Серия «Лесная гвардия. Романы о партизанской войне»

© Зверев С.И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

– Ну что, пограничник, заблудился? – Лещенко стряхнул с поваленного ствола дерева снег и уселся на него.

– Тихо. – Романчук поднял руку и прислушался.

С тех пор как Зоя ссадила их в лесу с саней, партизаны уже около часа шли пешком через заснеженный лес к станции Ходоцы. Ветер усилился, стали покачиваться лапы вековых елей, на людей иногда с их огромных лап летел снег. Звук ветра заглушал скрип снега под ногами, мороз ослабевал и в кронах деревьев снова оживились птицы. Постояв несколько минут, Романчук махнул рукой инженеру:

– Ну, пошли. Показалось.

Лещенко покачал головой. Не верилось ему, что опытному пограничнику может в лесу что-то показаться, померещиться. Но и сам Романчук стал идти осторожнее и чаще прислушиваться. Он тоже доверял своей интуиции. Скоро им предстояло выйти из леса и оказаться с южной стороны железнодорожной станции. Капитан понимал, что его отряд за последнее время сильно растревожил немцев. Особенно когда партизаны помогали советскому летчику Седову покинуть на самолете место вынужденной посадки и для этого пришлось даже уничтожить один мост и удалось перебить несколько десятков фашистов. Немецкие командиры пока не рискуют соваться в бескрайние белорусские леса. Партизаны этим пользовались, правда, приходилось совершать очень долгие переходы, чтобы выйти в нужном месте из леса и разведать обстановку. Благодаря карте, которую им оставил Седов, партизаны получили представление о том, в каких местах они оказались. И их очень заинтересовали две железнодорожные станции в Ходоцах и Ивацевичах. Романчук решил разведать обстановку на станции и попытаться придумать, как совершить там диверсии, чтобы немцы понесли от этого большой урон. Несомненно, в этом будет большая помощь Красной армии, которая сдерживала врага на востоке, отогнала от Москвы. А возможно, и готовит крупное наступление на вражеские позиции, чтобы выгнать фашистов с советской земли.

Предаваясь своим размышлениям, Романчук не переставал наблюдать за окружающим лесом. Вот уже и опушка показалась. Между деревьями, которые теперь заметно росли реже, он видел поле, дорогу. Пограничник замер на месте, прижавшись к старому дубу, и сделал рукой жест, заставляя остановиться и Лещенко. Следы! Они были свежими, оставленными после небольшого ночного снегопада, и шли вдоль опушки. А вон там подальше прошел не один человек, а сразу двое. Партизаны медленно опустились на корточки и замерли за деревьями, прислушиваясь. Сквозь легкий шелест промерзших ветвей еле слышно звучали голоса. Все ясно – тут засада. Надо уходить и пытаться выйти к станции в другом месте. Но тут Романчук услышал встревоженный резкий возглас на немецком языке. Капитан обернулся и увидел двух фашистских солдат за спиной, которые таращились на только что оставленные партизанами следы.

Немцы сразу уловили движение, но Романчук оказался быстрее – он развернулся в сторону врага всем телом и вскинул автомат. Длинная очередь нарушила тишину зимнего леса, свалив сразу одного солдата, а потом и второго, попытавшегося укрыться за деревьями. Немец еще сползал по дереву, за которое перед смертью ухватился руками, а Лещенко уже открыл огонь по немцам, показавшимся на опушке. Еще один солдат был убит или тяжело ранен. Остальные рассыпались за деревьями и открыли ответный огонь из винтовок. Хлесткие звуки винтовочных выстрелов смешались с сухим шелестом «шмайсеров». Романчук стрелял то в одну, то в другую сторону, пытаясь понять, сколько здесь немцев и как они намерены действовать.

Лещенко не подвел – он действовал именно так, как они и договаривались перед выходом на разведку. По знаку своего командира, открывшего огонь по врагу, он отползал, уходил перебежками назад, занимал позицию и огнем из автомата прикрывал отход командира. Теперь уже сам Романчук отползал, вскакивал и короткими перебежками отходил в глубь леса. После того как Романчук ранил в ноги активно командовавшего среди немцев унтер-офицера, активность врагов уменьшилась. Они еще продолжали стрелять по лесу из винтовок, но углубляться в лес и преследовать партизан не рискнули. Еще минут двадцать посвистывали в воздухе пули, били в замерзшие стволы, сбивая с веток снег. Романчук и Лещенко устали, уселись прямо на снег, откинувшись спинами на ствол березы. Оба тяжело дышали, вытирая пот с лиц.

– Ну, теперь вот так, – сплюнув, сказал Романчук, – теперь осторожнее надо быть. Видишь, какое дело – засады стали выставлять на опушках.

– А хорошо мы разворошили это осиное гнездо, – тихо рассмеялся инженер. – Пусть забудут о спокойной жизни в глубоком тылу! Это вам не по хатам сидеть и шнапс пить. Лежите и опасайтесь, что мы где-то снова из леса выйдем. Скольких мы успокоили сегодня? Троих?

– Четверых точно, – усмехнулся Романчук. – Пошли, торопиться надо, а то Зоя там возле саней с ума сойдет от волнения за нас.

Зоя и правда испугалась за своих товарищей, когда услышала вдалеке звуки боя. Девушка боролась с собой, еле сдерживаясь, чтобы не прыгнуть в сани, не стегнуть Соколика и не помчаться на помощь командиру. Но приказ есть приказ, это Зоя тоже хорошо понимала: без жесткой дисциплины воевать нельзя. А приказ был следующим: высадить разведчиков и ждать их. Если к утру группа не вернется, то возвращаться в лагерь. В бой вступать с немцами только в том случае, если они нападут. И Зоя кусала губы, стискивала кулаки, то и дело брала из саней автомат и снова возвращала его назад. Девушка даже два раза забиралась на дерево. Влезть очень высоко у нее не получилось, но все же что-то она видела чуть дальше, чем стоя у саней. С дерева она и увидела возвращающегося командира и Лещенко. Оба были целы, не ранены, и Зоя облегченно вздохнула.

В доме было тепло, тесно, но кое-какие изменения успели внести, использовав нехитрый домашний инструмент, оставшийся в доме. Ручная пила, топор, старая стамеска – и вот под руководством Лещенко партизаны уже соорудили из ровных очищенных стволов молодых осинок двухъярусные лежанки на шестерых мужчин. На кровати теперь спали Елизавета с дочерью, а Зое устроили дополнительную кровать из старых досок, которые нашлись в сенях.

– Ну, вот примерно такая ситуация, – закончил свой рассказ Романчук собравшимся вокруг него партизанам. – Других выводов я не вижу.

– Да, враг активизировался, видимо, не такими уж безобидными были наши действия, – тоном опытного вояки заявил Игорь.

– Ну, несколько боев, сожженный мост и колонна с горючим да еще самолет, который мы им не дали захватить – это все не могло не заставить фашистов отнестись к нам серьезно, – вставил Канунников. – Теперь они с нами считаются, а это значит, что мы с вами полноценное боевое подразделение.

– Но остается открытым вопрос, а как нам теперь жить дальше? – со смехом развел руками Бурсак. – Это ж получается – туда не ходи, сюда не ходи!

– Ну что же, – пожал плечами Романчук. – Дело очевидное. Все как в бою: когда враг предпринимает против тебя неожиданные действия, ты должен в ответ изменить тактику на непредсказуемую для врага. Только так достигается преимущество на поле боя. Враг стал применять тактику засад на опушках в местах нашего наиболее вероятного появления? И мы станем выходить из леса в самых неудобных местах или под прикрытием.

– Точно! – загорелся Канунников. – Одна группа обследует выход из леса, заставляет врага раскрыться, если на опушке есть засада, и тогда группа разведчиков выходит из леса в другом месте, в стороне от боя, который мы навяжем врагу!

– Идея хорошая, но годится она на один-два раза, – как всегда, остудил пыл товарищей Сорока, и все вопросительно посмотрели на особиста. – Вы думаете, что фашист такой уж дурак? Немцы сообразят, что мы пытаемся что-то предпринять, и будут стараться противостоять нашим хитростям. И не всегда они будут с опаской на лес смотреть со стороны. Накопят силы, вызовут какую-нибудь часть или снимут с марша. И тогда только держись.

– Что ты предлагаешь? – хмуро спросил Романчук.

– Вести себя осторожнее и не храбриться, как подростки перед дракой с пацанами в районе. А тактику нужно придумывать каждый раз новую, не повторяться. И разведку вести. Фашист думает, что мы в лесу сидим безвылазно, а здесь у нас должна быть только база, только тыл и склад. Лазарет, если придется. А основные силы должны большую часть времени проводить не в лесу.

– А что, Олег Гаврилович прав, – согласился Романчук. – Вот что значит голова у контрразведчиков работает в нужном направлении. Не зря же мы знакомство заводили с той же теткой Пелагеей.

– Вот насчет лазарета вы бы поосторожнее, – покачала головой Елизавета. – Веткой палец поцарапать, ногу натереть, да и простуду вылечить – это еще не так страшно, а вот избегать ранений следует. Будьте осторожнее – ведь я не хирург, да и медикаментов у нас почти нет.

Сказав это, женщина перевела взгляд на Светлану. Романчук посмотрел на жену, на дочь и промолчал. Светлана все никак не восстанавливалась после концлагеря: мучили постоянные головные боли, головокружение, бывали приступы слабости. Ей нужно усиленное питание, витамины: зелень, фрукты. В доме лесника остались засушенные травы из летнего сбора, и Елизавета заваривала их для всего отряда за неимением чая. Но для ослабевшей девушки этого было мало. Хотя бы прошел изводящий ее кашель. Партизаны продолжили обсуждать положение. Скоро будет нехватка боеприпасов. Пополнить запасы можно только за счет врага, а значит, снова нужна разведка, нужно найти небольшой гарнизон или выследить маленькую группу вражеских солдат, с которой горстка партизан справится. Продуктов, захваченных с обозом, тоже до весны не хватит. Значит, придется совершать рейд и захватывать продукты у врага. Обращаться к местному населению не столько опасно, сколько без толку. Люди сами голодали после поборов, с которыми в села и деревушки наведываются фашисты, да и полиция из местных не стесняется отбирать последнее.

– А как вы думаете, старший лейтенант долетел? – задумчиво спросил Игорь. – Как бы хотелось, чтобы долетел, чтобы доложил о нас самому главному командованию. И какой-нибудь генерал бы сказал, что надо поддержать отряд Дяди Васи, помочь ему. И тогда партизаны будут добывать важные сведения для Красной армии.

– Самое главное командование, – с иронией повторил Сорока. – Генерал! Позвонили в летный полк и отдали приказ. Вот старшего лейтенанта на задание какой-нибудь майор и отправил. А когда он вернулся с большим опозданием, ему или не поверили, или его сведения уже устарели. Веры им нет.

– Это почему же ему могут не поверить? – удивился Бурсак. – Человек, значит, жизнью рисковал, матчасть спасал и аппаратуру. Вырвался, значит, из лап врага и вернулся в часть, выполнив задание командования. А ему не поверят?

– Конечно, – спокойно подтвердил свои опасения Сорока. – Очень это неправдоподобно, на сказку это похоже. Ну ты сам поставь себя на место командира этого Седова. Улетел летчик и не вернулся, несколько дней его не было и вдруг возвращается, и самолет целехонький, и аппаратура при нем, и даже разведывательные данные есть. А где был столько дней? У партизан, о которых никто слыхом не слыхивал, или у немцев, которые сказочку эту сочинили и липовые данные вложили. Как докажешь: герой Седов или предатель, который жизнь свою спасал?

– Ну, ты это… – Лещенко неопределенно покрутил пальцами в воздухе и осуждающе покачал головой.

– Правда, Олег Гаврилович, – вступилась за летчика Зоя, – почему же сразу такие мрачные картины, почему сразу такое недоверие?

– Да потому, что вы наивные и не знаете службы, – спокойно возразил Сорока. – Риск какой безоглядно доверять. Если он честный летчик, тогда хорошо. А если предал? А вы хоть понимаете, сколькими жизнями солдат заплатит тот самый генерал, который поверит этому рассказу без доказательств, если это дезинформация, подсунутая немцами? Эх, вы, партизаны! Нельзя на войне быть такими легковерными. Цену слишком большую можно заплатить за доверие.

Партизаны помолчали и стали расходиться по дому, чтобы заняться своими делами. Кто рубашку зашить, кто оружие почистить или портянки постирать. Каждый думал о словах особиста. Вроде и прав он, но уж больно эта правда была какая-то однобокая, уродливая. Так ведь можно вообще перестать верить всем на свете. Должны же быть и какие-то другие подходы в этом вопросе. А какие? Более всего слова Сороки задели Зою. Она была уверена, что если на ее пути встретится предатель, так она его в два счета раскусит. Обязательно его глаза выдадут, голос. Да и о чем тут говорить, ведь по человеку всегда видно, говорит он правду или нет. Только почему другие не возразили особисту, неужели ее товарищи думают иначе и согласны, что Седову могут не поверить в штабе?

Зимой ночи не так черны, как летом. Из-за снега они не бывают непроглядными, как в пасмурную летнюю ночь, когда на небе нет не только луны, но и ни звездочки. И поэтому группа из трех человек под командованием Сашки Канунникова отправилась в путь в шесть часов утра, чтобы к рассвету выйти на опушку в районе станции Ходоцы. Часть пути они преодолели на санях, а потом Бурсак, высадив разведчиков, вернулся в лагерь. Группа продолжила путь пешком. И к десяти часам утра, когда стало совсем светло, партизаны приблизились к опушке. Оставалось пройти по открытой местности среди редколесья и высокого кустарника пару километров, и группа окажется у крайних домов городка.

– Выйдем к опушке и передохнем с полчаса, – сказал Канунников. – Силы надо восстановить. А то неизвестно, с чем мы там столкнемся. Надо быть готовыми к любой неожиданности.

Но не прошло и пяти минут, как по лесу эхом стали отдаваться звуки. Это были удары топоров. Партизаны замерли, рассредоточившись за деревьями и приготовившись к бою. Несколько минут прошли в напряженном ожидании, и только потом командир принял решение.

– Оставайтесь здесь, – приказал Канунников. – Будьте готовы к бою. Если вас атакуют немцы, сразу отходите в лес и возвращайтесь в лагерь. Не пытайтесь мне помочь – погибнем все, а это только на руку врагам. Одному мне будет легче провести разведку и понять, что там происходит и есть ли опасность. За меня остается Лещенко!

Эту истину Сашка усвоил давно – еще в Польше. Логика войны, логика выживания: это не регулярная армия, не фронтовая операция, где действуют подразделения, части и соединения. Партизанская война – это то же самое, что и разведывательно-диверсионная деятельность заброшенного в тыл врага армейского подразделения. Только действовать приходится иначе. И если в открытом бою в армии принято действовать по-суворовски – сам погибай, а товарища выручай, то в партизанских операциях всегда есть риск погибнуть всем вместе, и тогда отряд просто перестанет существовать. А задача останется невыполненной. И поэтому у партизан, как и у разведчиков, принято кому-то жертвовать собой, чтобы отвлечь на себя врага, прикрыть отход товарищей. Это очень трудно, невыносимо трудно – заставить себя не броситься на выручку товарищу, зная, что он обречен на смерть. Но у партизан, как и у разведчиков, нет права умирать всем. Есть только один жестокий закон партизанской войны – поставленная задача должна быть выполнена, операция должна быть доведена до конца. И каждый из партизан следовал этому закону – ты лично ответственен за то, чтобы твои товарищи смогли выполнить поставленную задачу. И сейчас его товарищи только в знак согласия кивнули в ответ, потому что существует еще одно правило, которое соблюдается неукоснительно: приказ командира – закон.

Лейтенант шел длинными шагами, чтобы хруст снега раздавался реже, а расстояние он смог бы пройти большее. Но Канунников не торопился. Приближаясь к тому месту, откуда слышались звуки удара топоров, он двигался все осторожнее и осторожнее. И вот он увидел первого человека. Это был не немец и даже не полицейский. Обычный мужик с бородой и в ватнике ловко и умело рубил дерево, чередуя прямые удары с ударами под углом. А вот и еще трое. И все такие же простые мужики из поселка. Интуиция подсказывала лейтенанту, что нельзя расслабляться, нельзя выдавать своего присутствия. И он не ошибся. Через минуту между деревьями стал подниматься столб дыма, послышался треск огня. Чуть сместившись в сторону, партизан увидел трех немцев, которые грелись у разведенного костра. Ясно, заготовка дров!

Лейтенант вернулся к товарищам и пересказал им все, что увидел. Игорь сразу же вспомнил рассказ отца, как тот искал подходы к станции.

– Там, недалеко вдоль дороги, растет молодой сосняк. Можно через него пройти к поселку, – предложил он. – Дорога, как отец говорил, нерасчищенная, ею немцы не пользуются. По ней только местное население из деревень ездит на санях на рынок. Да и те, у кого пропуск есть, кто взятку в полиции дал и получил такую бумажку.

– Хорошо, пошли к дороге, – согласился Канунников.

Сашка шел первым. Он думал о Зое. Они втроем, у всех автоматы, а девушка пошла в Ивацевичи одна, да еще и без оружия. Романчук прав – если ее задержат с оружием, то расстреляют на месте как партизанку или замучают в гестапо. А так беженка, самая обычная беженка, которая пробирается куда-нибудь, где можно получить работу, хоть какое-то пропитание и крышу над головой.

…А Зоя в это время сидела под елью и дышала на замерзшие руки. Как назло, на пути оказались немцы, целая колонна на подводах, которая тянулась и тянулась по дороге. Тонкие варежки промокли от снега, потому что девушка несколько раз падала в снег, спотыкаясь о скрытые под снегом корни деревьев и толстые упавшие ветки. Дыша на руки, Зоя не спускала взгляда с немцев. Что за подразделение, куда идет, что при себе имеет. Нет, это не боевая часть, это какие-то тыловики, вспомогательные части. Может быть, идут как раз к станции, чтобы нести там караульную службу. Может быть, немцы опасаются, что в районе появились партизаны, и решили усилить охрану важных объектов. А железнодорожная станция – это очень важный объект.

И тут девушка услышала голоса. Вздрогнув, она хотела вскочить и броситься в лес, но вовремя опомнилась. Голоса были так близко, что эти люди сразу заметили бы незнакомую девушку. А то, что говорили по-русски, совершенно не означало, что опасности нет. Зоя медленно повернулась лицом в сторону голосов. Только бы не заметили, только бы прошли мимо! Зоя стиснула руки, прислушиваясь к голосам. Удаляются, неужели прошли мимо? И тут голос за спиной заставил ее вздрогнуть и обернуться так резко, что девушка потеряла равновесие и упала на бок в снег. Перед ней стоял невысокий мужчина в странной черной шинели со светлым воротником и отворотами на рукавах и с винтовкой на плече. На левом рукаве красовалась белая повязка с какой-то надписью на немецком, которую партизанка не разглядела. Глаза у мужчины были маленькие, недобрые. Он окинул Зою взглядом, быстро осмотрелся по сторонам.

– Тихо! – произнес мужчина и поморщился, отчего шрам на его щеке сделался зловещим. – Ты не местная, что ли? Беженка?

– Я… – невнятно прошептала Зоя, не зная, как себя вести. – Да, беженка.

– Здесь не сиди, – неожиданно сказал мужчина. – В Ивацевичи идешь? Знакомые, родня там есть?

– Нет, – помотала Зоя головой.

– Врешь, – убежденно заявил мужчина и снова оглянулся. – Придешь в город – на улицу нос не высовывай. Заставят регистрироваться и отправят на работы в Германию. А к станции вообще не суйся. Сейчас вон там березняком иди, дальше балочка на опушке начинается. По ней и дойдешь до крайних домов.

– Мирон! – раздался резкий голос откуда-то слева.

– Да здесь я, иду! – отозвался мужчина и пошел на голос, обходя большую сосну.

– Ты что, грибы там нашел? – снова окликнули его.

– По нужде остановился, – недовольно ответил странный мужчина и ушел.

Постепенно голоса затихли. Хмурая Зоя быстро поднялась и, еще не понимая, что на самом деле произошло, поспешила в том направлении, которое ей указал мужчина. Быстрым шагом она двинулась через лес, пересекла цепочку следов, оставленных незнакомцами. Голосов слышно не было, и Зоя немного успокоилась. Она стала думать об этом мужчине, которого назвали Мироном. Кто он такой? Судя по одежде и по тому, что он был вооружен, – это полицейский. На немецкий манер население их называет полицаями. Но почему он ее не выдал, не поднял шум, не задержал незнакомую одинокую девушку? Пожалел? Или он подпольщик и в полицию устроился, чтобы выведывать планы врагов? А может, он специально так сказал? Решил втереться в доверие, отправил известным путем, чтобы посмотреть, одна Зоя или нет. Может, она с товарищами. Глупости, остановила себя девушка. Что-то уж слишком замысловато. Не верится, чтобы враг действовал так сложно. Может, их начальство и выдумывают хитрые схемы, как найти партизан, но только не рядовые полицаи. Настоящий бы схватил за волосы и потащил к своим.

Спустившись в низинку, о которой говорил полицай, Зоя обрадовалась. Дельный совет ей дал Мирон. Один склон скрывал ее от возможного наблюдателя из города, а с другой стороны у нее была замерзшая река. Снег сметало ветром к склону, поэтому идти было легко, а местами вообще обнажалась промерзшая черная земля с чахлыми кустиками. Всего за несколько минут девушка добралась до окраины городка. Осталось выйти на открытое место и миновать крайние дома. И здесь ей снова помог совет того самого Мирона. На берегу громоздились остатки деревянного моста, который разбомбили или специально взорвали, когда сюда добрались немецкие войска. Теперь, находясь за этими бревнами и сваями, Зоя огляделась. В голове мелькнула нелепая мысль, что полицай специально показал ей дорогу, чтобы партизаны пользовались ею, а потом фашисты устроили бы здесь засаду. Нет, глупо!

На заснеженной улочке, что тянулась между несколькими старыми домиками и железнодорожным полотном, снег был утоптан тысячами ног, полозьями санок, саней и колесами грузовиков. Здесь часто проезжали машины, по этой дороге шли со станции люди в город. Сейчас прохожих было мало, и все люди старались идти быстро, чтобы скорее скрыться в домах, не привлекать к себе лишнего внимания фашистов и их прислужников. Зоя тоже пошла быстро, хотя ей очень хотелось осмотреться, запомнить расположение строений и служб железнодорожного узла. Но сейчас лучше спешить. Когда у нее будет возможность, она внимательно изучит местность, а сейчас только бы добраться до тетки Пелагеи, увидеть Ваню, узнать, что у них все хорошо и они вне опасности и вне подозрения у врагов.

Снег под ногами был грязный, утоптанный. Да и не только снег нагонял тоску – вызывала тревожное чувство вся атмосфера городка, объявления на столбах от имени администрации на листках с ненавистными орлами в верхней части. Ишь, пришли, власть свою установили! Зоя стиснула зубы, стараясь унять всколыхнувшееся в груди чувство ненависти. Она вдруг как-то сразу остро поняла, что на душе у людей, у жителей этого городка и тысяч таких же, оказавшихся под пятой оккупантов. Они ничего не знают, они поддались пропаганде, вранью, они считают, что страна погибла, что теперь и навсегда установилась власть фашистов. «Как же это жутко осознавать, – подумала девушка и поежилась. – Нет, не будет вашей власти на нашей земле, не будет вам спокойной жизни. Есть народ, есть простые люди, которые не смирятся с фашизмом, возьмутся, как и мы, за оружие, внесут свой вклад в освобождение Родины и в разгром врага. Еще будут на наших улицах трепетать на ветру красные флаги, будет звучать музыка, будут беззаботно смеяться дети».

Бросив быстрый взгляд по сторонам, Зоя юркнула в палисадник и прикрыла за собой калитку, которая держалась только на ременной петле. Подойдя к двери в дом, она дернула за ручку, но дверь оказалась запертой изнутри. Тогда девушка подошла к окну и постучала.

– Тетка Пелагея, открой дверь, это я, Зоя! Пришла проведать вас и Ванечку!

За пыльным стеклом повыше старой выгоревшей на солнце занавески появилось лицо женщины. Настороженный взгляд скользнул по лицу девушки, потом по улице. Так же неожиданно лицо исчезло. Зоя прикусила губу, не зная, что предпринять. А если тетка не откроет? Но тут со стуком отодвинулась щеколда на двери, дверь со скрипом приоткрылась, и грубый женский голос приказал:

– Заходи, быстрее!

Группа молодых солдат, набранных из разных подразделений войск НКВД, выровняла строй и замерла под взглядом инструктора. Все они были одеты в серые технические комбинезоны и сейчас после занятий по рукопашному бою дышали с шумом. Старшина специальной службы Максимов посмотрел на бойцов с неудовольствием: слишком молоды, слишком спортивно ведут бой, а ведь их готовят к заброске в тыл врага, где им придется не только заниматься диверсионно-разведывательной работой, но и выживать, бороться за свою жизнь не на шутку. А это значит, что придется не просто убивать фашистов, а убивать их любым доступным способом, любыми подвернувшимися под руку предметами, а то и просто голыми руками.

Максимов медленно пошел вдоль ряда бойцов, вглядываясь в их лица. Мастера спорта, разрядники по разным видам спорта. Крепкие, сильные, выносливые ребята, но за плечами у них только спорт и служба в войсках и подразделениях НКВД. Боевого опыта почти никакого, как и жизненного. А ведь задания, которые они получат, потребуют от них обширных знаний. И знания природы, и знания людей, а не только тактико-технических сведений советской и вражеской боевой техники, оружия, снаряжения. Была бы воля самого старшины, он бы набрал в эту группу других курсантов, но приказ есть приказ.

«А почему я так не верю в то, что эти парни не справятся или справятся плохо, – с неудовольствием подумал Максимов. – Как подготовлю, так они себя там и поведут. Есть недостатки, значит, мне с ними и бороться, научить многому, что им пригодится за линией фронта». Старшина вспомнил свою юность, свою молодость, когда он с отцом – охотником-промысловиком уходил в тайгу. Почти все лето они охотились, продвигаясь от зимовья до зимовья, заготавливали пушнину. С отцом Егор постигал законы профессии, законы тайги. Много чего вспоминалось, через многое приходилось пройти: тут и безвыходные ситуации, когда приходилось выживать, спасать свою жизнь, и ситуации, когда приходилось спасать жизнь товарища. И схватки с диким зверем. Да чего греха таить – и схватки с человеком. Хотя беглого заключенного, убийцу считать человеком не хотелось.

– Ну, вот что, товарищи, все, что вы мне сегодня демонстрировали, – это был спорт для подростков. Сегодня группа отправляется в многодневный марш-бросок…

Первое, о чем сообщил Максимову дежурный, не особенно встревожило или удивило старшину. Ну и что, ну вызывает его к себе командир части. Скорее всего, получит старшина нагоняй за нарушение плана боевой и специальной подготовки группы. И за то, что один из курсантов вернулся с переломом ноги.

– Ты не спеши, Егор Фадеевич, – усмехнулся дежурный по части. – Начальство, дай бог, к ночи вернется. А тебя там в общежитии сюрприз ждет.

– Какой сюрприз? – насторожился Максимов, который терпеть не мог сюрпризов и других неожиданностей.

– Да не пугайся, – рассмеялся дежурный. – Жена к тебе приехала. Санитарный поезд на формирование встал у нас на станции, вот она и отпросилась к тебе. Я пустил Галину Сергеевну в твою комнату, чтобы хоть отдохнула с дороги. Они же вчера только с передовой.

Старшина ворвался в комнату, как вихрь, и только здесь опомнился, подумав, что Галя могла уснуть, а он ворвался, как слон. Но женщина не спала. Напевая что-то себе под нос, она, сняв гимнастерку и закатав рукава нательной рубахи, протирала пыль. И только когда распахнулась дверь, Галина сразу обернулась.

– Егорушка! – Жена бросилась навстречу, обхватила мужа за шею двумя руками, насколько смогла дотянуться при его могучей фигуре, и замерла, прижавшись щекой к грязному белому маскхалату.

