд на протяжении двух последних дней подряд мог бы быть кошмарным, – а по всем параметрам и должен был бы. Я и так-то не такая уж заядлая путешественница, а девятнадцать часов езды на чем-либо – это не для слабаков.

Не говоря уже о том, что два дня до этого были одними из самых странных, что я когда-либо испытывала. С учетом всего вышеперечисленного, я и не ожидала, что нам с Чейзом будет так весело, как по пути сюда.

Мы болтали, шутили и по очереди пели под караоке-радио, а еще сделали несколько остановок у одних из величайших достопримечательностей Соединенных Штатов.

Самый большой в мире моток бечевки.

Пластиковая корова породы лонгхорн размером с мою квартиру.

«Нечто» [56] в городке Драгун, штат Аризона.

И, пожалуй, наименее впечатляющая из всех – Седона.

Ха, шучу. Седона явно была потрясающей, и мы оба отметили тот факт, что она достойна отдельного визита в будущем.

Конкретных планов мы не составляли, но вполне можно сказать, что с того самого момента я начала лелеять надежды.

А еще мы работали над книгой, что на данный момент является моим самым огромным достижением, – теперь мне даже начинает казаться, что она может превратиться в настоящую историю. Да, я все еще убеждена, что она наградит меня некоей формой хронического ПТСР [57] и оставит на мне эмоциональные шрамы, которые я буду носить до тех самых времен, пока не стану гнить в могиле в двух метрах под землей, но если не брать этого в расчет, то мне стало дышаться чуточку легче.

И вот наконец-то – наконец-то – мы этим утром добрались до Вегаса, и, вместо того чтобы сидеть взаперти в автодоме, быстренько двинулись исследовать город.

Мне даже не пришлось убеждать Чейза поиграть со мной в туристов. Когда мы прибыли, он был точно так же готов идти гулять, как и я. Хотя, наверное, из-за долгого сидения за рулем ему просто не терпелось хоть немного посмотреть на что-либо кроме интерьера нашего автобуса.

И понадобилось-то всего лишь два тура по казино, три винных погребка, Планета Голливуд, фонтан Белладжио и очень сильно гудящие стопы, чтобы замороженная молочная благодать моего любимого десерта громко позвала меня по имени и привела нас в Serendipity 3 [58].

Чейз сидит на стуле рядом со мной, а прямо перед моим жадным лицом стоит знаменитый замороженный горячий шоколад. Я делаю глоток через трубочку и практически стону.

– Наверное, быть настолько вкусным нужно запретить законом.

– Должен сказать, я никогда в жизни не видел такого большого десерта, – замечает Чейз, подхватывая тающее мороженое с моего напитка своим длинным указательным пальцем и засовывая его себе в рот таким эротичным движением, о котором мы сейчас не будем говорить.

– Ты никогда не ходил в Serendipity в Нью-Йорке? Я думала, когда ты сказал, что не ел здесь, ты просто имел в виду здесь, в том Serendipity3, который в Лас-Вегасе.

Он невозмутимо пожимает плечами.

– К сожалению, я имел в виду все Serendipity вообще. Если честно, я не знал, что их больше одной штуки.

– Ну… Наверное, ты только что доказал, что не являешься женщиной, в самый критический момент взросления которой вышел фильм «Интуиция» [59].

– Это что за фильм, напомни?

– О, Господи, ты меня убиваешь, чувак. – Моя челюсть шокированно отвисает, а затем с фырканием захлопывается. – Кейт Бекинсейл? Джон Кьюсак? Которые положились на судьбу, чтобы та их свела. Звенит звоночек?

Он качает головой.

Я позволяю своим ладоням с громким «шлеп!» упасть на стол, а затем наклоняюсь к нему, сощурив глаза.

– Молли Шеннон и Джереми Пивен в роли измученных лучших друзей? Перчатки? Пятидолларовая банкнота? Поворотная сцена на катке, где еще снег идет? – С каждым пунктом мой голос звучит все громче. – Поиск экземпляра «Любви во время чумы», на котором она записала свои имя и номер?

– Не-а. – Он снова качает головой, но на этот раз за жестом следует смех. – Мне жаль. Мне правда жаль, потому что я вижу, что мое неведение тебя травмирует, но нет, знакомо не звучит.

– Травмирует – это еще мягко сказано, – со вздохом отвечаю я и стекаю вниз по своему стулу. – Чейз, этот фильм был существенной частью моей жизни в ранние подростковые годы.

За этим следует еще один смешок.

– Мне правда очень жаль.

– Да, ну что ж, ты можешь извиниться тем, что исправишь эту ошибку и посмотришь фильм. – Я цокаю на него языком. – А до тех пор, наверное, придется нам пребывать исключительно в гражданско-правовых отношениях.

Он улыбается так, что улыбка достигает глаз, и, по правде говоря, я тоже. Даже с его ограниченными познаниями об одном из величайших ромкомов нашего времени он все равно такой красивый, что даже больно.

– Сегодня же вечером посмотрю, – мило обещает он, прежде чем сунуть руку в карман в поисках чего-то. Я наблюдаю, как он пытается пропихнуть ее до самого низа, и его торс в результате содрогается.

– Ты что такое делаешь? Решил скоротать время за выразительными танцами?

Он усмехается, наконец высвобождая тот объект, который выуживал, и бросает его на стол между нами.

Я мгновенно понимаю, что это – ключ от номера в отеле, а мои сердечный ритм вместе с бровями взмывают к потолку, когда я вижу, что они от Венецианского [60].

– У-ух, – тяну я, пытаясь нащупать ту часть моего мозга, которая отвечает за язык, в то время как вся кровь устремляется прямиком вниз, к той самой точке.

Чейз смеется и закашливается, спеша объяснить:

– Ой. Нет. Ну, то есть, да, я вижу, как ты растеряна, но да, я просто… – Он делает глубокий вдох и закрывает глаза, прежде чем снова их открыть и закончить мысль с улыбкой: – Я и правда взял нам номер – и это один номер, – но лишь потому, что у них больше ничего не осталось. Правда, там две кровати, но ты по дороге сюда не раз упоминала, что никогда не останавливалась в роскошном казино в стиле Лас-Вегаса, так что я подумал…

– О боже мой! – воплю я, после чего вскакиваю и, врезаясь в стол, ныряю к нему, чтобы обнять. – Серьезно, ты такой внимательный! Спасибо. Спасибо. Спасибо! Поверить не могу, что ты вообще слушал, пока я трындела и трындела на протяжении энного часа практически бесконечной поездки.

Он прижимает меня к себе крепче, его руки обхватывают меня так, что это разом успокаивает и приводит в ужас, и я чувствую его дыхание в своих волосах, когда он отвечает:

– Не за что. Ничего такого. Я просто подумал, что ты заслужила немного веселья.

Этот парень. Разве может он быть еще милее? Еще внимательнее? Еще идеальнее?

Согласно той книге, которую ты о нем написала, ответ на этот вопрос – нет. Он максимально хорош. Максимально хорош для тебя.

– Вау. Просто… спасибо тебе, – снова шепчу я, но стараюсь непременно высвободиться из его объятий прежде, чем у меня начнет кружиться голова и я воспарю. – И, как ни безумно это звучит, кажется, уже знаю, чем хочу заниматься в нашу дикую отельную ночку.

Он выгибает бровь, а я стараюсь игнорировать тот сексуальный подтекст, который можно считать с моих слов.

– Можно мы всю ночь просидим за слот-машинами, заказывая содовую?

Я бы заказала вино, но в прошлый раз, когда пьяненькая Брук и Чейз вошли в контакт, я отправила ему неправильный файл с книгой, которая с тех самых пор пытается уничтожить мою жизнь. Так что, пожалуй, ограничусь содовой.

– Если хочешь. Ну, то есть немного поспать бы тоже было неплохо, но…

– Ой. Когда я говорю «всю ночь», я имею в виду один час максимум. – Я машу рукой в воздухе. – Я живу по четкому графику: в десять вечера в кроватку – и сейчас менять его не намерена. А то Бенджи совсем с ума сойдет.

Его грудь вибрирует от веселья.

– Наверное, тогда нам бы лучше возвращаться в отель и начинать. А то время поджимает, с таким-то комендантским часом.

Я радостно хлопаю перед своим теперь уже пугающе счастливым лицом, и Чейз закусывает губу в ответ. Это, разумеется, заставляет меня думать о его рте и напоминает мне о той крошечной, неодобренной им пробе, что я сняла ночью, когда он болел. Мои щеки раскаляются до пламенной температуры выдуваемого стекла.

К счастью, он этого не замечает и встает первым, доставая часть налички, которую Нетфликс выдал мне на расходы – мы оба уже установили, что будет гораздо лучше, если носить ее станет он, – и оплачивая счет, пока мы с Бенджи поднимаемся со своих мест и пытаемся собраться.

Мой собачий приятель определенно устал от ходьбы. Я это вижу по тому, как тяжело он тащится за нами на поводке, когда мы выходим из ресторана.

– Прости, чувак. Осталось немного, – успокаиваю его я, пока мы пробираемся к тротуару. – Нам всего-то и нужно, что вернуться к кемперу и забрать вещи, а потом сможем расслабиться в отеле.

Чейз у меня за спиной прочищает горло, и в результате мы с Бенджи оба оборачиваемся, чтобы на него посмотреть. Однако солнце висит прямо у нас над головами, так что мне приходится приставить ладонь козырьком ко лбу, чтобы от него заслониться, пока он объясняет:

– Я уже распорядился, чтобы наши вещи доставил водитель. Надеюсь, это ничего. Просто подумал, что так будет лучше, чем возвращаться до самой лагерной стоянки.

Я улыбаюсь, качая головой.

– Посмотри-ка на себя… переносишь в жизнь сцены прямиком из «Счастливой Случайности».

Вполне можно сказать, что связь между моими мозгом и ртом сейчас была не особо сильна, и, не успеваю я даже опомниться, как уже краснею и снова утыкаюсь глазами в тротуар. Это ж надо было ляпнуть такую глупость.

Чейз, не замечая моего ментального срыва, разумеется, не обижается. С чего бы ему? Я все еще вру о каждом аспекте того факта, что я литературно клонировала этого мужчину и сделала его главным персонажем книги, ради публикации которой он себе задницу рвет.

Даже моя обычно вменяемая сестра колебалась по поводу того, что мне делать. А когда я ей вчера позвонила, пока мы стояли на заправке, она все еще этого не знала. Сэмми по-прежнему слишком кайфовала от Клайва и Ривер; она могла сосредоточиться только на том, чтобы выяснить, а не случилось ли чего между Чейзом и мной.

Ох. Иногда мне кажется, что я буду вечно пленницей этой паутины, которую сама же и сплела. Потому что, если ты что-нибудь с этим не сделаешь, то так и будет.

Мне нужна Долли и немедленно.

Набравшись храбрости снова посмотреть на Чейза, я встречаюсь со взглядом его славных голубых глаз, прежде чем осторожно спросить:

– Ты не будешь возражать, если я вставлю один наушник и буду слушать музыку на обратной дороге? Не хочу быть грубой.

– Вовсе нет. Что планируешь слушать? – спрашивает он.

– Долли Партон, конечно же, – отвечаю я с даже мне заметным придыханием.

– А ты очень любишь Долли, да?

– Иногда так, что это уже нездоровая любовь.

Его улыбка – просто мечта.

– Нужно будет это запомнить.

Надеюсь, запомнишь, Чейз Доусон. Надеюсь, запомнишь. Бог знает, я помню о тебе все.

Конечно же, песня из моего плейлиста «Величайшие Хиты Долли», которая начинает играть у меня в ушах, – это «Женись на мне».

Она поет о парнишке с небесно-голубыми глазами и большим сердцем, и о том, как он собирается на ней жениться, и, если бы я была женщиной, одержимой поисками знаков, я бы, наверное, сочла это знаком того, что мы с Чейзом – некие предназначенные друг другу небесами возлюбленные, которых судьба вознамерилась свести.

Но я не такая женщина. Я просто девушка, которая шагает по улицам Вегаса с самым красивым мужчиной, на которого когда-либо падал ее взор, пока Долли поет о свадьбе с парнем ее мечты, и это ничегошеньки не значит.

Не-а. Совсем ничегошеньки…

Понедельник, 29-е мая

Я пережила двадцать четыре часа Вегаса с Чейзом в одном отельном номере, а спонтанного самовозгорания не произошло.

По правде говоря, спать в одном номере отеля со своим редактором должно было бы оказаться довольно-таки более неловко, чем вышло на деле, но, наверное, две недели совместной дороги подготовили нас к этому моменту.

Прошлым вечером, после нескольких часов распития содовой возле слотов, мы с Чейзом вернулись в наш номер, улеглись в отдельные кроватки и заснули, как пара младенцев.

Наверное, вся эта суматоха тура и беспрерывной езды по стране измотала нас обоих и сделала потенциально напряженную ситуацию менее стрессовой.

Я знаю, что должна была бы психовать, это уж точно, но вопреки всему мне наконец удалось как следует выспаться ночью, даже с запасом. И думаю, Чейзу тоже.

Когда я проснулась этим утром, он был в тренажерном зале, и, стараясь отблагодарить его за внимательность, я попыталась проявить внимание по-своему, поработав над правками, которые он мне прислал.

И я даже умудрилась продраться через целых десять глав!

Я знаю, сама не могла в это поверить. Впервые в жизни у меня выдался продуктивный понедельник.

А теперь Чейз в душе, и впервые с того момента, как мы вошли в этот великолепный небольшой номер Венецианского отеля, мои хорошие, нормальные и не-неловкие чувства начали выветриваться.

Я слышу, как плещет и хлещет вода, пока он моет свое обнаженное тело, и чувствую аромат его шампуня, долетающий до меня с паром через дверь ванной.

Прибавить сюда тот факт, что он сейчас готовится отвести меня поужинать в шикарное место, а потом в клуб – вылазка, которую он запланировал в качестве сюрприза для меня, – и вот я уже ощущаю неоправданно романтический настрой.

Ну, типа, это ведь похоже на свидание. Не просто ощущение такое же, но и подтекст тоже.

Если бы я прописывала это как сцену между Клайвом и Ривер, они бы определенно занялись сексом после того, как вернулись в номер отеля. Определенно.

Склонившись над своим чемоданом, чтобы выбрать трусики и лифчик, я колеблюсь. У меня тут весьма большой выбор, от белья для месячных до сексуального, и все же почему-то мне кажется, что вариантов нет совсем. Если я выберу надежные трусы а-ля бабуля, а потом каким-то чудом или по задумке вселенной эта небольшая сцена между Клайвом и мной и впрямь окончится достойным книги образом, то мне будет стыдно до конца времен.

Но если я выберу сексуальное белье, черный комплект с прозрачными кружевами, высокой посадкой и низким декольте, который купила по прихоти через интернет, а потом вернусь сюда лишь для того, чтобы мы надели пижамы и забрались в свои постели, как вчера, то буду чувствовать себя дурой.

Ох. Ну почему все должно быть так сложно?

Я наслаждаюсь своей дружбой с Чейзом. Да, я провожу практически каждый момент, фантазируя о том, что наша дружба превратится в брак, а потом пойдут детки, и для нас с Бенджи развернется весь этот сценарий «долго и счастливо», но это ничего. Жизнь не обязана строиться по девизу «все или ничего» – наверное, так же и с бельем.

Я хватаю свои средненькие, нескользящие, бесшовные трусики-танга телесного цвета, которые хорошо подойдут под то платье, а также комплектный к ним лифчик, и на этом вопрос закрываю.

Так я официально начинаю придерживаться принципа «беру, что могу». Наслаждаться вечером, посмотреть, к чему все придет, без ожиданий. Такой у меня план.

Полная решимости, я быстренько одеваюсь, когда за стенкой слева от меня, оклеенной стильными, бежевыми обоями, выключается душ.

Дремавший Бенджи поднимает голову, заметив смену как в звуке, так и в моих жизненных показателях. Раз на мне только лифчик и танга, я начинаю спешить, а еще опять принимаюсь нервничать.

По-хорошему нервничать, наверное.

Находясь в предвкушении, понимаете? И все же не уверена, что мое тело до конца понимает разницу между этим и одним из моих приступов, потому что такие слова как «дурман» и «головокружение» – это эпитеты, подходящие к обеим ситуациям.

Я успеваю натянуть платье до талии, прежде чем это ощущение становится слишком уж сильным на вкус Бенджи, и тот поспешно подходит ко мне, вьется вокруг и тычет лапой мне в ногу, пока я не плюхаюсь на банкетку у изножья одной из кроватей и не наклоняюсь вперед.

Я обхватываю голову ладонями, стараясь опустить ее ниже уровня сердца, и несколько долгих секунд глубоко дышу. Что мешает мне созерцать отельный ковер? Босые ноги Чейза.

Я первой готова подтвердить, что мужские ноги бывают двух крайностей. Это либо корявые гоблины из центра земли, либо тончайше выточенные вены и плоть – как ступни богов в античные времена. Какая-то маленькая часть меня держалась за надежду, что у Чейза будут первые – недостаток, который невозможно игнорировать и который хоть немного умерит мое влечение, – но нет… они идеальны. Совсем как и все остальное.

Проклятье.

– Брук, ты в порядке? – спрашивает он, нависая надо мной так, что я буквально чувствую, как махровая материя его белого полотенца трется о мои голые коленки.

Я пытаюсь ответить утвердительно, но тот звук, что я исторгаю, больше похож на рычание.

В следующую секунду он уже сидит на полу подо мной, а на его теле нет практически ничего, кроме легкомысленно намотанной ткани полотенца.

Это похоже на то столкновение с почти-поцелуем в автодоме, вот только теперь я тоже наполовину голая. Если бы обморок так не старался держать меня за руку, то уровень моей похоти сейчас достиг бы двадцати пяти по шкале Рихтера.

Да, я знаю, что она для землетрясений, но если бы вы увидели плотное, мускулистое тело Чейза Доусона в одном лишь полотенце, вы бы поняли.

– Что случилось? – спрашивает он, его голос звучит мрачно от тревоги. – Что тебе принести?

– Я в порядке, – наконец удается сказать мне, лишь самую малость приподняв голову. Бенджи лает, чтобы я снова ее опустила, так что так я и делаю. Конечно же, сперва я испускаю раздосадованный вздох, но в итоге делаю так, как он велит.

– Ладно. Просто сиди и не двигайся, пока не станет лучше. Я пойду принесу тебе Колу, – предлагает Чейз, смещаясь по полу, чтобы уйти. Не знаю, что на меня находит, но я не успеваю даже опомниться, как уже тянусь вперед и хватаю его за голую руку, останавливая.

– Нет! – резко бросаю я, куда более пылко, чем намеревалась. – Просто останься здесь, со мной. Пожалуйста.

Чейз соглашается без колебаний.

– Ну разумеется.

Я оставляю свою ладонь на его руке и, пытаясь отрегулировать дыхание, сжимаю его плоть в том нормальном сердечном ритме, на который нацеливаюсь.

Нам троим приходится вот так тихо просидеть тесно сбившейся кучкой, как мне кажется, около пяти минут, но в итоге я чувствую себя лучше. Нормально, если можно так сказать.

Я выпускаю руку Чейза, за которую держалась, словно какой-нибудь вулканец [61], а Бенджи уходит обратно на другой конец комнаты, чтобы прилечь. Я не смогла потрепать его за ушами и похвалить, но я вполне уверена, что он достаточно хорошо меня знает и понимает, что я потом все наверстаю – когда не буду находиться в непосредственном контакте с мужчиной моих фантазий, одетом в одно лишь полотенце.

– Теперь я в норме, – заверяю я, поднимая голову и отодвигаясь назад по банкетке, одновременно натягивая платье на лифчик. – И кажется, мы даже не опоздаем из-за меня на ужин.

В ответ на мое шутливое замечание Чейз улыбается, но, думаю, большего мне ждать не приходится. По какой-то причине ему, похоже, не очень весело, когда я едва не теряю сознание.

Странно.

– Ты, главное, не спеши со сборами. Не нужно торопиться, ладно? Если нужно будет, я позвоню в ресторан и объясню ситуацию, но ни за что не позволю тебе остаться без ужина.

Я натужно смеюсь. Не то чтобы я не считала его забавным, но я думаю, мне нужно что-то помощнее бессловесной улыбки, дабы убедить его, что я в порядке. А в данный момент все, кроме дыхания ртом, требует усилий.

– Ну спасибо. Я думаю, ты понимаешь, насколько мне важна еда, ведь без нее вечер будет совершенно испорчен.

Чейз усмехается в ответ и поднимается на ноги, в результате чего его по большей части обнаженное тело оказывается прямо передо мной. Я уже не в первый раз вижу его без рубашки, но с такого близкого расстояния я начинаю понимать, что несколько обделила старину Клайва в плане физических описаний.

Господи боже, у него четкие кубики. Продолговатые, резкие грани разделяют его живот на секции, и эти выпирающие, ровно вылепленные линии питают мой взор так, что возникшее возбуждение вмиг доходит до стого самого места. Я вижу, как взбухает его не-средних-размеров достоинство под кромкой завязанного узлом на талии полотенца, но я очень стараюсь туда не смотреть.

Приходится неимоверно себя заставлять, но каким-то образом мне удается снова поднять взгляд к его глазам. К моему дикому смущению, их зрачки пляшут.

Черт. Видимо, он заметил, что я пялюсь, да?

Чейз протягивает руку вперед и приподнимает мой подбородок мягким прикосновением одного-единственного пальца, и мое дыхание рвано перехватывает в горле. Ощущение от того, что он вот так меня касается, что мы с ним едва одеты, – просто сбивает с ног, особенно потому, что я не знаю, зачем он это делает.

Его голос – шепот; когда его взгляд встречается с моим, в его ярко-голубых радужках клубится смесь серьезности и приязни.

– Сделаешь мне одолжение? – спрашивает он.

Я киваю.

– Заботься о себе, ладно? Не знаю, что буду делать, если с тобой что-то случится.

В одно мгновение он здесь, а в следующее его уже нет, он вернулся в ванную, оставив после себя лишь мою тупо кивающую голову и раззявленный рыбий рот.

Это был интимный момент между двумя людьми, которые неравнодушны друг к другу? Или же мольба редактора, который поставил все на автора, вечно пытающегося раскроить себе макушку прямо перед ним?

Мне бы, очевидно, хотелось, чтобы это был первый вариант, но рациональная часть меня прекрасно знает, что не стоит вычеркивать и второй.

Я медленно встаю, опускаю руку к талии, чтобы застегнуть боковую молнию на моем платье цвета лесной зелени, и дрыгаюсь, пытаясь поднять эту фиговину до самой подмышки. Мне приходится скакать, изображая какой-то нелепый танец, но в конце концов мне это удается. Я подхожу к ростовому зеркалу и любуюсь своей попыткой выглядеть «собранной».

Вообще, получилось неплохо. Хотя мне бы еще не помешало провести парочку часов в интернете, постигая искусство контуринга.

Я опять возвращаюсь к банкетке и надеваю туфли на каблуке с открытой пяткой, застегиваю пряжки на обеих лодыжках, прежде чем снова встать и направиться к зеркалу. Неподвижно лежавший на другом конце комнаты Бенджи поднимается, демонстрируя свой костюм Капитана Америки.

Мой дружочек. Он всегда-всегда заставляет меня улыбаться.

Я бросаю последний взгляд на спину своего платья – убеждаясь, что оно прикрывает все прелести, когда дверь ванной открывается и из нее выходит Чейз, чье отражение перетягивает на себя все мое внимание.

Когда я к нему поворачиваюсь, это происходит будто в замедленной съемке.

Его обычно растрепанные волосы уложены идеальной волной, а его великолепное тело прикрывают отутюженный черный костюм, белая рубашка и черный галстук.

В обычное время я могла бы испытать разочарование от того, что сначала видела так много его кожи, а теперь ее не видно совсем, но он сейчас выглядит так, что сложно испытывать разочарование из-за чего-либо.

– Вау, – говорим мы оба одновременно, глядя друг на друга.

– Ты выглядишь… – затем начинает он, сделав паузу, чтобы прикоснуться ладонью к ткани на своей груди.

– Очень хорошо, – заканчиваю я за него с улыбкой. – Ты выглядишь очень хорошо.

Он кивает.

– Да. Это я и собирался сказать.

Я улыбаюсь широко, демонстрируя зубы, и даже не пытаюсь это сдержать. Наверное, лучше выпустить все сейчас, прежде чем оно вылезет позже вечером, каким-нибудь другим безумным образом.

– Ты готова? – спрашивает он, выставляя руку жестом, приглашающим проходить через дверь первой.

– Только сумочку возьму. – Его ладонь с длинными пальцами выстреливает вперед, чтобы мягко перехватить мое запястье, не давая шагнуть вперед. Он качает головой. – Сегодня плачу я. Не Брук Бейкер. И не Нетфликс.

– Значит, Лонгстренд? – нагло спрашиваю я для ясности.

Он качает головой.

– Я.

Значит ли это, что у Чейза Доусона и Брук Бейкер свидание? Ну, типа, настоящее свидание?

Он снова приглашает меня жестом вперед, кладет руку на мою поясницу и выводит меня за дверь, а Бенджи прилежно трусит рядом. Когда дверь за нами закрывается и мы направляемся вниз по коридору в сторону лифта – а еще ужина и танцев, – одна слегка издевательская мысль не дает мне покоя.

Это свидание? Наверное, скоро узнаем.

Понедельник, 29-е мая

Мигают неоновые огни. Льются напитки. Люди кружатся на танцполе в центре просторного помещения. А музыка гремит из висячих динамиков в том клубе, который на сегодня выбрал Чейз.