Они были красивой парой. Так им говорили, когда Егор и Галя еще только начали встречаться, когда еще просто дружили. И потом на свадьбе все отмечали, как хорошо смотрятся рядом плечистый сибиряк с широким открытым добродушным лицом и высокая стройная светловолосая девушка с Волги. Они сидели за столом, не выпуская руки друг друга и говорили, говорили. За эти полгода увидеться им пришлось всего два раза. Первый раз в сентябре, когда полк Максимова вышел из окружения со знаменем и трофейной техникой и их отвели в тыл на отдых и пополнение. А потом еще 7 ноября в Москве на Красной площади. Галина была врачом и постоянно находилась в дороге. Иногда в госпиталях, куда привозили раненых, ей удавалось созвониться с Куйбышевом, где у ее мамы осталась их с Егором дочь Маша. И теперь жена взахлеб рассказывала и о дочери, и о маме, и о том, как им всем там трудно на оборонном предприятии. Фронт требовал от тружеников тыла полной самоотдачи. И пятилетняя Маша часто ночевала на заводе вместе с бабушкой, которая шила там солдатские шинели.

– Мне пора, Егорушка. – Галя посмотрела на часы. – Эшелон отправляется в полночь, и мне еще нужно проверить раскладку медикаментов и готовность мест для раненых.

…К командиру части Максимов шел чуть ли не с улыбкой на губах. Ну, отругают его за нарушение плана подготовки группы, ну, объявят выговор. Так ведь он же не просто так, не из баловства это сделал, а для пользы. И вообще он готов был объяснить свою точку зрения и обосновать ее. Нельзя в таких вопросах подходить формально. А если и не накажут, а отправят на фронт, так старшина только спасибо скажет. Сколько он уже рапортов написал с просьбой отпустить его на фронт.

– В результате проведенной операции «Тайфун», – генерал Жуков подошел к карте и провел указкой линию западнее Москвы, – нам удалось отодвинуть фронт на расстояние от ста до двухсот километров. Гитлеровская армия понесла тяжелейшие потери, но и мы заплатили за этот успех немалую цену. Сейчас для нас главное, не сбавляя темпа, не снижая общего накала боев на всех участках фронта, провести третью фазу наступления по уничтожению Ржевско-Вяземской группировки противника. Это даст нам возможность к весне будущего года стабилизировать фронт на московском направлении и начать более активные операции на других участках.

Георгий Константинович, как всегда, говорил резкими фразами, будто рубил шашкой, но сегодня чувствовалось его недовольство. Наступление развивалось не так, как планировалось, не все промежуточные цели были достигнуты. Кое-кто из генералов знал, что Сталин в целом одобрил действия Жукова. Верховный считал главным то, что фронт отодвинулся от столицы, что вражеская артиллерия теперь не достает до предприятий и жилых кварталов. И что в основном снята угроза потери Москвы. И Жуков сейчас говорил не об ошибках, о них он будет говорить с командующими армиями отдельно. Сейчас он говорил о том, как важно было не увлечься наступлением и не проворонить возможный ответный удар врага. Резервы у фашистов были, перебросить их в зону ответственности группы армий «Центр» не так уж сложно…

Вечер застал Жукова за картой. Только что разъехались по своим соединениям командующие. Георгий Константинович снова и снова проверял свои выводы, анализировал возможные варианты развития событий на участке фронта. Тихо открылась дверь, и адъютант доложил:

– К вам начальник разведотдела.

Корнеев вошел без шинели, как всегда, аккуратно причесанный, но красные глаза выдавали все же усталость полковника и, видимо, не первую бессонную ночь. Жуков бросил на карту карандаш и повернулся:

– Заходи, Тарас Федотович! Чем порадуешь своего командующего?

Корнеев положил на стол папку, раскрыл ее и протянул командующему первый документ – сводку передвижений немецких войск в тылах группы армий «Центр» за последнюю неделю. Жуков перечитал текст и бросил лист на карту.

– Они ждут продолжения нашего наступления и готовятся обороняться. А у нас недостаточно резервов, чтобы в случае успеха и прорыва обороны врага расширить полосу прорыва. Наступать узким участком опасно из-за возможности фланговых ударов. Но немец нас зауважал, – постучал генерал пальцем по сводке.

– Зауважал, – согласился Корнеев. – Между прочим, генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич после провала наступления на Москву девятнадцатого декабря сорок первого года снят с должности командующего сухопутными войсками и переведен в командный резерв. Знаете, что он на днях заявил? «Своеобразие страны и своеобразие характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник».

– Все-таки сняли! – усмехнулся Жуков. – Ну что же, это тоже наша победа. А то, что мы очень серьезный противник, им еще предстоит узнать. На собственной шкуре испытать… Я вот зачем вас вызвал, Тарас Федотович: необходимо максимально активизировать разведку в тылах вермахта восточнее Минска. Сейчас это самая активная зона на всей стратегической глубине.

– Так точно, товарищ генерал. – Перелистывая бумаги в папке, Корнеев продолжал говорить: – Мы не так давно с вами вспоминали тот самый проект, который вы утверждали как начальник Генерального штаба перед войной. Проект подготовки на случай захвата советских территорий на начальном этапе войны. Он, правда, не был доведен до конца, но я все же получил сведения о тех базах и схронах, которые успели подготовить. В том числе и в восточной Белоруссии.

– Активизируйтесь, Тарас Федотович, активизируйтесь! Какая вам нужна от меня помощь как от командующего фронтом?

– Нужен ваш запрос в 5-е Управление Генштаба Красной армии[1], товарищ генерал. – Корнеев вздохнул. – К сожалению, по моим каналам вопрос быстро не решается, а нам нужны оперативники НКВД, подготовленные диверсанты для заброски в тыл врага. И не отдельные группы с узкими задачами, а специализированные разведывательно-диверсионные. Нам нужны организаторы, люди, способные создать в тылу партизанский отряд из местного населения и руководить его эффективной деятельностью. Так мы сможем охватить большие территории в тылах гитлеровцев.

Жуков хорошо понимал важность вопроса, с которым к нему пришел начальник разведотдела полковник Корнеев. Именно Жуков, будучи начальником Генерального штаба, перед войной инициировал передачу структуры военной разведки из Наркомата обороны именно в состав Генштаба для большей оперативности действий и скорости принятия решений.

– Хорошо, я свяжусь с Генштабом по этому вопросу. – Жуков подвинул к себе блокнот и стал набрасывать в нем первые пункты общего плана действий. – Нам нужно уже сейчас начинать формировать по линии службы тыла резерва вооружения, обмундирования, в том числе и теплого, продуктов питания, которые можно долго хранить. Вашим отрядам потребуется помощь, и они не должны будут отвлекаться и терять время и ограниченные силы на вопросы выживания в лесах. Нужна система поставок партизанам всего самого необходимого.

– Так точно, товарищ генерал, – чуть улыбнулся Корнеев и протянул Жукову лист бумаги: – Вот список. Мы с товарищами обдумывали этот вопрос и составили этот список для зимнего варианта, подготовки к весенне-летнему периоду. А также перечень специальностей, по которым нам надо готовить специалистов для заброски в помощь партизанам. Это и радисты, и взрывники, и разведчики с хорошим знанием немецкого языка. Нужно начинать готовить летный состав для действий в тылу. Летчики должны хорошо ориентироваться в ночное время, уметь садиться «на костры».

Полковник ушел, а Жуков, уперев в стол крепкие кулаки, смотрел на список, который подготовил начальник разведотдела. Командующий ценил Корнеева и доверял ему, верил в его талант. Именно Тарас Федотович сумел организовать и доказать эффективность такого направления в армейской разведке, как радиоразведка. И он успешно доказал это, выдержал серьезный экзамен для радиоразведки во время битвы под Москвой. Именно Корнееву удалось совместно с другими видами разведки вскрыть созданные немцами ударные группировки для наступления на Москву в самые драматические дни октября 41-го года. К 23 сентября разведка фронта точно установила, что противник готовится к наступлению и создал для этого крупную группировку войск перед Западным и Резервными фронтами. Главную роль в обнаружении наступательных группировок выполнила радиоразведка Западного фронта. К тому времени значительно более эффективными стали авиационная и другие виды разведки, но первенство во вскрытии оперативных и тактических резервов противника принадлежит радиоразведке.

Утром полковник Корнеев встретился с первой группой летчиков истребительной и транспортной авиации, которых командиры выделили для переподготовки для операций по обеспечению действий партизанских отрядов. И когда пилоты стали расходиться на занятия по теории и полетам с отработкой практических навыков, Корнеев окликнул светловолосого старшего лейтенанта:

– Седов, задержитесь!

– Слушаю товарищ полковник. – Летчик четким движением повернулся лицом к начальнику разведотдела.

– Давайте на минуту присядем, Павел Андреевич. – Корнеев указал рукой на лавку возле стола. – Вы, насколько я знаю, имеете большой опыт работы на Севере. Летали и на таежных и ледовых трассах?

– Так точно, – кивнул пилот. – Проводил и ледовую разведку, и спасательные операции. Приходилось летать, садиться и взлетать в черт знает каких условиях.

– Ценный опыт, ценный. Такие люди нам очень нужны. А вы теперь, после возвращения из-за линии фронта, лучше других понимаете, с какими сложностями там придется столкнуться. Так вот, я хочу вас попросить, помимо инструкторской работы, совершить еще один полет самому в тыл врага.

– Я боевой летчик, товарищ полковник, – с непонимающими интонациями в голосе ответил Седов. – И готов выполнить любой приказ командования и Родины.

– Знаю, знаю, Павел Андреевич, – заверил летчика Корнеев. – Мне нужно, чтобы вы снова слетали в тот самый отряд – отряд Дяди Васи. Вас знают в лицо, вы знаете всех партизан. Не один день провели вместе и даже сражались с фашистами там вместе с ними.

– А почему вы это считаете важным, товарищ полковник?

– Вы же побывали в плену у местных предателей-полицаев, Павел Андреевич. Вы теперь хорошо знаете, что в лесах можно столкнуться не только с партизанами, но и с теми, кто по заданию гитлеровцев может выдавать себя за партизан. А на отряд Дяди Васи у меня есть определенные серьезные планы. Хотелось бы, чтобы там не произошло осечки. И чтобы именно вы полетели в составе экипажа самолета с грузом для партизан. И их вы в лицо знаете, и местность. Вам легче посадить самолет в тех условиях.

Морозный воздух стелился над спящим городком, укрытым белым саваном снега. Узкие улочки Ивацевичей тонули во тьме – редкие фонари, уцелевшие после бомбежек, не горели: фашисты боялись партизан. Только бледный свет луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, скользил по обледенелым крышам, по пустым глазницам разбитых окон. Каждая ночь в оккупированном городке была испытанием. Темнота сгущалась рано. Люди гасили светильники, завешивали окна тряпьем – чтобы ни один лучик не выдал их немцам, чтобы не привлек внимания полицаев, рыскающих по дворам в поисках «неблагонадежных».

Снег хрустел под сапогами патрулей. Гулкие шаги раздавались в переулках, заставляя сердца жителей сжиматься. Кто-то прижимался к печке, стараясь не кашлянуть, не заплакать. Дети, закутанные в старые пальтишки, дрожали не столько от холода, сколько от страха – они уже знали, что ночные визиты немцев редко сулили что-то хорошее.

Железнодорожная станция, сердце оккупированного городка, казалось, дышала угрозой. По ночам туда приходили составы – то с солдатами, то с грузами, то с теми, кого увозили на запад. Люди шептались, что это не просто эшелоны, а «черные вороны» для тех, кто осмелился сопротивляться. Гул паровозов, резкие свистки, лязг вагонов – все это врезалось в память, как звуки приближающейся беды. А еще были выстрелы. Где-то за окраиной, в лесу. Стреляли то ли партизаны, то ли каратели. То ли надежда, то ли смерть. И каждый вечер, ложась спать, люди не знали – проснутся ли утром.

Стук в окно раздался около часа ночи – тихий, но настойчивый. Тетка Пелагея вскинулась на кровати, стиснув пальцами край лоскутного одеяла. Кто? На смену вызывают? Подменить кого-то на станции? Нет, тогда стучали бы по-другому. Немцы, полиция? Те тоже не церемонятся – бьют сапогами в дверь, прикладами, если долго не открывают. Хозяева они теперь в городе, все им дозволено. С соседней кровати поднялась Зоя, накинула на плечи платок, но Пелагея шикнула на нее.

– Тихо ты, лежи! Свет не зажигай…

Пройдя мимо кровати, хозяйка вздохнула. Ваня спал, разметавшись, спокойный и довольный. Благодаря пайку, который Пелагея получала на станции, она могла прокормить и себя, и мальчонку-сироту. Подойдя к окну, женщина чуть отодвинула занавеску и увидела под окном мужчину в черной шинели и с винтовкой на плече. Полиция! Но мужчина не барабанил, не требовал открыть, а настойчиво постукивал в оконную раму пальцами. И только теперь Пелагея узнала Мирона. Он был мужем ее подруги Оксаны. Сама Оксана, тридцатилетняя красавица, погибла на дороге во время бомбежки вместе с дочерью, а Мирон, призванный в армию в первые дни войны, объявился в Ивацевичах только месяц назад. Вот в этой форме и с винтовкой. Пелагею, встретив на улице, не узнал или сделал вид, что не узнал. Пелагея приоткрыла окно и тихо спросила в узкую щель:

– Тебе чего, Мирон? Чего в ночи шастаешь?

– Тихо, Пелагея, – перебил женщину полицейский. – Не шуми, а лучше меня выслушай.

– Чего мне тебя слушать? – снова проворчала женщина, но тут Мирон повернул голову, глядя куда-то вдоль улицы, и прижал палец к губам.

– Погоди ты! – недовольно шепнул он. – Нет у меня времени с тобой болтать. Не ровен час, хватятся меня. Девка у тебя с мальцом живет. И об этом знаю не только я. Следят за вашим домом, посматривают. Ты девке скажи, чтобы уходила от греха подальше. Сейчас, ночью пусть уходит, а то беда всем будет: и ей и тебе!

Мирон исчез, а женщина еще какое-то время постояла у окна, пытаясь разглядеть, что там происходит за соседскими заборами, на улице. Зачем Мирону врать? Если бы хотел чего, так давно бы сказал. Они ж теперь власть! А он столько времени носа не казал и вдруг с предупреждением явился. Кабы знать, Оксанка, чего у твоего мужа в голове, вздохнула женщина. А ведь хорошим мужиком всегда был, а что к врагу в услужение нанялся, так и мы с бабами не лучше. Вон на станции служим, фактически на вражью силу работаем. А как жить? А кто бы нам сказал, где там Красная армия, как она допустила, чтобы враг пришел и измывался бы над советским народом. Не время судить, сам себя судить каждый должен. А если Зоя не обманывает, то скоро вернется армия, освободит города и села. Эх, Родина-матушка, прости ты нас грешных, мы ведь просто выжить хотели, детишек малых сохранить хотели.

– Что там, тетка Пелагея? – Оказалось, что Зоя не легла, стоит уже рядом, зябко кутаясь в большой платок.

– Человек приходил, – проворчала женщина. – Не знамо верить али нет, но предупредил, что следят за моим домом, знают и про тебя, и про Ванюшку. Ох, девонька, чует мое сердце, что лихо рядом бродит.

– А что за человек-то? – Зоя упрямо свела брови. – Откуда это он знает? Ему немцы, что ли, доложили?

– А хоть бы и немцы, а может, и просто глаза и уши имеет, коли рядом с немцами службу несет, мог и узнать. Уходить тебе надо, Зоя! Забирай Ванюшку и уходи к своим, в леса уходи. Не пожалеют они ни меня, ни мальчонку. А уж про тебя и говорить нечего. Сейчас уходи. Я вам в дорогу хлеба дам. Теплый еще, с печи. Картошка вареная есть еще в чугунке.

Зоя не испугалась, она просто поняла, что просто так никто ночью рисковать головой не пойдет. Если уж сказал, значит, нет дыма без огня. И не провокация это никакая, как сразу подумалось. Незачем так делать, когда можно прийти просто и всех арестовать и в подвал посадить и допрашивать, сколько влезет. А тут – пришел, предупредил…

Собираться в дорогу начали спешно, суетливо. Зоя нервничала, но по большей части из-за того, что она не может выполнить приказ командира – вести наблюдение за станцией. Это, конечно, важно, но важно и другое, рассуждала девушка, сохранить «конспиративную квартиру», как называл дом тетки Пелагеи капитан Сорока. Сюда пусть и тайком, но мог прийти любой человек из отряда, чтобы обогреться, поесть, переночевать. Нет еще у партизан в населенных пунктах людей, к которым можно было вот так прийти, довериться. И рисковать теткой Пелагеей было нельзя ни в коем случае.

А с Ваней вот ведь как все не просто получилось. Остался сирота без родителей и без дедушки. И вроде приютила его родственница, а опять опасность, опять надо уводить мальчика, спасать его. Ведь если арестуют враги тетку, то и у мальчика судьба будет незавидной. А если арестовывать не будут, если просто придут и убьют? Тогда и его не пожалеют. Фашисты они такие, мы для них не люди!

– Ну, все, дочка. – Тетка Пелагея в последний раз осмотрела Зою, Ваню – насколько они тепло одеты, поправила за плечами девушки самодельный вещевой мешок с простыми веревками вместо лямок.

– Спасибо вам за все, – начала была Зоя, но женщина покачала головой и только подтолкнула ее к двери.

– Поспешайте, поспешайте. Что-то на сердце у меня неспокойно…

Пелагея обняла Ваню, расцеловала его в щеки, потом выпрямилась и прижала к груди Зою.

– Ты сразу на улицу не выходи. От двери и к соседскому забору иди, через соседский участок как раз на зады и к лесу. Темно пока, можешь успеть.

Зоя выскользнула из чуть приоткрытой двери. Она прислушалась, выждала пару минут, потом позвала Ваню. Дверь сразу не закрылась, Пелагея, накинув на плечи платок, вышла следом и двинулась к калитке. Она шла и шептала, не оглядываясь, просила всех святых, чтобы беда миновала девушку и мальчика. Прошло несколько минут, и тишина, и ни звука больше. Неужто удалось, неужто все позади и без помехи они ушли к лесу.

И тут в ночной тишине отчетливо послышался мужской голос. Резкий, злобный, в котором было столько ненависти, что и представить трудно. А может, это только так показалось Пелагее из-за страха за Зою, за несмышленого сироту-мальчонку.

– Вон она, – услышала женщина злобный голос. – Давай за ней! Ты чего замер…

И голоса раздались как раз там, в той стороне соседского двора, через который ушли Зоя и Ваня. И не помня себя, Пелагея кинулась на голос. Она не знала, что можно сделать, как помешать, в голове была только одна мысль: помочь этой смелой девочке, этому несчастному мальчику, который остался круглым сиротой, у которого она самая единственная на свете кровиночка, близкий человек. Пелагея увидела фигуру Зои и мальчика, который спешил за ней, держась ручонкой за ее руку. Они были хорошо видны на белом снегу. А еще Пелагея увидела, как из-за забора и старых деревьев, матерясь, выбежал мужчина в черной шинели. Он дергал затвор своей винтовки и целился в убегающих детей. Пелагея охнула от ужаса и из-за ослабших неожиданно ног уселась прямо в снег. По полю хлестнул винтовочный выстрел, но упали не Зоя, не Ваня, а упал тот самый мужик с винтовкой.

Кто-то кричал, Пелагея схватилась на голову, вцепилась в ужасе в свои растрепанные волосы. Она видела, как выбежал Мирон, как он прицелился в кого-то и снова выстрелил. Стреляли и другие. А потом Мирон упал и пополз, оставляя на снегу темную полосу за собой. Пелагея вскочила, бросилась к нему и тут же почувствовала тупой удар в спину. Прямо под левую лопатку. Ноги почему-то сразу подогнулись, и женщина упала лицом в снег. Снег охлаждал разгоряченное лицо, а в спине нарастала горячая ломящая боль. «Невозможно вытерпеть», – успела подумать Пелагея, и ее измученное сердце остановилось.

Зоя слышала выстрелы и сразу же поняла, что их с Ваней увидели. Девушка застонала в голос от ощущения полного бессилия. Она сейчас могла только бежать и тащить за собой мальчика. А если он устанет, то ей придется брать его на руки и снова бежать. Пока не упадет от усталости. И тогда… конец. Они бежали, и Ваня держался очень хорошо, успевая за своей спутницей. И вот уже лес, и почему-то ни одна пуля не свистнула над головой, не попала ни в кого из беглецов. И только добежав до леса и скрывшись за крайними деревьями, Зоя позволила себе остановиться и передохнуть хоть на несколько секунд, хоть чуточку восстановить дыхание. Погони не было, не было больше стрельбы.

– Ваня, пошли, пошли, мой хороший! – хрипло дыша, торопила девушка. – Надо идти, Ванечка, уходить надо как можно дальше…

Лейтенант Канунников сразу оценил ситуацию в Ходоцах. Здесь прошли бои, и сам город пострадал, но не очень сильно. А вот железнодорожной станции досталось. Вообще-то она была почти полностью разрушена во время боев, но теперь немцы ее усиленно восстанавливали.

– Смотри, – Лещенко указал на груду обломков, занесенную снегом. – Вон та куча, что поменьше – изуродованные взрывами рельсы, которые они еще не успели вывезти на металлургические комбинаты. А вон те две кучи – разбитые в щепки шпалы.

– Ну и что? – вместо командира поспешно спросил Игорь.

– А то, – усмехнулся инженер и надвинул парню шапку на нос. – При всей нехватки у Германии железа они отправляют в переплавку все, что только можно, и в короткие сроки. А здесь рельсы лежат. Это значит, что ремонт путей начали вести активно и недавно. Вряд ли больше месяца назад. Нужны фашистам железные дороги, нужны станции.

– Почему ты думаешь, что немцам не хватает металла? – проворчал Игорь, поправляя шапку на голове. – Мы в десятом классе на уроках изучали, что как раз в Германии есть богатые месторождения железа и там сосредоточена добывающая и металлургическая промышленность.

– А потому. – Лещенко хотел было протянуть руку и снова натянуть парню на нос шапку, но потом решил, что Игорь просто обидится, что с ним обращаются, как с несмышленым подростком. – Потому, Игорек, что готовить и плавить руду всегда обходится дороже, да и процесс в целом дольше, чем переплавлять готовый металл и всякими добавками придавать ему нужные качества определенного сорта стали. Поэтому и дешевле процесс и конечный результат.

– Да, ты прав, Николай, – кивнул Канунников. – Вот что значит верный глаз. А еще мне кажется, они готовят основание еще под две параллельные ветки путей. Тогда на станцию можно будет загонять аж четыре состава. Или пропускать один, придерживая не самый срочный груз… Значит, так, ребята, разделяемся. Я остаюсь на станции, набрасываю кроки. Ты, Николай, обследуешь входные и выходные пути. Как там устроены стрелки, как охраняются, в каком состоянии насыпь. Может быть, мы в крайнем случае соорудим снова такой же «башмак», как и в Польше, чтобы свалить состав под откос. На выходе со станции прямой участок и высокая насыпь. Мне кажется, там поезда будут набирать скорость.

– А я? – нетерпеливо спросил Игорь.

– А ты осматриваешь городишко. Какие дороги, в каком состоянии. Есть ли в городе гарнизон. Может быть, имеются места расквартирования немецких солдат, полиции. Отдельно интерес представляют склады, их охрана. Ты осторожнее там, Игорь! Почаще используй разрушенные строения, наблюдай оттуда, а на улицу лишний раз не высовывайся, не пытайся выдать себя за прохожего.

– Знаю, – солидно буркнул парень, но Канунников его остановил:

– Как нужно отвечать командиру, когда он отдал тебе приказ?

– Есть, товарищ командир! – бойко отозвался Игорь.

– Вот то-то, – погрозил Канунников пальцем. – Знаешь или не знаешь, а командир должен быть уверен, что ты правильно понял приказ. И, что самое главное, ты его правильно выполнишь. Армия – это не игрушка. И война – это не игрушка.

– Я понял, товарищ лейтенант, – серьезно ответил Игорь. – Мне и папа все время это твердит. Ну, не в смысле, что он попросту ворчит, он старается, чтобы у меня это накрепко засело в голове. Так он выражается.

– Дисциплина, она в любом деле важна, – тихо добавил Лещенко. – Хоть на войне, хоть просто на работе: что в поле, что на заводе.

Канунников проводил взглядом своих товарищей и задумался, доставая из кармана листок бумаги и химический карандаш. Он не мог объяснить, но что-то ему казалось странным здесь, в районе железнодорожной станции. Да, действительно, слишком серьезная охрана для простой станции. Но, может, она сейчас простая, а немцы хотят устроить тут склады для чего-то, доставляемого железной дорогой? Вполне возможно, что рядом они начнут строить базу для хранения горюче-смазочных материалов. Сюда возить цистернами, а отсюда автомобильным транспортом по частям и гарнизонам. Интересно, что такого особенного заметит Лещенко. Ему с его инженерной жилкой многое более понятно, чем обычному человеку. Он сразу видит в технических решениях какую-то цель, какое-то значение. Когда партизаны покидали Польшу в вагоне с лошадьми, он указал на ремонтируемый мост и сразу предположил, что его усиливают для прохода танков, а не просто как автомобильный. И когда Романчук отнесся к его словам с недоверием, Лещенко карандашиком на бумаге легко ему доказал, что материалы, применяемые немцами, способны выдержать нагрузку на каждую ферму до 40 тонн. А это значит, по мосту сможет пройти колонна немецких танков, выдерживая интервал в пятьдесят метров между машинами.

Игорь в этот момент выглядывал из оконного проема разрушенного кирпичного здания и прикидывал, стоит ему под видом местного пройти по улице метров триста до вон того рынка. Правда, рынок какой-то жиденький. Ходят, постукивая ногой о ногу несколько женщин, старушек, пытаясь согреться, и трясут старыми платками или держат в руках старенький керогаз. А что в нем толку, если в городе нет керосина, а красивый цветной платок покупать никто не станет, чтобы не выделяться, не привлекать к себе внимания. Вот валенки выменять на деревенское масло можно. Килограмм овечьей шерсти можно найти, из которой потом накрутить ниток да связать теплые носки на зиму.

А вон и патруль из полиции. Игорь презрительно сжал губы – предатели! Ишь, хозяевами себя чувствуют. А ведь они сюда в развалины заходят, вдруг понял Игорь. Не зря же он видел тут желтые следы на снегу и даже в мороз стоит крепкий запах мочи. Полицаи остановились. Двое, поправив винтовки на ремнях, стали закуривать, а двое пошли по утоптанному снегу к развалинам. Ясно, чтобы облегчиться! И только теперь Игорь осознал, что не успел вовремя сменить позицию. Когда он увидел, что полицаи пошли к развалинам, ему следовало уйти поглубже, а не торчать у оконного проема.

Прикусив губу от напряжения и стыда за свой опрометчивый поступок, Игорь стал отступать к стене. Каждое неосторожное движение могло выдать его полицаям. «Успею или не успею зайти за остатки стены?» – думал молодой человек, пятясь и надеясь, что сейчас под ногу не попадется что-то, что издаст громкий звук. И не споткнуться бы! Игорь пятился, не сводя глаз с оконного проема и пролома в стене, где каждую секунду могли показаться враги. Нервы юноши были натянуты как струна, рука сама скользнула под пальто и нашла рукоятку пистолета за ремнем. Командир приказал оставить автоматы в лесу, а с собой взять только пистолеты – оружие, которое можно носить скрытно и которое в критической ситуации хоть как-то поможет. А вот с автоматом в захваченном врагом городе и двух шагов не пройдешь. И под пальто его не спрячешь. Но сейчас пистолет с восемью пулями в обойме казался Игорю слабой защитой. Двое полицаев идут к нему, еще двое остались на улице. Даже если он не промахнется ни разу, даже если ему хватит на четверых врагов четырех пуль, то что его ждет дальше, когда поднимется шум, когда в городе прозвучит эта перестрелка. «Один патрон для себя, – со злостью подумал Игорь. – Один обязательно для себя! Не дамся я им в руки живым!»