Я честно не могу вспомнить его название, но это наверное оттого, что я была слишком занята, глазея на своего… кавалера?

Да. Я все еще не знаю, как это все расценивать, зато я точно знаю, что ужин прошел в шикарном стейк-хаусе с озаренными свечами столиками, тихой фортепианной музыкой и такими романтичными вайбами, что атмосфера складывалась весьма… свиданная.

А Чейз, ну, он один из лучших свиданных партнеров за ужином и в ночном клубе, о которых только может мечтать девушка. Красивый, забавный, интеллигентный и очаровательный донельзя, он мог бы скормить мне мой стейк со своей ладони, и я бы с радостью съела его именно так.

Кроме оглушающей громкости музыки в этом клубе я бы в своей текущей ситуации не стала менять абсолютно ничего.

Может, это потому что я самая старая тридцатиоднолетняя женщина, когда-либо жившая на земле, или, может, потому что я никогда не хожу в такие места, но я не могу отрицать, что музыка в этом заведении… несколько переборщила со своим размахом. Почти удручает, если вы пытаетесь вести разговор.

– Здесь очень громко! – ору я поверх музыки, практически прямо в барабанную перепонку Чейза. Я уверена, что это единственный способ что-то услышать в таком месте, когда вам за тридцать.

Не поймите меня неправильно, сам по себе клуб красивый и к тому же заполнен толпами роскошных людей. Я вижу, что он популярен неспроста, и даже сказала бы, что Чейз проделал отличную и вдумчивую работу, выбирая его, судя по тому количеству раз, когда диджей миксовал отрывки песен Долли с грохочущей клубной музыкой.

Но от этого ни один из нас моложе не становится.

– Ты должна гордиться собой! – орет он в ответ в мой слуховой проход, играя со мной в самую печальную в мире игру в испорченный телефон, в которой мне когда-либо доводилось участвовать.

Огни кружатся, а от очень мощного бита, от которого у меня в груди все пульсирует, Бенджи прижимается к моим ступням еще теснее. У нас столик с персональным обслуживанием, ни больше ни меньше, и я чувствую себя еще большей самозванкой, чем когда-либо раньше. Но нам требовалось место где-нибудь в стороне, чтобы Бенджи мог отдохнуть вдали от топчущих ног настоящих завсегдатаев клуба, и я не думаю, что смогла бы простоять на этих каблуках больше десяти минут кряду, так что сесть нужно было обязательно.

Просто я испытываю такое ощущение, словно вышла из своего тела, иначе почему мне так «весело» по сравнению с тем, как было в моей квартире, когда все, из чего состоял мой досуг, – это яростная уборка, хлестание вина и спотыкание о свалявшееся вязаное одеяло, которое уже несколько дней как пора отправить в стирку.

– Это огромное достижение, Брук. Огромное. Лишь немногие писатели добрались до меха.

– Меха? – спрашиваю я, ничего не понимая.

Он кивает, путая меня еще больше.

– До самого меха. Статистически говоря, ты, наверное, сейчас в верхнем полупроценте писателей.

– А-а-а. Верха!

– Нет, я не для смеха говорю! Я серьезно, ты заслуживаешь того, чтобы услышать это своими ушами!

Ничего не могу с собой поделать. В моем животе зарождается смешок, пузырьками поднимающийся вверх по горлу, и вот я уже хохочу, сложившись пополам, и хлопаю себя по груди, чтобы не подавиться слюнями.

Мы как двое стариков, которые заблудились по дороге на бинго и угодили сюда. Но, боже, Чейз даже будучи стариком такой милый.

И он просто сидит рядом и смотрит на меня с озадаченной улыбкой. Он красив, как черт, но, опять же, этого от него всегда можно ожидать.

– Спасибо, что делаешь это, – я подаюсь к нему и стараюсь говорить четко и прямо ему в ухо. – Сегодня, в смысле. Ужин и вот это. Я уже давно себя не баловала чем-либо столь особенным.

Он кивает.

– Этого и следовало ожидать, наверное. Любой, кто достигает такого уровня непременно хоть в какой-то мере задается экзистенциальными вопросами.

Понятия не имею, что я, по его мнению, сказала, но, честно говоря, мне уже и не важно. Я улыбаюсь так широко, что даже больно. А еще он так приятно пахнет… Нам нужно попробовать заняться чем-то помимо разговоров.

Танцами.

Я отталкиваюсь от сиденья, поднимаясь на ноги, и протягиваю руку вместо того, чтобы сообщить ему о своей идее вербально, и он отлично понимает намек.

Он принимает мою протянутую руку смиренно, но к тому моменту, как мы выбираемся из нашей кабинки и спускаемся по ступенькам, ведущим на танцпол, Чейз меняет нас местами так, что теперь уже он ведет, с мягкой уверенностью утягивая меня прямо в центр.

Я оглядываюсь на Бенджи, который вскочил на сиденье кабинки, чтобы лучше меня видеть, и уверенно киваю ему, сообщая, что все в порядке. Он садится, но не расслабляется.

Его посыл ясен: он будет за мной следить.

Я не вполне уверена, от кого это послание: от моего собачьего помощника или же от моего сверхопекающего лучшего друга. Мой супергерой Бенджи знает мое сердце лучше, чем кто бы то ни было, – и не только в том плане, как оно должно биться.

Рука Чейза тверда и, когда он разворачивает меня лицом к себе, его ладони ложатся на мои бедра. Из динамиков, сотрясая воздух, льется басом микс песни Depeche Mode, которую я люблю, сколько себя помню. Она называется «Enjoy the Silence», и такое ощущение, что диджей выбрал эту песню специально для меня.

Текст у нее мощный и пронзительный, да настолько, что у меня вниз по спине бегут мурашки.

Я только и могу, что думать о той сцене танца, которую прописала для Ривер и Клайва, и о том, как же потрясающе близко я оказалась к полной ее правдоподобности.

Те чувства, что испытывала Ривер, ощущение касающихся ее рук Клайва, отрывистое дыхание в ритме стаккато – все это реально и даже больше, пока Чейз двигается под музыку, покачивая нашими бедрами как единым целым.

Мы так близко, как только могут быть два человека без занятия сексом. А его уверенности достаточно, чтобы даже лишенные чувства ритма задвигались в такт, и, будучи членом этого конкретного клуба, я ему неимоверно благодарна за то, что не выгляжу как раненая черепаха.

Но в основном я просто поглощена. Ощущением его рук на моих бедрах и теплом его кожи под белой рубашкой с воротничком.

Я провожу ладонями вверх по его груди, а его глаза пристально смотрят на меня сверху вниз. Его голубой взгляд сцеплен с моим, и я впервые не испытываю нервозности или неловкости. Мне хочется закутаться в океан его глаз и остаться там навсегда.

И пусть даже в тексте песни говорится, что «слова не нужны», я ощущаю обратное.

Я хочу что-то сказать – отчаянно хочу что-то сказать. О том, что я чувствую, или, ну не знаю, о том, как сильно я его хочу, но вокруг нас все такое громкое, что я уверена: он ничего не расслышит.

Но, может… может, это и хорошо. Может, я могу сказать все, что чувствую – все те мысли, что кричат у меня в голове, – и мне даже не придется иметь дело с последствиями.

Если он все равно меня не услышит… тогда почему бы и нет?

Развязно и дико я отбрасываю все свои опасения в сторону и говорю ему все то, что не могла выкинуть из головы с самого первого дня, как его встретила.

– Ты мне так, так нравишься, Чейз. Твое тело, твоя личность, твое остроумие – боже, я думаю, что все это сексуально.

Время между одним мгновением и следующим замедляется, и прежде, чем еще хоть одна осознанная мысль успевает войти в мой разум, губы Чейза оказываются на моих, а кончики его пальцев глубже впиваются в плоть моих бедер, когда он еще крепче прижимает меня к себе.

Паника при мысли о том, что он, очевидно, меня услышал, быстро заглушается ощущением его языка на моем. Святой Иисус, это… все.

Упругий и требовательный, его язык ведет этот поцелуй в такое путешествие исследования и вкуса, которое даже я, человек творческий, не могла бы вообразить. Он умелый, но не душный, не формальный и не шаблонный, никоим образом. Такое ощущение, что он раздобыл чертежи моего рта и планировал его захват с командой из «Одиннадцати Друзей Оушена» как минимум месяц.

Я… Я не могу поверить, что не сплю.

Чейз Доусон целует меня. Чейз Доусон целует Брук чертову Бейкер, и мне даже не пришлось его похищать и держать на мушке пистолета, чтобы заставить это сделать.

Он смещает свои руки с моих бедер на лицо, вновь возвращая мое внимание к поцелую самым горячим, самым доминирующим образом. Клянусь, он словно бы знал, что мои мысли пошли куда-то в сторону, и, что еще лучше, знал, как вернуть их в нужное русло.

Я стону ему в рот, отчего воздух вокруг нас вибрирует, а кожа на моей шее покрывается мурашками. Моя грудь под платьем затвердела, а между бедер укоренилась пульсирующая жажда.

Его бедра по-прежнему прижаты к моим, и поэтому напор его возбуждения я ощущаю безошибочно.

Боже, я так его хочу; я не знаю, сколько еще смогу продержаться, прежде чем мне откажут ноги.

Не знаю, может ли Чейз читать мои мысли, или же он просто и сам испытывает такое же мощное желание, но он хватает меня за руку и поспешно тянет к передним дверям клуба. Я оглядываюсь на сидящего в кабинке Бенджи, и тот, спрыгивая вниз, сразу следует за нами.

Мы с легкостью пробираемся через толпу людей – у Чейза, наверное, и от нее есть карта – и практически сразу выходим за дверь, бросаемся к лифту и нашему номеру.

Я ничего не говорю – не могу. Он тоже ничего не говорит. По крайней мере, словами.

Но его рука держит мою крепко и сильно, а суровая линия его челюсти практически высечена из букв «с», «е», «к» и «с».

Мой желудок делает легкий кувырок, когда мы входим в лифт, и мне приходится мотнуть головой, чтобы его успокоить.

Конечно же, дело лишь в нервах, которые обмотались вокруг возможности всей моей жизни, лежащей прямо передо мной. Возможности сделать мужчину, о котором я фантазировала, моим на эту ночь.

Кабинка лифта быстро несет нас на наш этаж, и, когда мой желудок делает какое-то обратное сальто, я с усилием сглатываю, прогоняя это ощущение.

В тихой, но в остальном напряженной тишине раздается звонок, когда лифт прибывает на наш этаж, и Чейз поспешно вытягивает нас из кабинки. Его широкие шаги ведут нас по коридору к нашему номеру, а Бенджи, мой самый хороший мальчик, быстро и прилежно трусит позади нас.

Может, это и несколько странно, что он здесь, но если я когда и думала, что кто-нибудь будет болеть за меня с трибун, то это наверняка был бы этот малыш. Ему приходилось месяцами выслушивать каждую бредовую мысль, которая возникала у меня насчет Чейза. Если спросить его, то он наверняка скажет, что уже давно пора.

Дверь открывается довольно легко, и Чейз затаскивает меня внутрь, чтобы закрыть ее за нами. Его тело накрывает мое, прижимая к двери, его пальцы мягко заправляют прядку волос мне за ухо, а он смотрит в мои глаза и изучает меня так, что бабочки у меня в животе сходят с ума.

Господи, я люблю его. Я люблю его глупой, нелепой, сверхдостигаторской любовью, каждой клеточкой этого…

Мой желудок бурчит и без предупреждения запускает реакцию в моем пищеводе.

«О, нет», – молча вопит мой разум.

Но мой дурацкий желудок уверен в своем ответе. О, да.

Время застывает. Актеры фильма ужасов вопят на несуществующем фоне. А рвота мучительно медленно поднимается вверх по моему горлу.

– О, нет, – говорю я теперь уже вслух, чуть ли не яростно отпихивая Чейза в сторону, и мчусь к ванной комнате. К счастью, я успеваю обнять унитаз как раз вовремя, чтобы потерять свой стейк за сотню долларов, печеную картошку и каждую каплю пяти коктейлей май-тай, которые я выпила за ужином.

Очевидно, та жидкая уверенность, которая, как мне казалось, была мне нужна, оказалась очень, очень плохой идеей.

Как. Стыдно.

Боже.

Я уж точно сделала эту ночь незабываемой.

Молодчина, Брук. Ты просто превзошла себя, детка.

Вторник, 30-е мая

Моя голова болит, но вот моя гордость… что ж, эта малышка колет так, что мама не горюй.

Проснуться сегодня утром и обнаружить, что я лежу в одной постели с Чейзом Доусоном, чувствуя головную боль, а наши тела полностью одеты после того, как я так охренительно близко подошла к тому, чтобы переспать с ним, – это был настоящий пинок, без которого я прекрасно могла бы и обойтись.

Прошлым вечером он был такой милый и понимающий, конечно же, в мгновение ока переключившись со страстного секса на прохладный компресс. Но ощущение того, что могло бы быть, витало в воздухе еще долго после того, как я перестала извергаться в унитаз, а он уложил меня на кровать.

Если уж совсем честно, я все еще чувствую запах этой возможности.

Ох-х-х-х-х.

Я застенчиво выкатываюсь из кровати, чтобы его не потревожить, – его парадная рубашка расстегнута и выбилась из брюк самым милым, небрежным образом, – и на цыпочках крадусь в ванную, чтобы смыть с лица разом и пот, и разочарование.

Этим утром у меня выступление на телевидении в «Утреннем Бленде Лас-Вагеса», для которого мне нужно как-то собраться с силами, а еще нужно закончить целый тур с мужчиной, которому я теперь не знаю, как и в глаза-то смотреть.

Ну, то есть мы же были в считаных мгновениях от того, чтобы заняться сексом, а меня… вырвало. Несколько раз.

Треклятое пекло.

Но вещи случаются, Земля вращается, а жизнь продолжается – даже без секса, который мы оба вчера так ждали.

Бросив еще один взгляд в зеркало ванной, я вздыхаю и берусь за работу по приведению себя в порядок. Лицо, волосы, зубы, душ – все это нужно сделать, а судя по времени на моих часах от Эппл, сделать это нужно быстро.

Я ускоряю шаг и принимаюсь за каждую задачу по очереди, пока наконец не прохожусь по всему списку и не оказываюсь более или менее собранной.

Я медленно тяну дверь ванной на себя, чтобы открыть ее и выйти, и скрип пружин кровати сообщает все, что мне нужно знать, – Чейз проснулся.

– Как ты себя чувствуешь? – это первое, что этот внимательный мерзавец спрашивает, когда я показываюсь ему на глаза, и мне требуются все мои силы, чтобы не рассыпаться.

Он и правда слишком хорош, чтобы быть настоящим, и в данный момент я почти не вижу никакой надежды когда-либо отговорить себя от того, чтобы любить его.

Мне просто придется быть одной из тех старых дев, которые разговаривают со своими собаками и мечтают о мужчинах, которые от них ускользнули.

– Мне лучше, спасибо, – говорю я, осторожно неся свое грязное платье и туалетные принадлежности к своему чемодану.

Я сижу на корточках и концентрируюсь так сильно, что прикосновение ладони Чейза к моему плечу заставляет меня удивленно вздрогнуть.

Когда я смотрю наверх и встречаюсь с ним глазами, в них читается мягкое сочувствие.

– Эй. Давай не будем из-за этого странно себя вести, ладно?

Я смеюсь. Смех очень сухой, и он это слышит.

– Нет, правда, – взывает он, поднимая меня на ноги и подводя к изножью кровати, чтобы я села рядом с ним на банкетку. – Я серьезно. Я ни о чем не жалею. Все, что произошло, было… ну, я уже долго об этом думал.

Я фыркаю.

– Даже о рвоте?

Он качает головой, улыбаясь, а потом поднимает руку, чтобы убрать волосы с моего лица, даже задвигает мои очки на назначенное им на моем носу место, коль скоро они начали сползать.

– Может, не о рвоте, – подтверждает он, подмигивая. – Но все, что было вплоть до того момента и дальше… – Он пожимает плечами. – Я чувствую, что мне несказанно повезло даже просто находиться рядом с тобой, Брук. Никто не заставляет меня улыбаться так, как ты.

Мою кожу покалывает, а внутренние стенки носа начинает щипать – верный признак подступающих слез.

– Чейз…

– Просто расслабься, ладно? Соберись на сегодняшнее утреннее шоу. Удиви их собой. А я пойду подготовлю автодом, чтобы после отправиться в Лос-Анджелес.

– А все остальное?

– У меня стойкое ощущение, что все остальное тоже разрешится. – Он улыбается, и я очень даже уверена, что эта – вот эта – моя самая любимая из всех его улыбок. – А теперь ступай и покажи Лас-Вегасу, почему все так любят Брук Бейкер.

Мою грудь наполняет жужжащее тепло.

Неужели это и в самом деле возможно? То, что я написала книгу об этом мужчине и случайно отправила ее ему? То, что это действительно разрешится в мою пользу?

Чейз подается вперед и целует меня в щеку, прежде чем встать и направиться в ванную.

– Удачи на шоу, Брук. Увидимся после него, – говорит он, подмигивая, прежде чем шагнуть внутрь.

Я улыбаюсь, когда за ним закрывается дверь.

Всенепременно увидимся.

Судьба даст мне еще одну возможность.

И на этот раз я очень и очень постараюсь не блевануть.

Среда, 31-е мая

Я засовываю телефон Брук в свой задний карман, пока она усаживается в очередное кресло для интервью и благодарно кивает; ее улыбка мгновенно становится шире, когда я подмигиваю ей.

Черт побери, я люблю эту ее улыбку.

Сейчас мы в Лос-Анджелесе, в отеле Беверли Хиллз, где подготовлено несколько рабочих станций с журналистами, чтобы Брук могла к ним подсесть и обсудить большую премьеру сериала по «Братьям-Теням» на Нетфликс.

Облаченная в голубое платье, с ее стильными очками и роскошными волосами, спадающими ниже плеч, она выглядит красивой, как и всегда, и с каждым интервьюером до единого разбирается как самый настоящий профессионал.

А после того «почти», что произошло в понедельник вечером, я поставил перед собой задачу отключить все тревожные сигналы в голове и просто жить. Если мне хочется сказать ей, что она красивая, я это делаю. Если мне хочется пофлиртовать с ней, я определенно это делаю, а если Брук говорит что-то, что вызывает у меня смех, я не сдерживаю веселья. Я совсем на нее не давлю, и в связи с тем, как заняты мы были на протяжении последних сорока восьми часов, добираясь до Лос-Анджелеса и появляясь на всех ее публичных мероприятиях, мы даже больше не целовались.

Но я чувствую, что неизбежность этого витает в воздухе, и, думаю, она тоже.

Уж поверьте, я хочу быть с ней. Черт, как же сильно хочу.

И как-нибудь, каким-то образом, когда настанет подходящий момент, мы с Брук Бейкер будем вместе в самом библейском смысле слова. И предвкушение от того, что я не знаю, когда это произойдет, воодушевляет меня так, как уже много лет ничто не воодушевляло.

Ну, это, а еще подготовка сюрприза для нее, который состоится в конце тура, на обратном пути в Нью-Йорк.

Мой телефон тренькает у меня в руке, и я опускаю глаза, обнаруживая сообщение от своей сестры. Она занимается тем, что подготавливает кое-какие детали этого самого сюрприза, так как идея ко мне пришла только вчера утром.

Мо

Окей, «Белый Лимузин» официально забронирован на вечер воскресенья, как ты и просил. Мне пришлось их убалтывать, чтобы они согласились принять наш заказ, хотя мы не обратились заранее и даже не сказали, сколько предполагается народа, но пять минут назад они наконец-то прислали контракт, и я его подписала.

«Белый Лимузин» – это бар на крыше в Нэшвилле, и он, я точно знаю, понравится Брук до безумия. Возможно, все дело в том, что он тематически оформлен в стиле Долли Партон.

Я

Спасибо тебе, Мо. Я очень признателен. Знаю, что многое взвалил на твои плечи, но я не могу сам тягать эти тяжести, да при этом еще и сохранить сюрприз.

Мо

Все нормально. Если бы я для кого на планете и стала такое делать, то только для Брук Бейкер. А раз уж ты раздобудешь мне раннюю копию рукописи, как только вы закончите правки, И К ТОМУ ЖЕ в мелких деталях расскажешь мне, как сильно в нее влюблен, когда мы снова встретимся вживую, я считаю, что это весьма выгодная сделка.

Господи боже, моя сестра просто мастер беспочвенных утверждений.

Я

Я ничего не говорил ни о том, что дам тебе рукопись, ни о том, что влюблен.

Мо

Поверь мне, говорил. Все, что ты сказал с той секунды, как позвонил мне вчера, буквально кричало об этих двух вещах.

Я

Мо!

Мо

Да, братишка?

Я тяжело вздыхаю, прежде чем начать печатать, сочтя, что наилучший способ заткнуть ее – это уступить одному из ее запросов.

Я

Ладно. Я посмотрю, получится ли раздобыть для тебя рукопись.

Мо

И расскажи мне о влюбленности в Брук Бейкер!

Очевидно, я ошибался. Если дать моей сестре палец, она попытается оттяпать всю чертову руку. Казалось бы, имея с ней дело тридцать три года, пора бы мне уже это знать.

Мо

Ладно, ладно. Позволю тебе поотрицать это еще немного, если хочешь. Мужчины все равно вечно тормозят. Ой! Я же еще забыла тебе сказать, что мне звонил Гленн. Что-то насчет того, что ты оставил мой номер в качестве контакта для экстренных случаев.

Отвечаю я быстро и мгновенно.

Какого черта? Я не оставлял Гленну никаких номеров для экстренных случаев. А телефонная книжка была у меня в комнате.

Ну, я так понимаю, и остальные твои вещи тоже были в твоей комнате, но это не помешало ему перевезти их на склад в Бруклине и отправить мне адрес.

Будь у меня сила телепатически придушить этого стремного придурка, я бы сейчас испытывал огромное искушение это сделать.

ОН ЧТО СДЕЛАЛ?

Я так понимаю, тебе он не сказал, да?

Нет, он мне не сказал! Разве мои сообщения похожи на сообщения того, кто все знает?

Если подумать, то нет, не похожи.

Я раздраженно запускаю руку в волосы и набираю ей сообщение со столь же раздраженным, но коротким и лаконичным односложным ответом.

Мо!

Расслабься. Я позвонила сестре Брук, когда получила информацию от Гленна, и она смогла съездить в Бруклин и все проверить. Твои вещи и правда там. Даже упакованы в коробки. Уже что-то.

Уже что-то? Пф-ф. Этот гаденыш был в моей комнате, рылся в моих вещах и выселил меня из моего же дома – пускай и временного – без моего разрешения. Не вижу в этом сценарии ничего хорошего.

Мой призрачный сосед выселил меня из моей квартиры, и я еще должен расслабиться??

Ну, да. Ты же все равно не подписывался жить долгосрочно. А твоя квартира уже должна быть почти готова. Ты говорил с Анджело?

Я делаю резкий вдох через нос, чертовски стараясь достаточно сдерживать эмоции, чтобы не привлекать к себе внимания, пока у Брук эти интервью в самом разгаре.

Она бросает взгляд на мое лицо и хмурится, так что я налепляю улыбку, машу ей рукой и тычу большим пальцем в сторону двери в лобби, делая универсальный жест «я пойду выйду».

Что-то мне подсказывает, что мне потребуется несколько большее уединение, прежде чем я примусь звонить своему подрядчику.

Сейчас же ему позвоню.

Оки-доки. Дай знать, если я могу еще что-нибудь сделать, напрмиер, организовать перевозку на новое место и вещей Брук тоже.

Я закатываю глаза. Ответом ее я не удостаиваю.

Вместо того я начинаю пролистывать список своих контактов, пока не нахожу номер моего подрядчика Анджело, и очень стараюсь не выйти из себя прямо посреди вестибюля.

Когда после третьего гудка Анджело отвечает, мне приходится взять свой голос в ежовые рукавицы, чтобы в нем не слышалось злости.

– Здравствуйте, мистер Чейз, – приветствует он меня со своим густым итальянским акцентом. – Как поживаете?

– У меня все хорошо, Анджело, но бывало и лучше. Я просто хотел позвонить и узнать, как там продвигается работа над квартирой. Я только что получил известия, судя по которым мне очень нужно в нее заехать, и лучше раньше, чем позже. Как там дела?

– Мы уже почти заканчиваем, мистер Чейз. Дела очень хорошо идут.

Я хмурю брови.

– Что именно вы подразумеваете под «почти заканчиваем»? Ну, скажем, что сделано и что еще осталось сделать, и сколько дней или недель пройдет, прежде чем я смогу туда въехать?

– Такие вопросы, мистер Чейз, на них сложно ответить очень конкретно по многим причинам.

Дело во мне, или подрядчики никогда не способны назвать четкие сроки?

– Тогда скажите примерно, – говорю я, стиснув челюсти. – Речь идет о днях или неделях? Потому что по вашим заверениям я должен был заехать еще два месяца назад, Анджело.

– Да, да, я это понимаю. Но тут потребуется несколько дней, я вполне уверен.

– Вполне уверены?

– Вполне, вполне уверен.

Да ради ж всего святого.

– Ладно, – говорю я, глубоко вздохнув. – Что ж, я снова буду в городе меньше, чем через неделю, Анджело, и я ожидаю, что смогу заехать, когда вернусь.

– Одну минутку, мистер Чейз, – начинает он, и с его стороны гудят звуки работающей дрели и стук молотков.