Он успел сделать последний шаг и скрыться за разрушенной кирпичной кладкой, когда у стены появились двое с винтовками. Они долго кряхтели, кашляли, справляя нужду, неторопливо переговариваясь. Игорь стоял всего в каких-то пяти шагах за стеной и все слышал: он слышал, как эти двое мордатых наглых полицая обсуждали какую-то Наташку, к которой уже кто-то ходил и не мешало бы и им наведаться. Говорили про какое-то сало, которое отобрали и как под него хорошо пошел самогон, который тоже отобрали у кого-то из жителей городка. Все эти рассуждения и обсуждения были до такой степени мерзкими, отдающими животной грязью, что парня стало тошнить.

Полицаи наконец убрались восвояси, и только тогда Игорь понял, как вспотела его ладонь, которая сжимала рукоятку пистолета. Игорь взял пистолет в левую руку и вытер ладонь о штаны. Потом провел ладонью по лицу, со лба ручьем тек пот, как в сильную летнюю жару. «Мерзость, жабы, – думал о полицаях Игорь. – Немцы хоть пришли из чужих земель, на чужое зуб точили, а эти жили среди нас, мы их своими считали, а они в трудную минуту вот так вот!»

Перебираясь от развалин до развалин, проходя пустынными переулками и прячась за заборами, Игорь увидел многое. Во-первых, в городе почти не было мужчин и детей. Или они просто не выходили на улицу. Старики и женщины, одетые как-то подчеркнуто уродски, брели по улицам. Кто-то нес старое пальто или рваные валенки, кто-то пару полешек или обломок доски. Скорее всего, для печки. А потом юноша вдруг понял, что это защитная оболочка – люди и правда стремились показаться невзрачными, неопасными, неприметными. Они одевались и вели себя так, чтобы к ним было неприятно подходить полицаям, немцам. Да и смысла не было, потому что этот человек не опасен, его и за человека-то лучше не считать. И все же внимание на некоторых обращали. Причем не только полицаи или немецкие патрули. Раза три Игорь заметил, как горожан останавливали какие-то странные люди в гражданском. Разговаривали коротко, обыскивали. А одного прохожего вдруг затолкали в подъехавший черный автомобиль и увезли.

Радости Канунникова не было предела, когда оба его товарища в сумерках добрались до опушки. Командир беспокоился о своих бойцах, потому что где-то в городе несколько раз слышалась стрельба. Что это могло означать, лейтенант не знал, но не хотел думать, что это немцы выследили кого-то из партизан и тот вступил в неравный бой. Бой, трагический финал которого известен заранее. Особенно переживал Канунников за Игоря – самого неопытного члена группы.

– Ну, отдышитесь немного, – посоветовал лейтенант, рассматривая в бинокль окраины городка. – Кажется, чисто ушли. Игорь, ты первый. Рассказывай, что видел, какие выводы.

– Население в городе осталось, но на улицу стараются лишний раз носа не совать. Патрули немецкие и полицаев. Немцы дежурят ближе к центру, а полицаев гоняют на окраины, в те места, которые обезлюдели. Какие-то люди в гражданской одежде обыскивают прохожих. Я видел, как одного, а потом и еще второго затолкали в машину и увезли.

– Зондеркоманды работают, – кивнул Канунников. – Помните, еще в Польше мы про них слышали. Выискивают неполноценных, подлежащих уничтожению – евреев, цыган. А на территории СССР они еще выискивают коммунистов, комсомольцев, советских ответственных работников, командиров Красной армии. Если они так активно в Ходоцах работают, значит, зачищают его, важен он для фашистов.

– Важен, судя по тем работам, которые ведутся на железнодорожной станции и вокруг, – подтвердил Лещенко. – Активно идет работа по расширению станций – строятся третья и четвертая линии путей на станции. На входе и на выходе монтируются узлы и дополнительные стрелки. А еще строятся кирпичные здания и пакгаузы. Ну и, соответственно, по периметру ставятся вышки с прожекторами.

– Ух, вот это открытие! – покачал головой Канунников. – Это что же, у нас под носом формируется крупный железнодорожный узел? Да еще с перевалочной базой, складами?

– Я думаю, что немцы там погорячились, – возразил инженер. – У меня такое ощущение, что кто-то в местном тыловом руководстве попытался выслужиться и затеял все эти грандиозные вещи вопреки общему графику.

– Не понял. – Лейтенант удивленно посмотрел на Лещенко. – Поясни.

– Ты помнишь, мы проходили в двух километрах от железнодорожной ветки. Я тебе еще показывал, что она свежая, проложенная немцами в начале осени, а потом ее осенними дождями размыло, потому что уровень грунтовых и поверхностных вод там высокий из-за рельефа и особенностей почвы и грунтов. Наши по этой причине строили дорогу на десять километров севернее. И здесь на станции расширение зоны разгрузки столкнется с такой же проблемой. Я видел на краю строительной площадки замерзшие камыши. Там почва переувлажняется, заболачивание идет, а признаков ирригационных мероприятий, которые должны были бы начать делать немцы, нет. Поплывет у них тут все весной в паводковый период. Помяни мое слово.

– Так что, станция не работает? – удивился Игорь.

– Работает, – пожал плечами Лещенко. – Только сейчас они по старой ветке грузы переправляют. Большой крюк делают эшелоны с юга, аж через Минск. А они хотят тут построить ветку, соединить второстепенные пути, чтобы прямиком из Ходоц на Оршу эшелоны пошли. Сегодня пришел на станцию эшелон с танками. И стоит. Я так понимаю, что направление через Ивацевичи перегружено, основная часть грузов идет именно через Ивацевичи.

– Эшелон с танками? – повторил Канунников. – Вот, значит, чего они в городе засуетились. Опасаются подпольщиков! Стрельбу слышали?

– Слышал, – кивнул Лещенко.

– И я слышал. Где-то совсем рядом в городе, а потом на окраине. Только не видел, кто в кого стрелял. Но я так понял по звукам, что это был не бой, не перестрелка с кем-то.

– Правильно определил, – мрачно похвалил лейтенант. – Это стреляли кому-то вслед, кто убежать пытался. А во второй раз кого-то просто расстреляли прямо на улице.

Жена, как всегда, с напускным спокойствием провожала Романчука. Но капитан знал, с какой болью и страхом Елизавета всегда смотрит ему в спину, когда он уходит. Очень многое пережила эта женщина с самого начала войны. Как чудо она восприняла спасение дочери Светланы. И как теперь тяжело Елизавете не бояться, смириться с тем, что каждый раз ее муж и сын уходят и могут не вернуться. Это очень тяготило Петра Васильевича, но он очень любил жену и поэтому всячески старался хоть как-то повлиять на ее страхи. Как опытный командир, он был хорошим психологом. И еще Романчук хорошо знал свою жену. Всегда, когда ситуация не находилась под ее контролем, Елизавета была очень напряжена, буквально не находила себе места. Только тогда эта женщина могла быть спокойна, когда все вокруг зависело от нее, от ее решений и поступков. Но, увы, на войне подобное невозможно.

Трогательными были и прощания с дочерью. Провожая отца, Светлана всегда обнимала его за шею, как будто не могла надышаться родным запахом, не впитать силу отца. Но говорила Светлана всегда такие слова, что трудно было поверить, что вокруг страшная война, что ее отец уходит не просто на работу, а вообще в магазин или купить бидончик кваса из бочки на углу.

– Папа, возвращайся скорее, – тихо говорила Светлана, улыбаясь беззаботно и доверчиво. – Нам всем будет плохо без тебя. Только с тобой спокойно и не страшно.

И очень трудно было идти по зимнему лесу и думать о деле, а не вспоминать глаза жены, голос дочери. И тогда пограничник отгонял эти мысли и заставлял себя вспоминать о сотнях тысяч и миллионах людей, которые ощутили на себе весь ужас войны, смерти, страшных разрушений. И он идет сражаться не только за свою семью. Он шел сражаться за весь советский народ, которому приносил воинскую присягу, вступая еще в молодости в Красную армию. И вот пришло время выполнить все, что он так горячо обещал много лет назад. Умереть, но выполнить долг, защитить свой народ, свою Родину.

Бурсак подвез командира на санях и высадил его в километре от крутого яра неподалеку от Ивацевичей. Отсюда хорошо виден и весь городок, и железнодорожный узел, и шоссе Бобруйск–Могилев. Отсюда Романчук долго рассматривал два пропускных поста на дорогах к городу, видел, как потрошат вещи людей немцы и полицаи. Злость переполняла его, пограничник стискивал зубы, глядя, как выслуживаются предатели в черных шинелях перед иноземными хозяевами, как они старательно бьют сапогами и прикладами безоружных, ни в чем не повинных людей.

Вот и станция. Неподалеку должен быть дом тетки Пелагеи. Романчук опустил бинокль: ну, маршрут примерно ясен. Спрятав под густыми лапами ели автомат, пограничник проверил пистолет, запасные обоймы и две гранаты-лимонки в карманах. Ну, теперь можно идти. Внешне он ничем не выделяется из толпы местных жителей в стареньком ватном пальто, сапогах. Да и борода уже отросла прилично. Романчук специально ее не подрезал аккуратно. Пусть выглядит неопрятной и неухоженной для конспирации. Бросив последний раз взгляд на городок, Романчук снова отметил, что неподалеку от того места, где должен быть дом тетки Пелагеи, что-то сильно дымило. Пожар, что ли, или жгут чего специально… Ладно, разберемся на месте.

Обойдя оврагами городские окраины, Романчук вышел к крайним домам. Стараясь не крутить головой, постоянно не оглядываться, он все же умудрялся видеть все вокруг – и немецкий патруль заметил вовремя, и у забора троих полицаев в расстегнутых шинелях и с красными мордами. Видать, где-то нашли выпивку и прилично приложились с самого утра. Над станцией поднимались столбы дыма и пара. Железная дорога работала, и сведения о деятельности железнодорожного узла и были целью Романчука. Именно для этого он недавно отправил сюда к тетке Пелагее Зою Луневу – храбрую умную девушку. Но чем ближе Романчук подходил к железнодорожной станции, тем больше тревоги возникало у него в душе. Наконец Романчук остановился у покосившегося забора старого дома, вытянул из кармана за шнурок кисет с махоркой и принялся не спеша скручивать козью ножку. Казалось, что этот бородатый мужик полностью поглощен подготовкой к курению, но пограничник успевал бросать незаметные взгляды по сторонам. К железнодорожным путям не подойти. На вокзале патрули. Склады на противоположной стороне отремонтированные, есть и совсем новые. Там явно разгружаются какие-то грузы и не в малом количестве. Шесть ниток путей позволяют делать проходимость узла довольно большой.

– Эй, земляк, – окликнул Романчук пожилого хромого мужчину, ковылявшего мимо. – А что там горит? Нешто пожар был?

– А что горит, то уже сгорело, – отмахнулся прохожий, даже не глянув на Романчука, и заторопился уйти поскорее от любопытного незнакомца.

«Понятно, – подумал партизан, – разговорчивость здесь не пользуется спросом. Это и так понятно. Ну, значит, надо пройти мимо и посмотреть. Ох, нет, не нравится мне этот дым. Бедой он пахнет». Не спеша покуривая, Романчук двинулся в ту сторону, где виднелся дым. Ему очень хотелось как-то слиться с прохожими или показать свою ущербность, которая не вызывает у постороннего наблюдателя чувства тревоги. Но пограничник хорошо знал и другое. Любая яркая попытка внешне измениться, как, например, изображение хромоты, приводит как раз к тому, что тебя запомнят, обратят на тебя внимание. Хромой скорее привлечет к себе внимание, чем человек с нормальной походкой.

От дома Пелагеи не осталось ничего, если не считать груды обгоревших бревен и двух почерневших деревьев, росших во дворе. Сердце капитана сжалось от горя: неужели все погибли? Как же так, почему? Зоя, мальчик, женщина, которая… Романчук стоял и смотрел на остатки пожарища, покуривая с ничего не выражающим лицом. Но быстро он понял, что глазеть нельзя, это вызовет интерес к его личности, подозрение. И партизан двинулся дальше, бросив недокуренную самокрутку. Во рту было горько не от табака, от горя.

Романчук пошел туда, где, скорее всего, можно узнать новости: на рынок. Пара стихийных рынков в Ивацевичах образовалась на окраинах. Но и в центре на старом базаре, который издавна назывался «сенным», среди людей можно было услышать кое-что о происходящем в городе. Но до рынка Романчук не дошел. Прямо на привокзальной площади стояла виселица – самая обычная перекладина между двумя вкопанными столбами. И на ней в нижнем белье висели два тела. Одно принадлежало мужчине лет тридцати, одетому в кальсоны и нательную рубаху, второе – пожилой женщине в сорочке и юбке. Несмотря на то что седые волосы раскосматились и почти закрывали лицо, в женщине Романчук узнал тетку Пелагею. Что произошло, кто этот мужчина? И за что их так… Нет, видимо, не пытали, а расстреляли или убили во время перестрелки. У мужчины на рубахе темнели два пятна на груди. У Пелагеи одно на животе и кровь на голове. Их повесили для устрашения уже мертвыми. Других мыслей у пограничника не было. Трудно понять мотив жестокости тех, кто не считает других людьми.

Буквально через сто метров Романчук увидел на столбе бумажку, угол которой трепало ветром. Написано по-русски и по-белорусски. Разыскивается девушка, на вид 20 лет, с мальчиком, которому на вид около десяти лет. Опасные партизаны, убийцы. За сообщение об их местонахождении полагается денежное вознаграждение. Романчук читал, а сердце его тихо ликовало. А нате вам, выкусите. Зою-то вы не поймали. Ушла девчонка! Молодчина, спаслась все же. И потом, уже толкаясь на рынке, примеряясь к валенкам и шерстяным носкам, партизан услышал о том, как позапрошлой ночью стреляли у станции, а один из полицаев взбунтовался против немцев и стал в них стрелять. А хозяйку дома тоже убили вместе с этим парнем. Так и повесили обоих на площади. А что и почему, неизвестно! Любопытно, что никто из жителей городка, так горячо обсуждавших это событие, не упоминал девушку и мальчика. Почему? То, что не поймали их – это понятно. Но это говорит еще и о том, что соседи не видели Зою, значит, она вела себя правильно, соблюдала конспирацию. Но немцы все же узнали о ней откуда-то, раз разыскивают ее.

– Эй ты? Борода! – Романчук остановился и сделал вид, что крутит головой, не понимая, кто его окликнул. На самом деле он оценивал ситуацию: есть ли еще угроза и как можно скрыться.

Партизан обернулся и увидел, как к нему спешит детина с нездоровыми красными глазами, одетый в шинель полицая. Был он без винтовки, с кобурой на ремне. Других полицаев или немцев поблизости не было. Среди прохожих пара стариков да пяток женщин спешили по своим делам, стараясь как можно быстрее уйти с улицы, где полицай остановил прохожего. Ничего хорошего от такой встречи никто не ждал. Решение пришло в голову мгновенно. Романчук, повернувшись на голос, вдруг пошатнулся, схватился рукой за сердце и громко застонал, изображая старого человека. Учитывая, что одет он был во все старое, сильно ношенное, да еще заросший неаккуратной бородой, партизан вполне мог рассчитывать на то, что полицай в первые несколько секунд не сообразит, что перед ним еще не старый мужчина. Ну а самоуверенность и привычка повелевать и издеваться над безоружными и беззащитными людьми должна его сейчас подвести.

– Ох, сыночек, плохо мне, – прошамкал Романчук, пошатнулся и вытянул в сторону левую руку, как бы ища какую-то опору.

– Э, ты чего? – со злостью проворчал полицай и поспешно двинулся к незнакомцу, пока еще не осознав, что его дурачат.

Романчуку надо было преодолеть еще всего пару метров, чтобы он мог проделать задуманное им. В его положении выбор способов спастись был не таким уж большим. Изобразив, что от слабости он упал на одно колено, Романчук все же «с трудом» поднялся и, сделав последний шаг, добрался до стены дома с заколоченными досками окнами. Забор возле самого угла дома был сломан, и там вполне мог пройти человек и оказаться в запущенном, заросшем деревьями и кустарником дворе. Полицай все же ухватил «старика» сильной рукой за плечо и рванул к себе, чтобы развернуть лицом и потребовать документы и просто разглядеть в лицо незнакомца. И в этот момент пограничник точным сильным движением вогнал ему в горло чуть выше воротника шинели финку, которую прятал в рукаве.

Удар был рискованный, но партизану удалось попасть точно в намеченное место. Пробить одним ударом ножа шинель и одежду, надетую под ней, не всегда удается с первого раза. А любой промах или слабый удар можно было бы считать поражением. Противник был явно силен, как бык. А еще и в разъяренном состоянии он мог успеть сделать многое. И сейчас полицай с выпученными от неожиданности глазами схватился за рукоятку финки и, захлебываясь кровью, стал валиться прямо на Романчука. Партизан подхватил его под мышки, не давая упасть на снег и оставить там следы крови, и поволок в проем сломанного забора. Полицай хрипел, дергался, но через несколько секунд обмяк.

Посчитав, что с улицы тело будет не очень заметно, Романчук вытащил из горла убитого нож и вытер его о полу шинели убитого. Теперь нужно хоть немного замаскировать тело. Черное на белом будет видно даже и за деревьями. И Романчук, присев на корточки, быстро набросал на убитого немного снега, чтобы хоть немного сделать его незаметным. Теперь нужно уходить, и как можно быстрее. Убитого хватятся очень скоро, а когда найдут его мертвое тело, то поднимут на ноги всех, кого смогут. И через час дворами и маленькими переулками Романчук добрался до окраины городка. Дальше лес, нужно подобрать автомат с вещмешком и назад к своим. Надо сообщить о Зое с Ваней, возможно, потребуется вывести весь отряд на ее поиски в лесах около Ивацевичей. По крайней мере, попробовать выйти ей навстречу, попытаться пойти тем же путем, которым она двинется в лагерь вдвоем с мальчиком.

Бурсак в отсутствие командира и других бойцов по очереди с капитаном Сорокой нес караульную службу. Мера необходимая, чтобы не дать врагам, если они выследят партизан, напасть неожиданно.

– Командир? – позвал Бурсак, выйдя из-за ели навстречу Романчуку.

– Все в порядке, Сеня, – тяжело дыша, сказал пограничник. – Зоя не появлялась?

– Зоя? – удивился партизан. – Нет, а что случилось, Петр Васильевич?

– Немцы в Ивацевичах накрыли дом тетки Пелагеи, – хмуро отозвался Романчук. – Сама тетка и еще какой-то мужчина погибли. Видать, отстреливаться пытался. Убили и его, и нашу Пелагею, а Зоя с Ваней успели скрыться. Только вот неизвестно, где их искать.

– Ах ты…

Сенька еле сдержался, чтобы не выругаться. Слишком свежи были в памяти воспоминания о концлагере, куда они попали с Николаем Лещенко и Валей Никодимовым. Да и чудесное спасение Светланы – дочери командира – тоже запомнилось надолго. Страшно было думать, что кто-то из отряда снова мог попасться в руки фашистов.

Через несколько минут уже все знали, что с Зоей могла случиться беда. Сорока, чистивший автомат, молча поднялся и начал собираться. Но Романчук остановил особиста.

– Нет, Олег Гаврилович, остынь! Не дело ты задумал.

– Как не дело? – недовольно ответил Сорока. – Девка с пацаненком одни в лесу. Может, толком и не одеты, и без пищи. Их же искать, спасать надо!

– Куда? Распылить силы, которых у нас и так мало? Надо дождаться возвращения Канунникова. Может, у ребят есть какие-то сведения.

– Какие могут у них быть сведения о Зое? Где Ивацевичи, а где Ходоцы!

– Подождать надо, – вставила Елизавета, – прав Петр. Дождемся ребят, а потом все пойдем на поиски. А ты, Петя, поел бы с дороги. Вон, одни глаза остались!

Романчук с жадностью накинулся на еду. Елизавета взяла с вешалки пальто и стала одеваться. Романчук удивленно посмотрел на жену, но та уверенно сказала:

– Ты не сомневайся, у меня еще есть глаза и уши. А вам посовещаться надо, подумать. Пусть Сеня погреется, глядишь, и ему свежая мысль в голову придет.

Пограничник чуть улыбнулся жене и, соглашаясь с нею, кивнул. Умница Лиза. Вот что значит жена командира-пограничника. Все понимает, во всем помогает. Надежный друг в любой ситуации.

Через несколько минут в дом ввалился Бурсак. Светлана позвала его к столу, налила в кружку горячего чая с травами. Романчук уже расстелил полетную карту, которую партизанам оставил Седов. Он стал анализировать расположение обеих станций, все плюсы и минусы, стараясь для себя определить, какая же станция важнее для немцев. Без информации, которую могут принести ребята из группы Канунникова, полной картины ситуации на станциях нет, но кое-что в голове Романчука уже стало складываться.

– Ивацевичи – станция узловая, там расходятся и отстаиваются перед разгрузкой военные эшелоны. Станция насчитывает целых восемь путей. То есть одновременно она может принять семь эшелонов, оставив один путь сквозным для транзитных эшелонов. Если совершить диверсию, то немцы долго будут разгребать завалы, расчищать и ремонтировать пути. Через Ивацевичи эшелоны беспрепятственно идут на Могилев.

– Но станция наверняка хорошо охраняется, – предположил Сорока. – Немцы тоже понимают, что советская разведка будет интересоваться этим населенным пунктом.

– Надо как-то их перехитрить, – почесал в затылке Бурсак. – Нужно какое-то нестандартное решение. Враг думает, что мы будем пробираться на станцию, тащить с собой взрывчатку, минировать, а потом поджигать бикфордов шнур и отползать. Или используем электровзрыватель через магнето.

– А как еще? – удивился Сорока.

– Честно говоря, не знаю пока. Покумекать надо. Николай вот вернется, подумаем. У него голова светлая, инженер от бога, как говорится.

– Да, – Романчук покачал головой, глядя на карту. – Ее бы с воздуха разбомбить. Авиацию бы навести на станцию. Бомбами, они надежнее всего. Перепахали бы за милую душу. Но наверняка станцию прикрывает зенитная артиллерия.

Старшина Максимов постоял немного на опушке, отряхивая колени и полы своего крепкого и относительно нового пальто с меховым воротником. Пост полицаев был там, где и положено – где два проселка сходились в одну дорогу, ведущую к Ивацевичам. Скорее всего, в таком глубоком тылу необходимости перекрывать постами каждую тропинку смысла не было. Там, на окраине Ивацевичей, проще поставить пост и проверять всех входящих и въезжающих. А эти ребята, наверное, решили показать немецкому начальству свое рвение, а может, придумали способ поживиться за счет местного населения, которое и так концы с концами еле сводит.

Максимов непроизвольно провел рукой по груди, где во внутреннем кармане пальто лежал аусвайс. В Москве, когда старшина получал этот документ со своей фотографией, ему сказали, что в пределах восточной Белоруссии тот вполне надежен. Только с ним не стоит соваться в Минск. Каким образом его изготовили, Максимов не стал расспрашивать. Все, что ему необходимо знать, он уже знал. Порядок, который фашисты установили на оккупированной территории СССР, предписывал местному населению иметь аусвайсы оккупационной власти. Аусвайсы – это своего рода паспорта или временные удостоверения, пропуска. Каждый житель населенного пункта был обязан получить аусвайс, на котором ставилась немецкая печать, а в некоторых областях даже оттиск отпечатков пальцев владельца документа.

В деревнях и селах к аусвайсу должна была прилагаться справка от старосты, которая подтверждала факт проживания в конкретном населенном пункте. Дополнительные пропуска должны были получать жители городов, следовавшие в деревни и села для приобретения продуктов питания. Внутрирайонное передвижение сельского населения также ограничивалось – без соответствующих справок нельзя было отправиться из одной деревни в другую. Староста должен был завизировать в подобном «посыльном» документе пункт и цель перемещения. Дополнительно в справке указывались сведения о том, насколько перемещающийся селянин благонадежен для гитлеровских властей.

Но в кармане Максимова лежал не свернутый вчетверо листок бумаги. Там находилась более солидная твердая «корочка» стандартного удостоверения личности. И, судя по этому удостоверению, Максимов являлся инспектором миграционной службы по контролю за использованием трудовых ресурсов. Всем службам оккупационных структур надлежало оказывать помощь предъявителю сего удостоверения, ибо его деятельность, как указывалось в документе, была направлена на благо и во имя великой Германии. Как там обстояло дело в этой службе, Максимов не знал. Для него важным было спокойно в течение нескольких дней, не особенно маяча на глазах у немецких патрулей, выйти на связь с партизанским отрядом Дяди Васи, отыскать тайник и установить между партизанами и командованием радиосвязь. А затем поддерживать эту связь и оказывать другую инструкторскую и боевую помощь отряду в его деятельности.

Спустившись на дорогу, Максимов деловито зашагал к полицейскому посту на дороге. Полицейских было четверо, в их распоряжении имелась телега с запряженной в нее лошадью. Из вооружения только винтовки. По дороге к посту плелись несколько женщин с узлами. Других подвод или автомашин поблизости не наблюдалось. Старшина уверенно направился к полицейским, умышленно оттолкнув оказавшуюся на его пути какую-то женщину и мысленно извинившись перед ней. Полицаи заметили этот жест и прилично одетого мужчину, толкнувшего женщину. Они сразу уставились на него, бросив проверку документов у селян.

– Кто тут старший? – строго спросил Максимов, доставая удостоверение и протягивая полицейскому. – У меня машина сломалась. Отвезите меня в Ивацевичи. Я и так опаздываю… Ну и глухомань! Как вы тут живете?

Говоря это, Максимов с важным видом бросил взгляд на окрестности и достал из кармана пальто дорогие немецкие офицерские сигареты. Двое полицаев, стоявших рядом с ним, переглянулись и потянулись к сигаретам. «Все, лед сломан, они признали во мне минское начальство», – с удовлетворением подумал старшина.

– Вам охрана нужна, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал старший полицай. – Я отправлю человека с докладом, и вам пришлют машину из немецкой комендатуры.

– И я тут буду торчать, сопли морозить, пока твоя лошаденка дошлепает до города? Нет уж, хлопцы. – Максимов взял удостоверение, которое ему вернул полицай, и многозначительно постучал пальцем по обложке. – Тут написано «оказывать содействие», вот и оказывайте. А я вас отблагодарю душевно, как родных.

Максимов убрал в карман удостоверение и сунул руку под пальто в боковой карман брюк. Оттуда он извлек бутылку немецкого коньяка. Подмигнув старшему, старшина с самым заговорщическим видом добавил:

– Это чтобы вам не замерзнуть. Один знакомый немецкий генерал удружил. За услугу, между прочим. В Минске меня многие знают и уважают за мои возможности. «Обеспечение» – великое слово и очень полезное занятие. Так что, командир, выдели мне бойца и пусть он меня отвезет до окраины, а там я уж сам. Так будет быстрее и с пользой для дела. А завтра… нет, послезавтра приходи ко мне, командир, мы с тобой посидим, выпьем, забудем на вечерок о войне и помечтаем о мире и спокойствии, когда и у тебя, и у меня всего будет в достатке. Давай часиков в пять у почты на площади. Я за письмом приду туда, там и увидимся.

Продолжая уверенно болтать, Максим, кряхтя, полез усаживаться на солому в сани. И старшему полицаю ничего другого не оставалось, как кивнуть своему бойцу, чтобы тот выполнил просьбу большого человека из Минска. Полезные связи еще никому не вредили. Кто его знает, если не врет, то, может, и удастся выбраться из этого захолустья в Минск и при больших людях пригреться. Там и жалованье повыше, и жизнь поспокойнее. А то тут снова заговорили про партизан. Когда уж их немцы выловят по лесам-то. А то того и гляди, получишь пулю в спину.