Пока я жду его ответа, в моем кармане дзынькает телефон Брук, и я достаю его, чтобы проверить – вдруг что важное. На экране висит чье-то сообщение, так что я возвращаюсь к двери, ведущей в конференц-зал, который Нетфликс зарезервировал для интервью Брук, и тихонько захожу обратно в него, чтобы отдать его ей как только закончу разговор.

– Извините, мистер Чейз. Я вернулся. – Голос Анджело снова звучит у меня в ухе. – Одна неделя. Я думаю, проблем не будет. Мы доделываем все доделки.

Брук громко смеется – тем хохотом, от которого у нее широко раскрывается рот, а рука накрывает губы, – и даже несмотря на то, что я на телефоне, это привлекает мое внимание через весь зал. Интервьюер тоже трясется от смеха, и я могу только воображать, что такого могла сказать моя девочка, чтобы вызвать подобный эффект. Мне отчаянно жаль, что я этого не слышал.

В последние дни я стал настолько жаден, что мне нужно знать практически все, что она говорит, как вслух, так и на бумаге.

– Мистер Чейз? Вы там, мистер Чейз?

Я мгновенно отрываю свое внимание от великолепной женщины в голубом и снова сосредотачиваюсь на телефонном разговоре.

– Просто сделайте так, чтобы я мог заехать, как только вернусь, Анджело. Пожалуйста, – говорю я ему так тихо, как только могу. – Я не могу выразить по телефону, насколько сложна моя ситуация с соквартирантом, поэтому мне нужно, чтобы вы закончили ремонт как можно скорее.

– Ой, ой, мистер Чейз, я понимаю. Я помню, вы что-то о нем говорили. Напоминает мне одного из тех привидений наподобие Братьев-Теней. Очень пугающий.

Я не могу сдержать смех, заслышав неосознанно уместную отсылочку от Анджело.

– Да. Все именно так.

– Конечно, конечно. Я все для вас сделаю, мистер Чейз. Обещаю. Все будет чики-пуки и красиво, когда вы приедете. Я прослежу, хорошо? Не волнуйтесь, хорошо?

К тому времени, как я вешаю трубку, Брук уже перешла к следующему интервьюеру, и этого она тоже заставляет смеяться. Ее голубое бархатное платье похоже на покрытый коркой льда снег в тот час, когда солнце взошло еще не высоко, и мне крайне трудно припомнить, что она не каждый день появляется на публике. Я знаю, что одна из основных причин ее переживаний заключалась в том, чтобы вести себя естественно в подобной обстановке, но мне кажется, кто-то должен ей сообщить, что она была для этого рождена.

Она этого не видит, но я могу себе представить, как однажды она станет ведущей своего собственного шоу – настолько силен в ней магнетизм.

Я бросаю взгляд на свои часы, чтобы понять, сколько времени в Нью-Йорке, который опережает нас на три часовых пояса, а затем вновь переключаюсь на переписку с сестрой, прежде чем та окажется занята в ресторане. Там сейчас три часа дня, а суматоха начинается около четырех.

Я

Анджело меня заверил, что я смогу въехать, когда вернусь. Прошу тебя, очень прошу, если сможешь, организуй доставку моих вещей со склада на квартиру, прежде чем я вернусь.

Мо

Вещи Брук тоже?

Я закатываю глаза.

Мо

Люблю тебя, братик. Как оказалось, я особенно сильно тебя люблю, когда ты так сильно мне обязан.

О, да. Я это тоже просто обожаю.

Подняв глаза от телефона как раз вовремя, чтобы заметить, как текущий интервьюер Брук поднимается, чтобы уйти, я засовываю свой мобильник в карман и машу ей, привлекая внимание.

Она поднимает палец и улыбается следующему журналисту, прежде чем обогнуть все провода и освещение и быстро подойти ко мне.

Я протягиваю ей ее телефон и объясняю:

– Извини, что отвлекаю, но тебе пришло сообщение, и я подумал, вдруг ты захочешь его увидеть.

Она жадно выхватывает у меня мобильник и просматривает экран, ее улыбка растет с каждым поглощенным словом.

– О, боже мой, – шепотом вопит она, затем тянется вперед, чтобы схватить меня за руку и сжать ее, прежде чем выпустить. Я тут же начинаю скучать по контакту.

– Помнишь ту штуку, которую я искала в группе, которую ты еще не мог видеть на моем экране в тот день в машине?

Я киваю. Как ни удивительно, а я действительно это помню. Но я обычно помню практически все, что связано с Брук.

– Ну вот, я получила кое от кого наводку и отправила сообщение, и я только что получила ответное! – возбужденно объясняет она. – Это и правда случится! Я нашла ту штуку, которую искала, – загадочно добавляет она, округляя глаза и кивая в сторону Бенджи. – Ну знаешь, ту штуку.

Я все еще не до конца уверен, что понимаю, что происходит, но я все равно за нее рад.

И моя улыбка во все тридцать два зуба, вызванная ее радостью, несомненно это показывает.

Она всматривается в меня, и лицо этой девушки из возбужденного становится каким-то другим, напоминая мне о ее взгляде, когда мы танцевали в том ночном клубе в Вегасе… как раз перед тем, как я ее поцеловал.

Без каких-либо раздумий и планов наши тела просто притягивает друг к другу. Она впивается зубами в нижнюю губу, и этот маленький сексуальный жест ничуть не помогает мне с контролем, который я пытаюсь сохранить.

Черт, как же я жду сегодняшнего вечера, когда мы окажемся одни.

– Жду не дождусь, когда уже закончатся эти интервью, – шепчет она мне, и я поднимаю руку, чтобы тайком положить ее ей на талию и слегка сжать.

– Я тоже.

Ее щеки розовеют, и она начинает было открывать рот, чтобы сказать что-то такое, от чего я несомненно приду в восторг, как вдруг ее останавливает помеха в лице кого-то еще.

– Извините, что прерываю, – говорит голос совсем рядом с нами, напугав и Брук, и меня и заставив нас разорвать наш пристальный зрительный контакт. Я прочищаю горло, а Брук заправляет прядку выбившихся волос за ухо, поворачивая голову к женщине по имени Ронда, которая, как оказалось, является исполнительным продюсером Нетфликс, отвечающим за все это мероприятие.

– Я просто хотела быстренько вам кое-что сообщить, прежде чем уйду в другой зал на видеоконференцию.

– О, хорошо, – говорит Брук, кивая.

– У нас в следующие несколько часов еще довольно много интервью, а затем, Брук, я взяла на себя смелось организовать встречу с нашим исполнительным директором, – сообщает женщина-продюсер. – Ему не терпится встретиться с вами сегодня за ужином, и он даже распорядился, чтобы его ассистент забронировал вам номер в отеле рядом с рестораном, дабы вам не пришлось ездить туда и сюда от, эм… автодома. Ваш отряд стилистов встретится с вами в отеле завтра с утра пораньше, чтобы начать готовить вас к премьере. А я попрошу своего ассистента переслать вам все детали по электронной почте, хорошо? – Она мягко сжимает плечо Брук. – Очень жду нашей встречи сегодня за ужином.

Брук даже не успевает ничего ответить, прежде чем женщина быстрым шагом уходит прочь.

Вот тебе и побыли сегодня наедине.

Брук поворачивается ко мне, ее понурое лицо, наверное, представляет собой неприкрытую версию моего собственного. И все же я быстро оправляюсь, не давая ей этого заметить.

Сходить на ужин с исполнительным директором Нетфликс и отправиться на премьеру сериала, основанного на ее книгах, – такая возможность выпадает раз в жизни. Именно ради этого она здесь. А я никуда не денусь, так что не важно, как сильно я хочу и жажду ночи, когда она будет в моем полном распоряжении, наши планы могут и подождать.

Брук нужно идти, и сделать это ей нужно, не переживая обо мне. Ей нужно быть там, чтобы наконец увидеть плоды своего труда и таланта.

– Это звучит потрясающе, Брук. – Я улыбаюсь, а затем неприметно наклоняюсь вперед, чтобы шепнуть ей на ухо: – И не волнуйся, обещаю, наши планы подождут.

Брук подается назад, чтобы встретиться со мной глазами, и улыбка у нее разом благодарная и печальная. Никогда не думал, что буду рад видеть, как она грустит, но в данный момент это необходимое мне противоядие от каждой капельки неуверенности.

Брук Бейкер и я хотим друг друга, но мы способны подождать. Пару дней максимум.

Четверг, 1-е июня

Я нахожусь в роскошном номере лос-анджелесского отеля, окруженная десятью другими женщинами, которые пришли помочь мне подготовиться к большой премьере «Братьев-Теней». Вот же, вот же черт.

Не стоит и говорить, что я нервничаю, и моя нынешняя нерешительность наглядно это демонстрирует.

Я снова беру в руки обе бутылочки с лаком для ногтей и внимательно их разглядываю, поджав губы не хуже, чем Миранда Пристли [62].

Это важное решение, хотя я вполне уверена, что оно не должно быть таким уж запредельно важным, а маникюрша едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза. Я это чувствую.

– Клянусь, я обычно не такая бесячая. Правда. Я просто никак не могу решить, что будет лучше смотреться на красной ковровой дорожке, потому что никогда не бывала на красной ковровой дорожке, да и вообще на каком-либо полу красного оттенка, понимаете?

Хмурая Бекки тает, после чего с легкостью забирает один пузырек из моей руки и подносит его к моему носу.

– Вот этот.

Я облегченно киваю.

– Храни вас бог, Бекки. Храни вас бог.

Она принимается наносить бледно-розовый цвет, в то время как другая женщина начинает работать над моими волосами. В углу комнаты красивая блондинка отпаривает мое платье, поднося его к свету, льющемуся из отельного окна, чтобы убедиться, что разгладила все складочки на тонкой шелковой ткани.

Я одновременно и благодарна, и чувствую себя совершенно не в своей тарелке. И мне так сильно хочется, чтобы рядом со мной сейчас кто-нибудь был, дабы не пришлось проходить через все это одной.

И минуты не проходит после этой мысли, как в дверь номера отеля тихонько стучатся и еще одна женщина открывает ее перед Чейзом. Он входит внутрь с широкой улыбкой и букетом светло-розовых роз в руке.

Каждая моя клеточка тает.

Я не видела его с тех самых пор, как прошлым вечером ушла на ужин с исполнительным директором Нетфликс и несколькими важными продюсерами, и я бы соврала, если бы сказала, что не скучала по нему как ненормальная.

Этот парень ровно такой особенный, каким я его прописала, да даже еще больше. По правде говоря, я не вполне уверена, что заслуживаю испытать на себе все то, что он может мне предложить.

Ну, то есть, если уж копнуть поглубже, то я все еще ему вру.

Не со злым умыслом и ненамеренно. Но когда он подходит ко мне с улыбкой, захватывающей его глаза, и кладет розы на пустой стул рядом со мной, я понимаю, что он не заслуживает лжи.

Возможно, не будь с нами всех этих людей, я бы рассказала ему все прямо сейчас. Если же я сделаю это прилюдно, то, боюсь, признание обернется катастрофой.

– Доброе утро, Брук, – здоровается он и протягивает руку, чтобы нежно сжать мое плечо. – Сегодня большой день, а ты уже выглядишь прекрасно. Волнуешься?

Я улыбаюсь, пожимая плечами, а Бенджи фыркает, выражая собственное мнение по этому вопросу. Он был всему свидетелем. Я же могу лишь признать:

– Возможно, я слегка вела себя как ненормальная.

Ответная улыбка Чейза такая умиротворяющая.

– Иного я бы и не хотел.

– Все в порядке вещей, да?

– Это ведь ты, – шепчет он, и поклонение в его голосе настолько очевидно, что даже маникюрша приподнимает брови. Я изо всех сил стараюсь игнорировать чувство уязвимости.

Некоторое время он смотрит на меня пронзительным взглядом, а затем один раз кивает – просто решительно дергает подбородком.

– Ну, ладно. Оставлю тебя пока что. Но сегодня вечером увидимся. Я буду с тобой в машине по пути на красную ковровую дорожку, ладно?

Боже. Я так хочу, чтобы он остался.

– А сейчас куда ты идешь? – спрашиваю я, и отчаяния в моем голосе столько, что не заметить невозможно.

Чейз улыбается, а Бенджи переходит со своего места возле дивана к моим ногам, на всякий случай.

– Поработать над Клайвом и Ривер.

У меня снова перехватывает дыхание из-за ощущения, что посреди горла застряла ложь.

– А потом буду готовиться к твоему важному вечеру, – добавляет он, чуть подмигнув.

Я могу лишь кивнуть.

Чейз прикусывает губу, качая головой, а затем снова протягивает руку, чтобы сжать мое плечо.

– Не могу дождаться нашей вечерней встречи.

Ох, Чейз Доусон. Не могу дождаться встречи – это преуменьшение.

Фотографы жестами показывают, чтобы я и Чейз приобняли друг друга. Мы колеблемся пару секунд, перебрасываясь взглядами, а затем повинуемся.

Это разом неловко и мило, и я очень признательна, что кто-то сейчас чувствует себя не в своей тарелке точно так же, как и я сама. Хотя, оказавшись вблизи, Чейз обхватывает меня теплой рукой и прижимает к своему боку. Его отутюженный смокинг пошит из роскошной ткани, и я чувствую это сквозь вырез на своем лавандовом шелковом платье. И еще теплую гладкую ладонь с длинными пальцами.

По мере того, как вечер продолжается, дистанция между нами сокращается.

Когда мы только ступили на красную ковровую дорожку, Чейз по большей части держался позади, улыбаясь, когда я на него оглядывалась не в силах поверить, в какой же цирк угодила.

Сегодня я была на красной ковровой дорожке.

Я, Брук Бейкер, на чертовой красной ковровой дорожке посреди лос-анджелесской премьеры «Братьев-Теней».

Рядом со мной проходили известные актеры, некоторые даже время от времени останавливались и просили с ними сфотографироваться.

Фотографы мне кричали, а несколько интервьюеров на дорожке останавливали меня и задавали вопросы. Это казалось таким нереальным.

Самым похожим на сон, пожалуй, был тот момент, когда я увидела, как мои родные Братья-Тени оживали на большом экране. Мне едва удалось просидеть весь показ, не разрыдавшись в голос.

К счастью, рядом со мной все это время были двое лучших мужчин, о которых только может мечтать девушка. Бенджи спокойно сидел возле моих ног, а Чейз держал меня за руку, пока две очень ощутимые слезинки прорезали речные русла по моим густо накрашенным щекам, но мне было плевать.

Это весомо, черт побери, и впервые с того момента, как подписала контракт, я позволила себе это почувствовать. Я забыла про свой макияж и лавандовое платье, которое выбрала потому, что Чейзу нравится этот цвет на мне.

Я не переживала из-за того, что кто-то может увидеть мои слезы.

Я просто позволила себе упиваться этим моментом.

Ну, то есть я написала книгу, которую они превратили в сериал. Какая-то сельская девчонка из Нигде, штат Огайо, реализовала большущую чертову мечту. И сегодня, в полночь по тихоокеанскому времени, его выпустят онлайн по всему миру, чтобы все люди могли его посмотреть.

Каждый раз думая об этом с той самой секунды, как в кинотеатре покатились слезы, я начинаю дрожать.

Я сделала это. Как Сэмми и говорила, я и правда сделала это.

Мы с Чейзом улыбаемся перед камерами еще несколько раз, прежде чем отойти от толпы и сойти с красной ковровой дорожки. Затем мы забираемся в ожидающую машину, которая готова увезти нас прочь от голливудского блеска и глянца обратно к дому на колесах, стоящему как раз за чертой города.

Луна полная, а звезды крупные, и у меня в глазах возникают большие сердечки, когда Чейз придвигается ко мне поближе.

Он молча берет мою ладонь в свою и крепко держит ее, ведя большим пальцем по изгибам. Я делаю глубокий вдох в этой тишине, а Бенджи смотрит на меня с дальнего конца лимузина.

– Ты когда-либо… – начинает спрашивать Чейз в царящей в машине тишине, прежде чем одернуть себя. Он качает головой, но, очевидно, этого недостаточно, чтобы в ней прояснилось. – Ты когда-либо воображала, каково быть Клайвом и Ривер?

Его глаза ищут мои, как будто в них может найтись ответ на его вопрос, но по неизбывной тоске на его лице я понимаю, что его там нет.

О боже, если бы это было так просто…

Каждый день, что я провожу с этим мужчиной, работая над персонажами, которых я списала с нас, моя вина становится чуточку тяжелее. Моя совесть напоминает мне, что она никуда не делась, не уехала, понимаете ли, в Сибирь на шестимесячный хиатус, как бы мне того ни хотелось.

И пускай я весьма признательна за то, что материнская плата в моей душе еще не поджарилась, рассыпавшись в пыль, я понятия не имею, как объяснить ему всю эту катастрофу, – и мне не думается, что Чейз был бы готов это услышать.

Не так-то легко принять, что о тебе написали целый роман без твоего ведома. Что кто-то изучил тебя настолько дотошно, что создал целый мир, вращающийся вокруг тебя.

Ох. Это нехорошо. Я знаю, что это нехорошо. Но меня буквально тошнит от мысли, что придется испытать на себе эффект применения сыворотки правды. Что скажет Чейз? Что он подумает? Поведет ли он автодом прямиком к ближайшей психушке?

Вместо того, чтобы обнародовать секреты моего сердца, я придерживаюсь самой поверхности истины. Все взаправду. Все вживую. Но так я не оказываюсь распорота настежь, не имея страховки в виде хирурга, который мог бы зашить меня обратно.

– Да. Воображала.

Святой милосердный Иисус, уж я ли не воображала, Чейз Доусон.

Он сглатывает и кивает, и не успевает пройти и секунда, как его внимание смещается с моих глаз на губы.

Мое сердце дико колотится, и я ежусь под его напряженным взглядом и молю себя быть начеку. Бенджи приподнимает голову со своего места в передней части лимузина, но я каждым клочком своих несуществующих суперсил телепатически велю ему еще немножечко посидеть на месте. Самой женственной части меня нужен этот момент – почувствовать себя сексуальной, живой и взрослой. Истина состоит в том, что я ни в один момент своей жизни так не жаждала мужских прикосновений, как жажду прикосновений Чейза.

Даже в ту ночь, когда потеряла девственность. Даже в ту ночь, когда вышла замуж за Джейми.

Никогда.

Перед глазами начинает клубиться туман, и Бенджи перестает сидеть в стороне. Я чувствую его тело, настойчиво жмущееся к моим ногам, но Чейз не отодвигается. Он не идет на попятную, он не медлит. В один миг я нахожусь на грани обморока, а в другой его губы ложатся на мои.

Губы. Чейза. Доусона.

Часть тела, которой я прежде посвятила целый сонет. Да, правда. Да, я знаю, что я жалкая. Да, я его сожгла.

Шока от спешности его действий достаточно, чтобы мое сердце как от разряда дефибриллятора вернулось в нормальный ритм и туман в голове магическим образом исчез. Мои ощущения кристально ясны и отчетливы, а желудок будто готов воспарить до луны.

В это мгновение я себя нашла.

Свою уверенность, любовь к самой себе – и то, и другое пламенно обновляется. Я заслуживаю этой кульминации моих фантазий. Я заслуживаю чувствовать тепло его губ на своих. Я заслуживаю…

Мои конечности прошибает током, когда Чейз вдруг отстраняется так резко, что это кажется жестоким, и отодвигает меня, придерживая за локти. В моем горле больше нет ощущений тепла и правильности – вместо того в нем сухо и пусто.

Я не могу говорить, не могу пошевелиться – даже чтобы сбежать и спрятаться. Я могу лишь смотреть.

Он раскачивается из стороны в сторону, а затем поворачивается на сто восемьдесят градусов, прежде чем грубо запустить руки в свои прекрасные, темные волосы. Даже взвинченный и явно отвергающий меня, он – воплощение идеального мужчины.

Все подтвердилось: я такая, такая жалкая.

А затем Чейз внезапно быстро сокращает расстояние, прижимая наши тела друг к другу, пока те практически не оказываются единым целым. Я делаю глубокий вдох, у которого его вкус, а его глаза едва заметно вспыхивают.

– Прости меня, – шепчет он.

– За что? – рвано спрашиваю я.

– За то, что отстранился. Это не потому, что я тебя не хочу.

– Тогда почему?

– Потому что я хочу тебя так сильно, что боюсь, не смогу себя контролировать. Я не хочу сделать тебе больно.

Вниз по моему позвоночнику пробегает волна удовольствия, когда я слышу в его рыке слова, которых никогда не писала в книге.

Прямо сейчас Чейз Доусон – это не Клайв Уоттс.

Нет.

Прямо сейчас Чейз Доусон еще лучше.

Очень ранняя пятница, 2-е июня

Ее зубы прикусывают мою губу, и я кладу ладонь ей на затылок, вплетаясь пальцами в длинные волосы, пока лимузин отъезжает прочь. Сцепившись воедино и запинаясь, мы подходим к ступенькам автодома, и я тяну ее на себя одной рукой, пока вторая занята дверной ручкой. Мне не терпится как можно скорее оказаться очень близко к Брук, и, судя по тому, как ее ноги пытаются забраться на мои, думаю, она испытывает то же самое.

Дверь наконец открывается с грохотом и хлопком, пластиковый экран слегка отделяется от твердой рамы, так что мне приходится быстренько вернуть его назад, не отрываясь от Брук.

Бенджи тем временем борется за жизнь в мешанине наших ног.

Затем я подхватываю Брук и скрещиваю ее ноги у себя на талии, чтобы быстрее войти внутрь. После этого захлопываю за нами дверь и несу ее прямо в спальню.

Пойманный в ловушку хаоса, Бенджи остается рядом, когда я роняю Брук спиной на кровать и забираюсь на нее, задирая прелестный разрез ее шелкового платья еще выше по бедру и скользя ладонью по обнажившейся теплой коже.

Бенджи тихонько стонет, выходя за дверь в такое место, где, как я могу лишь догадываться, не испытает настолько сильной травмы. И все же я не желаю, чтобы он уходил: вдруг Брук нуждается в нем и хочет, чтобы он был рядом для ее же безопасности.

Я слегка отстраняюсь, пускай мне даже очень этого не хочется, и спрашиваю ее об этом.

– Бенджи… тебе нужно, чтобы он…

Она фыркает.

– Сейчас мое кровяное давление уж точно не упадет. Я буду в норме.

Судя по тому, как мощно сейчас бьется моя собственная кровь, я понимаю, почему она так в этом уверена.

– Ладно, но если он тебе понадобится…

– Чейз, – обрывает она, крепко хватая меня за челюсть и вновь привлекая мое лицо к своему так, что моя твердая грудь вжимается в ее мягкую. – Я ценю твое беспокойство, правда. Но, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, заткнись и поцелуй меня.

Четкая просьба, такой не откажешь.

Я открыто улыбаюсь, касаясь ее губ и вовлекая их в такой поцелуй, от которого бы растаяла краска на стенах, не будь на них дешевые обои. Он напористый и глубокий, и я чувствую желание в каждом сдвиге ее бедер, пока мой язык танцует по граням ее языка.

Тело Брук на ощупь такое чертовски идеальное, что это почти невыносимо. Мы так долго ждали, так упорно с этим боролись, что наконец оказаться на этой неизбежной завершающей стадии – это почти как забыться лихорадочным сном. Если я не буду осторожен, то все пропущу.

Ну, то есть я здесь, и я все чувствую, но если я позволю, то адреналин моего возбуждения запросто может размыть все детали. А я хочу запомнить каждую секунду до единой. Я хочу, чтобы это стало ключевым воспоминанием, которое я буду помнить до конца жизни, и в следующей жизни, и в миллионе следующих жизней после этой.

Замедлившись, я отстраняюсь и сажусь, скользя рукой с шеи Брук на ее ключицу, а затем вниз, по спадающей складками ткани на груди. Ее ребра ходят вверх и вниз, она дышит так тяжело.

– Ш-ш-ш, – успокаиваю ее я, ведя рукой вниз по животу и вокруг таза, а затем поверх разрезанной ткани на бедре.

Глаза у Брук дикие и беспокойные, и в них очень быстро нарастает раздражение от моих игр. Я улыбаюсь и качаю головой.

– Расслабься. Я хочу немного потянуть время.

– Ох, правда? Потому что время – это кошмарная идея. Александра Грэма Белла надо бы уволить.

– А какое он отношение к этому имеет? – спрашиваю я, чуть ли не фыркая, понимая что сейчас будет то, во что я влюбился, – шутки Брук Бейкер.

– Я серьезно тебе говорю! Александр изобрел телефон, а в телефоне куча цифр, а время – это и есть цифры. А раз уж я сейчас могу припомнить только его имя, пока вся кровь в моем теле тусуется внизу, то очень притянутая связь между этими двумя вещами – это не моя вина, а его. И точка.

– Понятно, – говорю я, кивая, после чего мягко сминаю ткань платья Брук в комок, чтобы сдвинуть его вверх по ногам.

Она смеряет меня хмурым взглядом, а я ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь только шире.

Просто она настолько чертовски милая, и даже о том не подозревает.

Я резко нависаю над ней, толкая вперед, и она взвизгивает, вскидывая руку за голову, когда я вминаю ее в подушки. Быстро и легко я скольжу руками под ткань на ее бедрах и приподнимаю ту, заставляя все платье собраться вокруг талии и целиком обнажить ее прелестные кружевные трусики.

– Я думала, ты хотел помедленнее.

– Иногда медленно – это быстро, а быстро – это медленно, – говорю я ей, ухмыляясь и опускаясь на живот, пока не оказываюсь под идеальным углом, чтобы коснуться ее губами.

– Окей, Молния Маккуин [63], – дразнится она, фыркая. – Как скажешь.