Немецкий пост преодолели без остановки. Рыжий ефрейтор только бросил взгляд на полицая и седока в хорошем пальто и отвернулся. А через полчаса Максимов уже шел по Ивацевичам, разглядывая городок, людей и оценивая обстановку. Недалеко от вокзала увидел в окне «бражную» вывеску – полуподвальное помещение, где можно было согреться, выпить стакан кислой браги. А если есть чем заплатить, то и закусить вяленой рыбкой. Максимов прошел по нескольким местам, где удобнее всего и проще собирать слухи, как его учили в Москве, а потом двинулся к площади.

Закоченевшие как камни трупы покачивались на веревках и с глухим стуком, как поленья, соприкасались друг с другом, когда порывы ветра становились сильнее. Все, что он слышал о повешенных немцами, было домыслами. Видать, никто ничего толком не знал. Женщина работала на железнодорожной станции, а этот мужчина служил в полиции. Вроде бы у немцев к ним и претензий не было, доверяли. А вот в одночасье нагрянули ночью в дом, стрелять начали друг в друга. И мужчина этот кого-то застрелил, и его самого с женщиной застрелили. А дом, как водится, сожгли по злобе. А уж за что убили, никто не мог сказать точно. Может, с партизанами были оба связаны, а может, этот полицейский чего-то со своими дружками не поделил. Вроде еще мальчонка у женщины был. Внучок или еще кто. Чего с ним стало, не знает никто. Скорее всего, сгорел в доме, так бревнами и завалило его. Кто ж полезет искать да проверять-то?

Максимов смотрел на тела и думал. Если бы этот мужчина был сыном женщины, народ бы знал. Или другим родственником. Значит, просто знакомый. Незнакомый в гости по ночам не ходит. А то, что стрельба началась, означает, что не с добром нагрянули в дом полицаи или немцы. Потому и стрелять начали. И отвечал он им стрельбой, потому что как врагов их знал. Вот и думай: были они связаны с партизанами или нет. Может, по заданию партизан этот человек в полицию подался. И женщина, которая на станции работает, очень ценный человек для партизан и для советской разведки. Вот значит, какая у них тут беда приключилась.

Старшина подошел к столбу, на котором красовался приклеенный лист бумаги с орлом в верхней части. Ага, объявление о розыске. Девушка и мальчик на вид лет десяти… партизаны, бандиты. Совпадение? У женщины, по слухам, мальчик жил, внучок. И тут же розыск девушки и мальчика. Станция… А станция хорошая, важная для немцев. На нее в штабе армии сразу мое внимание стали обращать. Чтобы присмотрелся, прикинул. Ну что же, поглядим, пока документ хороший в кармане лежит.

Первый немецкий патрульный, глянув в документы Максимова, отпустил его сразу. А вот второй через два часа возле железнодорожных путей очень долго рассматривал документ. Немецкий лейтенант с брезгливым выражением лица держал пальцами в перчатках документ так, как будто боялся о него испачкаться. На ломаном русском офицер попытался задать подозрительному человеку несколько вопросов о цели приезда в Ивацевичи и о том, где тот намерен остановиться. Максимов хорошо подготовился к подобной ситуации. Он начал отвечать сбивчиво и очень уверенно. Говорил быстрыми фразами, перескакивая с одной мысли на другую. Он даже пытался шутить и доверительно прикасаться к рукаву шинели немецкого офицера. Но лейтенант только отодвигал руку, пытаясь избежать этих прикосновений. Наконец, ему надоело это занятие, а может быть, он просто замерз и хотел поскорее вернуться в комендатуру. А тут еще этого русского, если задержишь, то придется конвоировать, потом писать рапорт. А ведь с мороза так хорошо протянуть руки к камину, расстегнуть ворот мундира и налить бокал глинтвейна. И немец протянул русскому его удостоверение, которое было вполне убедительным.

Максимов шел по лесу и с беспокойством посматривал на небо. Скоро сумерки – декабрьские дни короткие. Не хотелось бы ночевать так близко от Ивацевичей, ведь без костра ночь не вытерпеть, а огонь могут увидеть из города или может заметить какая-то патрульная группа на дороге. Хотя немцы по ночам вне гарнизона не ездят, если только большая часть перебрасывается. А так просто их никак не заставишь покинуть гарнизон в темное время суток. И все же надо решать, понимал старшина, то ли двигаться к тайнику, то ли сначала искать партизанский отряд, с которым контактировал старший лейтенант Седов. Нет, сначала в лагерь партизан, окончательно решил Максимов. Потом с ними вместе и к тайнику. Одному ему слишком много придется тащить или следует часть оставить в тайнике. Как рассказывал полковник Корнеев, там и оружие, и боеприпасы, и взрывчатка, и радиостанция, и продукты питания длительного хранения, и медикаменты. Главное, выдержать направление от Ивацевичей на домик лесника, а уж завтра или послезавтра он туда доберется, не так и важно.

Хрустнула ветка, и Максимов насторожился. Направление звука старшина определил правильно и, не останавливаясь, повернул голову направо. Если враг, то следует броситься влево и на лету выхватить из кармана пистолет. Но прыгнуть он не успел, как не успел даже и руку поднести к карману, где лежал парабеллум. За деревом, не слишком умело прячась, стояла девушка в тонком поношенном пальтишке и платке, сбившемся с головы на затылок. Девушка держала в правой руке пистолет и целилась в Максимова. Но делала она это как-то неуместно и нелепо. По-спортивному вытянув правую руку с оружием, левую она уперла в бок и стояла боком. Да, девочка, война – это не спортивная площадка. А не та ли это девушка, которую разыскивают в Ивацевичах немцы?

– Не стреляй, сдаюсь, – поднял руки старшина и рассмеялся: – Не надо на меня охотиться, я невкусный!

– Кто вы такой и зачем за нами идете? – отозвался суровый девичий голос, в котором, как отметил Максимов, не было и намека на страх.

– Я не шел за вами, я просто шел по лесу.

Старшина развел руками, озадаченный словами «за нами». Сколько здесь людей, кто еще находится в лесу, кроме этой вооруженной девушки. Вообще-то следов людей на снегу Максимов не встречал. С его опытом и наблюдательностью он просто не смог бы пропустить их. Может, девушка пытается просто испугать незнакомца, делая вид, что она тут не одна. Но загадка тут же раскрылась. В паре метров от девушки за деревом пошевелился кто-то и тихо простонал. Кажется, это был ребенок. В голове Максимова эта картина сразу связалась с гитлеровским объявлением о розыске партизанки-девушки и мальчика.

– Кто вы такой? – строго потребовала ответа девушка и чуть дернула стволом пистолета вверх, чтобы Максимов не опускал руки. – У вас есть оружие?

– Да свой я, свой, – торопливо заговорил старшина. – Есть оружие у меня, как же без оружия, когда по фашистским тылам приходится пробираться. Я советский старшина, к своим иду.

Максимов старался не особенно врать. Каждая его фраза должна успокаивать девушку и иметь смысл, не совсем далекий от истины. Он и правда шел к своим, правда, не к линии фронта, а к партизанам. Максимов предложил разоружиться, отдать все оружие девушке, чтобы она его не боялась и сразу перевел разговор на мальчика.

– Кто это? Твой братик? Что с ним? Давай я помогу, я немного понимаю в медицине!

И тут девушка заколебалась. Старшина сразу это почувствовал. Видать, незнакомка сильно устала и отчаялась. Она просто не знала, что делать, и боялась за своего спутника. После непродолжительного молчания, когда на ее лице явно метались отражения ее мыслей и страхов, девушка наконец созналась.

– Он ногу подвернул, идти не может. И очень замерз.

– Как же ты не уследила, – проворчал Максимов и, наплевав на опасность того, что девушка может с испугу выстрелить, решительно пошел к ней, вынимая из кармана пистолет и бросая его на снег.

Старшина старался не обращать внимания на девушку, которая испуганно отшатнулась от него, стала смотреть с надеждой, но руку с пистолетом не опустила. Мальчику было примерно лет десять, и щеки у него уже начали белеть от холода. Поговорив с ним, расспросив, как его зовут, где и как болит, Максимов задумался, он никак не мог решиться снять с детской ноги валенок. Но потом в голову пришла хорошая мысль. Он попросил Ваню пошевелить в валенке ступней. Тот покрутил, насколько позволял валенок, и Максимов это почувствовал. Только мальчик при этом морщился и стонал. Но это было не страшно. Значит, не перелом и не вывих. Просто растяжение. И надо убраться поглубже в лес, найти место, где можно развести костер. Но валенок все же придется как-то снять. Нужно перетянуть ногу в месте растяжения. Оставлять так нельзя, потому что нога может в поврежденном месте опухнуть так, что потом валенок не снимешь и придется его разрезать.

– Эх, это не беда, девоньки-ребятушки, – с улыбкой заговорил Максимов. – Всем бы на войне такие раны, война была бы не война! А с растяжением мы справимся в два счета, правда, Ванюшка?

Продолжая шутить и балагурить, старшина все же сумел стянуть с ноги мальчика валенок. Потом с такими же шутками разделся сам, оторвал от нательной рубахи рукав, располосовал его ножом и наложил на щиколотку Вани давящую плотную повязку. Нога даже в шерстяном носке все равно будет мерзнуть. И тогда старшина снял с шеи шерстяной шарф и обмотал им ступню мальчика.

– А теперь, друзья мои, в путь-дорогу! – снова одеваясь, заявил Максимов. – Нам бы еще с километр отсюда уйти вглубь леса. Тогда бы и костер развели, и согрелись бы.

– У нас есть немного еды, – призналась девушка. – А вот костер развести нечем. Я бы давно развела…

– Повезло тебе, что нечем, – покачал головой старшина. – Дорога близко. Не огонь, так дым бы враг уловил. Разберемся с костром, с едой разберемся… Тебя как зовут, девонька?

– Зоя, – машинально ответила партизанка, не зная, скрывать свое имя или это не имеет значения. – А вас как?

– А меня – старшина Максимов Егор Фадеевич. Можно просто Егором называть. Я ведь не старый еще, а?

– Не старый, – ответила Зоя, наконец улыбнувшись.

– Ну а раз не старый, то, ребятня, пошли в лес подальше, – бодро заявил Максимов и расстегнул на себе пальто. – Ты, Ваня, главное, ко мне прижимайся, под мое пальто руки сунь, чтобы согреться, а мне жарко будет тебя нести. Ничего, живы будем – не помрем.

Зоя снова накинула на плечи лямки своего вещмешка, подумав, убрала в карман пистолет. Максимов поднял Ваню и пошел, ловко увертываясь от низко растущих веток деревьев. Зоя пошла следом, едва поспевая за бодро шагающим сильным мужчиной, Она, кажется, начала ему верить, но все же решила для себя, что будет осторожной и не перестанет наблюдать за этим человеком. Может, у немцев тоже хитрые есть, кто их знает. Хотя подозревать старшину ей уже не хотелось. Он весь излучал доброту, силу и добродушие.

Максимов хорошо помнил карту местности, а опыт охотника помогал ориентироваться без особого труда. В той стороне, куда они шли, никаких дорог, населенных пунктов не было. Дальше, километров через пятнадцать, будет домик лесника, в котором устроил свою базу отряд Дяди Васи. И поэтому, когда на пути встретился небольшой холм, старшина решил, что, обойдя его, он устроит ночевку для своих новых друзей. Тем более что и сумерки уже сменились темной ночью. И если бы не белый снег, то идти по лесу возможности уже не было бы.

– Ну, вот здесь мы и заночуем, ребятки, – опуская на поваленное дерево Ваню, заявил старшина. – Эх, топора нет, а то бы совсем все замечательно было бы. Ну, ничего, обустроимся.

Наметанным глазом Максимов сразу определил, где сухие ветки, а где просто сбросившие листву живые. Он наломал и мелкого хвороста, и толстых, в руку толщиной, палок. Достав из кармана коробок спичек, старшина подмигнул Зое, и через минуту сложенный из хвороста и тонких палок «шалашик» весело и уверенно загорелся. Когда мелкие палки в костре хорошо занялись огнем, Максимов стал подкладывать более толстые. Жар обнял уставших путников, коснулся лиц, рук, которые Ваня и Зоя тянули к огню. Когда лица подопечных разрумянились и в ход пошли продукты, которые тетка Пелагея успела сунуть Зое в ее вещмешок, Ваня заявил, что хочет пить и попробовал удалить жажду снегом.

– Потерпи, дружок, – улыбнулся старшина. – Сейчас придумаем кое-что.

Выбрав подходящую осину, он ножом срезал большой кусок коры, щепками зафиксировал края, чтобы получилась пусть и неглубокая, но все же емкость. Он наложил в нее чистого снега и поставил возле костра. Снег быстро растаял, а вода чуть согрелась в этой самодельной миске. Максимов напоил Ваню, потом снова набрал снега и дал напиться Зое. Мальчик откровенно «клевал носом». Уставший и согревшийся, да еще и после принятия пищи, он буквально засыпал сидя. Максимов развел второй костер на некотором расстоянии от первого. И когда тот разгорелся, между двумя кострами набросал наломанного елового лапника. Уложив Ваню на еловые ветки в тепле, согревавшем его с двух сторон, старшина уселся рядом, намереваясь всю ночь поддерживать огонь.

– Ложись, Зоя, – кивнул он девушке. – Завтра трудный день, и тебе надо выспаться.

На душе у Зои было спокойно, но все же одолевали сомнения. Не потому, что Егор вел себя как-то подозрительно, а потому, что партизанка понимала, что дисциплина важнее всего. А рассказать об отряде, тем более привести в него незнакомого человека было как раз нарушением этой дисциплины. Но Зоя понимала и другое – такой человек, как этот Максимов, был бы очень полезен партизанам. В конечном итоге командиры разберутся с ним, сами решат, враг он или друг. А еще Зоя был глубоко убеждена, что может отличить вранье от правды, врага от друга. И риск получить выговор за самонадеянность не так велик, если есть шанс привести в отряд полезного для общей борьбы с фашистами человека. Ведь это самое главное сейчас для каждого советского человека – борьба с фашистами, напавшими на Родину.

– Пусть Ваня поспит, – ответила девушка. – Слушай, Егор, а расскажи, как ты попал в окружение, как давно выбираешься на восток к своим?

– Понимаю, – усмехнулся старшина. – И выгляжу сытым, побритым. И одет вполне прилично – в лесу, плутая неделями, так выглядеть не будешь. Ты, Зоя, главное, верь мне. Не сейчас, но расскажу, как все это было. Мне скрывать есть что, но не из-за стыда перед людьми. Людям и Родине своей я в глаза могу смотреть честно и открыто. Я как присягу принял служить народу и Отечеству, так ни разу ее не нарушил. И не нарушу, даже если мне придется умереть. А ты и Ваня и есть для меня часть нашего советского народа. Вот и должен я, коли попались вы мне на пути, помочь вам. Доведу вас до безопасного места и по своим делам отчалю. Есть такое место? Куда вы шли с Ваней?

Зоя замялась с ответом. Ей было и невдомек, что Максимов поступил очень хитро, задав такой вопрос. С таким повреждением ноги у мальчика, когда ему больно наступить, Зое никуда не дойти. На себе она его нести не сможет, нет у нее таких сил. Замерзнут в лесу, даже если старшина им спички свои отдаст. Вот и выходит, что ей придется привести своего спасителя в лагерь отряда, а там уж командиры разберутся, что за тайна такая у Егора, о которой он пока не хочет рассказывать.

– Есть такое место, – помолчав, ответила девушка. – Я покажу дорогу, если вы поможете донести Ваню.

– Так я же сказал уже, что вас не брошу, – спокойно напомнил мужчина. – Ты давай, Зоя, поспи. Сил наберись, а то еще неизвестно, как завтрашний день сложится. Покараулю, огонь буду поддерживать. Мне не привыкать, я сильный.

Зоя протянула Егору его пистолет.

– Возьми, а то ночь, лес, да и враг может поблизости оказаться.

Лес стоял черный и немой, будто вымерзший насквозь. Белый снег и черный лес на нем создавали декорацию какой-то зловещей сказки. Максимов вставал и шел за дровами, снова ломал подготовленные сухие палки и бросал их в костер. Снег хрустел под ногами, как битое стекло, а поднявшийся ночью ветер, пробираясь сквозь еловые лапы, выл тихо и зло, словно раненый зверь. Но здесь, в глубине чащобы, упрямо горел костер – яркий, дрожащий. Его свет боролся с декабрьской тьмой, отбрасывая рыжие блики на лица троих людей.

Старшина Максимов сидел на корточках, подбрасывая в костер сухие ветки. Он старался поддерживать ровный огонь. Так и дров хватит на всю ночь и не будет слишком жарко или слишком холодно детям. Руки его сильные, грубые двигались автоматически. Поддерживая огонь, Егор думал о многом. И о войне, и о жене, которая где-то сейчас помогает раненым в санитарном поезде. Может, опять попали под бомбежку, а может, доставили раненых в госпиталь и теперь отсыпаются по дороге на фронт, туда, где идут ожесточенные бои и где снова будет много раненых.

Между двумя кострами, прижавшись друг к другу, на толстом слое лапника лежали Зоя и Ваня. Девушка обнимала, прикрывая полой своего старенького пальто, мальчика, как мать. Нога у Вани болела, она должна была в первые сутки очень болеть, но мальчик постанывал только во сне, неловко двинув ногой. А ведь она ему не сестра, вспомнил Максимов информацию об отряде, которую ему сообщили в разведотделе. Об этом мальчике старшине вообще ничего не говорили. Да и ничего удивительного, когда вокруг столько горя, может и мальчик-сирота появиться, если в отряде такие люди, для которых чужая беда, как своя собственная.

«Держитесь. Вам надо держаться. Мне-то что, мне не впервой», – подумал старшина и прислушался к лесу. Где-то далеко, за снежными холмами, гремела война. Но здесь, в этой промерзлой чаще, были только три человека и огонь, который не давал тьме их проглотить. Ваня вдруг зашевелился и поднял голову, уставившись на Максимова.

– Дяденька, а мы до своих дойдем? – прошептал он.

Максимов посмотрел на мальчишку, потом на Зою. В ее взгляде читался тот же вопрос.

– Дойдем, – сказал он твердо. – Только держитесь.

И снова подбросил в костер веток. Пламя взметнулось вверх, осветив на мгновение их лица – усталые, изможденные. Пока горел этот огонь, была надежда. Пока был хоть один, кто не давал ему погаснуть – был шанс дожить до утра.

Наступило утро. И когда солнце осветило верхушки крон деревьев, троица уже шла по лесу. Максимов нес Ваню на руках, давая себе периодически отдыхать. Снега в лесу было мало, декабрь в этом году вообще выдался очень малоснежный. Максимов шел и вспоминал сибирские снега, когда из деревни ни в лес, ни в поле нельзя было сунуться без лыж. Отец делал крепкие, надежные охотничьи лыжи. Он даже перенял у местных народов способ подбивать полозья лыж мехом, чтобы они скользили только вперед, а назад не катились. Это помогало и бежать на них по ровной местности, и подниматься по склону.

Старшина не расспрашивал Зою, сколько им еще идти. И когда он стал уже подумывать о том, что своих спутников пора бы покормить, поддержать их силы, девушка указала рукой вперед.

– Нам вон туда. Видите, березняк и вон то высокое дерево?

Значит, конец путешествию, понял старшина. Честно говоря, он уже основательно устал нести мальчика. За березняком Максимов увидел небольшую поляну с развороченными копнами сена. Сразу же в голове появилась мысль о лошадях, которые могли быть в отряде. Еле заметный санный след подтвердил предположение. По узкой тропе они прошли еще около сотни метров, и Максимов увидел наконец большой крепкий дом с прижавшимися к нему хозяйственными постройками. Все совпадало с описаниями старшего лейтенант Седова. Неужели повезло?

– Так кто же ты все-таки такой? – Сорока, казалось, пропустил мимо ушей рассказ мужчины, который явился в лагерь вместе с Зоей и Ванюшкой.

Особист разложил на столе перед собой пистолет, изъятый у гостя, четыре запасных обоймы к нему, две ручные гранаты, нож и, самое главное, удостоверение личности, выданное минскими оккупационными властями. Документ не выглядел новым. Скорее всего, его носили в кармане не один месяц.

– Если бы удостоверение было новеньким, я бы еще мог поверить, предположить что-то, – снова заговорил Сорока. – Но ему ведь много времени. Сколько человек ты успел отправить на виселицу, в газовую камеру концлагеря, в крематорий? А?

– А вы, видимо, капитан Сорока? Олег Гаврилович? – спокойно спросил Максимов и повернул голову в сторону женщин. – А вы – Елизавета Романчук, жена командира, капитана Романчука? Пограничника, командира отряда Дяди Васи? И ваша дочь Светлана?

Елизавета удивленно смотрела на незнакомца, который знал их всех. Но с еще большим удивлением, буквально вытаращила глаза на старшину Зоя. Она не понимала – хорошо это или плохо, что Егор всех знает и, видимо, стремился попасть в отряд, именно в это место. Девушке страшно было думать, что она могла привести в лагерь страшную беду. И все же Максимов не казался ей страшным человеком, несшим беду. Тут что-то совсем другое.

– Так, – хмуро произнес особист. – Вот, значит, как! Вы всех знаете. Интересно откуда, кто собрал информацию на наш отряд, с какой целью? Хотя цель понятна – уничтожение отряда!

– Интересная у вас логика, товарищ капитан, – усмехнулся Максимов. – И все же давайте дождемся возвращения командира и тогда поговорим откровенно.

– А если он не вернется? – сразу же задал вопрос Сорока, но его перебил резкий, почти истерический возглас Елизаветы.

– Ты что, Олег! С ума сошел? Что ты несешь!

– Нет, Лиза, – смутился Сорока, – ты не так поняла… Я не это имел в виду, просто…

– Просто давайте подождем, когда вернется лейтенант Канунников с Игорем и Николаем. На посту же сейчас на улице, как я понял, Сеня Бурсак? Вот вернутся группы, вернется командир, и тогда поговорим.

– А пока ты посидишь в чулане, – вдруг процедил сквозь зубы уязвленный Сорока. – Мы еще разберемся, что ты за птица и откуда все знаешь. Пошли!

Максим вздохнул и послушно поднялся с лавки. Особист ткнул стволом пистолета в сторону холодной кладовки в сенях. Но предварительно он велел гостю завести руки за спину и связал веревкой его кисти за спиной. Кладовка запиралась всего лишь на слабенькую щеколду, поэтому Сорока решил перестраховаться. И когда Сорока вернулся в комнату и снова взялся изучать удостоверение гостя, к нему подошла Зоя.

– Олег Гаврилович, почему вы не верите Егору? Ведь если он служит фашистам, то зачем было идти сюда с нами, рисковать собой. Он же понимать должен, что здесь, если вы его раскусите, ему не жить. А он пошел. Мог меня схватить с Ваней там и передать немцам, чтобы нас пытали, чтобы выведали, где находится лагерь отряда.

– Да? Так просто? – усмехнулся Сорока. – А если бы ты не рассказала, если бы ты выдержала все пытки и не рассказала, тогда что? Зачем им такой риск. А если бы ты вступила бы в бой с фашистами и погибла в перестрелке, тогда опять в их руках ни одной ниточки. Нет, девочка, это самый хороший ход врага – заставить, уговорить, убедить тебя привести незнакомца прямо в лагерь. Вот он все и узнал без проблем.

– Да, но как ему вернуться назад? Он же понимает, что ему не поверят? Тем более с такими документами…

– Ты забыла, сколько засад было возле леса, сколько раз наши ребята едва не попадали в эти засады, едва не погибли? Вот тебе и ответ! Немцы боятся за свои тылы, они знают про нас. Боятся нас и хотят уничтожить. И заслать к нам своего агента – это самое простое, это предсказуемо, Зоя! Я бы и сам так поступил на месте фашистов.

Романчук, отправившийся навстречу своим ребятам на санях, встретил группу километрах в десяти от лагеря на поляне. Канунников шел бодро, а вот Лещенко, явно сильно уставший, еле плелся следом. Игорь догонял инженера и пытался помочь ему, но Лещенко упрямо отказывался от помощи и снова двигался вперед. И только когда они увидели сани и своего командира впереди, настроение у всех улучшилось. Однако Романчук не стал скрывать своей тревоги.

– Беда у нас в Ивацевичах, ребята, большая беда, – сразу же стал рассказывать Романчук, когда партизаны уселись передохнуть на сани.

– Зоя? – сразу вскочил лейтенант.

– Не знаю, что с Зоей, – покачал Романчук головой. – Есть основания полагать, что Зоя с Ваней сумели уйти, потому что я видел в городе на стенах объявления о розыске девушки и мальчика, которому на вид десять лет. А вот тетка Пелагея погибла. И дом ее каратели сожгли.

– Точно погибла? – с сомнением в голосе спросил отца Игорь.

И Романчук, вздохнув, рассказал во всех подробностях то, что видел на площади неподалеку от вокзала и что слышал от людей, которые вполголоса обсуждали на рынке произошедшее. И про неизвестного мужчину, убитого и повешенного уже мертвым вместе с теткой Пелагеей, он тоже рассказал.

– Кто он такой, узнать я не смог, а расспрашивать было опасно, – закончил свой рассказ Романчук. – Но по всему видно, что он защищал Пелагею и погиб в перестрелке. Так люди говорят. Может, он из партизанского отряда, который действует в этих лесах и о котором мы ничего не знаем. А может, он из городского подполья.

– Значит, Зою могли спасти подпольщики или партизаны, – предположил Лещенко, – раз ты говоришь, что она не попала в руки немцев. Есть шанс, что они живы и что у нас может наладиться связь с другими боевыми товарищами в этом районе.

– А если нет? – покачал головой Канунников. – А если она успела убежать в лес и теперь мерзнет где-то, возможно, без пищи и теплой одежды?

– Тогда надо разделиться и искать Зою! – горячо сказал Игорь и вскочил с места.

– Остынь! – осадил сына Романчук. – Какие из вас сейчас поисковики! Сами вымотались, на ногах еле держитесь. Приказ будет такой – возвращаемся в лагерь, берем все необходимое и двумя группами на двух санях выходим в тот район леса, где может оказаться Зоя. Она же в любом случае будет стремиться попасть сюда, на базу. Мы можем перехватить ее и спасти как можно раньше. Ее и Ваню! Все, поехали…

Каково же было изумление всех партизан, когда, вернувшись, они увидели выбежавшую на улицу встречать их Зою. Все бросились обнимать ее, расспрашивать, перебивая друг друга, Зоя только грустно улыбалась и говорила, чтобы все шли в дом, там она все расскажет и там ждет человек, который их с Ваней спас в лесу, когда мальчик подвернул ногу. Но сейчас уже с Ваней все в порядке, Елизавета сделала все, что нужно. Партизаны мгновенно замолчали и посмотрели на дом. Так же молча все поспешили внутрь, чтобы увидеть этого загадочного человека. У каждого в голове все же мелькнула осторожная мысль, что этот человек мог оказаться фашистским провокатором. А если друг? Если он из другого отряда?

– Где он? – сразу же спросил Романчук, едва войдя в дом и не увидев там посторонних. – Где этот человек?

– Я его пока посадил под арест, – спокойно ответил Сорока, поднимаясь с лавки. – Верить этому человеку или не верить, оснований я не нашел. Поэтому лучше перестраховаться. Он сидит, связанный, в чулане.

Зоя и Ваня с надеждой посмотрели на командира. Им очень хотелось, чтобы Романчук быстро во всем разобрался. И очень хотелось, чтобы Егор оказался все же другом, а не фашистским провокатором. Канунников отправился вместе с Сорокой и привел в комнату высокого плечистого молодого мужчину. Все сразу обратили внимание на то, что на нем была ношеная, но очень качественная и недешевая одежда. Ему развязали руки и разрешили сесть на лавку перед столом, за которым устроился Романчук. Командир взял удостоверение, но Максимов решил не тянуть резину. Он передал всем привет от старшего лейтенанта Седова и пересказал содержание нескольких разговоров, в которых летчик рассказывал о себе.