Не колеблясь, я разрываю тонкую ткань надвое и убираю ее прочь, пока передо мной не остается лишь голая кожа. Она сделала полную депиляцию – не ожидал, что увижу такое на Брук. Мне без разницы, но, судя по тому, что я о ней узнал, она никогда не представлялась мне любительницей подобного.

Тут она смеется, давая ответы на мои мысли, сама о том не подозревая.

– Я непременно расцелую Хельгу из Body Sensations за то, что она уговорила меня добавить бразильскую к моей частичной депиляции и бровям.

– Брук, – говорю я с дрожащим смешком.

– Извини, извини. Просто мысли вслух. Прошу, продолжай.

Я знаю, что ее болтовня, – это прямое следствие нервов и неспособности сосредоточиться на чем-либо еще. Я спешно стараюсь дать ей другой повод для размышлений, нежно прикасаясь к ее коже. От этого движения Брук содрогается, а я стону.

Тем временем мое возбуждение пытается вырваться из оков моих штанов и давления кровати. Но я этому противлюсь. Сейчас все сосредоточено на Брук.

Я делаю мягкие, гладкие движения языком, упиваясь вкусом кожи и восторга Брук. Она елозит подо мной, стискивая пальцами покрывало, мои волосы, плечи и практически все, до чего может дотянуться.

Мне это так сильно нравится. И я не сразу осознаю, что кое-что подсмотрел прямо у Клайва, хотя и не собирался.

То, как он удерживает руками таз Ривер, чтобы отзываться на толчки ее бедер. То, как он укладывает ноги Ривер себе на плечи. То, как он ускоряет ласки, чтобы подстроиться под темп ее дыхания.

Сегодня я все это сделал – и результаты потрясают.

Спина Брук, раз выгнувшись дугой, не опускалась ни на миг, а звук ее стонов становится громче и громче с каждым касанием.

Это напоминает мне о всех тех звуках, которые она издавала в душе, и я ощущаю себя самым везучим мерзавцем на земле, потому что вот-вот стану тем, кто доведет ее до пика.

И я чувствую, что она уже близко. Медленно и плавно я пускаю в дело два пальца.

На долгий миг она застывает при этом вторжении, впрочем, как и я.

– Чейз, – шепчет Брук, голос ее густо пропитан желанием.

– Знаю, – тихо говорю я в ее кожу, позволяя теплому воздуху и вибрациям из моего рта прибавиться к ее ощущениям. – Знаю, детка. Просто отпусти.

Она из стороны в сторону мотает головой на покрывале, а ее рука впивается в мои волосы, натягивая несколько прядей. Это требовательное ощущение – все, что нужно, дабы подтолкнуть меня вперед.

Я вновь принимаюсь ласкать ее, пока она не начинает мяукать так громко, что тонкие стены грозят содрогнуться, – и в конце концов не расслабляется в сотрясающей землю дрожи.

Я чувствую запах ее кожи, она пропитана цитрусами и теплой летней ночью, и мне только чудом удается дежать себя в руках. Точнее, в штанах.

Можно бы снова недобрым словом вспомнить уровень гормонального контроля старшеклассника, но Брук – такая женщина, от которой сила воли любого мужчины подверглась бы проверке.

Длинные, стройные ноги, знойные глаза, пухлые, чуть надутые губы и тело, которое могло бы украшать собой журнальные обложки, – это только верхушка айсберга. Физически она совершенна. Но с ней также невозможно забыть и обо всем прочем: о ее юморе, сердце, страсти.

В ее относительно маленькое человеческое тело напихано столько всего, и быть тем, кто испытывает с ней связь, – это словно величайшая привилегия.

Я отталкиваюсь от кровати руками и, встав, снимаю с себя одежду, словно в замедленной съемке. Взгляд Брук сосредоточен, он следит за каждым моим движением, пока она приходит в себя, лежа на кровати.

Избавившись от штанов, трусов, рубашки и бабочки, я снова забираюсь на матрас и сажусь, обхватывая руками тело Брук и усаживая ее на себя. Ее глаза округляются, но я не медля сгребаю ладонями шелк ее платья и помогаю стянуть его через голову.

– Ты еще прекраснее, чем я воображал, – тихо говорю я, ведя кончиком пальца вдоль тонких кружев, прикрывающих ее грудь.

Она тянется себе за спину, чтобы расстегнуть лифчик, отчего ее грудь подается мне навстречу. Я не упускаю возможности уделить внимание и ей.

Она ахает, а я перемещаюсь с ее груди ко рту и ловлю его поцелуем. Ощущение ее удивления на моих губах может быть вторым в рейтинге когда-либо испытанных мной вкусов. А на первом месте может стоять лишь то другое, что я сегодня попробовал.

Я целую ее щеки, ключицу, плечо и всю длину ее руки, а затем вновь возвращаюсь к шее, притягивая к себе.

Ее голова со всхлипом запрокидывается, а я шепчу в ее нежнейшую кожу:

– Ты так чертовски идеальна, Брук.

Она чуть ежится, ее спина изгибается навстречу моему телу, желая ощутить тепло.

А я чувствую себя почти одурманенным – настолько сильны эти ощущения.

Мягко потянувшись к карману моих парадных брюк, я достаю презерватив, который купил предположительно для этой самой возможности, и одним ловким движениям надеваю его на себя. Брук жадно следит за этим действием, прикусывая свою красивую нижнюю губу.

Это выражение ее лица настолько эротично и всеобъемлюще, и мне так сильно хочется оказаться близко к ней, что кажется, будто я взорвусь.

Приподнявшись, я притягиваю еще ближе Брук к себе на колени и предлагаю ей возможность залезть на меня. Не знаю, что такого есть в ее личности, но мне просто отчаянно хочется увидеть, что она будет делать, если предоставить ей контроль.

Брук, умничка, как и всегда, не нуждается в книжке с инструкциями, чтобы понять, о чем я думаю, и, что еще более радует, не нуждается в подбадривании, поэтому начинает действовать.

Нежно положив одну руку мне на плечо, уже в следующее мгновение она осторожно опускается на меня.

Без тени сомнений могу сказать, что это самое лучшее ощущение, что я когда-либо в жизни испытывал. Оно законченное. Оно правильное. Оно… волшебное.

Ее голова запрокидывается, обнажая выделенную линию ее ключиц, и я осыпаю их поцелуями, прежде чем она успевает хоть раз шевельнуться. Ее сердце быстро стучит, я это чувствую по тому, как пульсирует кровь в ее шее, но она совершенно спокойна.

Собственно говоря, не думаю, что когда-либо видел ее такой раскрасневшейся на всем протяжении того времени, что я ее знаю.

Как же чертовски это заводит.

Брук двигается вверх-вниз, медленно скользя. Я обхватываю руками ее тело, а она обнимает меня за плечи, сцепляя пальцы в замок за моей спиной.

Наши рты сходятся вместе, а кожу моей шеи усеивают мурашки. Воздух вокруг нас кажется застывшим, как и весь мир.

От испытываемого наслаждения Брук начинает дрожать, и одна-единственная капелька пока падает на мою ладонь, сбегая вниз по ее спине.

Клянусь, я мог бы остаться в этом мгновении навсегда. Именно здесь, по эту сторону того, что определенно станет самым большим удовольствием в моей жизни.

Сосредоточившись, я веду одной из своих рук вверх, чтобы зарыться в ее волосы, и удерживаю ее взгляд своим, когда наши губы врезаются друг в друга.

Она мягко вздрагивает, а затем ее голова резко запрокидывается во взрыве удовольствия, и ее мышцы сжимаются вокруг меня. Ее рот – это бессловесное «ох», ее дыхание совершенно растворилось в теплом воздухе между нами.

Я следую за ней, испуская грубый стон и впиваясь в плоть ее плеча зубами ровно настолько, чтобы оставить легкие вмятины.

Я никогда не был настолько уверен в одном неопровержимом факте.

И на бумаге, и вживую с Брук Бейкер никто не сравнится.

И уже не важно, стоит ли мне это делать и что это повлечет за собой. Потому что теперь для меня нет пути обратно.

Я навсегда изменился, и изменения эти необратимы.

По ушам скрежещет какой-то царапающий звук, пока я пытаюсь вырваться из цепкой хватки сна. Перед глазами мутно, а голова тяжелая. Даже тело мое практически невозможно отделить от матраса, и я не знаю, почему.

Я несколько раз медленно открываю и закрываю глаза, пока зрение не проясняется достаточно, чтобы различить потолок, а затем я снова пытаюсь сесть.

Но мышцы пресса даже при наличии зрения лучше работать не стали, и мой мозг начинает раздражаться из-за своей неспособности выполнять свою же работу.

Я ворчу и пробую снова, и лишь тогда давление на мой живот ослабевает, позволяя мне сесть… и я гляжу, как крепко спящий Чейз перекатывается на другую сторону кровати.

О-о-о-о. Окей. Значит, мешал мне вес другого человека. Понятно.

К счастью, скребущиеся звуки не прекращаются, совершенно отвлекая меня от этого мужчины в моей постели, обладающего громадным слоновьим хоботом. Вместо того я вскакиваю и бегу к двери, зная источник звука.

Мне несколько трудно принять осуждающий, хмурый взгляд Бенджи, когда я распахиваю дверь, но ради того, чтобы не разбудить Чейза, я тихонечко гоню Бенджи в гостиную, чтобы извиниться.

Ой, и, кстати, я все еще целиком и полностью голая.

– Приветики, Бенджи, – шепчу я, стараясь звучать невозмутимо, несмотря на очевидную абсурдность ситуации. – Как спалось?

Он рывком наклоняет голову набок, вид у него такой же, как у девочки-подростка, которая упирается рукой в бедро. Мне тут же становится дико стыдно.

– Ладно, ладно, я зна-а-аю. Мне очень жаль. Я тебя не впускала для твоего же блага, понимаешь? Иногда то, что хорошо для мамочек, травмирует их деточек.

Он стонет и дергает подбородком в сторону двери. Как мне думается, он разом и отмахивается от меня, и молит выпустить его в туалет, но я в данный момент, напомню вам, абсолютно голенькая. Не думаю, что могу вывести Бенджи на прогулку в таком виде.

– Ладно, дружок, одну секунду. Дай мне прикрыться, ладно? Не думаю, что славные кемперы ООО «Дикая Природа Лос-Анджелеса» заплатили достаточно, чтобы получить полный доступ к этому зрелищу.

Я быстро крадусь обратно в спальню и начинаю обшаривать все еще темную комнату на предмет какой-нибудь одежды. Первое, на что я натыкаюсь, это вчерашняя рубашка Чейза, так что я натягиваю ее через голову и кручусь, высматривая свои трусы.

Я наклоняюсь то тут, то там, практически ползаю по полу, но лишь когда с пустыми руками выныриваю из-под кровати и натыкаюсь на живо разглядывающие меня открытые глаза Чейза, я вспоминаю, что моих вчерашних трусиков больше не существует.

Нет, беспечный, общительный, внимательный, добрый, учтивый мужчина моей мечты… уничтожил их одним-единственным рывком.

Он порвал мои трусики. В клочья. И будь я проклята, если это не было чертовски сексуально.

Божечки, да одна только мысль о том, как горяч он был прошлой ночью, снова заставляет все во мне гудеть.

Он был доминирующим, но мягким. Он был щедрым, но требовательным. Он был сорок пять сантиметров в длину.

Ладно, ну, может, не буквально, но у меня случился серьезный экзистенциальный кризис в мгновения перед тем, как испытать его на себе. В некоем странном смысле, лишь увидев его достоинство впервые, я наконец подумала, что его неспособность распознать свою роль в качестве музы Клайва имеет под собой основания. Потому что я очень сильно обделила его литературную версию.

В любом случае он все-таки влез – к счастью, – и я могу официально сказать, что все мои промашки разрешились счастливой концовкой.

Или, по крайней мере, счастливым исходом. В традиционном построении сюжета впереди еще обычно лежит ухабистая дорожка, прежде чем можно будет сказать, что все наверняка закончилось хорошо.

– Брук, – наконец говорит Чейз со смехом. Смехом, который весьма доходчиво сообщает, что, как бы мне ни хотелось полагать, что мои внутренние монологи проходят в некоем ином пространственно-временном континууме, где время идет быстрее, на самом деле это не так.

И он все это время сидел и смотрел на мою практически голую, застывшую на корточках задницу.

Я утыкаюсь лицом в ладони на краю постели, прямо возле его груди, и стону.

– О, боже, я сейчас очень нелепо себя веду, да?

– Как ни странно, такого ощущения вроде бы нет. Кажется, я к тебе привыкаю, – дразнится он. В ответ я шлепаю его по груди, а он хватает меня за запястье. Из моих легких выходит весь воздух, когда он запускает вторую руку в волосы у меня на затылке и притягивает мои губы к своим, чтобы поцеловать.

От этого разом застывает время и содрогается земля, и я вдруг чувствую, как мои плечи покидает все то напряжение, которое в них, оказывается, было.

– Доброе утро, – шепчет он, поцеловав прямо в край моих губ.

Я киваю, отчего наши лбы слегка ударяются друг о друга.

– Доброе утро.

Бенджи гавкает возле двери, чуть ли не скрещивая ноги, и я снова вскакиваю, принимаясь метаться.

– Прости, – говорю я своему псу, прежде чем вновь повернуться к Чейзу и повторить эту мысль. – Прости!

Он смеется и отодвигает меня, вставая на ноги. Он все еще обнажен, и мои глаза чуть ли не вылезают из орбит от этой картины. Он это замечает и разворачивает меня в сторону Бенджи, толкая в спину.

– Ступай. Выведи Бенджи, а я начну готовить все к дороге.

Я трижды киваю, не сходя с места. Тогда уже Чейз поднимает меня, переносит поверх кровати и ставит возле двери, снова смеясь и похлопывая по ягодицам.

– Ступай.

Я наконец подчиняюсь приказам, на всякий случай подхватываю поводок Бенджи со столешницы, а затем вывожу его за дверь, любуясь хмурой миной на его красивой морде.

Спустившись по лестнице, он бегом бросается к траве на другой стороне площадки, возле одинокого дерева, и тут же задирает лапу. Он писает так, как писала я в день нападения белки, и при виде этого меня вновь начинает грызть вина.

Бедняга. Я должна как-то это ему возместить. Он такой молодчина, что все это время меня терпит.

Когда он возвращается ко мне, стоящей возле двери, я не даю ему забраться по ступенькам и мотаю головой в сторону стола для пикников. Он смотрит на него, потом опять на меня, а затем просто продолжает стоять.

Я вздыхаю, прежде чем пойти вперед и усесться на скамейку, достаточно натянув рубашку Чейза на свою голую задницу, чтобы не посадить никакую занозу в чувствительное место.

Бенджи неохотно следует за мной, после чего запрыгивает ко мне на скамейку и усаживается рядом.

Я глажу его по голове, раздумывая, как бы подвести к хорошим новостям.

– Слушай, я знаю, что ты на меня сердишься. Я понимаю. Ты и должен на меня сердиться. Но ты мой лучший друг, и я не могу позволить этой ссоре затянуться. Мне нужна твоя поддержка. Не знаю, что буду без тебя делать – разве что с ума сойду. Потому что я знаю, что иногда бываю эгоцентричной, а иногда ухожу в свои мысли, и я знаю, что это по отношению к тебе несправедливо.

Я вздыхаю, а Бенджи выглядит растерянным. Я его не виню, учитывая, насколько вменяемо я сейчас звучу. Но ничего поделать не могу. Мысли у меня все в кучку.

Может, будет лучше, если я сразу перейду к делу.

– Ну так вот. Ты помнишь тот день, когда мы были в парке, и я вроде как ушла в свои мысли, и мы упустили девушку твоей мечты? – спрашиваю я его.

Он не кивает, но я вполне уверена, что он меня понимает.

– Ну, я пыталась это тебе компенсировать, пока мы были в туре, и я искала ее и ее владельца. И, ну… я их нашла. Или кто-то в интернете их нашел. Не важно. Суть в том, что когда мы вернемся в Нью-Йорк, мы с ними встретимся, я договорилась, и у тебя будет свидание!

Бенджи виляет хвостом, подскакивая и тыча лапой мое плечо, прежде чем облизать мне лицо. Я точно не уверена, но, кажется, он рад.

Чейз выходит из двери и спускается по лесенке, однако заметив разворачивающуюся между нами сцену, он лишь улыбается и подмигивает, прежде чем взяться за дело по сборам и подготовке кемпера к дороге.

Я все еще не могу поверить, что этот мужчина настолько внимателен – настолько, что даже распознает особый момент между мной и моей собакой, принимает это и не перебивает, – но я все равно ему благодарна.

В ту же минуту я начинаю придумывать способы отплатить ему в течение следующих нескольких дней, что мы проведем в пути. Мы много времени будем в дороге, и ему придется много времени просидеть за рулем. Меньшее, что я могу, это проследить за тем, чтобы он получал столько развлечений, сколько вообще возможно.

Пока Чейз паркует автобус на первую за сегодня остановку – Альбукерке, Нью-Мексико, – я забираюсь на кровать в спальне и усаживаюсь в позу лотоса. Бенджи устраивается подле меня, ложась и со стоном закрывая глаза.

Я не могу его винить. День выдался длинный.

Одиннадцать часов пути и бесчисленные развлекательные номера, и вот мы с Бенджи уже полностью выжаты. Помирившись этим утром, мы с Бенджи скооперировались, чтобы устроить своеобразное шоу-варьете, пока Чейз крутил баранку.

Мы надевали костюмы, я наносила на лицо семь разных видов макияжа, а еще пропела целый альбом Шэнайи Твейн во всю мощь своих легких.

В финальном же номере я точно превзошла себя, превратившись в мою милую Долли в самом сверкучем наряде, с пышнючими волосами и самой приподнятой грудью, какую мне только удалось соорудить, надев три своих лифчика один поверх другого.

Я знаю, что Чейз тоже измотан, но, как сертифицированная затворница, я не привыкла использовать столько своего топлива для общения за раз.

Если я хоть как-то надеюсь впечатлить его сегодня ночью в спальне – а это, конечно же, моя первейшая цель, – то мне понадобится освежиться, причем сделать это очень быстро.

Когда замечаю на прикроватной тумбочке пакет с подарками со вчерашней вечеринки по случаю премьеры, я затаскиваю его на кровать и начинаю вынимать содержимое.

Здесь есть конфеты и мерч по сериалу, а еще дизайнерский кошелек для мелочи, но именно от лежащих на дне косметических средств у меня начинают блестеть глаза.

Я никогда сама на такое деньги не трачу, потому что обычно сижу дома одна, но даже одного взгляда на все эти средства в красивой упаковке достаточно, чтобы я получила такой заряд восторга, который вызывают лишь бесплатные косметические средства.

Внимательно изучив каждый предмет, я достаю самую крутую на вид штуку в пакете.

– Очиститель для лица «Vandalay Fusion», – читаю я вслух, после чего переворачиваю упаковку набок, чтобы узнать, что он делает.

– Трансзвуковые пульсации, отделяющие загрязнения, жир и омертвевшие клетки кожи, – читаю я, делая для себя на ходу краткую выжимку. – Укрепляющий массаж с силиконовыми насадками для гигиеничного ухода и продуманный дизайн, который не захочется менять на что-либо другое. Сделано в Финляндии.

– Идеально! – радостно визжу я. – Эти финки такие красивые. Уж явно они должны знать, что делают в индустрии красоты. – Учитывая тот факт, что я большую часть ночей в этой поездке спала, не смывая макияж, я готова поспорить, что мою кожу не помешает хорошенько оттереть. Особенно от макияжа Долли, от которого избавиться очень непросто.

Я зарываюсь в пакет и шарю там, пока не нахожу большую бутылку микро-пенки для очищения, чтобы использовать ее с этой чистящей штуковиной, и принимаюсь заводить этого мерзавца.

Он вибрирует у меня в руке, и мои брови мгновенно взметаются ввысь. А это точно очиститель для лица? Или же я читала надписи не на той коробке?..

Я проверяю ощущения на своей ладони.

Вот же черт, эта штука действительно двигается… и вибрирует. Ну типа, испускает такие хорошие, хорошие, хорошие-прехорошие вибрации, какими гордились бы The Beach Boys [64].

Я пытаюсь его выключить, но он вместо того начинает пульсировать еще пуще, этот звук разносится по тихому помещению, как сирена.

Когда приглушить его рукой не удается, я снова начинаю тыкать в кнопку питания, стараясь сделать так, чтобы он устал, или еще что.

Он же, однако, заводится еще сильнее, переходя на настройки настолько мощные, что, клянусь, он начнет сотрясать сам автодом, если я не смогу его выключить.

Со стуком открывается дверь, и Чейз влетает в комнату на манер Космо Крамера [65]. Я знаю, что лицо у меня сейчас виноватое – я это чувствую, – пусть даже здесь совершенно ничего не происходит, только очистка лица скрабом.

– Я ничего не делаю, клянусь, – неожиданно выпаливаю я, отчего мое лицо краснеет так сильно, что я ушами это чувствую.

– И с чем же именно ты ничего не делаешь? – спрашивает он, заметив массажер для лица, засунутый под мою ногу – и все еще работающий на полной скорости. Ухмылка у него проказливая, а глаза пляшут, когда он заползает на кровать рядом со мной и вытаскивает массажер.

– Это очиститель для лица! – заявляю я, спеша объясниться. – Я собиралась им воспользоваться, чтобы оттереть всю эту Долли, но я не могу заставить его делать то, что мне нужно! У него есть собственный разум!

Чейз улыбается и откидывается на подушки, держа массажер в руке. Он несколько раз нажимает на кнопку питания, перебирая разнообразные пульсации, пока тот наконец не вырубается. Он выглядит довольным, словно полностью освоился с его управлением за какие-то несколько секунд.

Он снова ухмыляется, кладя массажер себе на колени и протягивая руку, чтобы ухватить меня за бедра. Он пихает меня на подушки рядом с тем местом, где сам только что сидел, и встает на колени. Я с мучительным вниманием смотрю, как он тянет за пояс моих штанов, одним плавным движением спуская их и мое белье вниз по моим ногам.

– Чейз. Ты что делаешь? – спрашиваю я в тот самый миг, когда Бенджи начинает выходить из комнаты. Прочь по матрасу, вниз – и в мгновение ока его уже нет.

– Может, Долли стоит еще немного задержаться.

Я сощуриваю глаза, а он забирается мне между ног и берет с кровати ту машинку для очистки лица.

Он разводит мои бедра своими горячими ладонями, а затем, нажав на кнопку, снова заводит пульсирующую штуковину.

Очевидно, я не только раздета ниже пояса, но теперь еще и совершенно поглощена процессом.

– Ла-а-а-адно, это становится интересно…

Он мне подмигивает и нежно ведет вибрирующим устройством вверх по внутренней стороне моего бедра, затем останавливается как раз на линии бикини, держит его там одну долгую секунду, а потом приподнимает, отводя прочь, как раз когда я начинаю ерзать.

Уверенные пальцы поглаживают линию бикини с другой стороны, и кровь начинает стучать у меня в ушах.

Он вновь повторяет этот цикл. И еще раз. И еще. Пока я уже почти не лишаюсь возможности дышать и кончики призрачных пальцев не касаются чувствительного бутона в моем центре.

Мои глаза закатываются, а дыхание в горле перехватывает так мощно, что мне приходится резко ахнуть, чтобы втянуть в себя воздух.

Мои волосы падают мне на лицо и щекочут слишком чувствительную кожу, когда Чейз забирается на мое тело, находит линию моих ключиц и прокладывает дорожку из поцелуев.

Даже этого достаточно, чтобы я на полной, безрассудной скорости понеслась навстречу своему удовольствию.

С этого момента меня никто и никогда не разубедит в том, что все тело – это эрогенная зона, если использует его правильный человек. Пальцы на руках, на ногах, не важно, чего он коснется, – я всякий раз буду гордой владелицей нового фетиша.

Чейз вновь отодвигается к пространству между моих ног, снимает штаны и несколькими краткими движениями раскатывает презерватив. Я жадно смотрю и моргаю только тогда, когда мы соединяемся.

Он такой большой – это каждый раз вторжение, – но он умеет им управлять. Он медлит, давая мне время привыкнуть.

Если честно, на духовном уровне я, возможно, сейчас верю в божественные силы гораздо крепче, чем когда-либо. Потому что Божий замысел здесь был бы ой как понятен, учитывая, что у Чейза такой внушительный размер и все прочее. Лишь внимательный мужчина способен понять, как аккуратен должен быть с его силой и не использовать ее против тесных границ женщины. А Чейз – мужчина максимально заботливый.

Он вручает мне массажер для лица, пока я заново учусь дышать, и мои глаза округляются еще сильнее, чем прежде.

– Используй его, – просто инструктирует он. – Сделай себе хорошо.

Ничего не могу с собой поделать, но я должна это сказать:

– Ну, ты рядом со мной – это хорошее начало.

Чейз смеется, и от этого движения трепет пронизывает всю сотню процентов моего тела, это ощущение усиливается десятикратно в месте нашего соединения. Моя голова падает назад, а рука – на кровать, и Чейз протягивает собственную руку, чтобы перенаправить устройство на мой центр.

Отняв его на миг, чтобы настроить на хорошую частоту вибрации, он снова вкладывает его в мою ладонь, а затем повторяет:

– Сделай себе хорошо, Брук. Поймай свое удовольствие [66].

Может, мне и нужно повторять дважды, но в третий раз уж точно незачем. Делая так, как он предлагает, я подношу вибрирующее чудо к себе и чуть не вскрикиваю от мгновенного и мощного ощущения.

– Вот так, – мягко направляет он. – Ты моя умница.

Ну, ладно. Не будет ошибкой сказать, что мне очень нравится, когда меня хвалят.