– Надеюсь, теперь мне поверят? – улыбнулся старшина. – Этого никто, кроме Седова и вас, знать не может. И он мне лично пересказал все это. А дальше я хотел бы сказать о том, с каким заданием я заброшен в этот район. Моя задача войти в контакт с командиром отряда Дяди Васи и передать, что командование Красной армии заинтересовано в том, чтобы отряд оставался в этом районе и активизировал бы диверсионно-разведывательную работу. Для этого мне поручено показать вам тайник, который был заложен со всем необходимым еще до начала войны в этом районе.

– До войны? – удивился Романчук.

– Не удивляйтесь, – кивнул старшина. – В Генеральном штабе предусматривали и такой вариант, что враг сможет продвинуться на нашей территории далеко вглубь. И тогда этими тайниками воспользуются диверсионно-разведывательные группы, которые будут действовать в тылах врага, оккупировавшего европейскую часть страны.

– Ух, как же это все нам было бы кстати, – потер руки Канунников. – И что заготовлено в этих тайниках?

– Самое главное, там есть коротковолновый передатчик и заряженные батареи питания к нему. Оружие, само собой, патроны, взрывчатка, медикаменты, одежда, в том числе и теплая. Даже топографические карты. Но и это еще не все. Если ваш отряд последует рекомендациям командования, то периодически из-за линии фронта к вам будет прилетать самолет и доставлять все необходимое для жизни в лесу, в том числе и продукты питания: крупы, макароны, муку, консервы и тому подобное. И конечно, патроны, оружие и взрывчатку, необходимую для выполнения диверсий по плану командования. Вот такие дела, товарищи!

– Вот значит, как! – неожиданно проворчал Сорока. – Значит, враг еще не напал, а у нас планировалось отступление? Тайнички устраивали!

– Не планировали, – оборвал особиста Романчук. – Не планировали, а не исключали и такой вариант развития событий! Ты разницу, Олег Гаврилович, ощути, пойми ее. Ты вон ребятишек спроси о том, как они в школе в туристические походы собирались с учителем. Почему они с собой брали медицинскую аптечку? Планировали ссадины и переломы, отравления? Не говори ерунды, они просто брали аптечку на случай, если произойдет неприятность. Так вот и командование наше не исключало, что удар может быть поначалу таким сильным, что армии придется отойти, чтобы перегруппировать силы, пополнить свои ряды и снова ударить по врагу. А для этого нужна разведка в его тылах, диверсии нужны на коммуникациях. Это не игра! Война не игра и не размахивание лозунгами. Тут учитывать надо все варианты, даже самые неприятные! Немец подошел к Москве, близко подошел, аж на последнюю трамвайную остановку в пригородах вышел, а все равно его шуганули от Москвы так, что он драпает и только пятки сверкают. Хороши бы мы были, если бы этих тайных складов не устраивали бы перед войной. Вон послушай старшину, в ноги поклонись генералу Жукову и тем людям в Генштабе, кто придумал это еще до войны и постарался этот план реализовать.

– Ну, ладно, ладно, – хмуро отмахнулся Сорока. – Чего ты на меня напал! Я все понимаю, просто обидно, что немец так далеко зашел на нашу территорию, что столько городов и сел под его сапогом оказалось. А ведь там наши советские люди, которые верили, что Красная армия их защитит. А раз здесь сейчас не вся Красная армия, а мы с вами, значит, на нас вся ответственность перед народом и лежит!

– Золотые слова, – усмехнулся Лещенко. – Вот теперь мне нравится твое настроение, Олег Гаврилович!

– Давайте все же вернемся к вопросу о тайнике, – деликатно откашлявшись, предложил Максимов. – Седов говорил, что оставил вам свою полетную карту?

– А далеко отсюда тайник? – нетерпеливо стал задавать вопросы Канунников, который тоже терпеть не мог этих препирательств с особистом.

Слишком уж Сорока мыслил по-особенному, и не всегда его можно было правильно понять. Несомненно, он готов был отдать жизнь за Родину, не меньше других болел за общее дело, но выражалось это его стремление часто немного странно. Возможно, он и правда имел право подозревать многих в предательстве – такова была всегда специфика его службы. Но как можно жить и воевать, если ты не веришь вообще никому и считаешь, что каждый может предать. Вообще-то Сорока часто возражал, пытался убедить товарищей в том, что он на самом деле так не думает. Просто он привык подходить к своей работе по принципу лучше подозревать больше людей и ошибиться, чем пропустить врага и заплатить за это жизнями многих, а то и катастрофой на фронте.

Романчук расстелил на столе карту, и партизаны, даже женщины, собрались вокруг нее. Только согревшийся и сытый Ваня спал на кровати, укрытый двумя одеялами. Впрочем, и особиста за столом не было. Сороку Романчук отправил сменить на посту Бурсака, который уже наверняка основательно замерз. Да и от нетерпения наверняка изнемог. Очень ему хотелось узнать, кто же на самом деле этот человек, который привел Зою и Ваню, и что решил командир.

– Тайники сделаны в самых разных местах, – заговорил Максимов. – Тут принцип простой: чтобы не нашли случайно те, кому про тайники знать не следует. И чтобы содержимое не повредилось за время хранения. Ну, и чтобы найти можно было. Так, смотрите… наш тайник находится вот здесь, в сосновом бору. Вот это речушка, довольно мелкая, как мне рассказали, но во время весеннего половодья она заполняется водой, и та долго не уходит. Южнее даже заболоченные участки есть очень опасные. Там часто коровы и лоси гибли до войны. Искать тайник надо от моста. Видите, здесь дорога проходит. Для больших городов областного значения она большой роли не играет, а вот для местного населения очень важна. Тут и поля, которые засевались, и мастерских испокон веков много. Ремесленный район. Еще до революции тут каменный мост построили. Потом он разрушился, но «быки» остались. Хорошие, основательные, буквально вечные «быки» тогда построили. Вот по ним и восстановили деревянный мост незадолго до войны. Искать надо от правого южного «быка»: азимут 235 градусов, расстояние две тысячи сто пятьдесят метров.

– Далековато, – с сомнением покачал головой Канунников. – Пройти с компасом по азимуту через лес – дело непростое.

– Не все так плохо, – рассмеялся старшина. – Вообще-то на местности есть еще и дополнительные ориентиры, но они могут сместиться или исчезнуть за это время. Но главный ориентир к этим цифрам, я думаю, на месте и вполне его можно определить. Он называется Белый Яр. Это край склона, за которым уже более густой лес на возвышенности. Яр виден был с реки, хорошо видна светло-желтая песчаная осыпь, из-за которой его так и назвали. На этом яру в песчанике вырыт глубокий тайник в виде глубокой ямы со стенами сосновых стволов. Сверху тайник перекрыт бревнами, засыпан землей и выложен дерном. Вход – небольшой лаз, закрытый щитом, замаскирован. Не знаю, как и чем, но думаю, маскировка такая, что не позволяет праздно шатающемуся человеку наступить на крышку люка и понять, что под ногами что-то не так, не земля.

– И большая эта яма? – загорелся Игорь, как мальчишка, который узнал о старинном пиратском кладе из приключенческих книг.

– Нет, не очень, – рассмеялся Максимов. – Такие ямы делались примерно два метра на два. И глубиной метра в три. Примерно полметра перекрытие с учетом земли и дерна. А внутри, чтобы грунтовые воды не попортили содержимое, устроено что-то вроде полок. В других местах по-другому, как я понял. Все зависит от местности и условий. Наверное, есть тайники и в населенных пунктах или еще где-то, может, и в необычных местах.

– На кладбище, например, – предположил Игорь, глаза которого горели энтузиазмом.

– Вполне подходящий вариант, – пожал плечами Романчук. – Понадежнее других мест будет.

Партизаны замолчали, глядя на карту. До тайника по прямой было километров тридцать. И если бы только через лес. Путь пролегал и по открытым участкам, и даже через узкоколейную железную дорогу от карьера, в котором добывался щебень. А если немцы решили использовать карьер для ремонта насыпей железной дороги и шоссе, тот там вполне может быть враг.

– Ну, что же, – веско сказал Романчук и положил на карту свою широкую ладонь. – Мы с вами бойцы разведывательно-диверсионного отряда Красной армии. И старшина Максимов привез нам устный приказ командования Западного фронта, которому мы и будем подчиняться. Так сказать, временно прикомандированы. На правах командира я отдаю приказы не как командир партизанского отряда, а как командир Красной армии.

– В разведотделе фронта предложили оставить вам позывной «Отряд Дяди Васи». Под этим наименованием вы теперь там и значитесь в планах и сводках, – вставил Максимов, потом поперхнулся и поправился: – Мы там так значимся. Я ведь теперь тоже вхожу в состав вашего отряда и перехожу под команду командира – капитана Романчука.

– Таким образом, мы переходим пока на взводный принцип. По мере увеличения количества личного состава, а я думаю, что отряд будет расти, мы перейдем к ротной, а потом и батальонной структуре. А пока структура отряда такова: моими заместителем назначается лейтенант Канунников – как опытный кадровый командир Красной армии, имеющий и боевой опыт. Капитан Сорока будет у нас возглавлять контрразведку и выполнять обязанности коменданта лагеря. Елизавета – начальник медсанчасти. Старшина Максимов – начальник радиостанции и инструктор по специальной подготовке. Опытный потомственный сибирский охотник многому может нас научить. С сегодняшнего дня начинаем вести журнал боевых действий отряда. Этот вопрос я оставляю за собой. Сейчас всем отдыхать. Максимов и Канунников остаются со мной для планирования операции, остальным присоединиться после отдыха.

Канунников смотрел на пограничника и думал о том, как изменился этот человек. Романчука с семьей (Светлана тогда еще была в концлагере) Сашка встретил случайно в лесу, когда ему самому чудом удалось вырваться из лагеря. Петр Васильевич тогда был другим. Трудно описать состояние взрослого мужика, пограничника, который оказался в ситуации, из которой он практически не видел выхода. Кругом враги, на плечах семья и горе. Надежды выручить Светлану из лагеря ведь практически никакой. Появление лейтенанта, которому это удалось, казалось чудом, но это и подарило надежду капитану и его жене. Они тогда дали обет… нет, приказали себе, что не двинутся с места, пока Светлана не будет освобождена.

И вот все свершилось, и даже удалось выбраться из оккупированной фашистами Польши. И теперь есть цель, есть силы и средства для борьбы с ненавистным врагом. И капитан изменился, стал деятельным, вдумчивым и упорным. Настоящий командир. Сашке даже в чем-то хотелось походить на Романчука, хотя он понимал, что они с ним совершенно разные. И сейчас, когда в общих чертах план перехода к тайнику и возвращения был готов, Канунников снова удивился командиру. Он опять распределил силы своего отряда так, чтобы максимально использовать свойства, особенности и качества своих партизан. Отряд выходил почти весь на эту операцию, но пограничник не стал вести всю группу скопом. Только Канунников с инженерами и Максимов находились в головной группе. Сам же Романчук с Игорем и Зоей на вторых санях шли следом, отставая на 200–300 метров. Так был шанс не угодить в засаду всем вместе. А учитывая, что боевой и вообще командирский опыт у Романчука был самым большим в отряде, он себя и назначил командиром резерва, который мог помочь основной группе в трудную минуту, выручить, прикрыть, спасти.

Когда солнце поднялось и осветило верхушки деревьев, группа была уже далеко от лагеря. Первым шел Максимов, вооруженный «шмайсером». Сейчас в отряде трофейного оружия хватало, чего нельзя было уже сказать о патронах. Последние стычки с фашистами заставили заметно уменьшиться количеству боеприпасов. Для этой операции из лагеря забрали почти все патроны, потому что рация и другое содержимое тайника сейчас были важными для партизан. Для этого можно было пожертвовать и последними патронами. А патроны – это жизнь во время стычки с врагом.

Лошадь, запряженную в сани, поочередно вели под уздцы. Чтобы животное не устало раньше времени, люди шли пешком. Путь длинный, возможно, придется менять маршрут, и на сколько дней затянется этот переход, неизвестно. Придется людям садиться в сани и отдыхать. Пока вокруг все было спокойно. Если бы так было всегда, то за один день можно было бы дойти до тайника и вернуться назад. Но, увы, это, скорее всего, было невозможно. Не исключено, что придется делать большой крюк, чтобы обойти открытое пространство.

Канунников увидел, как старшина, шедший впереди, вдруг остановился и предостерегающе поднял руку. Если бы он еще и присел на корточки при этом, вся группа замерла бы на месте. Лейтенант сделал знак остановить сани и поспешил к старшине.

– Люди впереди, – тихо сказал Максимов, чуть повернув голову к командиру. – Дымом пахнуло.

Канунников принюхался, покрутил головой, пытаясь уловить какие-то запахи, кроме запаха хвои. Но запаха дыма или другие запахи, которые говорили бы о близости людей, ему почувствовать не удалось. Он вопросительно посмотрел на сибиряка, и тот только неопределенно пожал плечами. Рассказывать сейчас лейтенанту об интуиции было пустым занятием. Как и рассказывать о своем таежном опыте. Такое не расскажешь, такое впитывается в кровь и в каждую клеточку организма и работает. А как работает, объяснить никто не может. Это или легкий порыв ветерка донес до тебя запах курева. Или кто-то на морозе нужду справлял, или костер заваливали снегом. И чуть пахнуло, на секунду донесло эти запахи сюда. А может, и еще как-то это работает. Не объяснить…

– Ладно, двинулись дальше, – решил наконец Максимов. – Но только внимательнее смотрите на меня. Как присяду, сразу сами все в снег ложитесь и не дышите.

Канунников кивнул, и старшина снова двинулся вперед, глядя то на деревья, то себе под ноги, то бросая взгляды вправо и влево. Отпустив Максимова на положенное расстояние, Сашка махнул партизанам рукой, и сани двинулись вперед, чуть поскрипывая полозьями по снегу. Они не прошли и пятнадцати минут, как Максимов снова остановился, а потом жестом подозвал к себе лейтенанта. Приказав на всякий случай занять круговую оборону, Канунников подошел к старшине и замер, с удивлением осматривая небольшую полянку.

Люди здесь были. И совсем недавно. Максимов стоял на краю поляны, сдвинув шапку на затылок, внимательно осматривал ее. Канунников стоял рядом и тоже смотрел, пытаясь понять, кто здесь был, в каком количестве и зачем вообще эти люди зашли в лес. Партизаны? Немецкие солдаты? Полицаи? Канунников достал из-за пазухи карту и развернул ее. Вообще-то до опушки здесь не очень далеко – меньше километра по прямой. А если иметь в виду вот этот пунктир, которым обозначена лесная тропа, то получается, что какая-то группа людей пересекла край леса, сокращая себе путь.

– Костер не разводили, – наконец заговорил Максимов. – По нужде трое ходили, вон следы мочи у края поляны. Ногами не очень аккуратно пытались снег набросать, но полностью следы мочи не скрыли.

– А сколько их всего было?

– Думаю, что шестеро, – ответил старшина и стал осторожно выходить на поляну, разглядывая снег вокруг себя.

– Почему шесть? – снова удивился Канунников.

– Трое справляли нужду на краю. Судя по следам, они подходили туда практически одновременно и также одновременно возвращались. Не стали мочиться у этого поваленного дерева, потому что тут сидел их старший или командир. Видишь, двое портянки перематывали. Человек сидел, а под ногами все истоптано. Стягивал сапог или валенок, ставил рядом, перематывал портянку. Морозы были, газетами старыми утепляли портянки, вон клочки видны на снегу. Так что это уже пять человек. Ну и один как минимум должен был караулить, в боевом охранении кто-то же должен быть. Так что минимум шесть. Пятеро здесь курили. В пяти местах пепел от папирос или самокруток. Скорее всего, махорку курили, ее запах я и уловил издалека. Так что это не немцы, это русские.

– Партизаны? – с надеждой в голосе спросил Канунников. – Как ты думаешь, Егор?

– Думаю, что полицаи, – ответил старшина. – Не хоронятся, ведут себя спокойно, следов много оставляют. Тут вот винтовки ставили на снег, одну к дереву прислонили, две к пеньку. Смотри на отпечатки прикладов. Все три – немецкие карабины системы «маузер». У партизан было бы разнообразнее оружие. Да и немцы свою полицию не стали бы вооружать трофейными трехлинейками. К ним патроны надо искать, а тут все со своих складов. На своем обеспечении, так сказать.

– Ну, может, ты и прав, – задумчиво отозвался Канунников, – хотя…

– Я понимаю, что каждый фактик сам по себе не очень убедителен, но, когда все вместе собираешь в кучу, получается, что картинка правильная. Но если я прав, то куда они шли? И откуда?

Изучение карты показало, что полицаи могли выйти из деревушки на берегу большого пруда. Живет там кто-то или нет, неизвестно. Скорее всего, там всего пара десятков домов. А что сейчас творится с приходом фашистов, неизвестно. А вот другого населенного пункта поблизости не было. Особенно в том направлении, куда пошли полицаи. Оставалось предположить, что шли они к дороге, где их должна забрать машина. А в деревушке у пруда они сидели в засаде и ждали партизан.

Оставив Лещенко и Бурсака с санями в лесу, Канунников вместе с Егором прошли дальше до самой опушки, где их догнал Романчук.

– Ну, что у вас тут, разведчики? Кто тут на поляне топтался?

– А вот они! – Канунников указал рукой вперед, где вдоль опушки не спеша, то и дело проваливаясь по колено в снег, шли шестеро полицаев в черных шинелях.

– Населенных пунктов нет, поле пустое, вокруг леса и одна дорога слева, – прокомментировал ситуацию пограничник. – Сдается мне, их кто-то должен забрать или, наоборот, прибудут еще ребятки и они станут прочесывать лес.

– Не думаю, – возразил Максимов. – Для этого полицаям нечего было ночевать в деревне такой маленькой группой. Если приезжали грабить местное население, то у них сейчас в руках были бы узлы с добычей. А если бы много награбили, то с ними тащилась бы нагруженная подвода.

– А если они эту подводу и вышли ждать?

– Вряд ли, – покачал головой Канунников. – Я согласен с Егором. Но это значит, что нам здесь не проскочить. А если обойти это место, то надо возвращаться километров на десять назад и брать западнее, а там леса непролазные.

Романчук принял решение. Сани подвели ближе к опушке и оставили в лесу. Впятером партизаны подобрались ближе к тому месту, где к лесу подходила проселочная дорога. Полицаи расположились на краю леса и принялись собирать хворост, явно намереваясь разводить костер. Стало понятно, что они располагаются тут не на пять минут, а скорее всего, намерены долго кого-то ждать.

– Командир? – Канунников повернул голову к Романчуку. – А что, если прямо сейчас…

– Думаешь, успеем? – понял мысль лейтенанта Романчук. – Место вроде ровное. Сколько здесь метров до опушки следующего леса?

– Метров восемьсот, максимум километр, – вместо лейтенанта ответил Максимов. – Если сани подвести к самой опушке, чтобы не терять времени, то можно быстро проскочить.

– Давай, Саша, – принял решение командир. – Беги к Николаю с Семеном, постарайтесь тихо вывести сюда сани. Пусть будут наготове, а ты к нам. Втроем, я думаю, управимся.

Канунников кивнул и коротко ответил: «Есть!»

Снег глушил шаги, и можно было не опасаться, что полицаи услышат его топот в лесу. Когда лошади замерли на опушке, потряхивая головами, Канунников предупредил инженеров, чтобы они, пока есть возможность, осмотрели поле впереди. Лучше заранее приметить неровности рельефа, особенно припорошенные снегом ямы.

– Готово? – спросил Романчук, когда Сашка упал рядом с ним и набрав полную горсть снега, вытер им лицо.

– Готово. Ребята ждут сигнала.

– Хорошо. Егор вышел левее к деревьям, осмотрел дорогу. Вроде бы транспорта не видно и не слышно. Если машины появятся, то мы звуки моторов загодя услышим, а если они на санях приедут забирать эту ораву, то ехать будут долго. Пошли, ребята!

Партизаны двинулись вперед, выдерживая дистанцию, шаг за шагом, стараясь не шуметь, наступать на снег осторожно и, не дай бог, не наступить на сухую замерзшую ветку. Не доходя метров пятнадцать до опушки, пришлось опуститься в снег и спрятаться за деревьями. Двое полицаев ходили по краю леса и собирали сухие ветки. К ним ближе всего находился Максимов. Романчук стиснул зубы. Вот еще неприятность. Если нашумим, то затянется бой и все потеряет смысл. Выскакивать сейчас всем сразу и в атаку бросаться. Ну, этих двоих уложим, а остальные за оружие схватятся. А нас всего трое. Одного или двоих ранят, и все, вся затея коту под хвост.

Канунников тоже понял всю опасность ситуации и уже прикидывал, как он бросится на опушку, чтобы обойти полицаев справа, когда они повернутся с винтовками на шум схватки. Оба напряженно следили за двумя полицаями и старшиной. Один из врагов двинулся с охапкой хвороста как раз в сторону Максимова. Он смотрел больше под ноги, чем по сторонам. Еще несколько метров! Канунников увидел, как в руке старшины вдруг появился нож. И вдруг молниеносное движение, и полицай упал в снег за деревом, а Максимов уже лежал на нем, прижимая сверху своим телом. Повезло, второй полицай даже не обратил внимания на небольшой шум, видимо, подумав, что его товарищ просто еще ломает хворост. И тогда Романчук вскочил и махнул Канунникову рукой. Оба бросились, уже не скрываясь, между деревьями к опушке. Старшина вскочил и подхватил свой автомат. Он отставал всего на пару шагов.

Полицаи услышали топот ног, и первым услышал тот, что с охапкой хвороста вышел к загорающемуся костру. Он закричал, роняя дрова и бросаясь к своей винтовке. Четверо его товарищей у костра повернули головы, но тишину зимнего леса уже разорвали автоматные очереди. Одна, вторая, третья… «Шмайсеры» били с характерным стрекотом, выплевывая пули. И они поразили предателей своей Родины одного за другим. Люди вскакивали, хватали винтовки, падали, заливая кровью снег. Не прошло и минуты, как у костра не осталось ни одного живого врага. Романчук и Максимов короткими очередями добили двоих, которые еще шевелились, и бросились к саням, показавшимся на опушке чуть в стороне.

– Машина на дороге! – крикнул Максимов, когда последние сани уже въезжали в лес.

Партизаны торопились, подгоняя лошадей и спеша следом за санями. Машина, показавшаяся на дороге, была еще в километре от места боя. Даже если в ней находился с десяток полицаев или немецких солдат, то трудно поверить, что с такими силами они бросятся догонять тех, кто перебил шестерых русских на опушке леса. Может быть, постреляют вдогонку, туда, где за деревьями скрылся свежий след полозьев саней.

Прошло около двух часов, и никаких признаков преследования или стрельбы за лесом так не появилось. Романчук приказал остановиться для небольшого отдыха. И снова партизаны склонились над картой.

– Мы сейчас вот здесь, – уверенно заявил старшина. – За пару часов мы прошли километров пять.

– Так мало? – удивился Лещенко. – Мы же гнали лошадей, как на пожар. Летели прямо!

– Ну, кто и летел, – рассмеялся Бурсак, – а ты чаще падал. Рожденному падать, лучше не отрываться от земли.

– Это только кажется, что мы шли быстро, – остановил шутки Романчук. – Лес густой, мы часто меняли направление, виляли, обходя непроходимые участки. Да и когда устаешь, то кажется, что прошел большее расстояние, чем есть на самом деле. Ладно, если мы сейчас находимся здесь, то слева у нас будет овраг, а справа поднимется холм через километр примерно. Ни вправо, ни влево нам нельзя, значит, один путь только лесом вдоль реки до самого моста. Но там будет еще один опасный участок, где придется как-то пересекать дорогу.

– Можно дождаться ночи, – предложил Канунников. – Мы уже не раз убеждались, что немцы по ночам не любят ездить по дорогам. У них даже приказ есть, запрещающий покидать территории гарнизонов в ночное время.

– Можно и ночью, – вставил Максимов. – Но у немцев тоже есть голова и они будут стараться блокировать район всеми имеющимися силами, раз произошел бой партизан с полицией. Так что нужно сматываться отсюда, действовать быстро, непредсказуемо, на опережение.

– Ну что же, – кивнул Романчук, складывая карту. – Как всегда, выигрывает тот в бою, кто владеет инициативой. И кто движется на шаг впереди тактически, тот и владеет инициативой.

И снова группа двинулась вперед. Снова впереди шел Максимов, ориентируясь и выбирая путь, по которому пройдут сани. За ним шли с первыми санями Канунников с инженерами, готовые в любой момент принять бой. Следом, на отдалении в 200–300 метров вторые сани с Романчуком, Игорем и Зоей. Они выполняли роль тылового боевого охранения и огневого мобильного резерва на тот случай, если группа натолкнется на немцев или полицаев. В полдень Романчук остановил группу на отдых. Люди могли бы идти дальше, но следовало думать о лошадях. Они уставали тащить сани, а им предстоял еще долгой путь, возможно, с гораздо большей нагрузкой – содержимым тайника.

Пока группа после остановки снова собиралась тронуться в путь, Максимов ушел вперед на разведку. Лейтенант дал команду трогаться первым саням и пошел впереди, когда увидел, что старшина спешит ему навстречу и машет рукой, чтобы все остановились.

– Что случилось, Егор? Немцы? – спросил лейтенант, срывая с плеча автомат.

– Дорога! – вытирая пот со лба, ответил Максимов. – То ли мы немного ошиблись, ориентируясь на местности, то ли с тех пор, как эту карту составляли, многое на местности изменилось.

И когда подошел Романчук с картой, Максимов стал показывать и объяснять:

– Если судить по изгибу там на дороге, мы сейчас находимся уже вот здесь, а не в километре отсюда, как думали раньше. Изгиб дороги, кстати, гораздо круче, чем на карте. И имеет место молодой осинник у дороги. Довольно густой. Если пойдем прямо, то выйдем к нему. Место это на опушке чуть выше дороги, она проходит по низине.

– Так есть там немцы или нет? – спросил Романчук.

– При мне прошел обоз под охраной полицаев, двух коров гнали. Потом два немецких грузовика. Это дорога грунтовая районного масштаба, там вполне может быть такое оживленное движение. Так что днем соваться на нее опасно. Она не просматривается в обе стороны на большое расстояние – можно напороться на большую группу фашистов.

К командирам подошли Игорь и Зоя со встревоженными лицами. Романчук нахмурился и собрался было отчитать ребят за недисциплинированность, за то, что бросили сани, не остались в тыловом боевом охранении. Но потом решил, что излишняя строгость здесь не нужна.

– Что случилось, товарищ командир? – первой выпалила Зоя. – Фашисты? Не пройти?

– Ситуация такая, ребята. – Пограничник обвел взглядом всех партизан, собравшихся возле него. – Эта операция очень важна для нашего отряда, даже если мы рискуем потерять кого-то в бою. Это связь с командованием, это помощь нам из-за линии фронта. Погибнем мы, на наше место придут другие, отряд неминуемо будет расти. И сейчас самое важное заложить основу будущего боеспособного подразделения в тылу врага. Поэтому любой ценой нам нужно добраться до тайника и забрать из него то, что там приготовлено для нас командованием Красной армией еще до начала войны. Забрать и вернуться на базу. Там в домике лесника самое надежное укрытие на сегодняшний день. О нем еще не знает враг. Приказ такой: лейтенант Канунников, старшина Максимов выдвигаются к краю леса и ведут наблюдение. Выводим сани к опушке не ближе ста метров. Решение будем принимать на месте соответственно ситуации. Менять маршрут и делать обходной маневр – это огромная потеря времени. Немцы знают о нас и могут предпринять меры к блокировке района. Они, скорее всего, будут исходить из того, что мы постараемся покинуть эти леса. Они не ждут, что мы ринемся напролом. Проскочим дорогу, и им нас в тех огромных лесных массивах за дорогой не достать. Такова ситуация!