Медленно, очень медленно он начинает двигаться, пока наши тела не соединяются полностью. Я никогда и не думала, что могу вместить слоновий хобот, но, наверное, с правильной смазкой возможно многое.

Я нажимаю на устройство, пульсирующее у меня в руке, усиливая давление на мою точку G.

Чейз горячо дышит в мою шею, и мне ничего так сильно не хочется, как почувствовать его дыхание на моем горле. Я тянусь вверх, чтобы чуть отодвинуть его подбородок, и он тут же мне поддается. Я кладу свои губы на его и целую.

Снова, и снова, и снова мы раскачиваемся в идеальном ритме, скрип кровати поет всем вокруг песнь.

Я хватаю его за волосы, когда меня накрывает пиком наслаждения, и он так яростно рычит мне в горло, что я чуть не забываю, как вообще должна функционировать.

Чейз Доусон и Брук Бейкер вместе.

Дайте-ка я вам кое-что скажу… это достойно книги и не только.

Суббота, 3-е июня

Лагерь для кемпинга в Альбукерке по-прежнему тих, а Брук все еще спит, но мои планы и я вместе с ними живем и здравствуем этим ранним утром.

Мне нужно использовать это время не только для того, чтобы пройтись по переработанным главам «Счастливой Случайности», которые мне прислала Брук, но и для того, чтобы пообщаться с Мо, ведь благодаря моей блестящей идее удивить мою девушку вечеринкой в Нэшвилле в полностью посвященном Долли баре на крыше, наши с сестрой сообщения так и летают туда-сюда.

Думаю, моя сестра так рано уже сто лет не просыпалась. Поскольку она – владелица ресторана, то в ее стиле скорее быть ночной совой.

Я

Ее родные озвучили итоговое количество гостей?

Мо

Пусть и неохотно, но ее сестра Сэм говорит, что с ней приедут ее мама и папа. Я присмотрю за мальчиками, чтобы она могла прилететь и потусоваться сама по себе.

Вау. Это очень мило с твоей стороны, Мо. Я впечатлен.

Сэм нелегко пришлось. А мы с Винни не откажемся от шанса подурачиться с такими людьми, кто это по-настоящему ценит.

С детьми?

Именно.

Ну так что еще из задач осталось? Я могу попробовать сделать пару звонков и сам, но не знаю, сильно ли преуспею, учитывая, что мы оба будем заперты в автобусе на всем протяжении поездки длиною в день.

Теперь уже не стоит переживать о том, чтобы взять на себя часть обязанностей. Мы на финишной прямой, бро. У меня все под контролем. Это если, разумеется, рукопись скоро окажется у меня во входящих.

Я закатываю глаза, но, если честно, она это заслужила. Из-за того, что я нахожусь так близко к Брук, Мо взяла на себя все договоренности с отелем и баром, выбрала меню, организовала украшения, приглашения и билеты, а еще будет целую ночь присматривать за племянниками Брук, чтобы ее сестра могла веселиться, не переживая о своих материнских обязанностях. Мне немного стыдно из-за того, что сама Мо не сможет попасть на вечеринку, но я это ей компенсирую.

Если между мной и Брук все будет развиваться в том же духе, то, возможно, я даже смогу ее вознаградить аж целой невесткой.

Так, Чейз, теперь ты уже забегаешь вперед.

Я знаю, знаю. Мы лишь дважды переспали, так что все сейчас еще в новинку, а впереди много неизвестного… но она мне очень, очень нравится. Вот так направляясь с ней домой, я очень отчетливо осознаю, что весьма скоро уже не буду находиться с ней вместе целый день, каждый день. Весьма скоро она вернется к своим квартире и рутине, а я вернусь к своим.

Как будто нарочно Брук именно сейчас вприпрыжку выскакивает из спальни, и я тыкаю в экран своего телефона, чтобы его заблокировать. Волосы у нее распущены и спутаны ото сна, но ее глаза – ее глаза светятся и пляшут.

Она ерзает, трясется, слегка подпрыгивает, подскакивает и пританцовывает, пока не приземляется мне на колени. Стол обеденного уголка врезается ей в бок, и она громко воет, точно бигль.

– Святое пекло, Брук! Ты в порядке? – спрашиваю я, стараясь как уж могу унять боль в ее ушибленном боку пальцами.

– Да, да, – врет она со стоном и смехом, а я улыбаюсь и от того, и от другого. – Я в норме. Просто неуклюжая. – Затем она подается вперед и прижимает свои губы к моим самым нежным поцелуем. Когда она отстраняется, ее голос – сладкий шепот: – Вот. Теперь не болит.

Господи Боже. Возможно, я и впрямь в нее влюблен.

Довольная нашим приветствием, она снова поднимается с моих колен, хватает со столешницы поводок Бенджи, а потом открывает дверь, чтобы он мог вылететь наружу и пописать. Она подмигивает, прежде чем закрыть за собой дверь, и все во мне принимается скучать по ней в тот же миг, как она скрывается из глаз.

Я не могу не задаться вопросом. Если уж я так сильно по ней скучаю, когда она просто вышла на улицу, то как же сильно я буду по ней скучать, когда мы доберемся до дома?

Воскресенье, 4-е июня

По указке Чейза я сижу на пассажирской стороне автодома в каблуках и платье, как следует накрашенная, когда он подъезжает к тротуару на боковой улочке в центре Нэшвилла и поворотом запястья вырубает двигатель.

Он тоже выглядит аппетитно, так как сделал остановку под Мемфисом, чтобы сходить в душ и переодеться, прежде чем велеть мне проделать то же самое, пока он будет везти нас дальше. Я не знала, далеко ли нам ехать или где мы остановимся, но я никак не ожидала блеска и лоска отеля центрального Нэшвилла.

«Может быть, ужин?» – думала я, когда он выдвигал предложения насчет того, что бы мне надеть.

Но теперь, приглядевшись… я понимаю, где мы остановились, и из моих легких, не спросив моего одобрения, вырывается громкий писк.

Мать мою за ногу! Он привез меня в «Белый Лимузин» – также известный как тематический бар Долли Партон из моих подростковых грез.

Может, кто другой и не понял бы, где оказался, так мгновенно, как это сделала я, но, будучи человеком, который посвятил пугающие объемы своего времени и жизни музыке Долли Партон, я узнала о том, что это место решили открыть и назвать в честь ее альбома тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, вскоре после того, как об этом объявили в газете.

– Чейз, чтоб тебя, Доусон, где мы? – вот и все, что я могу выдавить, причем и это-то выходит лишь шепотом. Я продолжаю смотреть на вывеску Отеля Гредьюэйт, базы вдохновленного Долли бара на крыше, и несколько раз моргаю, чтобы убедиться: то, что я вижу, – реально.

Чейз же, однако, совершенно спокоен и расслаблен, просто сидит себе в кресле водителя с широченной улыбкой на лице.

– Скажи, что это не то, о чем я думаю. Скажи, что мы не там, где я думаю, – молю я не в силах справиться с непреодолимым ощущением, что в этот миг подходит к кульминации моя одержимость многих лет.

По всему моему позвоночнику пробегает холодок, когда он протягивает руку, чтобы ухватить меня за коленку. И голос у него невероятно мягкий и понимающий, когда он отвечает:

– Мы там, где ты думаешь. И мы здесь, чтобы устроить праздник в твою честь.

– Что ты имеешь в виду? – требую я, подпрыгивая на своем сиденье. – В каком это смысле праздник в мою честь?

Чейз встает вместе со мной, привлекая к себе ровно настолько, чтобы я перестала трястись.

– Премьера в Лос-Анджелесе была посвящена Нетфликс. Конечно, они были очень к тебе добры, и ты была частью этого, но в целом это было празднование их успеха… их вехи.

В носу у меня щиплет, когда к глазам подступают непрошеные слезы.

– Это… сегодня… праздник в честь тебя – Брук Бейкер – и твоего успеха. Твоей вехи. У тебя сериал на Нетфликс! – чуть не кричит он, обнимая и тряся меня одновременно. – Это нечто, Брук. Это мощно. И я никоим чертовым образом не мог позволить тебе дать этому пройти мимо. А еще я не могу придумать лучшего места, чтобы устроить тебе праздник, чем это.

Я бросаюсь в его объятия, обхватывая ногами его бедра и усеивая поцелуями все его лицо. В моем поведении много энтузиазма и слишком много рвения, но мне плевать. Я так охренительно благодарна за то, что этот мужчина существует.

– Ты! – воплю я, прямо ему в лицо, стискивая его челюсть руками. – Ты – просто нечто! Я бы точно прямо сейчас увела тебя в спальню, чтобы истерзать все твое тело, если бы не была так чертовски взбудоражена из-за бара! Прости за это! И еще прости, что так громко ору, и что, возможно, повредила тебе барабанные перепонки – тоже!

– Не за что, Брук. – Его ответ – это мягкий смешок и одна из моих самых любимых Чейзовских улыбок. – А теперь – как насчет войти и посмотреть?

Без вопросов поставить Долли Партон выше секса?

Это официально. Он действительно идеальный мужчина.

Сегодня все – словно магия. Воздух каким-то образом и густ, и прозрачен, и у меня такое ощущение, будто я катаюсь на облаке и смотрю на город сверху вниз. Здесь моя семья, а еще несколько друзей из издательской среды, с которыми я сошлась за эти годы. В углу крыши стоит громадный бюст Долли, а через каждые три фута размещены розовые зонтики, с краев которых свисают белые кисточки бахромы. Повсюду женщины в ковбойских сапогах разносят цветастые коктейли людям, увешанным стразами.

Я опускаю глаза на свой собственный наряд с бахромой и блестками – тот самый костюм в ковбойском духе, который Чейз уговорил меня надеть, – и я едва могу поверить в то, куда же меня завела судьба. Такой вот тематический бар Долли на крыше был тем, о чем я мечтала в стерильных классах моей старшей школы в Поданке, Огайо. Вечеринка по случаю выхода в свет моего творения, на которой меня окружают люди, выражающие наилучшие пожелания и напоминающие о старых добрых временах, пока по телевизору на фоне показывают сериал, основанный на моих книгах, – это нечто за гранью моего воображения.

Если бы я могла поговорить с юной девушкой внутри себя и заставить ее увидеть, чего на самом деле можно добиться, может, я бы так и не мучилась из-за своей тревожности. Может, я бы могла увидеть в самой себе достаточно ценности, чтобы знать: я заслуживаю этого момента, и, более того, я бы стала считать себя достойной этого умопомрачительного мужчины, что стоит со мной рядом.

Может, Чейз и вовсе не показался бы мне таким недостижимым. Может, он просто показался бы мне моей судьбой.

Сэмми пихает меня в спину, привлекая мое внимание, прежде чем заключить в самые крепкие объятия в жизни. Я чувствую, как из нее лучатся разом и ее собственная радость, и ее счастье за меня, и это дарит мне такое спокойствие, какое я и описать-то не могу.

– Привет, сеструля СуперСэм, – говорю я, покачивая ее в объятиях и поддразнивая, а потом убираю ее волосы с плеча за спину. – Огромное тебе спасибо за то, что ради этого проделала такой путь. Поверить не могу, что он все это организовал!

Улыбка у Сэм яркая и быстрая, да еще самую капельку знающая.

– Ты шутишь? Я бы ни за что это не пропустила! Моя сестра – рок-звезда со своим собственным группи, – говорит она, поигрывая бровями и мотая подбородком в сторону Чейза.

– Ой, да ладно тебе.

– Это тебе да ладно, Бруки. Не можешь же ты так туго соображать, в самом деле. После нашего последнего разговора я не до конца представляла себе, что здесь увижу, но этот мужчина влюбле-е-е-ен. Поняла?

– Ш-ш-ш-ш, – шикаю я на нее, смутившись. – Не говори так громко, кто-то может…

– Меня услышать? – перебивает она, смеясь. – Брук, оглянись, пожалуйста, ладно? Не думаю, что кому-нибудь нужно услышать мои слова, чтобы понять, что вся эта вечеринка составлена как одно громадное любовное послание. Ему пришлось использовать Мо, чтобы многое здесь устроить, потому что он все это время был с тобой, но ты уж мне поверь, все это спланировано и одобрено самим Чейзом Доусоном.

– Окей, Сэмми, стоп. Правда. Пока я не психанула.

Она пристально глядит на меня, прежде чем сощурить глаза и оглоушить меня честностью. Не думаю, что я к этому готова, но вполне уверена, что мне это необходимо.

– Может, тебе нужно получше подумать, почему ты психуешь. Ну типа, что тебя сейчас удерживает, Брук? У тебя есть успех, у тебя есть талант, у тебя есть твой чудный характер и внешность… Так почему бы мужчине, любому мужчине, но особенно этому мужчине, который стоит вон там, красивый, как черт, тебя не хотеть? Звоночек от реальности, детка: вы, ребята, это пара, созданная на небесах, окей? Почему, как ты думаешь, книга, которую ты написала о вас двоих, так хорошо читается? Да потому что вы и правда есть самые настоящие Клайв и Ривер.

Она кивает, когда все, что она говорит, отражается прямо на моем лице.

– А-га-а. Возможно, просто возможно, тебе нужно бы отложить свою тревогу на эту ночь и ненадолго прогуляться в реальность. Он был бы дураком, если бы не влюбился в тебя, малышка. А ты будешь дурой, если не скажешь ему, что испытываешь то же самое.

К моим глазам подступают слезы, а она утешает меня, прогоняя их.

– Ну что же ты. Не начинай плакать. Соберись, а потом подойди туда и скажи тому мужчине, что ты в него влюблена, ага?

Сэмми покидает меня, пихнув в плечо и кивнув, а я мгновение смотрю на экран огроменного телевизора в задней части бара, на котором мои Братья-Тени непринужденно донимают и поддразнивают друг друга. Та жизнь, что я вдохнула в этот цикл? Она здесь, и с лихвой. Я знаю, что иногда видеть, как твое произведение переводят в иное измерение, бывает страшно и тревожно, но работа, которую они проделали с этим шоу – тот успех, который, не сомневаюсь, к нему придет, – дарит мне всеобъемлющее приятное ощущение.

Она права. Я это сделала. Я заполучила собственный сериал на Нетфликс, научилась делать себе макияж и пережила почти месяц в дороге, разговаривая с самыми разными людьми и давая интервью.

Своими шутками я раз за разом заставляла Чейза смеяться, и, судя по тому, как он смотрел на меня в последнюю пару ночей, должно во мне быть что-то такое, что работает в мою пользу.

Я заслуживаю этого. Я заслуживаю его. Мы почти добрались до конца нашего приключения, и я так сильно хочу счастливой концовки, что практически чувствую ее вкус.

Распрямив спину, я прокладываю курс. Чейз стоит в углу, болтает с кем-то из персонала бара, но я сейчас на миссии, и меня никто не остановит.

Бенджи идет со мной рядышком, но я ни разу не опускаю на него глаз. Хотя я знаю, что он не обидится. Он понимает. Должен понимать.

Если я не воспользуюсь этим моментом – если не поддамся жжению в груди и искушению в сердце в такой вот момент, – то не смогу никогда.

И мне не хочется через двадцать лет оглядываться назад и спрашивать себя, а было бы у моей истории «долго и счастливо», если бы я хоть ненадолго вынула свой нос из книжек.

Ведомая решительностью и чистым адреналином, я пробираюсь через толпу – мимо своих пьяных и счастливых родителей, мимо моего прежнего редактора, мимо моей сестры, наблюдающей из угла, – и подхожу прямо к Чейзу, который как раз заканчивает свой разговор с менеджером бара.

Его внимание тут же переключается на меня, и, не колеблясь, его глаза загораются.

Это финальный заряд уверенности, который мне нужен.

– Чейз, могу я с тобой переговорить наедине?

Он кивает, и менеджер, улыбаясь, делает шаг в сторону.

– У нас в любом случае все готово, мистер Доусон. – Она смотрит на меня. – Приятного вам вечера, миз Бейкер.

Скрестим пальцы, да будет так.

Чейз берет меня за руку и тянет за двери, ведущие в крытую секцию «Белого Лимузина», а затем подводит меня к бару на другом конце комнаты. Здесь гораздо тише, и это разом и хорошо, и плохо для женщины, которая пытается заполнить пробел в шуме единственными самыми важными тремя словами в своей жизни.

Я делаю глубокий вдох, как вдруг Чейз останавливает меня и разворачивает к себе лицом. С минуту я только и могу, что разглядывать мужчину, на котором сейчас сосредоточены все мои мысли.

Зачесанные идеальные черные волосы, ослепительно-белые зубы, твердая челюсть и сладчайшая улыбка, которая просачивается на самое дно прелестной голубизны его глаз. На нем ярко-синий пиджак, черная рубашка и черные парадные слаксы, а он все равно ни на йоту не стал красивее, чем обычно, потому как совершенство очень трудно чем-то перекрыть.

Прибавить к этому то, что он совсем не пытался меня торопить, пока я стояла и изучала его, и вот я уже официально убеждена, что совершаю верный поступок.

Несет это осложнения или же нет, а я влюблена в Чейза Доусона. И, думаю, уже пора ему об этом рассказать.

– Чейз…

– Брук.

Я киваю. Ладно, ладно, продолжаем.

Но, может… может, сперва один поцелуй.

Привстав на цыпочки, я обхватываю его лицо ладонями и накрываю его губы своими. Он реагирует быстро, кладя свои руки мне на бедра и прижимая мое тело к своему, пока я провожу кончиком своего языка по всей длине его. От этого ощущения он стонет, и голова у меня кружится от возбуждения.

Мне едва удается заставить себя остановиться, но, когда я это делаю, я совсем взвинчена и запыхалась. Он прижимает меня к себе, прикладывает свой лоб к моему и шутливо замечает:

– Ты об этом хотела со мной поговорить? Потому что я и сам мог бы кое-что добавить.

Между нами перекатывается смех, пока я качаю головой, не отрывая своего лба от его.

– Вообще-то, нет. Это было спонтанное решение.

– Что ж, ладно. Но это тоже неплохо. Давай еще.

– Чейз!

– Что? – У него такая дурманящая ухмылка. – Ты хочешь, чтобы я вел? Потому что я определенно умею вести. Вполне уверен, что в Чикаго я это доказал.

Я чуть отодвигаю его, фыркнув и качнув головой, а затем тычу пальцем ему в лицо.

– Ты. Стой на месте, пока я буду говорить. Никаких резких движений.

Он недоумевающе хихикает.

– Это ты меня поцеловала!

– Я знаю. Но теперь я пытаюсь тебе кое-что сказать, и если я не скажу этого сейчас, то не знаю, скажу ли вообще когда-либо, а мне нужно это сказать. Непременно – пока оно не съело меня живьем.

– Хорошо. В чем дело?

– Во-первых, я просто хочу поблагодарить тебя за… ну, за все. Но особенно за сегодня. Я никогда этого не забуду, покуда жива, и не знаю, буду ли когда-нибудь снова чувствовать себя такой особенной. Ты просто… Ты лучший.

Он улыбается так широко, что его щеки грозят покинуть его лицо. Это прекрасно. Еще он пытается открыть рот, чтобы что-то сказать, но я вовремя успеваю накрыть его рукой.

– Ай, – тяну я, качая головой. – Просто… помолчи пока. Дай мне закончить.

Он кивает. Я все еще чувствую его улыбку своей ладонью.

– Второе, и самое важное, что я хотела тебе сказать… причина, по которой привела тебя сюда… теперь, по сути, моя причина делать вообще хоть что-нибудь…

Он выгибает брови.

– Я знаю. Я говорю бессвязно. Но причина, по которой я говорю бессвязно, заключается в том, что я хочу сказать тебе, что я тебя люблю.

Его глаза распахиваются шире – лишь чуточку, – а мои сердце и кровяное давление ухают вниз так резко, что даже исполнительный Бенджи, лежащий на диване рядом со мной, оказывается не готов.

Чейз подхватывает меня, когда я начинаю падать, а затем берет на руки и сжимает так крепко, что я едва могу дышать.

Однако этого достаточно, чтобы я пока осталась по эту сторону сознания, и Чейз делает все возможное, чтобы воспользоваться этим временем эффективно.

– Брук, мне сейчас нужно, чтобы ты смотрела на меня, и мне нужно, чтобы ты меня слышала. Не отключайся, ты меня слышишь?

Я пытаюсь кивнуть, но, боже, притяжение обморока так сильно.

– Не отключайся, пока я не успею сказать, что тоже тебя люблю.

Все замирает, и разряд электричества выправляет ритм моего сердца. Я внезапно полностью, невообразимо в сознании.

– Ты… ты тоже меня любишь?

– Больше, чем готов признать.

– Чейз…

– Брук, если кто спросит обо мне и том, чего я хочу от этой жизни, то я отвечу, что тебя.

– Чейз, – я снова шепчу его имя, почти умирая.

– Те. Бя. – Он мягко проводит своими губами по моим, и пускай даже я определенно в сознании и буду помнить эти слова, покуда жива, в этот миг я с тем же успехом могла бы быть лужицей влюбленной, мечтательной жижи на полу.

Он меня любит.

Святое пекло. Как-то, каким-то образом я превратила свою жизнь в самоисполняющееся пророчество.

И отхватила самого чудесного мужчину на планете.

Сегодня моя жизнь – это и есть мечта.

Есть лишь одна небольшая проблемка.

На которой годовщине уже можно будет рассказать своему мужу, что та книга, которую вы опубликовали вместе, на самом деле была о нем? На пятидесятой?

Я не для себя спрашиваю, для подруги.

Понедельник, 5-е июня

Выйдя из душа после третьего раунда занятий любовью в нашем номере отеля Гредьюэйт в Нэшвилле, я потуже заматываю полотенце на талии и подмигиваю Брук сквозь стеклянную стенку кабинки.

Она там прямо как чертова маленькая богиня, ее обнаженное тело видно во всей красе, и мои глаза отказываются пропускать хотя бы секунду зрелища. Этой ночью я провел с ней словно бы несколько часов, но когда дело касается Брук, не думаю, что мне когда-либо будет достаточно.

Не думаю, что когда-либо смогу насытиться ею.

– Не в моих правилах торопить людей, но я тебя предупреждаю, если ты пробудешь там слишком долго, то я в итоге просто присоединюсь к тебе.

– Нам нужно поесть! – восклицает она, смеясь.

– Тогда, наверное, тебе придется добраться до какой-никакой одежды.

– Ты неисправим. – Она плещет на меня водой поверх стенки, и я смеюсь, отпрыгивая в сторону, чтобы увернуться от ее обстрела. Но из ванной пока не выхожу.

– А ты красивая.

– Чейз Доусон. – Она направляет один негодующий указательный палец в мою сторону. – Клянусь, если ты продолжишь обращаться ко мне с такими приятными словами, то я в итоге сама тебя сюда приглашу. И тогда Бенджи придется караулить уже нас обоих.

– Хорошо. – Я поднимаю обе руки вверх и улыбаюсь. – Я пошел.

– Ну вот, – ноет она, ее губы разворачиваются уголками вниз, складываясь в очаровательнейшую надутую гримаску, и я не могу не улыбнуться.

– Женщина, ты с ума меня сводишь. – Я в последний раз охватываю взглядом ее роскошное тело и прелестные глаза. – Но я правда пошел.

Она хихикает и рисует сердечко на затянутом паром стекле, а я с нестираемой улыбкой на губах выхожу из ванной в спальню, чтобы одеться.

Мы уже запланировали отправиться на поиски пропитания, когда оба соберемся, но мой желудок урчит, как будто я умираю с голоду. Скажем спасибо суматохе последних, ну не знаю, сотне часов или около того.

Прошлой ночью Брук сказала, что любит меня, и я все еще не могу до конца в это поверить – не могу до конца поверить в то, насколько же мне повезло.

Да, я знаю, что это звучит слащаво, но после абсолютной катастрофы моих отношений с Кэролайн я не знал, найду ли когда-нибудь кого-то, с кем захочу попробовать снова.

Я не думал, что награда может стоить риска.

Но все это время, проведенное с Брук, перевернуло все, что я когда-либо знал, с ног на голову. Оно унесло все мои предвзятые понятия о строгих правилах профессионализма и потребности разделять личную жизнь и работу в какую-то другую стратосферу – на такую планету, где они не только непрактичны, но и вовсе невозможны.

Потому что иногда жизнь сводит людей неспроста. Иногда жизни виднее, чем тебе, вот она и говорит тебе отбросить опаску куда подальше. Иногда жизнь напоминает тебе, что в ней есть место не только работе.

Это было главным конфликтом в рукописи о Клайве и Ривер, но чем больше я проживаю это на себе, тем верней осознаю, что вся эта ерунда ровно это собой и представляет – ерунду. Если это мешает счастью, так избавься от этого. Если оно того стоит, то уж как-нибудь да получится.

Накинув на себя одежду, я достаю зерновой батончик из рюкзака, лежащего на кушетке, и разворачиваю его, чтобы куснуть.

Я улыбаюсь, когда выключается душ, и снова застегиваю защелки своего рюкзака.

Я резко отворачиваюсь от кушетки, стоящей в нашем номере, ведь я хочу быть наготове, чтобы полюбоваться Брук, пока та еще не успела прикрыть себя одеждой, и в результате спешки случайно опрокидываю ее коричневый кожаный рюкзак на пол. Он переворачивается, и его содержимое рассыпается по ковру во все стороны.

– Черт, – бормочу я, наклоняясь, чтобы все подобрать и сложить обратно так аккуратно, как только могу.

Здесь несколько ручек и целый ворох блокнотов, но также имеется и кипа вырванных листочков бумаги с цветными заметками, нацарапанными на каждой их строчке.