Максимов, Канунников и Романчук лежали в осиннике, обсыпав головы и плечи снегом, чтобы хоть как-то замаскироваться. Чтобы принять решение, им пришлось подобраться к дороге очень близко – метров на двадцать. В течение часа, что они лежали в снегу, по дороге прошли три группы немцев. Партизаны готовы уже были принять решение и проскочить дорогу на санях, как недавно они после боя проскочили открытое пространство между двумя лесными массивами. Но, как назло, на противоположной стороне у леса остановилась группа полицаев. Каких-то пятьсот метров, но до них не добежать и из автоматов с такого расстояния не перебить. А их там пятеро, кажется, и две телеги. На дороге укатанный снег, так что на колесах можно пройти, но что-то там у них случилось. Романчук посмотрел в бинокль – так и есть, какая-то проблема с колесом у телеги.

– А если внаглую на санях прямо к ним? – предложил Канунников. – Пока сообразят, пока окликнут нас, мы успеем приблизиться. А уж когда они за оружие схватятся, так метров сто останется, можем и перестрелять их в два счета.

– А если они пуганые? – возразил командир. – А если они сразу схватятся за оружие, как только увидят нас? И окажемся мы на открытом со всех сторон месте.

– Тише, машина… – подал голос Максимов.

Партизаны замерли, затаив дыхание. С дороги на обочину свернула немецкая легковая автомашина, а следом за ней мотоцикл с люлькой, на которой был установлен ручной пулемет. Из машины выскочил шофер и принялся поднимать боковину радиатора. Оттуда сразу повалил пар. Открылась пассажирская дверь, и на дорогу вылез невысокий немецкий офицер в шинели с меховым воротником и фуражке с меховыми наушниками. Он что-то сказал или спросил у шофера, и тот уверенным тоном ему что-то ответил. Значит, поломка несерьезная. Или просто перегрелся радиатор, догадались партизаны. Вскоре их предположение подтвердилось, когда немецкий солдат, бросив какую-то тряпку на горловину радиатора, осторожно отвернул крышку и сразу отскочил в сторону. Клубы пара ударили вверх и сразу же утихли.

Водитель мотоцикла и второй солдат топтались в стороне, хлопая себя ладонями по плечам и по бедрам. Видать, немного замерзли. Мимо остановившейся машины медленно проехал немецкий грузовик. Из окна высунулась голова офицера, который, видимо, спросил, нужна ли помощь. Немец махнул рукой, что все в порядке. Грузовик уехал, а офицер принялся прикуривать. Он повернулся к своей охране и что-то сказал. Видимо, разрешил курить. Солдаты обрадовались и полезли в карманы за сигаретами. Партизаны лежали и слушали, не понимая ни слова по-немецки, они только догадывались, о чем могли говорить враги. И ведь находились они так близко, что, кажется, протяни руку и сожмешь горло ненавистного фашиста, крепко сожмешь, чтобы глаза выпучились, чтобы хрипеть начал и корчиться.

Неожиданно Максимов повернулся к командиру и горячо зашептал, стянув с головы меховую шапку-ушанку.

– Товарищ капитан, давайте рискнем! Правда, другого такого случая нам не представится. Тихо снимем этих четверых и на их машине к полицаям подъедем. Сани за нами, а мы тех с ходу перестреляем. Они будут думать, что мы немцы, а мы еще и каски наденем!

– Как ты их снимешь! – буркнул Романчук. – Два шага сделаешь, и они тебя уже из автоматов срежут.

– А вот так! – весело оскалился старшина и показал, как он обхватывает ствол пистолета меховой шапкой. – Два выстрела всего, офицер и не поймет, что случилось, а вы к нему. Только и останется солдат, что в мотор уткнулся. Это уже пустяки!

Романчук посмотрел на пистолет и шапку в руках старшины, потом повернулся к Канунникову.

– Сашка, ты как?

– А рискнем! – весело блеснул глазами лейтенант, вытягивая из ножен трофейный штык-нож. – Нас машина от полицаев закрывает, если они вообще смотрят в нашу сторону…

– Ну, тогда на счет «три»! Давай, Егор, раз, два…

Максимов обернул шапку вдвое вокруг ствола «парабеллума» и поднял оружие на уровень глаз. Расстояние небольшое, так что промахнуться шансов нет. И тут немецкий мотоциклист уловил сбоку движение и повернул голову, встревоженно пробежав глазами по снегу под молодыми деревцами. Максимов не стал больше терять времени и выстрелил. Полетели ошметки меха и ваты, но хлопок выстрела был и в самом деле негромкий. Пожалуй, громче лязгнул во время выстрела затвор пистолета. Первая пуля свалила крайнего немца, который посмотрел на лес, второй не сразу понял, что его товарищ убит, как вторая пуля ударила его в бок выше поясного ремня.

Романчук и Канунников, ждавшие этого момента, сразу вскочили и, пригнувшись, бросились к машине. Двадцать метров – расстояние небольшое, если ты бежишь его на соревнованиях по легкой атлетике. Но когда в бою ты каждую секунду рискуешь жизнью, то эти двадцать метров растягиваются до гигантских размеров и время тянется, как резина. Лейтенант опередил командира всего на один шаг, но и это сыграло свою положительную роль. Немец повернулся, услышав шум. Он даже не успел толком испугаться и тем более схватиться за пистолет или позвать на помощь. Сашка поступил, как это делали футболисты на поле – он сбил немца с ног самым простым и надежным способом – подкатом. Офицер рухнул, взмахнув руками, но крикнуть не успел. Канунников зажал ему рот и сильным ударом вогнал лезвие ножа в горло. Офицер задергался, захрипел, захлебываясь кровью. Но лейтенант держал его и крутил головой, пытаясь понять, есть ли еще опасность. Романчук притаился за машиной и сразу же услышал голос шофера. Тот, видимо, все же услышал шум, но, подняв голову из-за капота, не увидел ни солдат, ни своего командира. Он обошел машину, продолжая что-то говорить по-немецки, но тут сильная рука пограничника свалила его на снег. Взмах руки, и клинок вошел немцу под ключицу.

Сани уже выезжали к опушке. Трупы немцев, прикрываясь машиной, быстро оттащили за деревья. Максимов и Романчук забрались в легковушку, Канунников завел мотоцикл и нацепил на голову немецкую каску. Бурсак, тоже надев на голову каску, залез в люльку и приготовил пулемет к стрельбе. Когда машина тронулась, за ней развернулся и поехал мотоцикл, чуть зарываясь передним колесом в неглубокий снег. Следом из леса выехали сани, потом вторые.

Капитан Романчук вел легковой автомобиль поперек дороги прямиком к телегам, возле которых топтались пятеро полицаев. Те, конечно, сразу заметили «немцев». Мотоцикл тарахтел за спиной и не отставал, что порадовало командира. Чем больше партизан успеет одновременно подъехать к телегам, тем короче будет бой и тем быстрее группа уберется в лесной массив на другой стороне дороги. Ведь в любой момент на дороге могут показаться немцы, да еще и с немалыми силами.

Романчук поправил автомат на коленях, прикидывая, как он затормозит в двух шагах от врага и как они с Максимовым одновременно откроют двери, выйдут из машины и мгновенно откроют огонь по полицаям. Мотоцикл остановится правее через несколько секунд, и Сеня добьет остальных из пулемета. Полицаи заволновались и с явной неохотой вышли вперед, поправляя ремни и застегивая воротники шинелей. Двое, возившихся со ступицей колеса, тоже поднялись, держа перед собой испачканные в дегте руки.

Резко нажав на тормоз, Романчук выключил передачу, чтобы машина не поехала, не дернулась в самый неподходящий момент и толчком открыл дверь. Наверное, кто-то из полицаев уже понял, что перед ними не немцы, один даже успел сорвать с плеча винтовку, но Максимов и Романчук открыли огонь одновременно, и трое полицаев мешками повалились на снег. Двое, стоявшие за телегой, с перепачканными в смазке руками, среагировали мгновенно – они сразу бросились бежать в лес, даже не попытавшись схватить оружие или каким-то другим способом оказать сопротивление. Длинная очередь из пулемета, установленного на немецком мотоцикле, настигла обоих полицаев, едва они отбежали метров на десять от дороги.

Сани, которыми управляли Зоя и Лещенко, пронеслись мимо и скрылись за крайними деревьями. Бросив машины, партизаны побежали следом, только Канунников и Бурсак немного задержались, снимая с мотоцикла пулемет и подхватывая из люльки еще одну коробку с полной лентой. Через несколько минут на дороге показались несколько грузовиков с немецкими солдатами и каким-то тыловым грузом, но сани с партизанами уже скрылись далеко в лесу. Люди бежали за санями, чтобы не мешать лошадям. Они даже помогали, подталкивая сани на узких участках пути, где те цеплялись за деревья или наезжали на корни деревьев, не скрытые снегом. Все торопились, понимая, что немцы могут показаться в любой момент, они найдут убитых солдат и офицера и запросто могут открыть огонь по лесу. В том числе и из пулеметов. И тогда у каждого появится хороший шанс получить шальную пулю. Чтобы этого не произошло, надо было как можно дальше уйти от дороги в глубь леса.

– Вот и мост. – Максимов покачал головой и со злостью сплюнул. – Ты смотри, как немчура суетится! Очень торопятся мост восстановить. Как же вы не вовремя все это затеяли!

Оставив сани в лесу, партизаны вышли на опушку и увидели, что разрушенный мост, от которого, как от ориентира на местности, нужно было взять азимут, вовсю строится немцами, и на нем сейчас работает человек двадцать солдат какого-то саперного подразделения. А еще и согнали гражданских мужиков и баб, очевидно, из соседней деревни. Неподалеку от моста стояла штабная палатка, из трубы над ней курился дым. Кроме палатки и горы строительных материалов, неподалеку стояли бронетранспортер и два грузовика.

– Ну и как мы будем брать азимут от нужной точки и определять направление? – задумчиво спросил Канунников. – У них там работа кипит. И кипеть она будет еще неделю, не меньше.

Партизаны разошлись в разные стороны в поисках того самого Белого Яра, но сейчас под снегом все осыпи, все склоны выглядели одинаково. Можно и примерно понять, в каком направлении провести линию от первого «быка». Но на расстоянии больше двух километров это даст погрешность в десятки, а то и сотни метров. А тайник закрыт толстым слоем земли. Лаз в него можно найти только случайно. А искать его можно очень долго. Как раз до того времени, когда немцы восстановят мост.

– Послушайте, – не выдержал Бурсак. – Но мы же можем высчитать обратный азимут, а дальше элементарная геометрия!

– Можем, но для этого нам нужно сначала точно встать на линию север-юг и на точном расстоянии, – осадил своего молодого коллегу Лещенко. – А на этой линии сплошной лес, и точно расстояние мы не измерим, и дальномер бинокля нам не поможет. А любая ошибка в определении расстояния даст такую погрешность, что мы снова будем бродить здесь, как слепые котята.

– Ну, другого выхода у нас нет, кроме как снова пустить в ход мои «липовые» документы, – решительно сказал Максимов. – Их видели один раз и под Ивацевичами. Риск минимальный.

– Вопрос в том, как подойти к мосту и не вызвать подозрений, – с сомнением покачал головой Романчук.

Партизаны задумались. Даже если примерно предположить, где находится тайник, то получалось, что он не в прямой видимости от моста, от нужного «быка». Значит, придется использовать промежуточные ориентиры: от крайнего «быка» до первого ориентира – какого-нибудь приметного дерева или еще чего-то на местности. От первого ориентира до второго, а если повезет, то и до точки самого тайника. Романчук кусал губы, нервничая. Рация – вот что не давало покоя пограничнику. Рация была сейчас для отряда всем – жизнью, успешной деятельностью, связью с Красной армией, помощью в трудную минуту.

– Сани! – вдруг крикнул Канунников, сидевший за деревьями на краю холма. – Трое саней с грузом и полицаи!

Максимов и Романчук бросились к лейтенанту, и тот указал на проселочную дорогу, где была накатана санная колея. Кроме возчиков, на передних санях и на задних сидели еще и по человеку в черных шинелях полиции и с винтовками. Что везли в санях, было пока не разглядеть, но этот караван совершенно точно направлялся к мосту. Старшина схватил Романчука за руку и заговорил быстро и горячо, чтобы успеть изложить свой план.

– Товарищ капитан, спускайте сани на опушку, пусть их будет видно! Только лошадей поставьте так, как будто вы едете от моста. А как только с нами поравняются, я подойду к этим сопровождающим, предъявлю документы, проверю, что они везут, и сяду с ними, чтобы доехать до моста. Ну а там я уж сделаю все, как надо, притворюсь проверяющим.

– Проверяющим немцев? – с сомнением покачал головой Канунников.

– Нет, не немцев, а полицаев, насколько они добросовестно работают, привлекают местное население и выполняют работы по снабжению. Я особенно никуда лезть и не буду. Лишь изображу бурную деятельность, определю азимут и уеду с санями назад.

Романчук быстро понял, что им подвернулся удачный случай выполнить намеченное. Он приказал подвезти сани к опушке, а потом, когда Максимов уедет с полицаями, убрать их. И повторно вывезти, и поставить под деревьями, когда Максимов вернется. Сам старшина взял Романчука за пуговицу пальто и, глядя в глаза, тихо заговорил:

– Вы ведь понимаете, товарищ капитан, что помочь мне ничем не сможете, если я там засыплюсь. Начнется стрельба – уходите как можно быстрее. Вот это частоты и позывной для меня. – Старшина протянул листок бумаги командиру. – Будет возможность заполучить другой радиопередатчик и радиста, свяжетесь с нашими и доложите обо всем. Открытым текстом не передавать, тут есть схема шифрования, ею и воспользуетесь. Ее в штабе фронта знают.

Романчук взял бумагу, сунул во внутренний карман пальто. Он хотел обнять Максимова на прощание и пожелать удачи, но старшина уже, поправив шапку, чтобы не бросалась в глаза дырка от пули, вышел на опушку. Три подводы уже приближались, и полицаи настороженно уставились на сани, стоявшие на опушке. Партизаны, спрятав под сено оружие, изображали из себя мирных возчиков. Максимов поспешил к дороге, махая рукой и прося остановиться.

– Так, хлопцы, запаздываем, запаздываем! – деловито провозгласил Максимов, подходя к первым саням. – Одних только после разгрузки проводил, а вы уже должны были здесь быть.

– А вы кто такой? – осторожно спросил полицай, стараясь на всякий случай не грубить.

– Вот мои документы, – протянул полицаю свое удостоверение Максимов и уселся рядом с ним на сани, крикнув возчику: – Давай, погоняй, борода!

В передних санях Максимов увидел ящики с гвоздями и связки кованых скоб для крепления бревен и бруса. Что было в других санях, он особо не разглядел. Но ему показалось, что в следующих тоже скобы, а еще топоры и ломы. А в третьем, судя по мешкам, были продукты. Возможно, что сухие пайки для охраны, солдат и рабочих. Полицай, сидевший рядом, судя по его вопросам, ехал сюда в первый раз и представления не имел о процедуре передачи груза.

– А долго нас тут задержат? – спросил он. – Назад сразу можно уезжать или как?

– А чего вам тут долго делать, – пожав плечами, небрежно ответил Максимов. – Разгрузились, и айда назад. Немец, он праздно шатающихся и глазеющих не любит. Вот у нас в Минске…

И, чтобы избежать вопросов, на которые старшина не знает ответов или может ответить неправильно, он принялся рассказывать придуманную историю из своей службы в Минске. Естественно, с поучительным финалом. И теперь он при чинах, с доверием к себе и разъезжает по областям – уважаемый человек. Двух старых приятелей перетащил на службу в Минск.

Мост и строительная площадка неумолимо приближались. И сейчас Максимову предстояло понять, как вести себя, чтобы не показаться подозрительным. Когда телеги подъехали к площадке, где была сложена древесина и еще какие-то материалы, навстречу вышел угрюмый крупный мужчина в ватнике и с широченными плечами и седыми усами. Старшина поспешно соскочил с саней и махнул возчику:

– Давай подъезжай, подъезжай!

Когда проехали первые сани, он стал махать вторым, потом третьим, чтобы они не задерживались, а убедившись, что возле широкоплечего усача первые сани остановились, Максимов с деловым видом пошел к мосту. Он приседал, как будто что-то высматривал, откидывал голову назад, глядя на толстые балки, которые укладывали рабочие. Потом с деловым видом осматривал доски, доставленные к самой воде. Главное, как он понимал, не торчать одному и на виду у начальства. Нужно слиться с массой работающих или, по крайней мере, с массой строительных материалов.

Как показалось старшине, на него никто особо внимания не обращал. Здесь, кроме немецких солдат, было много русских мужиков из соседних селений. Встав спиной у самой воды к крайнему каменному «быку», Максимов отодвинул край рукава пальто, где у него на запястье был надет на часовом ремешке компас. Он давно тренировался, пробуя с легкостью уравновесить стрелку компаса на игле, старясь держать его строго горизонтально, научился быстро, не поднося прибор к глазам, определять азимут, «стреляя» глазами от циферблата компаса в нужном направлении и назад. Сейчас он должен быть похож на человека, который просто смотрит на наручные часы. Собственно, часы на этом запястье у Максимова были тоже.

Есть направление, есть промежуточный ориентир! Сосна с ободранным боком, расположенная чуть ниже склона. Взрывом во время боев или еще чем-то это дерево потеряло большую часть веток со стороны реки. Оно стояло на самой опушке на возвышенном участке. От него вполне можно взять направление на следующий ориентир. Максимов опустил рукав пальто и пошел к саням. Их разгрузили, и возчики уже разворачивали лошадей, полицаи примеривались, чтобы усесться и ехать назад подальше от начальства и забот. Один из них оглянулся, и тогда старшина махнул ему рукой и поспешил следом.

Молчаливый возчик с окладистой бородой придержал лошадь, чуть натянув вожжи, и Максимов уселся рядом с тем же самым полицаем, с которым ехал сюда. И снова он завел разговор, который обезопасил бы его самого, не давал бы возможности незнакомому местному человеку догадаться, что с ним едет чужак, который вообще не знаком с обстановкой. И Максимов начал то рассказывать про Минск, то расспрашивать, как идет служба в этой глуши. Ему нужно было протянуть время. И только когда их сани поравнялись с санями на опушке, возле которых возились Романчук, Канунников и Лещенко, Максимов выругался витиевато и закричал на своих товарищей:

– Вы какого черта тут до сих пор торчите? Вы уже должны быть в распоряжении господина майора! Я же обещал, что вы вовремя приедете!

Максимов на ходу соскочил с саней и, махнув рукой, чтобы его не ждали, пошел к партизанам, продолжая громко ругаться и грозить всеми карами небесными и земными. Через десять минут пустые сани под охраной полицаев скрылись за краем леса, и Максимов с довольным видом заявил, что надо уходить. Он все сделал. Есть ориентир!

– Ориентир-то есть, – с сомнением покачал головой Канунников. – А только погрешность и невозможность точно измерить расстояние…

– А нам и незачем его измерять точно, – весело возразил старшина. – Я же описание местности знаю, описание места, где сделан тайник. Найдем, не переживайте, товарищи. Теперь проще.

– Давай гони в лес, пока нас еще кто-нибудь здесь не увидел, – приказал Романчук и сам ухватил лошадь под уздцы.

Через два часа, оставив сани и лошадей в лесу, партизаны вышли к тому самому дереву на краю, которое Максимов определил как первый ориентир. Старшина снял с руки компас, нашел на лимбе нужные цифры, повернул визирное приспособление и поднял компас на уровень глаз.

– Вон тот склон! – заявил старшина и указал рукой: – Видите?

– А что, вполне может быть, – согласился Романчук. – До него примерно восемьсот метров, а летом южный склон будет обнажен, и там открытая песчаная осыпь тоже вполне может быть.

– Надо нарубить толстых сучьев, – предложил Максимов, – разделиться на вершине и как посохами простукивать землю. Она хоть и мерзлая, но деревянный люк все равно будет издавать другой звук, не как мерзлая земля.

И снова партизаны двинулись в путь, выходя по широкой дуге к нужному месту на окраине леса. Лишний раз показываться, выходить на открытое пространство не стоило. Слишком дорога цена такого риска. Еще неизвестно, обошлась ли благополучно выходка Максимова с его поездкой к мосту. Полицаи могли доложить о каком-то неизвестном мужчине, который остановил их неподалеку от моста и с ним вместе туда приехал, а потом вернулся к лесу, где его ждали какие-то люди без военной или полицейской формы. Нужно было торопиться. Найти тайник, забрать из него все ценное, особенно рацию, и быстро покинуть этот район. Если удачно завершить операцию, то возвращаться можно будет любой дорогой, даже самой длинной, но безопасной. Главное груз, главное то, что в тайнике.

Скоро должны наступить сумерки, и надо было спешить. Романчук оставил Зою с лошадьми возле саней, а мужчины отправились на поиски. Метр за метром, развернувшись цепью, партизаны простукивали снег толстыми палками. И работа, которая, как казалось сначала, должна была принести быстрый результат, вдруг затянулась. Прошел час, потом еще один, партизаны стали отчаиваться, глядя на большой участок опушки, который они обследовали. Никто не решался задать вопрос Максимову о том, что он, возможно, ошибся, и тайник находится в другом месте, поскольку старшина, стиснув зубы, работал вместе со всеми.

– Все, бесполезно! – первым не выдержал Бурсак, бросая палку. – Я уже по второму разу прохожу это место. Нет здесь ничего!

– Есть! – вдруг восторженно крикнул старшина и стал бить палкой в снег снова и снова. – Слышите?

Партизаны замерли. Действительно, стук был глухой, там под снегом была древесина и пустота. Все бросились к Максимову и принялись руками разгребать снег, отшвыривать его в стороны. Романчук вытащил из ножен трофейный штык-нож и стал расковыривать смерзшуюся землю вперемешку со льдом. И вот показалась доска – самая обычная, грязная, с налипшей на нее грязью и сухой травой. Пограничник несколько раз стукнул по ней рукояткой ножа и весело посмотрел на товарищей. Работа пошла быстрее, и через несколько минут от снега полностью удалось очистить небольшой щит, сбитый из толстых досок. Подцепить его пальцами не удавалось, подсунутое сбоку лезвие штык-ножа готово было сломаться, а примерзшее дерево так и не поддавалось. И тогда партизаны стали расковыривать землю вокруг люка, они били ножами, сожалея, что не захватили с собой топор, отгребали мерзлую землю руками и снова ковыряли ее. И после того как вокруг люка образовалась глубокая канавка в земле, древесина наконец поддалась.

– Ух ты! – обрадовался Канунников, заглядывая вниз, куда уходил короб из досок, образуя лаз, в который вполне мог пролезть человек. – Там лестница, товарищи! Можно спускаться!

– Стой, Саша, не сейчас! – остановил лейтенанта командир. – Придется ждать до утра. В темноте мы ничего не различим, а зажигать огонь в такое время суток нельзя. Утром, когда станет светло, мы спустимся и все осмотрим, начнем загрузку саней. Тем более что люди, которые устраивали этот тайник, могли его и заминировать, чтобы содержимое не получил враг. Могли, старшина?

– Исключено, – покачал Максимов головой. – Я специально расспрашивал специалистов в разведотделе. Мне сказали, что расчет сделан как раз на неподготовленных людей, чтобы обычный, неподготовленный человек мог получить доступ к оружию и всему остальному. Но, вы правы, лучше дождаться утра, потому что до тайника могли добраться и немцы, а тогда можно ожидать всего.

Организовав дежурство возле люка тайника, Романчук отвел партизан и сани поглубже в лес, где можно было без опаски разжечь костер. Несмотря на усталость и напряжение последних суток, никому не спалось. Радость, что найден тайник, что отряд еще на шаг приблизился к тому, чтобы стать полноценным подразделением армии в фашистском тылу, переполняла каждого. И сейчас у костра, когда партизаны поужинали и пили горячий травяной настой, когда все согрелись и смогли хоть немного расслабиться и ощутить некоторую безопасность, хотелось говорить, мечтать, вспоминать.

Романчук смотрел на сына и думал, как Игорь повзрослел за этот непростой год. Он превращается в мужчину, и можно положиться на него, можно надеяться, что если что-то случится с отцом, то Игорь позаботится о матери и сестре. Вспоминал пограничник и свое состояние там, в Польше, когда в лагере, неподалеку, за колючей проволокой находилась их с Елизаветой дочь, а они ничего не могли поделать. И было выше их сил уйти на восток, спасаться, когда здесь погибала их девочка. Петр Васильевич тогда готов был остаться с Елизаветой вдвоем, если бы все остальные решили тогда уходить. И вот все позади, и Светлана спасена. Да, были потери, но отряд жив и готов сражаться, он может сражаться и доказал это уже во многих схватках с врагом.

А Лещенко и Бурсак вспоминали лагерь, вспоминали, как им удалось связаться с партизанами, как их спасли из немецкого плена. И с грустью вспоминали своего товарища Валентина Никодимова, умершего и похороненного на чужой земле. Инженеры поклялись, что после войны, которая неминуемо закончится уничтожением врага и освобождением не только советской земли, но и всей Европы от немецкого нацизма, они приедут туда, в Польшу, в маленький город Освенцим и поставят на могиле товарища памятник. И пусть поляки смотрят на него и знают, что русские люди своих жизней не жалели, когда сражались с гитлеровцами, даже на чужой земле.

Зоя тоже грустно смотрела на огонь костра и вспоминала то страшное время, когда она попала в руки фашистов. Никто и не думал, что так закончатся спортивные состязания в Варшаве, куда Зоя Лунева приехала с советской командой по пятиборью. Вспоминала большого и доброго, заботливого Франтишека, благодаря которому она и осталась жива, сумев сбежать из поезда, в котором людей везли в концлагерь. Она вспоминала свой страх, который сумела побороть благодаря характеру, спортивной закалке. Вспоминала первые бои, когда впервые она убила врага. И ей не было уже страшно, это было торжество духа над ненавистным врагом, который нес народам ужас, смерть!

А Игорь, как и бывает у юношей, думал о Зое, в которую был влюблен. Он уже стал забывать все страхи, связанные с пребыванием в Польше, тревогу за сестру, томившуюся в немецком лагере. Сейчас он был почти спокоен за семью, которая снова собралась вместе. И теперь у парня на первом месте была тревога за девушку, которую он любил – смелую, сильную, красивую. Правда, на несколько лет старше него. Игорь готов был умереть за свою семью, за Родину, за Зою. И с грустью он смотрел на девушку, понимая, что она не сводит глаз с храброго мужественного лейтенанта Канунникова, человека, который, выдержав страшные суровые испытания, выжил. Саша Канунников был для Зои прообразом Овода из одноименного романа писательницы Войнич. Игорь соглашался внутренне, что лейтенант больше, чем он, достоин внимания и любви такой девушки, как Зоя. И это понимание толкало его на поступки, которые могли бы доказать другим, ему самому, а главное Зое, что он тоже достоин, что он тоже сможет выдержать многое и победить.

А Канунников не думал ни о любви, ни о женщине. Он понимал, что все, что у него было с Агнешкой там в Польше, это как сон. И этот сон прервался со взрывом гранаты. Поначалу ему было больно думать о том, что ощущала, о чем думала и как боялась в тот момент женщина, но потом, видимо, природа сама решила отключить его мысли, чтобы человек не сошел с ума от воспоминаний, переживаний. На долю лейтенанта выпало столько, сколько не пережить и десятку людей. И адские муки в лагере, и побег, и гибель сотен товарищей, бежавших с ним, и чудо спасения. Кем стал Сашка Канунников? Он стал воплощением мести, он стал силой, которая направлена только на одно – уничтожать врага, мстить и освобождать свой народ, свою Родину от фашистской нечисти. Не думал лейтенант больше ни о любви, ни о муках, ни о смерти. Все его естество превратилось в один боевой механизм. И сейчас у костра Сашка просто сидел и ждал рассвета, чтобы сражаться снова, чтобы выполнять то, что он должен выполнить как боец, как командир, как советский человек.

На рассвете в люк тайника первым спустился Максимов. Он спускался медленно, подсвечивая себе фонариком. Радовало то, что в тайнике было сухо. И сюда, видимо, никто не проникал. Настолько все заросло старой паутиной. Лестница была цела, целы были стеллажи вдоль стен, на которых накрытые брезентом стояли пять автоматов «ППШ», цинковые коробки с патронами, два ящика гранат, отдельно две массивные упаковки с динамитом. Чуть обмякли от влаги картонные коробки и виднелись масляные бока консервных банок. Большие запаянные жестяные банки с крупами, мукой, шоколадом, чаем, сахаром. Продуктов не так много, их количество рассчитывалось на одного, максимум трех человек, чтобы продержаться какое-то время для обустройства лагеря в тылу врага. В глаза бросились красные кресты на медицинских упаковках.

Максимов подошел к самому ценному, что здесь было. Он снял брезент и провел рукой по крышке коротковолновой радиостанции. Цела. А вот и запасные батареи, которые не должны были сильно разрядиться. В прозрачном непромокаемом пакете шифровальные блокноты, рядом раздвижная телескопическая антенна. К ней в комплекте антенна-тросик, который можно забросить на дерево и тем самым увеличить расстояние передачи или приема.

– Ну что там, старшина? – нетерпеливо крикнул сверху Романчук.

– Порядок, командир! – отозвался Максимов. – Давайте принимайте ценный груз.

Партизаны принимали, передавали ценный груз по цепочке, потом носили и укладывали в санях, бережно укрывая брезентом. Проводили пальцами по холодному промасленному металлу оружия, вдыхали аромат смазки, ощущая его как долгожданный привет от Родины, как привет от близкого человека. Осторожный Лещенко предложил не забирать все, ведь всегда есть шанс столкнуться с врагом и потерять в бою сразу все, но Романчук резонно возразил, что второго шанса попасть сюда может и не представиться. Да и как ни маскируй теперь тайник, его могут найти по следам и другие. Но маскировать все же стоило. Этот схрон мог пригодиться. И не только как тайное хранилище, но и как убежище.

Когда все содержимое тайника подняли, крышку люка снова аккуратно положили на место и старательно завалили мерзлой землей, которую до этого выгребли оттуда, притоптали ногами, а затем плотно завалили и снегом.

– Все, уходим отсюда и как можно быстрее, – сказал Романчук, расстилая на санях крупномасштабную топографическую карту, которую извлекли из тайника. – Сейчас важно просто уйти как можно дальше. Главное, выбрать безопасный маршрут и не важно, что он может оказаться более долгим. Теперь у нас есть карты на этот и соседние районы. Чтобы избежать перехода открытых участков, мы сделаем большой крюк на юго-восток. Здесь у нас препятствием будет лишь одна дорога, но в ночное время мы ее перейдем.

Коменданта майора Гайслера многие боялись. Его характер вполне соответствовал внешности офицера, который был похож на хищную птицу: серые холодные глаза без ресниц, крючкообразный нос в коричневых пигментных пятнах, почти безгубый рот. Когда майор улыбался, его лицо с этой щелью вместо рта больше было похоже на злобную маску деревянной куклы, чем на лицо человека. То, что Гайслер находился не на передовой, а здесь, в тылу, могло означать, что он имел хорошие связи в Берлине. Многие в этом не сомневались. Жалобы и рапорты, которые комендант умел плодить в большом количестве, часто заканчивались тем, что неугодного офицера отправляли на передовую на Восточный фронт. Так что связываться с Гайслером не любили.

К мосту, который по приказу коменданта срочно восстанавливали, Гайслер приехал на своем штабном вездеходе. В крайнем доме поселка, расположенного неподалеку от моста, инженерная служба устроила свой штаб, сюда и заявился Гайслер, хищно обводя взглядом офицеров и нижних чинов, корпевших над документацией.

– Где он? – стаскивая перчатки и подходя к теплой печи, спросил Гайслер зловещим тоном.

Все сразу поняли, о ком идет речь. И майор не успел отогреть ладони у русской печи, как в хату ввели обезоруженного полицая, с которого сняли даже ремень. Гайслер повернул голову и стал рассматривать русского с ног до головы. Видимо, он успел составить свое впечатление об этом человеке и определить уровень доверия к нему. Переводчик коменданту был не нужен. Прибалтийский немец – он неплохо говорил по-русски и считал себя еще и непревзойденным знатоком русской души. Но когда Йозефа спрашивали, сколько книг русских писателей он прочитал, майор отвечал, что чтение ему не нужно. Жизнь среди русских, по его мнению, дала ему больше, чем все книги. Собственно, Гайслер вообще прочитал очень мало книг. Да и русских понять он вряд ли успел. А может, и не был способен понять.

– Твоя фамилия Санько? – спросил майор, усаживаясь на стул и небрежно бросая на стол свою фуражку.

– Так точно, господин офицер, – кивнул полицейский, но тут же понял, что положено не подобострастно сгибаться, а, наоборот, вытягиваться, как в строю.

– Расскажи, Санько, что ты видел, кто этот человек.

– Я видел его несколько дней назад на въезде в Ивацевичи, господин офицер. Мы стояли там на дороге и проверяли документы и личные вещи людей, направлявшихся в город. Он подошел к нам и показал удостоверение личности, выданное в Минске каким-то учреждением оккупационных властей.

– Каким? – холодно осведомился майор.

– Прошу прощения, там было длинное название, что-то связанное с управлением и снабжением территорий. Я не все запомнил. Но печать была и орел немецкий.

– Идиот, – холодно констатировал немец. – Дальше.

– Он потребовал, чтобы мы отвезли его в город, потому что у него сломалась машина, а он прибыл в Ивацевичи с важным заданием из Минска.

– Вы нашли его машину? Можете подтвердить, что она была и действительно сломалась?

– Нет, господин офицер, мы не искали. Он сказал, что сам из города отправит людей за машиной.

– Вы его отвозили в город? Где вы с ним расстались? У комендатуры?

– Нет, господин офицер, он слез с саней, как только мы въехали в город, сразу, как только мы проехали немецкий пост. Он пошел к центру, а я вернулся на санях назад.

– Вы хотя бы его фамилию запомнили? Что было написано еще в его удостоверении личности?

– Так точно, господин офицер, – расплылся в довольной усмешке полицейский. – Иван Григорьев написано было. И я его сразу узнал, когда увидел там у моста, как он ходит, распоряжается, смотрит. А потом он уехал на санях, которые разгрузили. На санях привозили продукты и скобы для бревен.

– Уберите его и давайте следующего, – приказал майор и, достав из кармана сигареты, неторопливо прикурил от позолоченной зажигалки с эмблемой какого-то польского города.

Выпустив струю дыма в потолок, майор посмотрел на стол и не увидев на нем пепельницы, небрежно смахнул пепел с кончика сигареты на пол. Подскочивший лейтенант саперных войск поспешно поставил возле руки коменданта блюдце вместо пепельницы. В доме, несмотря на то что там одновременно, кроме майора. находилось еще пять человек, стояла почтительная тишина. Часовой открыл дверь и втолкнул в комнату еще одного русского полицая. Это был высокий молодой мужчина с унылым лицом и вялым подбородком. Он щелкнул каблуками сапог, и это у него получилось не по-военному, а скорее, как у клоуна, изображавшего солдата. Майор поморщился и смерил второго свидетеля взглядом. И этот не воин, и этот из той же категории отребья. Поэтому в тылу и стоит такой бардак, что здесь такая полиция. Увы, у командования нет возможности всюду оставлять сильные гарнизоны. Хотя гестапо могло бы работать и получше. А то приходится заниматься этими вопросами коменданту.

Полицейский помолчал, глядя на майора, потом понял, чего от него ждут, и снова попытался встать по стойке смирно и выпалил не очень уверенно.

– Остап Свиридов, господин офицер. Прибыл по вашему приказу.

– Остап Свиридов, значит, – повторил майор и снова затянулся дымом сигареты, потом стряхнул пепел в блюдце.

Гайслер стал разглядывать кончик сигареты, как будто это сейчас его интересовало больше всего. Пауза затягивалась, и тишина в комнате стала напряженной. Немцы ждали взрыва эмоций, может, даже того, что комендант пристрелит русского. Однако майор сказал самым обычным тоном:

– Мне бы хотелось услышать от тебя, Остап Свиридов, как ты привез на строительство моста партизана и как ты его отвез назад. Расскажешь?

– Так я же, господин офицер, – взволнованно заговорил полицейский, – я же не партизана привозил. Откуда ж мне знать, когда он при документах был и орел там на печати, и все записи, как положено, и фотография его…

– А теперь еще раз повтори для меня и очень подробно, – прервал полицейского майор, – как вы с ним встретились и где.

Полицейский сразу как-то сник, видимо, вспоминая тот злополучный день и свою доверчивость. Но, видать, кое-что его все же успокаивало. Его ведь могли убить партизаны, а он остался жив. И может быть, даст полезные сведения господину офицеру. Хотя тут тоже могут запросто к стенке поставить, объявив пособником партизан. У немцев это запросто. И он начал рассказывать, стараясь быть обстоятельным и убедительным. И то, как у леса стояли сани и возле них несколько человек без оружия. И как этот человек подбежал к подъезжающим саням, которые сопровождал Свиридов с напарником, и удостоверение показал с готовностью. Свиридов не так прост, он сразу спросил, с кем имеет дело.

– Фамилию этого человека ты запомнил? – перебил полицая немец. – Что было написано в удостоверении?

– Так точно! – с готовностью, чуть ли не во весь голос рявкнул полицейский. – Григорьев, Иван!

– Продолжай рассказывать. Как ехали, о чем говорили или о чем он расспрашивал.

И Свиридов стал говорить, что этот Григорьев и не расспрашивал, он больше рассказывал про службу в Минске и про ремонт моста, про снабжение. А когда приехали на площадку, он пошел все осматривать.

– Разговаривал с кем-нибудь этот человек?

– Не могу сказать точно, господин офицер, я был занят грузом, – снова сник Свиридов. – А когда уж назад поехали, он догнал сани и снова сел со мной рядом. И уж у леса, где те сани стояли, он спрыгнул и пошел к ним. Ругался сильно, что они еще стоят и не уехали. Вроде как они тоже груз привозили на строительство. Я так его понял.

Отпустив полицейского, Гайслер снял шинель и потребовал телефон, который еще позавчера протянули на строительную площадку. Кивком он разрешил ефрейтору предложить себе чашку горячего чая и стал вызывать комендатуру.

– Ветцель? Поднимайте по тревоге свою роту.

– Что случилось, господин майор? – Голос был бодрым и нетерпеливым.

Нравилась этому лейтенанту власть над людьми, нравилось ему, когда его боятся, когда от него зависит жизнь другого человека. Особенно здесь, в безопасности далекого тыла. С одной стороны, майор относился к молодому офицеру с некоторым презрением, но все же ценил в нем исполнительность.

– Мне удалось сесть на хвост небольшой группе партизан, которые могут ускользнуть из мышеловки. Нам предстоит прочесать небольшой район и перекрыть им пути отхода.

– Партизаны? – переспросил лейтенант. – Не те ли это, кто устроил стрельбу в Ходоцах, господин майор?

– Это мы с вами выясним, лейтенант, – пообещал Гайслер.

Майор хорошо знал о стычках с партизанами, в которых участвовали подразделения соседних гарнизонов. Он наводил справки, выяснял подробности, но пока сам в поиски партизан не включался. Йозеф Гайслер не любил торопиться, тем более когда это не касалось его напрямую. Но инициатива, которую он хотел проявить сейчас, могла сослужить ему хорошую службу, а может, и дать новую награду. Никто не смог справиться с партизанами, даже упустили этот самолет, который сел где-то в лесу. И самого летчика тоже. А диверсия на аэродроме под Березовичами? Нет, сейчас Гайслер не упустит свой шанс прославиться и заработать награду. Партизаны ведут себя нахально, не видят опасности. Пусть думают, что они перехитрили нас, размышлял Гайслер, поднося к носу чашку с чаем. Чай и правда был хорош.

Чего нужно партизанам на этом мосту, пока не совсем ясно. Возможно, они просто провели разведку, а потом постараются уничтожить мост. Зачем им этот мост? Он имеет чисто местное значение, но никак не стратегическое для всего фронта. А вот то, что сказал один из возчиков, это любопытно. Он видел незнакомых людей, которые километрах в двух отсюда что-то явно искали у самого леса на холме. Искали и нашли? Или не нашли и будут продолжать искать? Нет, скорее всего, они нашли и уходят в леса в свой лагерь в дебрях. Гайслер понимал, что самое время эту группу партизан поймать. И он предположил, что уходить партизаны будут самыми безопасными путями. И он связал эту таинственную группу с той, которая перебила группу из пяти полицейских, а перед этим – штабного офицера вермахта и трех солдат. И очень возможно, что это даже и не местные партизаны, а советская разведывательно-диверсионная группа. Действуют они очень умело, чувствуется хорошая подготовка. И возможно, что все они имеют надежные достоверные документы оккупационных властей. Возможно, что могут переодеваться в форму немецких офицеров. Да, уничтожить такую группу будет хорошим подспорьем в карьере Йозефа Гайслера. Вот только не надо спешить с докладом наверх. Надо проверить это место, где возчик видел партизан и где они, по его мнению, что-то искали.

– Мне нужна машина и с десяток ваших саперов! – заявил майор, поднимаясь и снова надевая шинель. – Я жду у своего вездехода.

Через несколько минут, бросив работу, десять саперов с карабинами выстроились возле грузовика. Гайслер осмотрел солдат и приказал ефрейтору, командовавшему группой, сесть в машину и следовать за ним. Через час, когда возчик указал со стороны дороги на холм, на котором он видел людей, майор приказал ефрейтору вести со всеми мерами предосторожности солдат наверх. И только здесь наверху Гайслер с удовлетворением отметил, что был прав с самого начала. Здесь что-то искали, потому что здесь истоптали весь снег, здесь что-то откапывали, если судить по нескольким комьями черной мерзлой земли, не до конца прикрытых снегом. Да, пытались на скорую руку скрыть следы, но не успели. Торопились. Значит, нашли то, что искали.

– Живо сюда топор и лопату! – приказал Гайслер.

Майор полез в карман за сигаретами, задумчиво разглядывая снег. И тут один из солдат, топтавшихся по снегу, вдруг топнул ногой, потом еще раз.

– Господин майор, тут пустота! Тут что-то есть!

Майор нисколько не сомневался, что они найдут нечто подобное. Не хотелось верить, что партизаны это нечто заминировали, но все же Гайслер отошел подальше, когда его солдаты отковыряли снег и землю и стал поднимать деревянную крышку люка. Мин или гранаты, поставленной на растяжку, не оказалось. Все же не зря Гайслер взял с собой саперов. В люк он отправил ефрейтора, и тот, выбравшись после осмотра наверх, доложил, что тайник пуст, но в нем что-то совершенно точно хранилось и, видимо, давно.

– Там очень много паутины, наверное, еще с лета, – доложил ефрейтор. – И вот куски брезента, которым что-то накрывали. Судя по следам ружейного масла, это были оружие и боеприпасы.

– Вы сказали, с лета? Много паутины? – Майор покачал головой.

Нет, для серьезного склада оружия для партизан, если его здесь спрятали до начала войны, это слишком нелепо. Тут много не спрячешь. Если только взрывчатку. Но и это не главное. А что главное, что могла их Красная армия оставить на случай отступления в таких вот тайниках? Если есть один, то наверняка есть и другие. Что важнее оружия, боеприпасов, взрывчатки? Связь! Радиостанция! Вот зачем сюда могла издалека явиться эта группа партизан.

– Ефрейтор! – Майор бросил окурок в люк и сказал: – Я уезжаю. Это гнездо взорвать! Исполняйте!

Романчук остановил движение и снова развернул карту. Канунников подошел к командиру. Пограничник с сомнением покачал головой и постучал по карте, указывая на густой лесной массив.

– Нам бы хорошо вот сюда уйти, а потом лесами до самого дома. Вроде и крюк не очень большой сделаем, и опасность меньше.

– Петр Васильевич, вы же сами говорили, что опасность надо свести к минимуму, – напомнил лейтенант. – Если немцы нас раскусили, если нас ищут, то они будут перекрывать нам пути отхода не там, где открыто и где мы снова самым наглым образом попытаемся проскочить.

– Ты так думаешь? – Романчук внимательно посмотрел на молодого командира.

– Они же тоже кое-что соображают, они тоже будут пытаться поставить себя на наше место и попытаются представить наиболее безопасный наш путь. А если они еще и нашли тайник…

– Ну, это вряд ли.

Поднявшийся ветерок шевелил обледенелые ветки деревьев и тяжелые лапы елей. Топота копыт лошадей было почти не слышно. Пока лошади не устали, партизаны расселись по саням. Так передвигаться было быстрее и так можно было за короткий промежуток времени успеть убраться подальше из района, где они уже обнаружили себя. Канунников вместе с командиром и Максимовым ехали на передних санях, обсуждая события последних дней и планы на будущее. Сашка правил лошадьми, успевая и участвовать в разговоре, и объезжать вовремя большие деревья и поваленные стволы. На задних санях Лещенко и Бурсак правили лошадью и тихо разговаривали о прошлом, о довоенном времени. Игорь задремал за их спинами, лежа на сене, да и Зоя клевала носом. Усталость давала о себе знать.

И тут, когда передние сани свернули направо, въезжая в небольшую просеку, когда Сенька Бурсак уже дернул поводья, чтобы заставить свою лошадь тоже свернуть за передними санями, Зоя вдруг увидела шедших цепью немцев. Они были в касках, подшлемники закрывали голову и шею, ветер мел, и в лицо солдатам летели хлопья снега с деревьев. И они отворачивались, щурились во время движения. Может быть, поэтому они не сразу заметили скользнувшие мимо сани, которые уже скрывались за деревьями. Девушка ничего не успела сказать, она просто увидела, что немецкий офицер вдруг крикнул что-то, указывая на сани рукой, и тут же два солдата, которые шли рядом с ним, вскинули винтовки.

Первые же пули могут угодить в кого-то из товарищей, а могут поразить и лошадей, и тогда ничего не удастся спасти, все будет напрасно – все труды и жертвы. С криком «Гони!» Зоя схватила автомат и буквально скатилась с саней в снег. Бурсак увидел немцев и стегнул лошадь так, что сани рванули с места и понеслись между елями. Тишину леса разрывали хлесткие винтовочные выстрелы. Упав в снег, девушка уже различала крики на немецком языке. И они приближались. «Задержать, – билась в голове единственная мысль, – любой ценой задержать. Каждая лишняя минута даст возможность товарищам уехать подальше, а значит, до них не доберутся вражеские пули, значит, рация будет спасена!»

Зоя вскочила, поняв, что ее падения с саней немцы не заметили. Она отбежала на несколько метров влево и, встав за деревом, подняла автомат. Короткая очередь прострекотала по лесу, вторая, третья. В офицера она не попала, но вот солдат рядом с ним свалился как подкошенный. Немцы рассыпались, сломав цепь, и открыли огонь из винтовок. Пули засвистели в воздухе, они били в ствол дерева, за которым пряталась Зоя, сбивали рядом ветки березок и дубов. Зоя, не целясь, дала очередь в сторону немцев, чтобы не дать им подняться, и, пригнувшись, перебежала влево еще на пару метров, встав за толстый ствол дуба. Она снова подняла автомат и дала очередь в немцев. И снова упал немецкий солдат. «Вот так вам, – со злорадством думала девушка, – займитесь мной, а сани уедут!»

Но немцы не хотели лежать в снегу и ждать. Они перебегали от дерева к дереву по двое, охватывая девушку с двух сторон. Зоя снова подняла автомат и дала длинную очередь влево от себя и сразу убила одного солдата. Второй упал рядом с телом своего товарища и стал отползать назад. Зоя снова дала очередь, но она получилась короткой – в магазине закончились патроны. Вытащив из гнезда автомата пустой магазин, Зоя вставила туда полный, и тут же ей пришлось дать длинную очередь перед собой, когда в ее сторону вдруг бросились трое вражеских солдат. Они были так близко, что даже когда они упали и девушка не поняла, убит кто-то из них или ранен, Зое пришлось дать еще две очереди и отступить назад за следующее дерево.

«Неэкономно, я стреляю слишком длинными очередями», – подумала партизанка и машинально провела рукой по поясу, где в подсумке оставался последний полный магазин. А немцы спешили, они стреляли и перебегали то слева, то справа, пытаясь подойти к дереву. Немецкий командир явно дал приказ взять девушку живой. «Не возьмете, живой не возьмете», – шептала Зоя и отступала, отстреливаясь короткими очередями. Она думала только о том, чтобы протянуть время, дать товарищам возможность уйти подальше, спасти груз, спасти рацию. «Сашенька, дорогой мой лейтенант, прости меня…» Автомат снова замолчал. Зоя выбросила пустой магазин и вытащила из подсумка последний. И тут сильный удар выбил из ее руки магазин. Подлая пуля пощадила девушку, но угодила точно в магазин, изуродовав его и сделав невозможным к использованию.

– Ах так? – Зоя зло рассмеялась и тряхнула головой, отчего ее шапка свалилась на землю и волосы растрепались на ветру.

Рука скользнула за пазуху и нащупала рукоятку трофейного пистолета. Вспомнился тир, вспомнились соревнования, где она побеждала в стрельбе из пистолета в рамках состязаний по спортивному пятиборью. Она хорошо стреляла. Стоя за деревом, почти прижимаясь к нему грудью, Зоя вытянула руку с пистолетом, навела на темную фигуру немецкого солдата и выстрелила. Солдат упал, выронив винтовку, Зоя повела рукой и прицелилась в следующего, лежавшего в снегу. Выстрел, и солдат ткнулся головой в снег. Справа кто-то кричал, приказывал. Девушка повернулась и снова подняла руку. Офицер в фуражке. Сволочь! Выстрел, и фуражка слетела с головы немца, а тот, пригнувшись, юркнул за дерево. Жалко, что не попала!

Обойма опустела мгновенно. Зоя сунула руку в карман нашла вторую, последнюю обойму к пистолету и перезарядила оружие. Она стреляла и стреляла, не давая врагам подойти. Стреляла и считала выстрелы. Все, последний патрон в стволе… Зоя прижалась спиной к стволу березы, надежно прикрывавшей ее, и подняла глаза к кроне. Там по зимнему морозному небу бежали белые облака. «Откуда, куда? А может, они бегут от моего дома, они видели мою маму, столько пролетели, чтобы увидеть меня. Мамочка, прости, я должна…» – Девушка подняла пистолет и приставила холодное дуло к виску. Ну вот и все, Родина, я умираю за тебя!

Пулеметная очередь прорезала лесной воздух и затихла. А потом очереди стали бить и бить. И почти сразу в ответ перестали звучать винтовочные выстрелы. Почему-то Зоя сразу поняла, что пулемет стрелял в немцев. Но кто же это? Свои? Девушка не знала, не подумала, не могла даже предположить, что Игорь сразу очнулся от дремоты, когда прозвучали первые выстрелы. Он увидел, как Зоя, схватив автомат, кубарем скатилась с саней в снег и побежала назад. Юноша замешкался, потому что сани виляли из стороны в сторону, и он не мог подняться. Но потом он все же схватил трофейный пулемет и по примеру Зои скатился сзади с саней в снег.

Получилось не очень удачно – Игорь ударился головой о выпирающий из-под снега толстый корень старого дерева, и из глаз полетели искры. Но юноша потряс головой, схватил горсть снега и растер лицо. Где враг, где Зоя. Все перепуталось, Игорь потерял ориентацию. Или от возбуждения, или от удара головой. Но теперь он понял, где стреляли. Стрекот «шмайсера», хлесткие винтовочные выстрелы. Да, далеко он оказался от места боя. Надо спешить, ведь Зоя там одна, и он должен ее спасти, во что бы то ни стало должен спасти любимую. И Игорь поднялся, подхватил пулемет, поскользнулся и снова упал в снег. И все же он спешил. Низко пригибаясь, прислушиваясь, он спешил к месту боя. Да, надо спешить, но важно, чтобы немцы его не заметили раньше времени. Тогда все насмарку! Только неожиданно, только так он спасет девушку и перебьет всех немцев.

Наконец Игорь увидел Зою, как она стоит за деревом и стреляет из пистолета по-спортивному с вытянутой руки. То в одну сторону, то в другую. Вот здесь, решил юноша, выбрав место, и лег в снег так, чтобы ствол пулемета был слева от дерева, как его учил Канунников. Коробка с пулеметной лентой надежно подсоединена снизу, Игорь дернул ручку затвора, почувствовав, как патрон вошел в патронник. И вот она, минута торжества, юноша даже улыбнулся, нажимая на спусковой крючок. Первая очередь получилась длинной и не очень прицельной. Игорь сразу же стал целиться внимательнее и стрелять короткими очередями. Он считал про себя, отмеряя длину очереди: один, два, три, четыре! Один, два, три четыре! На счет четыре он отпускал спусковой крючок и переводил ствол вправо или влево, находя новые цели. Ему понравилось стрелять короткими очередями. За четыре секунды, которые он отмерял в голове, немецкий скорострельный пулемет успевал выпустить, наверное, восемь-десять пуль. Юноша видел, как эти пули косили кустарник, ветви деревьев, сбивая их, и те летели на головы врага. Видел он и то, как падали и замирали на снегу вражеские солдаты. Как они поспешно отползали, перебежками удирали от него.

Но у юного партизана не хватало опыта, он не умел еще видеть все поле боя сразу. Не понимал, что к нему обязательно постараются подойти сбоку. Каким-то чудом он все же в последний момент уловил движение справа от себя. Это был замах руки с гранатой солдата, вставшего на одно колено.

– Эх, ты… – Игорь вскочил, видя, как летит, кувыркаясь, граната с длинной деревянной рукояткой.

Он все же не успел схватить пулемет. Из-за поспешности рука промахнулась, но тут же рядом полыхнуло огнем, который ожег лицо, дыхание, забил рот кислой вонью, а земля из-под ног вдруг вылетела, и Игорь полетел куда-то, чувствуя обиду на себя самого, что не смог, не справился, не спас Зою. Как глупо и неумело… Это была последняя связная мысль, а потом мир поплыл, он почувствовал холод и жар одновременно и никаких мыслей. И все же Игорь пытался выплыть из этой белесой, непонятной, неосязаемой бездны. Он хватался пальцами за пустоту, пытался опереться на нее и встать на ноги, которых не было и рук не было. Был только голос… хорошо знакомый, который возвращал в привычный мир и успокаивал.

– Да вот же он! Ну, парень, ты даешь… – а потом девичий голос: – Игоречек, ты живой?

– Поднимайте его! – это уже был властный твердый голос отца.

Зоя стояла по колено в снегу и нервно вытирала рукавом пальто пот с лица. Она не понимала даже, что все еще держит в руке пистолет с последним патроном в стволе. Она смотрела на Игоря, который спас ей жизнь, в последний момент появившись с пулеметом и открыв огонь по врагам. Это потом уже, когда его взрывной волной сбросило в овраг и засыпало сползшим со склона снегом, его нашли партизаны. Услышав бой за спиной, они остановили коней и развернули сани. Когда пятеро русских с автоматами неожиданно атаковали комендантскую роту, когда упал сраженный пулей лейтенант Фриц Ветцель, немцы побежали.

Максимов быстро ощупал и осмотрел Игоря и с улыбкой поднял лицо, глянув на Романчука. Цел, только оглушило малость. А так – ни царапинки. Отлежится паренек, ну, может, потрясет его с недельку. Старшина поднатужился и с помощью Лещенко и Бурсака взвалил Игоря на плечо и пошел вверх по склону, цепляясь рукой за тонкие стволы осинок. Когда Игоря уложили на сани, Зоя уселась рядом с ним, стала вытирать снег с его лица. Она даже не заметила, что Сенька подал ей оброненную шапку. Она смотрела и удивлялась – вот ведь какой сын у командира. Не испугался, бросился на помощь товарищу. И готов был погибнуть! А я думала, что он еще мальчишка!