Я не собираюсь на них смотреть, но заметив свое имя на верхушке одного из листков, не могу удержаться и не прочесть эту строчку, а потом… продолжаю читать всю страницу до конца.

В груди разливается жжение, а щеки опаляет непрошенный стыд при виде перечня всего того, что, по мнению Брук, со мной не так.

Я не понимаю, как дышать, едва могу заставить свое горло сглотнуть, когда Брук вываливается из ванной, обернув вокруг тела полотенце и растянув губы в широченной улыбке.

Лишь две минуты назад эта улыбка заставила бы меня ощутить влечение, околдованность и нежность, но теперь… теперь она кажется скорее усмешкой, скрывающей все то, чего я не знаю.

Зачем ей составлять такой список? Зачем ей это записывать? И почему мне так чертовски больно это читать?

Ей не требуется много времени, чтобы заметить лист бумаги у меня в руке или жесткую линию моей челюсти, и, судя по тому, как она хмурится, я бы сказал, что она в точности знает, что я держу. Вина читается во всем ее облике – в ее нерешительном взоре, в застенчиво переступающих ступнях и в том, как ее руки стискивают полотенце.

– Что это такое, Брук?

Она с усилием сглатывает и подтягивает полотенце повыше, заправляя несколько мокрых прядей своих длинных волос за ухо.

– Я…

– Говори громче! – слышу я свой суровый окрик, и ее щеки покрываются румянцем.

Мне становится стыдно, но я не позволю своим эмоциям – тому факту, что я ее люблю, – сейчас поколебать мою решимость. Я должен узнать, какого черта творится. Я должен узнать, какого лешего это означает.

Я должен узнать, почему.

– Эм… – Она прочищает горло. – К-когда ты сказал мне, что у персонажей нет недостатков, я устроила себе упражнение, чтобы потренироваться эти самые недостатки находить. Мне… было непросто с Клайвом, но с чего-то нужно было начать.

– Зачем было, прости, Господи, начинать с меня?

Тут она расправляет плечи, и не требуется эксперт по языку тела, чтобы понять: то, что она сейчас скажет, мне по вкусу не придется.

– Потому что… Клайв – это ты.

Я моргаю, а затем качаю головой, пытаясь понять.

– Что ты имеешь в виду?

– Клайв Уоттс – это Чейз Доусон. А Ривер Роллинс – это Брук Бейкер. – Она закрывает глаза. – С парочкой улучшений. Но… я писала эту книгу про нас.

– Я не понимаю. – Когда она сдала эту книгу, мы едва друг друга знали.

Ее смех – это смесь фырканья и издевки, и я не понимаю, что об этом думать.

– Конечно же, ты не понимаешь. Потому что с чего бы? Это ведь такое безумное дело – написать целую книгу о ком-то без его ведома или разрешения. Но знаешь, что еще более безумно, Чейз? – Она не делает паузы, чтобы я мог ответить. Она даже не прерывается, чтобы глотнуть воздуха. – Сдать книгу своему редактору по случайности, потому что ты была слишком пьяна, чтобы различить файлы, в ту ночь, когда пора было сдавать рукопись. Вот, что безумно. А потом ты не рассказываешь своему редактору о том, что наделала. Вместо того ты плывешь по течению и позволяешь ему пойти с этой книгой к его боссу и продвигать ее, словно это самое обычное дело на свете – сдавать книгу, которую издатель не ждет. А потом безумный финал! Они решают ее опубликовать!

– Брук…

– Ага. Вот она правда, Чейз. Дерьмошоу, как оно есть! Я тебя мысленно трахала с того момента, как мы встретились, а теперь я поимела тебя совсем не в том смысле, о котором всегда фантазировала. Как тебе такие недостатки?

Мои челюсти крепко сжаты, а сердце болит, пока я осмысливаю суть всего того, что она мне сейчас говорит – всей той лжи, что она скармливала мне неделю за неделей.

– Я бы сказал, что это охренеть как ненормально, – признаю я, и мой голос даже мне самому кажется жестким. Говорить вот так с Брук… это противоестественно. Мой желудок буквально наизнанку выворачивается.

Но даже это – ощущение потребности ее защищать – это поведение, основанное на фальши. Кто же такая та женщина, которую я вроде как знал?

Кто вообще такая Брук Бейкер?

– Для человека, который уверяет, что написал книгу о страсти ко мне, ты уж точно нашла, что возненавидеть, – говорю я, потрясая зажатой в руке бумажкой.

– Нет, Чейз. Нет. Я вовсе не думаю, что все эти пункты…

– Ой, да ладно тебе, Брук. Ты же их записала, верно?

– Да. Записала, но…

– Но ничего, Брук, – обрываю я ее фразу прежде, чем она успевает надеть спортивные кроссовки и пробежаться по мне. – Это ведь твои слова, твои истины, и мне кажется, что они мне говорят больше, чем все то прочее время, что мы провели вместе. Время, которое, как я теперь вижу, было лишь частью какой-то извращенной игры, или еще чего.

Этого слишком много, моим мозгу и сердцу этого не охватить. Номер отеля словно бы становится меньше с каждой секундой, и единственный шанс выжить для меня – это сбежать.

Я швыряю листки вниз и, хватая свой рюкзак, направляюсь к двери.

Она стоит у меня на пути, поскольку ванная расположена в передней части номера, но я не останавливаюсь даже тогда, когда она цепляется за мою руку.

– Чейз, пожалуйста. Ты все неправильно понял. Дай мне объяснить.

– Объяснить? Теперь? После того, как ты меня обманула и все это время мне врала? – Я качаю головой. – Я так не думаю, Брук. Объясняться нужно было давным-давно. Может, в тот вечер, когда я спросил, чувствовала ли ты себя когда-либо, как Клайв и Ривер. До того, как ты выдала чушь, будто любишь меня.

– Но это не чушь, – плачет она, снова хватая меня за руку, когда я открываю дверь. Она говорит еще что-то, но мои уши этого не слышат. Мой мозг не может это переварить.

Я ничего не могу – только уйти из этого номера, прежде чем он задушит меня, выдавив всякую жизнь.

Считать, что весь мир у меня в руках, а в итоге лишь обнаружить, что совсем ничего не знаю, – это слишком уж больно. Глядеть на женщину, которую, как мне казалось, я знал достаточно, чтобы полюбить, – чтобы полудюжиной способов рискнуть всей своей карьерой ради нее, – это словно проворачивать раскаленный нож у себя в груди.

Я ни минуты не могу здесь оставаться. Не могу и не стану.

Я протискиваюсь через дверь и шагаю так быстро, как только могу.

Прочь от Брук Бейкер и всего того, чем я ее считал, обратно к реальности.

Любовь причиняет боль. Но потерять ее еще прежде, чем толком успел испытать? Это жжет неимоверно.

За все время нашего знакомства спина Чейза никогда не выглядела плохо, но прямо сейчас она выглядит очень даже дерьмово. Его контуры резки, а походка ровная, пока он идет прочь от меня в сторону лифта отеля, едва не срываясь на бег.

А я просто стою в коридоре, с мокрыми волосами и прикрытая одним полотенцем, и ощущение такое, словно я смотрю, как от меня уходит мое собственное сердце.

Его длинные ноги без проблем раздвигают расстояние между нами, и с каждым широким шагом мое горло становится чуть уже.

Я хочу его окликнуть – сказать что-нибудь такое, чтобы он развернулся и направил эти широкие шаги обратно ко мне. Но что можно сказать мужчине, которому ты врала практически все время с момента вашего знакомства?

Мужчине, которого невольно вовлекла в свои извращенные фантазии настолько, что он поставил на кон свою карьеру, дабы их поддержать. Мужчине, который был для тебя всем на протяжении последнего месяца, заботился о тебе так, как даже в самых смелых мечтах не мог и не стал бы ни один другой.

Я не знаю, существует ли во вселенной достаточно большой букет цветов, чтобы загладить все то, в чем я перед ним виновата.

Хотелось бы мне сказать, что все это было непреднамеренно, – но с того самого момента, когда он в своем офисе произнес имена Ривер и Клайва, я понимала, что не имею ни малейшего желания раскрывать ему правду.

Я просто… Я просто не могу даже вообразить, каким образом тут можно попросить прощение. Как все исправить. Это ведь не такая ошибка, которую совершают обычные люди. Сюзанн Сомерс в своей книге советов о жизни по этому поводу уж точно ничего не писала [67].

Когда Чейз исчезает в лифте и безысходность ситуации становится очевидной, я закрываю дверь и сползаю на пол, не в силах остановить мощные, сотрясающие все тело рыдания и потоки слез.

Что… что я наделала? Как же я так быстро испортила лучшее, что когда-либо со мной случалось?

И, может, самое важное… смогу ли я когда-либо это исправить?

Вторник, 6-е июня

Весь автодом трясется от непрекращающегося стука в дверь, отчего я резко просыпаюсь. Я сижу здесь со вчерашнего дня, примерно с момента выписки из отеля, просто жду и надеюсь, что Чейз вернется и поговорит со мной.

Это самое ужасное ощущение – быть беспомощной и не иметь сил заняться хоть чем-нибудь.

Если не считать сообщений и пары попыток ему позвонить, которые либо сразу переходили в голосовую почту, либо оставались неотвеченными, я не могла делать ничего другого, кроме как просто валяться.

Я знаю, насколько это жалко – и уж поверьте, мой пес достаточно часто бросал на меня подтверждающие это взгляды, – но моя сестра уже направляется обратно в Нью-Йорк, мои родители, наверное, уже в Огайо, Чейза нет, и я не знаю, вернется ли он, и я не знаю, как это исправить.

Если бы во мне была такая часть, которая могла бы придумать некое решение, уверена, дела бы у меня шли лучше, но раз ее нет, то я просто выживаю. Бенджи устал как собака, простите за невольный каламбур, а я за одну ночь находилась на грани обморока больше раз, чем за многие годы.

Как оказалось, я не очень-то хорошо продумала, как буду справляться с подобного рода истерикой с моим-то здоровьем.

Я спрыгиваю с дивана, запутавшись ногой в узле из одеяла, в которое я вчера вечером плакала, пока не уснула. Мне приходится вертеться, как игрушечный волчок, чтобы освободиться и подойти к двери.

Я даже не даю себе труда глянуть в зеркало или стереть слюни с подбородка, прежде чем рывком ее распахнуть и спросить болезненным голосом, полным надежды:

– Чейз?

Брови незнакомого мужчины поднимаются почти до отступающей линии его волос, и он делает шаг назад, шокированный моим видом.

– Э, нет, мэм. Я Марк. Ваш водитель на обратную дорогу до Нью-Йорка?

Интонация у него вопросительная, почти наверняка потому что он ожидал, что мне эта информация известна, но я сейчас слишком большая развалина, чтобы вообще хоть что-нибудь знать.

Если звонок был не от Чейза, то я не брала трубку. Если сообщение было не от него, принявшего мои извинения, то я его не читала.

А раз уж он не звонил и не писал мне в ответ, то я не разговаривала ни с кем, кроме Бенджи.

В интересах безопасности я понимаю, что должна бы проверить, что Марк – тот, кем называется, прежде чем пустить его на борт. Но буду честной, в данный момент я предпочту рискнуть быть жестоко убитой, чем разговаривать с Уилсоном Филлипсом. Как-то не думаю, что он будет впечатлен тем бардаком, что я тут учинила, и даже безо всяких самолетов.

Я отступаю в сторону и придерживаю дверь, но Марк медлит, прежде чем заполнить собой проем. Я его не виню. Я – комок невысморканных соплей и покрытой следами слез кожи, и шансы того, что в ближайшие тридцать секунд я вцеплюсь в первое попавшееся живое существо в поисках утешения, невероятно высоки.

Когда он входит внутрь и начинает рутинные процедуры по подготовке кемпера к дороге, меня заполняют воспоминания о том, как то же самое делал Чейз в первое утро после наших занятий любовью. Улыбки, подмигивания. Дразнящие взгляды и прикосновения, когда я на слабо велела ему продемонстрировать мускулы.

О, боже. Как больно.

Я снова клубком валюсь на диван, а бедняга Марк делает свое дело, огибая меня с округлившимися глазами. Однако я даже не могу притвориться, что не плачу. Просто давление в моих слезных протоках уж слишком велико.

Из горла вырывается всхлип, и Бенджи сворачивается клубочком подле меня. Как бы нелепа я ни была, мой лучший друг чувствует очень реальную и свежую боль у истоков моей истерики.

Чейз не вернется. Не сейчас, а может, и вовсе никогда.

А я проведу ближайшие четырнадцать с половиной часов в одиночестве, думая об этом. Только истеричная Брук Бейкер и ее новый водитель Марк.

Вырывается еще один всхлип, и я утыкаюсь опухшим лицом в накрывающее колени одеяло, когда до меня доходит одно очень страшное осознание.

Эта история… моя история… может и не иметь счастливого конца.

Среда, 7-е июня

Мой чемодан ударяется о тротуар за моей спиной, пока я прохожу последний квартал от поезда до своего дома. После пятнадцати часов в автобусе с мужчиной, которого я не знала – и все еще не знаю благодаря отталкивающей природе моего полнейшего ментального срыва, или, как мне нравится это называть, Менти С, – он припарковался на стоянке в центре города и отправил меня домой на метро.

Несколько людей таращились на меня, пока я ехала, а это что-то да говорит в таком городе, как Нью-Йорк, так что я знаю, что выгляжу просто чертовски кошмарно, но не осмелилась бы сейчас удостоверяться в этом при помощи зеркала.

Вместо того я смирилась с тем, что я такая, какая есть, – рыдающая катастрофа, которая икает от новых всхлипов примерно через каждые пятьдесят футов.

Хотите верьте, хотите нет, а это существенное улучшение по сравнению со вчерашним днем. Вон Бенджи спросите.

Я пихаю парадную дверь своего здания и придерживаю поводок Бенджи, чтобы сперва его завести внутрь. Мой чемодан из-за возникшего порога грохочет достаточно громко, чтобы привлечь внимание моего консьержа.

Он поднимает голову со своего места со стойки, держа наготове улыбку, но, когда он меня видит, все узнавание абсолютно испаряется. Я вполне уверена, что если бы не собака в костюме Бэтмена, шагающая рядом со мной, то он бы задержал меня до приезда полиции.

– Миз Бейкер… вы в порядке?

Я открываю рот, чтобы ответить, но вылетает лишь пронзительный вскрик, так что я снова его закрываю и спешу к лифту так быстро, как только способно нести меня мое несчастное тело.

Я сейчас не в состоянии вести разговоры, черт бы вас побрал!

Из-за того, как быстро я развернулась, рюкзак сползает с моего плеча и заставляет меня потерять равновесие, но Бенджи подскакивает к моим ногам вовремя, чтобы не дать расшибить лоб о стенку лифта. Маниакальными пальцами я одновременно нажимаю на кнопку своего этажа и кнопку закрывания дверей, снова и снова.

Когда дверь наконец передо мной закрывается, я опираюсь спиной на поручень у дальней стенки, а потом сползаю ниже, пока не оказываюсь сидящей прямо на заднице.

Я знаю, что это драматично, но, клянусь, я не ощущаю в своем теле ни единой унции силы.

Когда лифт все же добирается до моего этажа, мне приходится ползти к своей двери, волоча за собой чемодан, словно труп, – болезненно точная репрезентация того, как я себя чувствую.

Я тянусь вверх одной рукой, чтобы вставить ключ в скважину, и мне требуется несколько попыток, пока наконец не получается. Когда я открываю дверь, то, извиваясь, ползу вперед, как змея, коей я и являюсь.

На данном этапе сопли покрывают уже всю верхнюю половину моего тела, а глаза у меня так опухли, что мне едва удается держать их открытыми. Я недостаточно брежу, чтобы считать, будто выгляжу нормально, но все равно стараюсь выдавить из себя улыбку, когда моя сестра замечает, как я втаскиваю себя в квартиру, словно потеряла контроль над ногами.

– Святое Рождество! – вопит она, вероятно, прийдя в ужас от моего кошмарного вида, когда мы встречаемся глазами. – Грант, Сет, марш в спальню, сейчас же! – командует она не терпящим возражений тоном, и эти двое бегут прочь. Однако она быстро оправляется от ужаса, вскакивает с дивана и мчится ко мне, когда я валюсь кулем на пол. Я перекатываюсь на спину, таращась в плитки подвесного потолка, и продолжаю плакать.

– Брук, что случилось? О, Господи, да что такое? Кто-то умер? – Голос у нее разом и громкий, и скрытный, такой, какой бывает только у матерей маленьких детей, и, пока Сэм привлекает меня к себе, Бенджи крутится вокруг нас двоих.

– Брук, скажи мне, что происходит, чтобы я могла тебе помочь. Мне заняться организацией похорон или искать наемного убийцу? Скажи, в каком направлении мне работать.

– Я… я… я та-ая ту-ая.

– Та-ая ту-ая? Та-ая – такая? Такая ту-ая – такая тугая? Такая тун туд туп тупая, такая тупая. Ты такая тупая! – Сэмми восторженно выкрикивает свой успешный перевод, отчего я хмурюсь. Ну, то есть я понимаю, что мне доводилось изъясняться и более внятно, чем сейчас, но у меня тут кризис в самом разгаре, в конце-то концов. Сэмми замечает мое недовольство и тут же исправляет выражение лица. – Прости. Правда, прости, – извиняется она, проводя нежной рукой по моим волосам и накручивая их кончики на палец, как делала наша мама, когда мы были детьми. – Сделай глубокий вдох, Бруки. Соберись, чтобы ты смогла рассказать мне, что не так, ладно?

Соберись? Ха. Да я настолько далека от собранности, что это даже не смешно. Это трагично.

Она мягко поглаживает меня по волосам, то и дело проводя пальцем по моей щеке всякий раз, как сбегает очередная слеза.

– Все будет хорошо, я обещаю. Нет ничего такого, чего мы с тобой не исправили бы.

Мои вдохи остаются короткими и отрывистыми куда дольше, чем мне бы хотелось признавать, но благодаря ее тихому руководству и несомненному терпению мне в конце концов удается побороть застрявшую в горле лягушку и составить связное предложение:

– Я… Я конкретно облажалась с Чейзом. У меня был шанс, настоящий шанс быть с парнем моей мечты, и я его профукала.

Едва эти слова успевают выскочить из моего рта, как я уже в четырехсотый раз разражаюсь слезами. Произнеся это вслух – признав, насколько на самом деле велика моя промашка, – я будто заново проваливаюсь в полноценный нервный срыв.

И это я еще думала, что бедняга Марк видел меня в моем наихудшем состоянии. Да пока мы говорим, я уже достигаю новых уровней срыва.

– Ох, Брук. – Она обнимает меня. – Тебе не хуже моего известно, что не бывает такой ямы, из которой не выбраться. Не бывает такой проблемы, которую нельзя разрешить. Я знаю тебя как личность и, полагаю, Чейз тоже. Ты не могла сделать ничего такого, чего не можешь исправить, милая моя. Потому что ты не мстительная, ты не причиняешь зла по доброй воле, ты не издеваешься, ты не мелочная и не холодная. Что бы ты там ни сделала – это не более чем ошибка, и я тебе помогу придумать, как ее исправить. Обещаю.

– Я бы о себе тоже такого не подумала. Но Сэм, – плачу я, – он… он… нашел список дерьмовых качеств, который я про него составила-а-а-а.

– Дерьмовых качеств? Не понимаю. Я прочла книгу, и ты там ни единого плохого слова не сказала.

– Я знаю! – всхлипываю я. – В том-то и проблема, как он сказал. Клайв был слишком идеальным. – Я всхлипываю еще пуще. – Так что я написала список ужасных вещей, чтобы попытаться войти в нужное состояние ума и несколько взъерошить его образ, а теперь… – Я икаю. – А теперь это!

– Ты ему объяснила, зачем это сделала?

– Я пыталась! Но вот я сказала, что это книга о нас, а еще этот список, и еще я только что призналась, что люблю его, а он…

– Погоди… ты призналась, что любишь его? – с жаром перебивает Сэм.

Я ценю ее участие, правда, но сейчас вот вообще не время.

– Сэмми!

– Точно, точно, извини. Может, позже.

– Он столько всего узнал, и, наверное, этого просто оказалось слишком много, понимаешь? – Я накрываю свое мокрое, сопливое лицо руками. – Он больше не мог этого выносить, да и слышать тоже ничего не хотел!

– Тогда, может, ему просто нужно время, детка. Ну, то есть это ведь наверняка стало шоком, понимаешь? Книга ведь для него не абстрактное понятие. Этот мужчина активно ей занимался, читал ее, работал над ней неделями.

– Я знаю, – снова плачу я. – Я знаю.

– Ну так дай ему немного времени. Составь план на тот момент, когда он будет готов поговорить, и начнешь оттуда.

– Ты правда… – Я медлю, делая прерывистый вдох. – Думаешь, что он меня простит?

– Я так не думаю, Би. Я это знаю. Посмотри на все то, что ты сделала для меня. – Она обводит руками квартиру и мягко улыбается. – Эта карма к тебе вернется, и уж я постараюсь, чтобы она пришла в форме исцеления для твоего разбитого сердечка, хорошо?

Я сквозь слезы киваю. Мне хочется еще столько всего сказать, но я просто не могу.

– А теперь давай-ка начнем с того, что запихнем тебя в душ, потому что ты выглядишь совершенно отвратительно. А потом мы вместе составим план, ладно?

– Мне нравится, как звучат слова «душ» и «план». – Я икаю, делая вдох. – Вот только не знаю, смогу ли я придумать достаточно хороший план, чтобы все исправить, Сэм. Это кажется… невозможным.

– Бруки, – шепчет она и снова крепко меня обнимает. – Ты его любишь?

– Больше, чем когда-либо кого-либо или что-либо любила. – Я киваю так много раз, что возникает ощущение, будто моя шея может переломиться надвое.

– Если ты так сильно его любишь, детка, тогда нет ничего невозможного. Такая любовь сама по себе не проходит, а мне доподлинно известно, что он испытывает те же самые чувства к тебе. Я это своими глазами в Нэшвилле видела. Он любит тебя, а ты любишь его, и пускай сейчас все не очень радужно, но я знаю, что все наладится. Такая любовь редка, Би. Она редка и прекрасна. Так пусть же она придаст тебе сил, которые нужны для того, чтобы это преодолеть.

Я знаю, что произошедшее между Чейзом и мной, было настоящим ураганом. Это было тем самым всеобъемлющим чувством, что я ощущала с первого же момента, как увидела его.

Я знаю, это ненормальный темп для отношений.

Но еще я знаю, что это самое настоящее, самое бесценное чувство, что я когда-либо испытывала.

Я не могу просто так от этого отказаться. Я не могу отказаться от него.

Я должна найти способ все исправить.

– Ну так что, как насчет душа, ага? – Сэм напоминает мне о базовых потребностях, которые необходимо утолять, чтобы как следует функционировать. Бог знает, я в этом плане била баклуши с тех самых пор, как Чейз вышел из нашего номера в отеле.

Если честно, я даже не помню, когда в последний раз что-то ела или пила.

Я могу лишь кивнуть, и она помогает мне подняться на ноги.

И Сэм остается здесь, подле меня, ее спокойный, рациональный и мягкий подход дарят крошечное облегчение моей ноющей груди.

Я снимаю одежду и шагаю под горячие струи, бьющие из душевой лейки, и не успеваю я даже начать думать о том, чтобы намылить волосы, как в голове вспыхивает лампочка.

Кажется, я знаю, что делать. Остается только надеяться, что это сработает.

Во-первых, нужно закончить душ.

Во-вторых – устроить свидание с моей первой любовью… моим компьютером.

Боже, надеюсь, сработает.

Четверг, 15-е июня

Долгий обратный путь от кабинета Джоны Периша разом и горек, и сладок.

Вчера я сдал финальную версию «Счастливой Случайности», и сегодня Джона вызвал меня к себе в кабинет, чтобы отметить это бутылкой шампанского и изрядным количеством похлопываний по спине.

«Я знал, что в тебе это есть, парень. Рад, что предоставил тебе свободу действий».

Господи, это словно пинок по заднице. Это то подтверждение, которого я жаждал, концовка, которая, как я знал, была возможна для настолько хорошей книги, – и все же я едва нахожу в себе силы сглотнуть собственную слюну, когда думаю об этом.

Книга о нас – обо мне с Брук – уже не кажется такой чудесной, когда концовку в реальной жизни смыли в унитаз.

По правде говоря, мне потребовалось все мое мужество, чтобы вообще собраться с духом ее ему отправить. Мне не хотелось. Это казалось неправильным во всех мыслимых и немыслимых отношениях. Но когда я подумал о том, что стало бы с карьерой Брук, если бы я ее не сдал, то у меня просто не оказалось других вариантов, кроме как ее отослать.

В данный момент я не уверен, что мне вообще есть дело до моей собственной карьеры. Простой акт вытаскивания себя за шкирку из кровати каждое утро – уже достаточно сложная задача, на которой приходится фокусироваться моему мозгу.

Я прохожу мимо Дон в свой кабинет, и, когда замечаю зачитанную, слегка потертую бумажную рукопись «Счастливой Случайности», которую носил с собой повсюду неделю за неделей, я неконтролируемым движением смахиваю ее со своего стола в мусорное ведро.

Глаза щиплют слезы, и я опускаюсь в свое кресло, роняя голову в подставленные ладони.

Черт. Боль, которую я испытываю, – это глубокая, гложущая мука, расползающаяся от центра моей груди до самого низа живота. Она ни на миг не отступает, и абсолютно ничто не способно принести мне облегчения.

Я думаю о Брук… я всегда думаю о Брук. Кошмарная суть любви заключается в том, что как только ты кого-то полюбишь, то уже будешь не в силах заставить себя его разлюбить.

Как только в игру вступает сердце, то это уже до конца, и плевать на последствия.

Черт, да пусть даже я оставил ее в том номере отеля в Нэшвилле, не собираясь оглядываться, я все равно не забыл позвонить Уилсону Филлипсу и, объяснившись, попросил нанять приятного мужчину по имени Марк, дабы тот в полной безопасности отвез ее и автодом обратно в Нью-Йорк.

Каждый инстинкт внутри меня все еще хочет ее защищать. Все еще хочет быть тем мужчиной, который будет стоять рядом с ней.

От стеклянной стены возле моей двери доносится застенчивый стук, я поднимаю глаза и вижу Дон, входящую в мой кабинет.

– Сэр? Вы… вы… – Она прочищает горло, решив не заострять внимание на том факте, что застала меня в слезах. – Я, эм… может, я могу вам с чем-нибудь помочь?

Я размазываю влагу из глаз вдоль носа, а затем провожу пальцем по рту, и языка касается соленый осадок.

Боже, ну я и размазня. Какая-то небольшая книжка и написавшая ее женщина перевернули мою жизнь вверх тормашками.

Весь последний месяц меня бросает из крайности в крайность, и я уже толком не понимаю, кто я вообще такой.

Я просто хочу чувствовать себя нормально. Хочу чувствовать себя счастливым. Хочу вернуться в то время, когда еще не знал всего того дерьма, что знаю сейчас.

С тяжелым вздохом я разворачиваю свое кресло к компьютеру и суматошно щелкаю мышкой, пока не открывается мой электронный ящик.

Не глядя на нее, я выпроваживаю Дон так вежливо, как только могу.

– Нет… спасибо. Я в порядке.

Я практически чувствую, как она медлит, прежде чем развернуться и уйти, и в последний момент выкрикиваю команду:

– Закрой дверь, когда будешь выходить.

Я жду, пока та не закрывается до конца, и лишь тогда делаю еще один полноценный вдох. Я знаю, даже не сомневаюсь, что когда я сделаю выдох, то он будет дрожащим.

Я пролистываю сообщения, перетаскивая те, которые мне точно не нужны, в корзину и помечая звездочками те, которые я прямо сейчас определенно не готов разбирать, – другие авторы, потенциальные рукописи, переписка по поводу собрания редакторов. Ни на чем из этого я сейчас сосредоточиться не могу.

Как только с почтой оказывается покончено, я откидываюсь на спинку кресла и развязываю узел галстука, надеясь, что так мне станет легче дышать. Конечно же, это не до конца освобождает горло от душащего давления, но это все же лучше, чем ничего.

Отпихнув кресло назад и проехавшись на колесиках, я начинаю вставать, чтобы пройтись, а то и вовсе отправиться домой – да что угодно, лишь бы не сидеть здесь, – но меня останавливает появление еще одного письма в верхней части списка моих входящих сообщений.

Отправитель? Брук Бейкер.

Мое сердце замирает. Легкие сжимаются. А я потираю пальцами ладонь добрых пять секунд, раздумывая, что делать, прежде чем обнаруживаю, что открываю его быстрым щелчком мышки.

Содержимое, как я довольно быстро понимаю, – это сцена нашего разрыва. Нашего. Не Клайва и Ривер. Чейза и Брук… с ее точки зрения.

Нет ни вступления, ни извинений, ни объяснений. Вместо того имейл ныряет прямо в сцену… и я тоже.

Когда я добираюсь до конца имейла, то сердце колотится у меня в горле, молча вопя из-за этой кошмарной концовки.

Потому что она чертовски кошмарная. В ней нет завершенности. Есть лишь глубоко укоренившаяся боль и печаль, которую я уж точно могу понять.

Уйти от Брук было самым сложным поступком в моей жизни, потому что я люблю ее. И, совсем как она и сказала, влюбиться в нее было так просто, как ничто другое. Она привязала себя к моей душе. Она отпечатала себя на моем сердце. Она воплощает все то, что я хочу иметь в своем будущем.

Любовь, которую я к ней испытываю, – это не мимолетное увлечение. Это, черт его дери, навсегда, и она очень даже внутри меня, всегда на месте, всегда рядом.

Черт.

Едва способный дышать, я откидываюсь на спинку кресла, обхватываю руками затылок и испускаю такой вопль, что Дон испуганно вскакивает на ноги.

По правде сказать, самая большая сложность в прочтении этого имейла заключается в том факте, что я не могу сгрести Брук в охапку и все исправить. Я не могу стереть слезы с ее глаз. Я не могу сказать ей, что люблю ее. Я ничего не могу – только сидеть здесь, как треклятый олух.

Все те уравновешенные, карьеро-ориентированные, логичные вещи, что я в прошлом мог бы счесть основаниями для полного разрыва, просто… не имеют теперь значения.

Я влюблен в Брук Бейкер. В ее смех, улыбку, слова, как сказанные, так и написанные на бумаге. Я люблю всю ее, и даже больше.

Клайв и Ривер – это огонь. Я понял, что книга хороша, пока читал ее. Но они – огонь, потому что огонь – мы. Наша химия, наш юмор, наши характеры, смешавшиеся воедино, – все это и есть рецепт сенсации.

И сейчас настало время мне это вернуть. Прямо, черт его дери, сейчас.

Суббота, 17-е июня

Уже два дня прошло с тех пор, как я отправила самый страшный имейл в своей жизни, а ответа я до сих пор не получила.

Умница Сэмми отговаривала меня прыгать с крыши всякий раз, как я впадала в истерику. Она пыталась объяснять мне, что он очень занятой парень, и мой имейл, наверное, был не единственным, который он в тот день получил. А еще Мо ей сказала, что он был занят и вообще почти не спал.

Все это едва ли меня утешало. Мне кажется, что если бы он прочел имейл и хотел бы поговорить со мной, хотел бы меня увидеть, то уже сделал бы это.

Но это не отменяет того факта, что я скучаю по нему. Я хочу снова его увидеть. И отсутствие уверенности в том, что это когда-либо случится, сводит меня с ума.

По правде говоря, я начинаю терять надежду. Я начинаю подбираться к той точке, когда уже просто готовлюсь к неизбежному – к тому, что Чейз и правда завязал со мной, и вскоре Лонгстренд сообщит мне, что у меня новый редактор. А то и еще хуже, они мне сообщат, что вообще больше не могут печатать мои книги.

Понятия не имею, что случилось со «Счастливой Случайностью» после того, как я отослала итоговую рукопись Чейзу меньше недели назад. Не знаю, сдал ли ее Чейз или же сказал Джоне Перишу, что я – ужаснейший человек, которого Лонгстренду впредь не следует представлять.

Я этого не знаю, да и, к сожалению для моей карьеры, мне уже даже все равно.

Единственное, что вообще заставило меня закончить работу над книгой, – это он. Осознание того, как сильно он бился за то, чтобы эта книга вышла, – скольким он рискнул в плане своей карьеры.

Не важно, в каком раздрае была, я понимала, что не могу оставить его в подвешенном состоянии.

Но единственное, что меня сейчас заботит, – это Чейз и то, что он делает, о чем думает, прочел ли он мой имейл, любит ли он меня еще, или же он на самом деле со мной покончил.

Я выключаю стереосистему, которая крутила Долли, и возвращаюсь к компьютеру, чтобы снова проверить электронную почту.

Разумеется, уведомления я получаю и на телефон, и на часы, но иногда они задерживаются, и я не сразу их вижу. Мне бы очень не хотелось, чтобы на компьютере меня дожидалось письмо от него, о котором я и не подозреваю.

Спустя пару кликов и один досадливый вздох я недовольно возвращаюсь на диван. Имейла нет. Звонков тоже. От Чейза ответа нет.

Может, пора мне уже принять это как факт, – все кончено.

Я накрываю голову лежавшим на диване одеялом и подтягиваю к себе поближе теплое тело Бенджи. Он не противится, как и всякий хороший друг, но я чувствую, что его тело напряжено и ему не особо приятно.

Мне непросто его отпускать, но в итоге я это делаю.

Он тут же гавкает, и я удивляюсь, когда открывается дверь и в квартиру входит Сэмми. Встревожившись, я сажусь, словно проглотила палку.

– Ты разве не должна быть на работе? Ты разве не поэтому отвезла мальчиков к Мо?

– Да. Но мне, вообще-то, нужно выполнить для нее одно поручение, и я хочу, чтобы ты поехала со мной.

– Ох, Сэмми, – стону я. – Я как-то не в настроении бегать по поручениям.

– Без шуток. – Она фыркает. – В последние дни ты и впрямь не в настроении покидать квартиру. Но я тебе выбора не предлагаю. Вставай, иди причешись и надень что-нибудь приличное.

– Ты сейчас серьезно?

Она кивает.

– Серьезней некуда. А теперь пошевеливайся, иначе мы опоздаем.

Закатив глаза, отчего она хмурится, я кое-как встаю с дивана и направляюсь по коридору в свою спальню. Надувной матрас Сэмми лежит между мной и гардеробом, и в обычное время я бы его обошла, но коль скоро она меня так раздражает, я топаю прямо по нему.

Даже толком не посмотрев, я хватаю пару джинсов и футболку, а потом прохожусь по волосам щеткой, прежде чем собрать их в хвост.

Поскольку мои очки тоже покрыты толстой коркой соли из-за моих частых приступов плача, я сую их под кран и также мою с мылом, прежде чем снова надеть на лицо и направиться обратно в гостиную.

Когда я вхожу, Сэмми с серьезным видом меня разглядывает. Я отвечаю на ее подозрения саркастичным замечанием:

– Вполне ли это вас устраивает, Ваша Светлость?

– Сделаю вид, что не расслышала, потому что у тебя сейчас непростой период.

Мне едва удается сдержаться и не показать ей язык.

Боже, да я настоящая задница, когда в депрессии.

– Ну ладно, – со стоном соглашаюсь я. – Пошли.

Бенджи спрыгивает с дивана и следует за мной к двери, где Сэмми надевает на него клетчатый галстук-бабочку, который купила ему пару дней назад. Я хихикаю.

– Что? Даже псу надо наряжаться?

Она не отвечает, вместо того выпихивает меня за дверь, заталкивает в лифт, а потом тащит прочь из нашего вестибюля.

Улицы кипят жизнью, солнце сияет, но все это кажется громадной ложью. Земля, планеты, солнце – все они лишь кучка гребаных лжецов.

Сэмми, Бенджи и я проходим два квартала до подземки в молчании, а затем спускаемся по лестнице, чтобы дождаться поезда. Я не даю себе труда обращать внимание на что-либо кроме моих собственных двух ног и моего псового друга.

Ни на белую линию, на которую мы встали. Ни на что. Мне вообще на все плевать.

Черт, да я даже не знаю, что за поручение такое мы выполняем. Сэмми может вести меня в пустое поле, дабы труп закопать, а я ни сном, ни духом.

Я надуто сижу, пока поезд раскачивается добрых двадцать минут, и поднимаю глаза лишь тогда, когда Сэмми хватает меня за локоть, чтобы поднять с места.

– Наверное, тут мы выходим, – остроумно говорю я незнакомцу, сидящему напротив. В истинно нью-йоркской манере он целиком и полностью меня игнорирует.

Когда Сэмми меня щипает, я решаю больше ее не бесить – раз уж она, по сути, все, что у меня теперь осталось, – и поднимаюсь следом за ней по лестнице, миную один квартал и вхожу в квартирный комплекс, которого никогда прежде не видела.

Она раздражающе таинственна, даже когда мы входим в лифт и направляемся на шестой этаж – я это понимаю только по подсвеченной кнопке, которую она нажала.

– Так куда именно мы идем по просьбе Мо? Покупать запрещенку? Проворачивать противозаконное усыновление? Забирать какое-то вымирающее животное, чтобы его сегодня подали в супе от шефа?

Лифт дзинькает, и створки раздвигаются прямо напротив квартиры с открытой дверью. В результате я отчетливо вижу, что находится внутри.

По всему полу из светлого дерева рассыпаны розы, вплоть до окон от пола до потолка, и посреди всего этого стоит мужчина моей мечты.

Сэмми издевательски склоняется к моему уху.

– Что думаешь? Пора уже заткнуться?

Я киваю. Больше я ничего не могу.

Каждая моя клеточка сосредоточена на Чейзе, стоящем посреди комнаты.

Его волосы идеально уложены и блестят, а в глазах читается его сердце – с того самого момента, как я в них заглядываю.

В них я вижу мужчину, который хочет со мной ссориться не больше, чем я с ним. Мы возлюбленные, в каждом смысле этого слова. И, о боже мой, я сейчас заплачу.

Я рьяно бросаюсь вперед, останавливаясь лишь после пары шагов и прижимая руки к груди. Не хочу слишком спешить. Я что угодно бы отдала, чтобы все не испортить.

– Боже, Чейз, – начинаю я, а слезы без остановки льются из глаз. – Мне правда жаль…

– Не нужно. Я же сам сказал тебе это сделать.

– Написать книгу?

Он смеется.

– Нет. Написать недостатки. – Он качает головой. – Книга была только твоей идеей, но, детка, ты проделала чертовски потрясающую работу.

– Чейз.

– Они идеальны со всеми своими недостатками, Брук. Потому что они – это мы. Именно такие, какими ты их и прописала. Я раньше думал, что мне очень нравится эта книга, но я и понятия не имел о том, что она может быть чем-то бóльшим. – Он улыбается, по-настоящему улыбается мне. – А теперь иди сюда и поцелуй меня.

Между одним мгновением и другим я уже оказываюсь в его объятиях, обхватив ногами его бедра и уткнувшись лицом ему в шею. Мое тело сотрясают всхлипы, и он крепко сжимает меня, пока я борюсь с их атакой. Его теплая рука успокаивает, поглаживая меня по спине, а само его существование дарит покой моей душе.

Я так сильно по нему скучала.

Он сцеловывает мои слезы, когда я отнимаю лицо от его шеи, а я пытаюсь поймать его рот своим, пока наконец мне это не удается. Его вкус, смешанный с солью моих слез, – это единственное средство, которое мне требуется, чтобы залечить мои открытые раны.

– Я так сильно тебя люблю, – шепчу я в его губы.

– Я тоже тебя люблю, Брук.

Проходит долгий, эмоциональный момент, прежде чем я могу взглянуть хоть на что-то кроме мужчины в моих объятиях, но когда мне наконец это удается, я осознаю, что даже не знаю, где мы.

– Что это за место? – спрашиваю я, как раз когда Сэмми выходит за порог и закрывает за собой дверь.

– Это моя новая квартира, – говорит Чейз с улыбкой. – Та, в которой шел ремонт, и она наконец-то готова.

– Вау, – шепчу я, обводя взглядом гладкие полы из твердой древесины и роскошное тепло солнечного света, льющегося в окна. – Красиво, Чейз.

– Я знаю, – шепчет он в ответ, но когда я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, то замечаю, что смотрит он вовсе не на свою квартиру. Он смотрит на меня.

– Знаю, это прозвучит безумно, детка, но я начинаю осознавать, что ни один из наших поступков традиционным не назвать, понимаешь?

Я склоняю голову набок, а он продолжает:

– Когда я вижу эту квартиру, символизирующую новое начало, то она кажется пустой.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что хочу, чтобы ты была здесь, Брук. Со мной. Мы, вместе, в этой квартире, будем просыпаться рядом друг с другом каждое утро и засыпать каждую ночь.

Вполне уверена, что мое сердце только что выскочило через горло, пробежалось по полу и запрыгнуло в тело Чейза.

– Ты хочешь, чтобы я к тебе переехала?

– Да. Я скучаю по жизни с тобой.

Я киваю. Я тоже скучаю по жизни с ним.

– Так ты переедешь? – спрашивает он для ясности, и я вновь разражаюсь слезами. На этот раз, однако, они очень, очень счастливые.

Конечно, переезжать к нему может показаться безумием, но когда ты понимаешь, что хочешь провести с кем-то остаток своей жизни, то не ждешь.

Не стоит ждать.

Остаток твоей жизни начинается прямо сейчас.

Вот почему мой ответ выскакивает легко и восторженно:

– Да!

Он вновь накрывает мой рот своим, вовлекая меня в поцелуй, о котором я могла бы написать еще один роман. А судя по тому, во что вылился первый, возможно, я даже не стану себя от этого отговаривать.

– Это хорошо, – бормочет он в мои губы, когда мы наконец отрываемся друг от друга.

– Правда?

– Ага. Потому что Сэмми, Мо и Винни уже поехали за твоими вещами.

Господи, как я его люблю.

Я улыбаюсь и глубоко заглядываю ему в глаза.

– И жили они долго и счастливо?

– Определенно, – отвечает он, прежде чем подарить мне такой поцелуй, который на вкус ощущается как вечность.

Окей, бог. Тут я довольна.

Скорее. Кто-нибудь, скажите «Конец».

Суббота, 21-е октября Четыре месяца спустя…

О, что за волшебная ночь. Мигающие огоньки гирлянд мерцают в окнах бального зала на крыше отеля Сент Реджис, а за ними расстилается вид на 5-ую Авеню и Центральный Парк.

«Счастливая Случайность» официально стала частью этого мира, и, к моему величайшему шоку и немалому ужасу, мир ее всецело принял. Она вышла почти две недели назад и за это время успела продаться невероятными пятью сотнями тысяч копий.

Розовые книжки в бумажной обложке с витиеватыми желтыми буквами питают руки как пассажиров метро, так и прохожих на тротуаре, и женщины вопят о Клайве Уоттсе на каждом дюйме интернета.

Это официально хит, и сегодня Лонгстренд проводит эту роскошную вечеринку, чтобы это отметить.

И раз уж Чейз со мной рядом, я в восторге от каждой минуты.

Да. Моя чаша полна, даже через край переливается. Потому что теперь у Брук Бейкер все идет как надо.

Ну, то есть не каждый же день пишешь книгу о своем объекте воздыханий, работаешь над ней с ним почти целый месяц в автодоме, постепенно все сильнее влюбляясь, а потом не только публикуешь эту историю, но еще и делаешь это, пока тот самый мужчина непрерывно тебя поддерживает уже в качестве твоей пары.

В мире любовных романов это было бы идеальным образчиком того, как сцена милого знакомства превращается в «долго и счастливо».

И оказаться той девушкой, которой доводится испытывать такую любовь, находясь рядом с Чейзом… ну, само собой разумеется, мне несказанно повезло.

Мы та песня Ланы Дель Рей, «Счастливчики» [68], воплотившаяся в жизнь.

Вздох. Да. Мы и правда счастливчики.

Сквозь толпу гостей вечеринки с бокалами в руках я замечаю ворох черно-белого меха, вприпрыжку входящий в главные двери бального зала, и, судя по тому, как мой облаченный в костюм Спайдермена приятель начинает ерзать рядом со мной, понимаю, что я не единственная это увидела.

Бенджи гавкает в сторону Долли, чтобы поздороваться, а она без предупреждения натягивает поводок и вырывает его из руки своего хозяина Ноа. Он смеется, и ему, к счастью, хватает здравомыслия, чтобы его отпустить, прежде чем тот прорежет его ладонь насквозь и ампутирует его стоящие миллион долларов руки анестезиолога.

Долли прекрасно расчесана и надела большой розовый бант, и то, как Бенджи тут же принимается вокруг нее вертеться, доказывает, что он оценил старания своей милой подружки.

Должна сказать, я и сама их оценила. Весьма приятно, что такая славная собачка, как Долли – и ее неимоверно маскулинный хозяин, который и сам надел розовый галстук, – не пожалели времени на то, чтобы одеться соответственно теме вечеринки в честь выхода новейшего бестселлера #1 по версии «Нью-Йорк Таймс», «Счастливой Случайности».

Да, это я сейчас кричу так громко, что во всех пяти районах города слышно.

И, очевидно, духи-проводники, властители судеб, никогда не ошибаются. Они не только привели меня к Чейзу, но еще и привели в жизнь моего лучшего друга женщину, исполненную достоинства и уверенности, совсем как и ее тезка – ага, Долли Партон.

Иногда просто жуть берет от того, как работает мир, и, если уж совсем честно, от того, каким хорошим другом стал Ноа. С нашей первой встречи с ним в Центральном Парке, всего через три кратких дня после нашего с Чейзом эмоционального воссоединения, мы стали встречаться по меньшей мере два раза в неделю, несмотря на все прочие обязательства.

И все во имя расцветающего собачьего романа Бенджи и Долли.

Памятуя о том, как мое сердце было разбито из-за вынужденной разлуки с мужчиной моей мечты, я знаю, что ни в коем случае не стану препятствовать встречам моего приятеля Бенджи с женщиной уже его мечты. Если только мне представляется возможность объединить две влюбленные собачки, я ей пользуюсь.

И, к счастью, хозяин Долли поддерживает этот план с того судьбоносного дня, когда мы свели их вместе.

– Привет, Ноа, – радостно здороваюсь я, наклоняясь к сидящей возле моих ног Долли, чтобы устроить ей почесушки, достойные ее милоты. – Спасибо, что пришли сегодня!

Его ответная улыбка – это практически все, что мне нужно знать, чтобы окончательно определиться с моими секретными планами по сводничеству на следующей неделе. Уф! Обычно я не из тех людей, кто заставляет кого-то что-то делать, но в этом случае я даже не могу усовеститься.

Я нутром чую, что моя сестра и Ноа идеально друг другу подходят, и не важно, как хорошо им удается избегать встречи. А эта деловая колбаса больше ждать не намерена.

Пора уже моей потрясающей и особенной сестре тоже обрести свое «долго и счастливо». Пора ей уже найти достойного мужчину.

А теперь, когда она чуть лучше освоилась в Нью-Йорке, я думаю, что она готова. Надеюсь, что она готова.

Бог знает, доктор Ноа Филип обладает неопровержимо горячей внешностью в духе «Анатомии Страсти». Прибавить сюда тот факт, что он богат, успешен, очарователен и вырастил такую хорошую маленькую девочку как Долли, и вот я уже чувствую, что он идеально подходит Сэм.

Мне осталось только пихнуть их в объятия друг друга и…

Чейз кладет руку мне на бедро и сжимает пальцы, почувствовав возбужденные блуждания моего ума, как это только он умеет, и вытаскивает меня из кроличьей норы.

– Поздравляю, ребята. Мы с Долли ни за что бы это не пропустили, – отвечает Ноа, протягивая ладонь, чтобы пожать руку Чейза в таком братско-мужественном духе «я говорю здрасьте языком тела», который дается только такой паре хладнокровных лис, как эти двое. – Жаль, что через пару минут мне придется уйти, но я рад, что по крайней мере Бенджи и Долли смогут наслаждаться компанией друг друга всю ночь.

Я улыбаюсь и наклоняюсь, чтобы снова потрепать щеки Долли.

– Ты шутишь? Я так рада, что эта девочка придет ко мне с ночевкой!

Бенджи искоса глядит на меня, недовольный моей наивной верой в то, что Долли хоть в какой-то мере, форме или степени будет моей гостьей. Я прищуриваюсь и показываю ему язык, но его собачье презрение никуда не уходит.

– Да, что ж, уверен, она тоже в восторге. – Ноа улыбается. – Я последние полторы недели нудел о том, как мне не хочется идти на этот благотворительный вечер, а ей пришлось выступать в роли несчастной слушательницы и принять этот удар на себя.

– Если она хоть чем-то похожа на Бенджи, – встревает Чейз, – то уверен, что она уже привыкла к ментальной ноше.

– Прошу прощения? – игриво фыркаю я, хлопая ресницами и прижимая ладонь к груди. – И что это такое вы имеете в виду, мистер Доусон?

– Ты писатель, детка. – Чейз издает смешок и, обхватывая меня рукой за плечи, прижимает к своей мужественной, сильной груди. – Тебе положено быть очаровательно многословной.

Ноа ухмыляется.

– А что тогда это говорит обо мне?

Чейз даже не моргает.

– Все персонажи Брук живут у нее в голове. А все твои пациенты спят. Как по мне, вполне логично, что вы оба проводите девяносто процентов своего времени, разговаривая со своими собаками.

Ноа усмехается.

– Ну, еще раз спасибо, что пригласили. И примите мои огромные поздравления! Клянусь, все медсестры, с которыми я работаю, уже купили копию «Счастливой Случайности». Они только об этом и говорят. – Он бросает взгляд на шикарный Ролекс на своем запястье. – Черт. Ну, хотел бы я задержаться подольше, но…

– Долг зовет, – заканчивает за него Чейз, прежде чем снова, как заправский бро, хлопнуть Ноа по плечу.

Ноа делает шаг прочь, махнув пальцами и напоследок потрепав Долли по голове, прежде чем снова скрыться за той дверью, через которую вошел.

А я остаюсь стоять и сердиться из-за того, что моя сестра в который уже раз не объявилась вовремя.

То, как я надулась, должно быть, заметно, потому что не проходит и пары секунд, как Чейз уже обнимает меня и шепчет мне на ухо:

– Не надо грустить. У тебя ведь уже есть план, помнишь? Он и Сэмми встретятся на следующей неделе.

– Я зна-а-аю, – хнычу я, лишь мое очарование в силах спасти меня от моей же раздражительности. – Но я хотела сегодня заложить фундамент, понимаешь? Получить фору.

Чейз снова привлекает меня к себе и прижимается мягким поцелуем к моим губам.

– У меня есть идея.

– Правда? – оживленно спрашиваю я.

Чейз кивает, касаясь своим лбом моего.

– Как насчет того, что на сегодня, только на сегодня, ты сосредоточишься на себе, этой книге и том абсолютно неимоверном достижении, что ты угодила на первую строчку списка «Нью-Йорк Таймс»?

Пред лицом такой смены темы я смеюсь и пожимаю плечами так беззаботно, как только могу, подыгрывая ему.

– Да, ладно. Пожалуй, это неплохая идея.

– Я люблю тебя, Брук.

Улыбка у Чейза такая яркая, что, боюсь, если я ничего не сделаю, чтобы ее затушить, то все самолеты, направляющие к аэропорту имени Джона Кеннеди, начнут по ошибке разворачиваться к нам, ненароком заметив ее через окно.

– Да, – отвечаю я, подмигнув. – Ты мне тоже очень даже нравишься.

Мы все еще хихикаем и целуемся, когда его помощница прочищает горло за моей спиной, пытаясь привлечь наше внимание.

– Дон! – вскрикиваю я, ныряя в ее объятия и чуть не сшибая с ног. Чейз выравнивает нас обеих, и Дон заключает меня в такие искренние объятия, которые, как я убеждена, может подарить лишь кто-то вроде нее. Для большинства людей, работающих в моем издательстве, подобное поведение было бы малость через край, но не для Дон.

Мое первое впечатление от нее оказалось верным. Она просто невероятная. Я вполне уверена, что по-девчачьи в нее втрескалась.

Мы обнимаемся и покачиваемся из стороны в сторону долгую минуту, прежде чем разлепиться, и тогда уже Чейз подается вперед, чтобы легонько, по-профессиональному ее обнять, с похлопыванием по спине и всем прочим.

От этого мне становится так смешно, что я фыркаю, и, разумеется, именно в этот момент подходит мой агент, Уилсон Филлипс.

– Что ж, видимо, плакала моя теория о том, что многократное попадание в рейтинг «Нью-Йорк Таймс» как-то сгладит твой характер.

– Ой, Уилсон, да ладно тебе! «Мечта еще жива»! – улюлюкаю я, вскидывая кулак в воздух. – У нас с тобой впереди еще столько лет и, хочется верить, множество бестселлеров. Все еще есть «Причина верить» [69]!

Чейз улыбается, прижимает меня к своему боку и добавляет:

– Знаю, она «Импульсивная», но «В моей комнате»… – Он поворачивается и смотрит на меня: – «О-о, ты золото» [70].

– Это никогда не закончится. – Уилсон стонет, поворачиваясь к Дон с надеждой на товарищеское понимание. – Вот ведь спелись эти двое, а?

Дон лишь улыбается.

– Я бы «Сдалась» на твоем месте. Теперь это уже у них «В крови» [71].

– Мне стоило догадаться, – фыркает Уилсон и подчеркнуто глядит на меня. – Мне стоило, черт побери, догадаться, что ты и их тоже обратишь против меня.

– Это лишь потому, что я люблю тебя, Уилсон, – отвечаю я. – Я тебе слишком редко это говорю, но ты «Все, что мне нужно» [72] в агенте.

Чейз пытается прикрыть смех кашлем. Дон притворяется, что подавилась, маскируя свой. А я сдерживаю хихиканье так упорно, что щеки раздуваются, словно иглобрюх.

– Ага. И на этом я, пожалуй, пойду пообщаюсь с кем-нибудь еще. Как можно дальше от вас троих. – Прежде, чем мы успеваем бросить в его адрес еще одну песенную отсылку, Уилсон бросается прочь, направляясь к открытому бару, а мы втроем хохочем так сильно, что мне приходится согнуться и схватиться за живот.

– Не понимаю, почему это так смешно, но мне очень, очень смешно.

– Было весело, – соглашается Дон почти застенчиво. – Жаль, что я еще давным-давно не додумалась такое с ним проворачивать.

– Слушай, с этих пор я тебе разрешаю это делать всякий раз, как будешь с ним разговаривать, ага? – Я киваю, округлив глаза и говоря ими «тебе определенно нужно это сделать». – Я думаю, для всех вовлеченных будет только лучше, если мы распространим эту практику так широко, как только возможно.

– Заметано, – соглашается Дон, подаваясь вперед, чтобы еще раз меня обнять. – Поздравляю, – нежно шепчет она мне на ухо. – С книгой… и с мужчиной. Я так рада, что он нашел кого-то настолько замечательного.

В носу неожиданно начинает щипать, и Дон подмигивает мне, мягко пихая Чейза в плечо и отходя прочь.

– Горжусь тобой, детка. – Чейз прижимается легким поцелуем к моему лбу.

– А, типа, насколько гордишься? – спрашиваю я, хлопая ресницами и понижая голос так, чтобы расслышать меня могли лишь его уши. – Горд в духе «Я мог бы обнимать тебя всю ночь»? Или же горд в духе «Я хочу заняться с тобой грязными, дикими, сексуальными вещами, когда мы сегодня вернемся домой»?

Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и глаза его распаляются так, что вверх по моей спине пробегает волна возбуждения. Поднеся губы к моему уху, он шепчет:

– Все перечисленное, детка.

Да, пожалуйста.

Я как раз собираюсь открыть рот, чтобы продолжить этот разговор, но наш момент наедине прерывают новые люди, подошедшие к нашему маленькому кружку, чтобы принести свои поздравления.

Фрэнк и Реджина, еще два главных редактора Лонгстренда.

Несколько других авторов Лонгстренда, с которыми я подружилась за эти годы.

Кое-кто из сотрудников отдела маркетинга, с которыми я тесно сотрудничала по «Братьям-Теням», а теперь и по «Счастливой Случайности».

А потом и большой босс, сам Джона Периш. Он кажется практически персонажем кино, настолько идеально подходит для своей роли.

– Что ж, Доусон, вы насчет это книги не ошиблись. Мне очень нравится, когда кто-то, в кого я верю, оправдывает мои ожидания.

Улыбка у Чейза широкая, и так и должно быть. Если честно, это именно его заслуга, что книга добралась до первого места в рейтинге. Может, написала ее и я, но именно Чейз Доусон в нее поверил.

– Спасибо, сэр. Для меня, росшего в этой индустрии и восхищающегося тем, как вы работаете, получить ваше признание – это настоящая честь.

Джона игриво улыбается, и, клянусь, это сбрасывает целых десять лет с его красивого, но ожесточенного лица.

– Вам не требуется мое признание, Доусон. У вас есть признание читателей со всего мира. Поздравляю, – заканчивает он, поворачиваясь ко мне и сверкая улыбкой. – Вас обоих.

Поначалу я думала, что наши с Чейзом отношения могут стать проблемой в Лонгстренде, и, если честно, мы с Чейзом целую неделю провели в спорах о том, стоит ли хранить их в секрете. Он настаивал на том, что Джона Периш – человек разумный и рациональный, и что отношения между нами двумя не будут проблемой, если не станут сказываться на работе.

Я же, однако, посмотрев множество эпизодов сериала «Все мои дети» [73], опасалась некоего тайного заговора, призванного нас разлучить, входить в который будут либо что-то одно, либо несколько пунктов из следующего списка: яд, железнодорожная катастрофа, наемные убийцы, несколько дней на холоде посреди бурана без укрытия, а еще злобный близнец, либо Чейза, либо мой.

Чейз, очевидно, победил. И – всем сюрпризам сюрприз – конца света не случилось. Джона не уволил Чейза, да и книгу мою не отменил, и, ну, вот где мы теперь оказались… на самой вершине, эмоционально и профессионально.

И все же атмосфера перестает быть несколько давящей, когда Джона наконец отходит, чтобы пообщаться с кем-то из прочих важных людей. Чейз делает глубокий вдох, и лишь кто-то, стоящий так близко, как я, мог бы заметить, что он задерживал дыхание. Я улыбаюсь и, вовлекая его в объятия, крепко прижимаю к себе.

– А вот сейчас, любовь моя, сейчас ты был просто молодец!

Чейз смеется и приподнимает меня, вот только меня тут же с боем вырывает из его рук женщина в три четверти его роста.

Сэмми пронзительно визжит и обнимает меня так сильно, что мы без малейшего изящества падаем на покрытый ковром пол бального зала. К счастью, ничего себе не сломав, мы смеемся по одурения, пока я отцепляю свое платье от ее и поднимаюсь на ноги при помощи своего мужчины.

Закончив со мной, он тянется вниз, чтобы помочь и моей сестре, и мы с ней снова бросаемся обниматься, на этот раз с куда большей долей контроля.

– Ох, Бруки! Прости, что опоздала. В ресторане сегодня творилось настоящее безумие! – Она глядит поверх моей головы, словно бы обращаясь к Чейзу. – Мо с Винни скоро будут здесь, клянусь, но уйти было реально трудно.

Я отстраняюсь и с улыбкой отмахиваюсь от ее слов.

– Все в порядке! У нас вся ночь впереди, верно?

Успех Сэмми здесь, в Нью-Йорке, нужно было видеть. Она официально завладела моей квартирой, когда я съехалась с Чейзом, и с тех самых пор они с мальчиками буквально процветали. Собственно говоря, она оказалась настолько ценным сотрудником в La Croisette, что Мо и Винни повысили ее до должности главного управляющего. Клянусь, иногда, глядя в прелестную бирюзу ее глаз, я вообще не вижу там следов засранчества ее бывшего, Тодда Брауна.

Я вижу лишь мою счастливую, уверенную, цветущую сестру, живущую той жизнью, которую она заслуживает.

Ну, не считая всей той темы с «Я правда считаю, что из нее с Ноа получится хорошая пара». А все остальное чудесно. Нам еще осталось достичь лишь одной крошечной мелочи.

Я перевожу взгляд с Сэмми на Чейза, когда они оба подозрительно умолкают, но, как только собираюсь спросить их об этом, Чейз бросается меня целовать.

– Э-э… – начинаю я удивленно, но его губы меня обрывают.

И это хороший поцелуй – отличный поцелуй даже, – так что всякая мысль испаряется из моей головы в мгновение ока, недоумение позабыто и сменилось сладким ощущением языка Чейза на моем.

Когда он наконец отстраняется, я чувствую себя так, словно я – человеческая версия эмодзи с глазами-сердечками.

– Ого-го, мистер Доусон, сэр. Вот это я понимаю, поцелуй. Понятия не имею, к чему это было, но мне все равно. Целуй меня так до конца моей жизни, и я буду счастливой девушкой. – Я поворачиваюсь кругом из чистой эйфории – не могу удержаться, – а Сэмми с Чейзом дружно смеются над моим выразительным представлением.

Но в такие моменты, как этот, просто стоя здесь с двумя самыми любимыми людьми на всем белом свете, я испытываю чертовскую благодарность за то, как все обернулось.

Мы с Чейзом оба на вершине мира в плане работы, мы счастливы в наших личных отношениях, а Сэмми настолько крепко обосновалась в Нью-Йорке, что не думаю, что ее когда-либо вновь смогут сшибить с ног – ну, разве что когда мы будем обниматься.

Я и правда счастливая девушка. Самая счастливая. Девяносто процентов времени я не могу поверить в то, что это – моя жизнь.

Выражение лица Сэмми меняется, ее возбуждение нарастает, и она драматичным жестом указывает на входную дверь бального зала.

– Ой, Чейз, смотри! А вот и Мо с Винни!

Я оборачиваюсь и бросаюсь к ним, ведь Мо стала мне верным другом с тех пор, как мы с Чейзом сошлись, но я удивляюсь, когда меня вдруг дергает назад – сопротивление руки Чейза слишком велико, чтобы его преодолеть.

– Эй, что ты?.. – начинаю спрашивать я, и мои брови хмуро сходятся, когда я резко разворачиваюсь к нему лицом и тут же затыкаюсь, ибо весь воздух буквально покидает мои легкие.

Там, на одном колене, стоит Чейз с крошечной бархатистой коробочкой, вид которой ну слишком уж хорошо знаком девушке, выросшей на ромкомах и проводящей время за созданием литературных «долго и счастливо».

Я уже плачу. Большие, плотные, счастливые слезы просто скользят по моему лицу.

– О, Господи. Ты собираешься…

– Ага. – Чейз кивает, и естественную легкость его красивой улыбки в такой значимый момент я буду помнить вечно. – Я подписываю договор, скрепляю сделку, делаю самую классную женщину на всей планете навечно моей. – На краткий миг он делает паузу – лишь настолько, чтобы я успела вытереть из-под носа пузырь соплей, – а затем продолжает: – Ну, это если… ты согласишься.

Горло у меня перекрыто, а сердце переполнено. Я никогда, буквально никогда, ни в чем в жизни не была так уверена. Мне хочется кричать об этом с крыши, но я заставляю себя продолжать молчать достаточно долго, чтобы дать ему договорить то, что он запланировал:

– Брук Бейкер… любительница Долли, мастерица слов, королева юмора и моего сердца… ты станешь, пожалуйста, моей женой?

– Да! – восклицаю я. – Да, тысячу раз. Да, еще прежде, чем ты спросил. Да на всю вечность.

Бенджи лает, а его подружка Долли присоединяется к нему в поздравлениях, когда весь зал взрывается ревом аплодисментов и радостных возгласов, но у меня в ушах так сильно стучит и пульсирует, что я их почти не слышу.

Все, что я вижу, все, что я ощущаю, все, что я чувствую, – это стоящий передо мной мужчина.

Я бросаюсь вперед и, едва он начинает вставать, отвожу его руку с кольцом в сторону, чтобы поскорее крепко обхватить его своими. Мой нос утыкается ему в шею, да там и остается, намереваясь вдохнуть все, что он сейчас собой представляет, и вобрать в самую душу.

– Я обещал сестре, что подожду, пока она не придет, – тихо шепчет Чейз, от рвущегося из его груди смеха возникает такое ощущение, что он запыхался. Он отодвигает свою голову от моей, чтобы посмотреть мне в глаза. – Ну, я и подождал пару секунд.

Я обхватываю лицо Чейза руками и прижимаюсь своими губами к его, окончательно завершая наш сказочный миг.

Я отстраняюсь всего на дюйм, как вдруг слышу, что кто-то неподалеку от нас размышляет вслух:

– А знаешь, они мне напоминают Ривер и Клайва.

Моя улыбка становится с километр шириной, а в глазах Чейза светится чудо.

– Отправить мне книгу было случайностью, – тихо говорит он. – Но мы с тобой? Нам суждено было быть вместе.

Я снова его целую, давая понять, что я согласна. Нам и правда суждено было быть вместе. Вот так вот все просто и сложно.

Я в жизни много ошибок наделала, но самой любимой ошибкой всегда будет та, что я случайно прикрепила неправильный файл к имейлу для Чейза Доусона из «Издательского Дома Лонгстренд».

Иначе известного как мужчина моей мечты, ставший мужчиной моей жизни.

Мужчиной моего будущего. Мужчиной моего всегда.

Моим парнем.

Я бы не смогла написать эту историю лучше, даже если бы постаралась.

КОНЕЦ

Прежде всего, СПАСИБО, что прочли. Это относится ко всем, кто купил копию, знакомился с предварительным читательским экземпляром, помогал на этапе бета-готовности, редактировал или находил время в своем плотном графике, чтобы убедиться, что мы не собьемся с пути. Спасибо, что поддерживали нас, что говорили о наших книгах, и просто за то, что вы так невероятно любили и поддерживали наших персонажей. Благодаря вам это приключение стало нашим САМЫМ любимым на данный момент.

СПАСИБО друг другу. Монро благодарит Макс. Макс благодарит Монро. Да. Мы знаем. Мы уже как заезженная пластинка, но ничего поделать не можем. Мы просто обожаем писать книги вместе.

СПАСИБО, Лиза, за то, что ты Королева редактуры (пожалуйста, не редактируй эту «К», заменяя ее строчной, потому что ты очень даже заслуживаешь заглавной), без которой мы жить не можем. Мы до бесконечности любим тебя.

СПАСИБО, Стейси, за то, что ты всегда принимаешь нас с добротой и заботой. Ты богиня, и мы ценим все, что ты делаешь! Особенно то, что ты такой хороший друг, и за то, что ты сделала внутреннее оформление этой книги таким прелестным! Мы тебя обожаем!

СПАСИБО, Питер (aka Банан), за то, что ты до посинения трудился над этой обложкой и сделал ее именно тем, чего мы хотели и что было нам нужно!

СПАСИБО каждому блогеру и инфлюенсеру, которые читали, писали отзывы, постили, делились и поддерживали нас. Ваши энтузиазм, поддержка и тяжелый труд не остаются незамеченными. Мы любим ва-а-а-ас!

СПАСИБО тем людям, которые нас любят – нашим родным. Вы для нас – главная поддержка и мотивация. Мы бы без вас не справились.

СПАСИБО нашим потрясающим бета-чтецам. Мы вас любим и очень ценим, ребята.

СПАСИБО нашим друзьям по Лагерю «Возлюби себя»! Мы вас любим. Вы всегда находите способ заставить нас улыбаться и смеяться каждый чертов день до единого. Вы лучшие.

Как и всегда, шлем вам всю нашу любовь.

ХОХО,

Макс & Монро

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Прим. пер.: вероятно, авторы ссылаются на фильм Jackass: The Movie, 2002 год.

Прим. пер.: Time Life – американская мультимедийная компания, ранее масштабно торговавшая книгами, музыкой, дисками с видео и DVD, а также другими мультимедийными продуктами. Прекратила существование в 2023 году.

Прим. пер.: земное имя Супермена.

«Большое яблоко» – самое известное прозвище Нью-Йорка. Возникло в 1920-х годах. Яблоко – символ этого города.

Прим. пер.: небольшие закуски, обычно запеченные в духовке, слегка «взрываются» при нагревании, отсюда и название. От англ. to pop – лопаться.

Прим. пер.: персонажи фильма «Дьявол носит Prada», 2006 год.

Прим. пер.: персонаж серии фильмов, начавшихся с «Идентификации Борна» в 2004 году, и цикла книг Роберта Ладлэма и Эрика Ван Ластбадера (с 1980 года).

Прим. пер.: «Snapped: Women Who Kill» – тру-крайм телесериал о женщинах-убийцах, выходит с 2004 года и по сей день, насчитывает уже 35 сезонов.

Прим. пер.: Kindle Direct Publishing – платформа для публикации книг кампании Amazon.

Прим. пер.: «Days of Our Lives» — американская дневная мыльная опера, выходит с 1965 года и по сей день.

Прим. пер.: американский телесериал-процедурал, транслировался с 1990 по 2010 годы, возобновлен в 2022 году.

Прим. пер.: «Punk’d» – американское телешоу Э. Кутчера, в котором различных звезд разыгрывают с помощью скрытой камеры. Транслировалось с 2003 по 2007 годы, вернулось в 2012 году с девятым сезоном.

Прим. пер.: во вселенной комиксов DC криптонит является веществом, способным лишать Супермена сил.

Прим. пер.: комедия с Джимом Керри, 1993 год.

Прим. пер.: американская поп-группа, участницами которой являются сестры Карни и Венди Уилсон и Чайна Филлипс, существовала с 1989 по 1993 годы, в 2004 году воссоединились.

Прим. пер.: отсылки на песни группы Wilson Phillips «Good Vibrations» и «Reason to Believe».

Прим. пер.: отсылка на песню Wilson Phillips «Hold On».

Прим. пер.: отсылка на песню Wilson Phillips «The Dream is Still Alive».

Прим. пер.: популярный фастфуд в Америке в виде сэндвича из кусочков ржаного хлеба с горчицей и тонкими ломтиками пастрами, копченой говядины, свинины, баранины или индейки.

Прим. пер.: обыгрывается английская пословица: April showers bring May flowers – апрельские дожди порождают майские цветы.

Прим. пер.: Trader Joe’s – американская частная сеть супермаркетов.

Прим. пер.: Door Dash – американская компания, занимающаяся доставкой еды.

Прим. пер.: с испанского – товарищ, дружище.

Прим. пер.: отсылка на песню Wilson Phillips «You Won’t See Me Cry».

Прим. пер.: Macy’s – американская сеть универмагов.

Прим. пер.: The Three Stooges – вероятно, отсылка на фильм 2012 года, который является адаптацией классического комедийного шоу середины ХХ века.

Прим. пер.: Fixer Upper, телешоу 2013–2016 годов, в котором эксперты по ремонту Чип и Джоанна Гейнс занимаются переделкой домов.

Прим. пер.: отсылка на классическую «засыпательную» американскую детскую книжку Маргарет Браун «Goodnight Moon».

Прим. пер.: Дерек Шепард – персонаж американского сериала «Анатомия страсти», выходит с 2005 года и до сих пор.

Прим. пер.: Hallmark – американская кинокомпания и телеканал, специализирующийся на производстве и показе сериалов и фильмов для семейного просмотра, а также фильмов о романтической любви.

Прим. пер.: в Америке начальная школа охватывает 1–5 классы, далее средняя – 6–8, и старшая – 9–12.

Прим. пер.: отсылка на мультфильм 1994 года, «Король Лев».

Прим. пер.: обыгрывается слоган Mountain Dew – «Do the Dew», который компания использует с 1993 года.

Прим. пер.: deep-dish pizza – глубокий пирог с тонким тестом и большим количеством начинки, выпекается в форме с высокими бортиками.

Прим. пер.: «Миссия невыполнима» – серия боевиков с Томом Крузом, выходит с 1996 года.

Прим. пер.: Best Friend Forever – лучшего друга на века.

(Прим. пер.: Chick-fil-A – американская сеть ресторанов быстрого питания, специализирующаяся на сэндвичах из курицы.

Прим. пер.: Blockbuster – американская сеть видеопрокатных салонов, существовала с 1985 по 2014 годы.

Прим. пер.: отсылка на песню Taylor Swift – Anti-Hero.

Прим. пер.: Sharpie – американская марка письменных принадлежностей.

Прим. пер.: американский киноактер и мастер боевых искусств.

Прим. пер.: отсылка на американский ситком «Я люблю Люси» 1951–1957 годов.

Прим. пер.: отсылка на фильм «Шестое чувство», 1999 год.

Прим. пер: американский актер и комик, известен своими номерами с самоуничижительным юмором и реквизитом.

Прим. пер.: Spam – американский бренд мясных консервов, производится с 1937 года, с 1970-х слово стало ассоциироваться с навязчивой рекламой.

Прим. пер.: Скрудж – персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе», Гринч – персонаж детской книги Доктора Сьюза «Как Гринч украл Рождество», оба – знатные брюзги.

Прим. пер.: отсылка на канадский сериал 2015–2020 годов.

Прим. пер.: отсылка на участницу группы Spice Girls Мелани Си.

Прим. пер.: старейшая и живописнейшая часть Нового Орлеана.

Прим. пер.: американские рестораторы и шеф-повара.

Прим. пер.: Food Network – американский кабельный канал, транслирующий передачи о еде и кулинарии.

Прим. пер.: Набережная Сан-Антонио – крупнейший туристический район, выдержанный в испано-мексиканском стиле, в историческом центре города.

Прим. пер.: отсылка на книгу Энн Рул «Убийца рядом со мной. Мой друг – серийный маньяк Тед Банди».

Прим. пер: картофельные шкурки – это популярная американская закуска, представляет собой выскобленные половинки некрупных картофелин в мундире, запеченные в духовке до хруста, с начинкой из сыра, сметаны и бекона.

Синдром Мюнхгаузена – психическое расстройство, при котором люди сознательно имитируют, преувеличивают или искусственно вызывают симптомы какой-либо болезни у себя или у других.

Прим. пер.: The Thing – придорожный музей с разнообразными экспонатами, включая само «Нечто» – пару мумифицированных тел, матери и ее маленького ребенка.

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – психическое заболевание, которое развивается после сильного стресса или травмирующих событий, таких как природные катастрофы, военные конфликты, насилие или несчастные случаи.

Прим. пер.: Serendipity 3 – ресторан, который располагался в Лас-Вегасе до 2017 года, был известен такими десертами как вошедшее в Книгу рекордов Гиннесса самое дорогое мороженое в мире – Golden Opulence.

Прим. пер.: «Serendipity» – фильм 2001 года с Джоном Кьюсаком и Кейт Бекинсейл в главных ролях.

Прим. пер.: Венецианский Лас-Вегас – не только отель и казино, но еще и курортный комплекс.

Прим. пер.: вулканцы – раса из «Звездного Пути», физический контакт им необходим для телепатического «слияния разумов».

Миранда Пристли – центральный персонаж книги Лорен Вайсбергер «Дьявол носит Прада» 2003 года и одноимённого фильма 2006 года режиссёра Дэвида Френкеля. Главный редактор глянцевого журнала «Подиум».

Прим. пер.: гоночная машинка, персонаж мультфильма «Тачки», 2006 год.

Прим. пер.: отсылка на песню The Beach Boys – «Good Vibrations», 1966 год.

Прим. пер.: персонаж культового американского сериала «Сайнфелд», 1989 год.

Прим. пер.: игра слов: «Chase your pleasure», где chase – это и имя нашего героя, и глагол со значениями «гнаться, преследовать».

Прим. пер.: американская актриса, певица, писательница и предприниматель. Вероятно, имеется в виду книга «365 Ways to Change Your Life» 1999 год.

Прим. пер.: Lucky Ones, песня 2012 года.

Прим. пер.: отсылка на песню Wilson Phillips – «A Reason to Believe», 1990 год.

Прим. пер.: отсылки на песни Wilson Phillips – «Impulsive», 1990 год, «In My Room», 2004 год, «Ooh You’re Gold», 1990 год.

Прим. пер.: отсылки на песни Wilson Phillips – «Give It Up», 1992 год, «Flesh And Blood», 1992 год.

Прим. пер.: отсылка на песню Wilson Phillips – «Everything I Need», 2000 год.

Прим. пер.: All My Children, американский сериал, выходивший с 1970 по 2011 годы.