Максимов закончил шифрование, положил перед собой листок из шифроблокнота и включил рацию. В наушниках запищало и затрещало, пока он настраивался на нужную волну, на которой в определенное время дежурили радисты в разведотделе фронта. Иногда пробивалась морзянка, иногда слышалась музыка или голоса. Часто на немецком, но иногда и на русском. Неужели какая-то советская радиопередача?

– А можно послушать? – робко попросила Светлана, сжав от волнения кулачки.

– Нельзя, нельзя, дочка, – покачал головой Романчук и обнял девушку за плечи. – Мы должны экономить зарядку в батареях. Неизвестно, когда удастся получить свежие батареи, а связь для нас сейчас важнее всего.

Все, кто собрался сейчас в доме лесника, старались не дышать, чтобы не помешать Максимову. Это казалось невероятным, хотя вот уже несколько дней в отряде находился присланный радист, который достал из тайника рацию. И все знали, что будет устанавливаться связь с командованием. И все же это действо казалось каким-то нереальным, волшебством, сказкой. И каждый уже не чувствовал себя изгоем, потерянным для Родины человеком. Каждый снова чувствовал себя гражданином великой страны, нужным человеком, солдатом своей армии. Солдатом, который снова в строю с миллионами сограждан, миллионами советских людей, которые сейчас ведут смертельную борьбу с врагами.

Максимов посмотрел на часы, а потом положил пальцы на ключ и стал передавать. Передача была короткой, всего секунд двадцать. Нельзя допустить, чтобы немцы запеленговали передатчик. Да и сообщение было коротким. Оно сводилось лишь к нескольким кодам, которые сообщали, что Максимов благополучно добрался до отряда, из тайника все необходимое удалось забрать, отряд готов выполнять приказы командования, связь по утвержденному расписанию. И подпись «ДВ». Так в разведотделе штаба Западного фронта под этим кодовым именем называется отряд капитана Романчука – ДВ, Дядя Вася, отряд Дяди Васи.

– Ну вот. – отключив рацию, Максимов снял наушники и положил их на стол. – Теперь через три часа еще один сеанс связи. Но теперь «на прием». Нам передадут инструкцию, приказ, задание… Что-то в этом роде. Может быть, спросят о наших потребностях, но я в шифровку не включал кодовое сообщение, что мы в чем-то нуждаемся. Вообще-то механизм работает примерно так: после того, как мы начнем выполнять задания «центра», нас поставят «на довольствие» и включат в план снабжения. В соответствии с количеством бойцов, эффективностью действий отряда.

Три часа прошли. Весь отряд, даже те из партизан, кто находился на посту снаружи, были как на иголках. Все с нетерпением ждали ответ из штаба фронта. Каждый с волнением ощущал себя солдатом подразделения, направленным в тыл врага для выполнения важного задания. И это задание вот-вот будет названо. И вот пришло время снова включать рацию. Максимов положил перед собой блокнот, надел на голову наушники. С минуту он сидел спокойно, ожидая начала передачи, потом склонился и начал быстро писать. Партизаны отошли, чтобы не мешать, в доме не раздавалось ни звука. Наконец передача закончилась, старшина снял наушники, выключил рацию и принялся расшифровывать послание. Когда Максимов закончил, к нему подошел Романчук, взял листок бумаги с расшифрованным текстом и стал читать.

– Ну что, товарищи, – наконец заговорил капитан, не отрывая взгляда от листка, – могу вас и себя тоже поздравить. Мы с вами, что называется, «в штате», так сказать, приняты на службу и поставлены на довольствие. Нам доверено первое задание: необходимо вывести из строя железнодорожный узел в Ивацевичах. Вывести минимум на две недели и сделать это нужно не позднее пятого января. Вот такая задача… Ты, Егор, когда готовился к заброске к нам, что-то слышал про Ивацевичи и это задание, которое могли нам поручить?

– Честно говоря, да, – кивнул Максимов. – Тогда разговор шел о нескольких объектах, и выбирался тот, с которым сможет справиться отряд. И это, как я понял, доверие к вам, доверие к отряду, который сумел спасти летчика Седова и его самолет. А что касается железнодорожного узла, то на уменьшение его пропускной способности рассчитывает штаб фронта, планируя фронтовые операции. Если узел встанет, тогда немцы будут вынуждены вести переброску войск и все снабжение через другие станции, а это явная перегрузка и замедление работы железной дороги. А необходимое на данном участке взвалят на автомобильные дороги, а здесь уже возьмется за дело фронтовая авиация. Так что, все просто.

– Передайте товарищам командирам, – Зоя вскочила с лавки, как будто находилась на комсомольском собрании, – передайте, что наш отряд с честью выполнит это задание, не щадя своих жизней!

– Поздно, Лунева! – остановил девушку Романчук. – Полученный приказ говорит о том, что командование верит в наши силы и не сомневается в том, что мы в состоянии выполнить приказ.

Сумерки плавно перетекли в ночь, и ветер за окном успокоился. Женщины принесли с улицы постиранное и вымороженное белье, и дом наполнился запахом свежего белья. Мужчины разбирали и чистили оружие. И то, которое вчера было в бою, и то, которое привезли из тайника. Нужно удалить лишнюю смазку, проверить, осмотреть автоматы, подготовить к бою. Романчук с Канунниковым и Максимовым устроились за столом под абажуром, который закрывал подвешенную под потолком керосиновую лампу. Запас керосина в доме кончался, и скоро придется переходить на свечи, если их удастся раздобыть, или изготавливать лучину.

– Ну что? – начал Романчук, расстилая карту района с железнодорожным узлом Ивацевичей. – Давайте обмениваться мнениями и идеями.

– Жаль, что Пелагея погибла, – покачал головой Максимов. – Выследили ее, гады, я так понял. Настороже немцы в городе. А было бы проще, когда на станции свой человек находится, да и вообще в городе. А ведь есть там патриоты, есть люди, которые готовы сражаться. Как, например, тот мужчина, что на площади рядом с Пелагеей повешен. А ведь в полиции служил.

– Вечная память и слава погибшим, а мы будем воевать дальше и искать новых помощников, – хмуро сказал Романчук. – Фашисты за все нам ответят, за всех погибших и замученных. А станцию мы все равно взорвем! А ведь к ней давно приглядываюсь, давно подумываю, как бы там устроить что-нибудь пострашнее.

– Самый верный способ совершить диверсию – это подождать, когда на станцию придет состав с боеприпасами, – заявил Канунников. – Но для этого нам все равно надо налаживать наблюдение за железной дорогой, системой охраны. Придется организовывать тайный пост там.

– Я что думаю, – Максимов почесал в затылке и со смущенным видом откашлялся: – Нас ведь там готовили немного, занятия с нами перед отправкой проводили, лекции читали по тактике диверсионной работы… Так вот – у немцев в тылу больших сил нет, чтобы все и везде перекрыть, взять абсолютно все под охрану. Они же тоже люди и реагируют на опасность. Вот ее видимость и надо создать. Мы хотим в Ивацевичах устроить диверсию, а внимание немцев надо отвлечь на другое место, чтобы они туда силы перебросили, охрану усилили за счет других объектов, ну, например…

– Ходоцы! – сразу все понял Романчук. – Тоже станция, к тому же там большое строительство начали, расширение. Ее бы тоже громыхнуть, но на две станции силенок у нас пока маловато. А вот отвлечь внимание фашистов сможем.

– Старшина у нас специалист, – улыбнулся Канунников, – ему и карты в руки. Да и документы, если что, надежные. А в Ивацевичи я прошу направить меня, а не Луневу. Хватит с нее испытаний. Она хоть и девушка, но как раз по этой причине внимание может привлекать. Да и после гибели Пелагеи ее могут разыскивать. Сами же видели объявления на столбах и на заборах.

– Хорошо, обсудим это, – кивнул Романчук. – Наших инженеров надо подключить к делу, чтобы прикинули, как и какими способами лучше провести диверсию. А насчет Ходоцев я согласен. Только рисковать единственным радистом в нашем положении опасно.

– Особого риска нет, – покачал головой старшина. – Лунева немного радиодело знает, она в школе в радиокружок ходила. Немного поднатаскаю ее по азбуке Морзе, вспомнит, как на ключе работать. А вот шифровальное дело лучше кому-то из вас показать, научить. Там ничего сложного и нет. Да и в любом случае лучше иметь дублера, замену, так сказать. На войне всякое бывает. Тут, как в хорошем танковом экипаже, должна быть взаимозаменяемость: заряжающий должен уметь водить танк, механик-водитель стрелять из пушки.

– И все же я против, – отрицательно покачал головой Романчук. – Вся ответственность лежит на мне, как на командире отряда. И окончательное решение принимать мне. Давайте не будем пороть горячку, не на эмоциях планировать операции, а думать с холодной головой. Ты, Егор, у нас начальник радиостанции и радист. Это ты здорово придумал, чтобы обучить Луневу радиоделу. Пусть у тебя будет помощница, дублер, а если надо, то и замена. С этим вопросом решили. Но ты у нас еще ценный специалист, как инструктор. Ты многое знаешь и умеешь, тебе передавать эти знания нужно, учить других. Тем более, я надеюсь, что отряд будет увеличиваться. Поэтому в Ходоцы пойдет как самый опытный боец, умелый командир – Канунников. А в Ивацевичи мы отправим Лещенко и Бурсака. У них уже опыт разведчиков есть, но они еще и толковые инженеры. Им и придумывать, как, каким способом можно устроить в Ивацевичах диверсию. Думаю, так будет разумнее. Тем более что у нас и другие задачи есть, которые требуют решения. Продукты питания, пополнение боеприпасов к немецкому оружию, особенно к пулеметам. У нас заканчивается заготовленное лесником сено, и его придется экономить, а лошадей подкармливать овсом, чтобы они могли легко дотянуть до лета, до первой травы, подножного корма.

– Дрова, – не очень весело усмехнулся лейтенант. – Если мы уйдем на задание в таком количестве, женщины сами не смогут обеспечить лагерь дровами. Надо заготовить.

– Вот, – рассмеялся Романчук, – заместитель дело говорит.

К вечеру следующего дня Лещенко и Зоя остановили сани на опушке. Канунников вытащил самодельный, сшитый из брезента вещевой мешок и поставил его на снег. Лещенко подошел и протянул лейтенанту руку.

– Ну, давай, Саша, удачи тебе! Не рискуй без надобности.

– Не буду, – улыбнувшись, пообещал Канунников. – А вы там за меня особо не переживайте. Задание подобное не в первый раз выполняю, а труднее, чем там, в Польше, уже не будет. Тут все-таки все свои и земля своя.

Лещенко покосился на Зою, улыбнулся и отошел к лошади, поправляя что-то в ее сбруе. Девушка подошла к лейтенанту и опустила глаза. Сашка хотел было сказать, что не надо таких трагических прощаний, война, она суровая, но все равно надо надеяться на лучшее. Но Зоя ничего особенного и не стала говорить. Она сунула руку за пазуху и достала оттуда простой носовой платок, сложенный вчетверо.

– Возьми его. Это я специально для тебя вышила.

Сашка развернул платок и увидел красивую каемку по углам, вышитую простым крестиком и две буквы «З» и «Л», очень красиво вышитые гладью в два цвета. Когда только успела, да и где взяла нитки, иголку. Хотя, наверное, с женщинами порылись в хозяйстве жены лесника. Многое женщины побросали, уходя от мест, где шли бои. И вышивку, наверное, уходя из дома надолго, уезжая в другие края, тоже с собой берут.

– Спасибо, Зоя. – Канунников неловко улыбнулся, тронутый таким неожиданным подарком.

Хотелось сказать многое, но давать надежду девушке нельзя, если ты не чувствуешь к ней ничего серьезного. Но и отнестись к этому поступку, как к чему-то обыденному, он тоже не мог, щадя чувства Зои. И тогда лейтенант расстегнул пальто, пиджак и положил носовой платок в нагрудный карман рубашки. С левой стороны. Зоя протянула руку, положила ладонь на карман с платком, а потом повернулась и пошла к лошади, где ее ждал Лещенко. Канунников подхватил свой вещмешок, повесил на шею автомат и, помахав рукой друзьям, зашагал по лесу в сторону города.

«Все, эмоции в сторону, – приказал себе Сашка. – Теперь думать только о деле. Первое, найти место в лесу неподалеку от города, где временно спрятать вещмешок и автомат. Потом найти в городе место, где можно жить и наблюдать за станцией, за городом. И потом туда придется переправить все свое нехитрое имущество. Кроме оружия, там сухой паек. А вот дальше придется приспосабливаться и искать еду здесь, если получится». Канунников шел, прислушиваясь к звукам леса. Что-то найти подходящее в темноте вряд ли удастся. А это значит, что мешок и оружие придется если и не закапывать в снег, то сунуть под лапы большой ели или повесить повыше на толстый сук дерева. Обосноваться надо в городе. Шастать каждый день из леса и в лес – дело гиблое. На второй же день нарвешься на немцев или полицаев.

Канунников все же умудрился натолкнуться на старый дуб с дуплом на уровне головы. Туда поместился и вещмешок, и автомат. Правда, невозможно было проверить ночью, виден был тайник или нет. Но лейтенант понадеялся на то, что специально в этом месте по лесу никто ходить не будет и не станет искать дупла, в который партизаны прячут свое имущество и оружие. Ну, а уж если станут, то это будет означать, что Сашка «провалился» и его ищут.

В город лейтенант вошел со стороны оврагов. Сто метров до первых строений он проходил около двух часов и оказался незамеченным. Эта часть города была захламлена в результате боев, а потом и разрухи вследствие оккупации. Два почти полностью разрушенных дома, несколько домов, сохранившихся лишь частично, в которых люди ютились, страшно мерзли зимой. На самой улице тоже хватало следов войны: несколько сгоревших или изуродованных автомашин, обломки кирпичных стен. Чего все-таки было мало на этих улицах, так это древесины. Все, что можно было отломить, отпилить, уносилось для отопления квартир и домов в печках. Несмотря на то что в городе ночью был объявлен комендантский час, в эту часть города немецкие патрули не совались. Патрулировать эти развалины заставляли местную полицию, набранную из подонков и предателей, как местных, так и из окрестных сел и деревень. Их было не так много, но вели они себя жестоко, наслаждаясь властью над людьми, безнаказанностью. Но и они боялись партизан, поэтому по ночам патрули стреляли, как правило, без предупреждения, едва уловив движение или если встреченный ночью человек не остановился, попытался скрыться.

Канунников прислушивался, выжидал и только потом проходил несколько десятков метров до следующего места, где в случае опасности можно было укрыться. То, что он сумел войти в город без проблем, было большой удачей. Один патруль ему все же встретился: трое замерзших полицаев топтались на перекрестке, поворачиваясь то и дело и глядя во все стороны. Даже издалека было видно, что их подмывает поскорее покинуть улицу и погреться в каком-нибудь подходящем месте. Минут через пятнадцать патруль ушел, и Канунников вылез из-под кузова развороченного снарядом грузовика. Сашка задумался. Идти в ту сторону, куда ушел патруль, не стоило. Надо найти место, где можно отсидеться до утра, до времени, когда закончится комендантский час, а уж потом осмотреться в городе окончательно. По улице справа стояли каменные и деревянные домишки. Возможно, брошенные. Понять трудно, потому что в городе почти нет освещения, в том числе и во многих жилых домах. Поэтому в окнах темно становится сразу, как в город приходит ночь. Но тот факт, что по этой улице, судя по следам, ездит автомобильный транспорт и телеги, говорит, что улица все же обитаема. Прятаться надо там, где есть люди, днем выбираться из развалин, появляться в районе, где малолюдно опасно – сразу вызовешь подозрение. И Канунников свернул направо.

Он пошел по темной стороне улицы под тихое завывание ветра в подворотнях, стук оторвавшейся фанеры в каком-то оконном проеме развалин, скрип покосившегося деревянного столба. И на фоне этих звуков Сашка вдруг услышал голоса. Ему показалось, что сначала что-то треснуло или сломалось, а потом высокий мужской голос ругнулся. Второй, более низкий проворчал что-то, и голоса стихли. Канунников мгновенно замер на месте, пытаясь определить направление, откуда раздавались голоса. Присев на корточки, лейтенант осторожно подобрался к груде разломанных ящиков из-под бутылок и стал ждать. Идти дальше было опасно, оставляя за спиной незнакомых людей, которые, скорее всего, не окажутся друзьями.

И тут произошло странное – один из ящиков буквально у ноги Канунникова отодвинулся и стал виден лаз. Оказалось, что этот мусор в виде обломков был навален на несколько балок и почерневших шпал с железной дороги. Они-то и держали на себе груду ящиков. А под ними свободно мог протиснуться человек. И он, кстати, протискивался. Канунникову уже некуда было отодвигаться, а вскакивать и убегать было глупо. Если это враги, то они поднимут шум или просто застрелят его в спину. Сашка достал из-за пазухи трофейный пистолет и взвел курок.

Из лаза показалась голова в серой кепке, потом рука, и наружу выполз по пояс человек в ватнике. Он что-то шепнул своему товарищу, который, видимо, двигался следом, и выполз наружу, вытягивая следом за собой самый обычный солдатский сидор, как часто в армии называли вещевой мешок. Лейтенант сидел на корточках, не дыша и не шевелясь. Следом за первым из лаза показался второй человек, в такой же кепке и короткой летной кожаной куртке с большой заплатой на плече. Он что-то бережно придерживал рукой на груди. Кажется, его груз уместился за пазухой. И тут первый обернулся и увидел в двух шагах от себя незнакомого мужчину.

– Эх, е… – Парень, которому, как оказалось, на вид всего лет двадцать пять, шарахнулся в сторону, но узкое пространство возле лаза позволило ему только отпрянуть к стене и удариться о нее затылком.

Второй сразу пригнулся в каком-то хищном движении, и в его руке блеснуло лезвие финки. Он смотрел, щурясь на незнакомца, и поигрывал ножом. Его товарищ потирал затылок и только недоуменно переводил взгляд с одного на другого. Нападать они явно не спешили, хотя и были готовы. «Ясно, не знают, кто я такой и сколько со мной людей», – догадался лейтенант. И что-то знакомое он улавливал в этих парнях. На всякий случай Канунников повел пистолетом и ткнул дулом в сторону ножа.

– Брось эту штуку, – приказал Сашка. – Я успею выстрелить все равно. Даже если не попаду, то шуму наделаю. А мне шум ни к чему. Как и вам.

– Ты кто такой? – осведомился парень с финкой в руке. – Нас тут пасешь?

– Пасут корову на лугу, – парировал лейтенант, – а я мимо шел, когда вас услышал. Шумно работаете, хлопцы. Я-то вас услышал, могли и другие услышать.

Теперь Канунников понял. И по интонациям, и по тому, как звякнул металл в вещевом мешке. Да и за пазухой парня в кожаной куртке угадывались стеклянные бутылки. Уж очень он бережно их придерживал рукой, но они все равно предательски позвякивали. Воры, местные блатные, которые только что совершили кражу.

– Я спросил тебя, «кто ты такой», – напомнил парень.

– Прохожий, – ответил Сашка, не опуская пистолета, и этот пистолет явно очень нервировал блатных. – Обычный прохожий, который тоже не хочет, чтобы его кто-то увидел.

– Подосланный он, – высоким нервным голосом заявил первый.

– Кем? – рассмеялся Канунников. – Немцами, что ли? Ну ты возомнил о себе, чтобы немцы стали о тебе думать и искать тебя.

– Тогда от полицаев, – с брезгливыми интонациями предположил второй.

Интонации были настоящими, искренними. Привыкли эти парни жить одним днем, мгновением, подвернувшимся фартом, привыкли хватать удачу за хвост и без сожаления все терять в один момент. Вот и сейчас их не особенно пугал пистолет. Они надеялись, что все обойдется любым образом: или они этого шкета на перо посадят, или разойдутся миром. А у Канунникова возникла другая идея.

– А вы на меня косо не смотрите, это не я у своего народа в трудную минуту последнее тащу, а вы, – заявил лейтенант, проверяя реакцию парней.

– У каво-о-о? – противным голосом протянул первый и пнул вещмешок. – У кого мы взяли, у того не убудет!

– Тихо, тихо, Коклюш! Не трепыхайся! – осадил приятеля второй и, продолжая поигрывать многозначительно финкой, спросил Канунникова: – А ты-то кто такой, отрыжка? Ментяра, что ли, из уголовки? Ты сам-то за чей магарыч выступаешь? Где твоя власть? Бросила нас? Нет законов теперь, фраерок, теперь каждый за себя. Кто ты такой?

– Лейтенант Красной армии Александр Канунников, – решился наконец партизан пойти ва-банк.

– Лейтенант? – удивился снова вор. – Ух ты! Че, бросили тебя свои или отбился по дороге? А может, сам решил заднюю включить, и теперь ты не при делах?

– Слушай ты! – строго ответил Канунников. – Я присягу Родине давал и своему народу! И ты со своим Коклюшем тоже народ, так что присягу я давал и вас в том числе защищать от врагов. И здесь я не чтобы прятаться, а для того, чтобы бить фашистов, приближать тот час, когда мы их вышвырнем с советской земли.

– Так ты че, – блатные переглянулись, – партизанишь тут, что ли?

– Ну так что? – прищурился Канунников. – Вы теперь сами по себе, раз советской власти в городе нет. Или поможете мне на пару дней схорониться, оглядеться?

– Ага, приближать будем возвращение советской власти. Она вернется, и нас снова на нары, – нервно хихикнул Коклюш, но приятель пнул его в голень, и тот замолчал.

– Заткнись, – буркнул вор и, помедлив, убрал финку. – На нары тебя и немцы определят запросто. Только они не церемонятся с нашими, а сразу к стенке.

– Ну? – снова спросил Канунников.

– Ну, если не врешь, то пошли, – сказал вор, поправив за пазухой бутылки. – А то пора бы и согреться малость.

Дворами, через разрушенные дома и один заросший неухоженный парк воры провели своего нового знакомого в соседний квартал, где осталось мало целых одноэтажных домов. Один из них – каменный дом без половины крыши и двумя проломами в стенах – оказался обитаемым, но только в своей провалившейся части. Дом показался лейтенанту старым, еще дореволюционной постройки. Что потом и подтвердилось. Он имел подвалы вдвое больше, чем площадь жилой части, а крепкие стены подвалов и сводчатые потолки из красного кирпича выглядели надежно и хорошо защищали от непогоды и не пропускали звуки наружу. Судя по тому, как уверенно и тихо передвигались воры, они этот маршрут знали хорошо и ходили им сотни, если не тысячи раз. Кажется, эти люди не сидели сложа руки в подвале и не лили слезы попусту. Еще большее удивление овладело Сашкой, когда он спустился в подвал по солидной каменной лестнице, а сверху закрыли двойной надежный люк из листовой стали и из прочных досок. Канунников повел носом – в подвале было почему-то тепло.

– Заходи, начальник, – весело провозгласил Коклюш и, сняв с головы кепку, от самой лестницы ловко бросил ее, да так, что она повисла на гвозде. – Наша «малина»!

– Я не поняла! – вдруг раздался уверенный прокуренный женский голос. – Это что у нас за гости?

Канунников обернулся и увидел, что из соседней комнаты, как можно было назвать часть подвала, отделенную нешироким проемом, вышла женщина лет сорока, пышного телосложения, с забранными в узел волосами и с большим платком на плечах. Оба вора как-то сразу подобрались, и лихости у них поубавилось.

– Ну-ка, Коклюш, исчезни, – небрежно бросила женщина и повернулась ко второму вору. – Ну, Летун, рассказывай.

Коклюш закончил выкладывать на стол банки с рыбными и мясными консервами и тут же исчез за стеной. Второй вор, которого женщина назвала Летуном, выставил на стол четыре бутылки водки, потом снял кепку и пригладил русые, давно не стриженные непослушные волосы.

– Тут дело такое, Соня. – Парень нервно дернул плечом. – Мы с ним встретились у самого лаза. Теперь он про него знает.

– Не хотели кровь на снегу оставлять у доходного места, – усмехнулась женщина и уселась на стул, забросив ногу на ногу. – Это понятно. Ну, тогда можно и здесь. Тут никто не узнает о том, что было и что не было.

– Да он, Соня, вроде как… – Вор помялся, не зная, как сказать. – Короче, может полезным оказаться. Короче, не легавый, не стукач.

– Ух ты, как! Я прям вся от нетерпения сгораю узнать, а чем же ты так моим парнишкам понравился, а? – Женщина склонила голову набок и осмотрела гостя с ног до головы. – А может, вы испугались его, может, у него волына в кармане?

– Поговори с ним, Соня, – упрямо возразил Летун. – По делу поговори, без понтов.

– Ты кто? – уже другим тоном спросила женщина.

Партизан хотел было снять напряжение и демонстративно отдать ворам свой пистолет, чтобы показать, что он им доверяет, не боится их и хочет нормально поговорить. Но все же в последний момент он удержался. А вдруг среди них есть такие, которые с головой не дружат. Решать его тут прирезать, и все, задание останется невыполненным, а в отряде от Сашки ждут результата. И не только в отряде. И Канунников решил подождать с такими жестами самоутверждения. Он подошел к столу, возле которого стоял еще один свободный стул, и, повинуясь кивку женщины, уселся на него, сняв наконец шапку и вытерев потный лоб.

Комната, если ее так можно было назвать, оформлена была под гостиную. Даже старый замызганный ковер лежал на каменном полу. Был тут и круглый стол и несколько стульев, лавка у стены. А у другой красивый, только сильно поцарапанный буфет. И даже вязаные салфетки на краю и слоники поверху. И даже горел электрический свет. Две лампочки под потолком не выглядели запыленными, как это бывает в подвалах или сараях. Здесь соблюдали чистоту и порядок. Неужели эта Соня была тут главной, предводителем их банды. Или она была женщиной предводителя, и ее слушались так же, как и главного?

– Я не милиционер, – заговорил Сашка, – я лейтенант Красной армии и нахожусь здесь по заданию командования. Так что можете меня не бояться.

– А мы тут никого и не боимся, – пожала женщина плечами, внимательно рассматривая гостя. – Своей власти, а та, что пришла, для нас не власть. Живем, как живем. А вот зачем к нам ты пришел, это вопрос.

– Сначала я просто стал случайным свидетелем, как ваши ребята что-то украли и вылезли через какой-то лаз. Я тоже там прятался, иначе бы их не заметил. Ну а когда они меня увидели, пришлось объясняться.

– А они ничего и не украли, – вдруг резко сказала Соня. – Что это ты, лейтенант, какими словами бросаешься. Это с точки зрения советских законов мы, может, что-то и крали у граждан, у государства. А сейчас государства нет, кончилось оно, и мы никому ничего не должны. Украли? Нет, просто пошли и взяли то, что смогли взять. А то, что там лежит, как раз оно и украдено, если ты про законы решил вспомнить. Это тебе разговор на тот случай, если ты решил нас воспитывать и стыдить. Или еще лучше – заставить явиться с повинной.

Женщина неожиданно громко рассмеялась, откинув назад голову. Канунников слушал Соню, и ему казалось, что она переигрывает. Не такая уж она и воровка или как их там в этой среде называют. Не блатная она, может, и в тюрьме ни разу не сидела. Речь у нее вполне могла сойти за нормальную, обыденную, только некоторые словечки выдавали принадлежность к уголовной среде да стиль мышления. И то он больше походил на маску, надетую для удобства.

– Я правильно понял, что вы у них тут главная? – спокойно и вполне миролюбиво спросил Канунников.

– У них это немного по-другому называется, – подтвердила подозрения гостя Соня. – Но в целом правильно. Они меня уважают и слушаются. Они живут благодаря мне. Немцы, знаете ли, преступников тоже не жалеют. В первую очередь расстреливают евреев, цыган, коммунистов и уголовников.

– Ну, это не мое дело, как строятся ваши взаимоотношения, – улыбнулся Канунников. – Главное – как оно есть. Я пошел с вашими ребятами, потому что решил, что вы сможете мне помочь.

– Тебе? – Соня удивленно посмотрела на гостя. – Почему ты решил, что они тебе будут помогать?

– Да по той простой причине, что это наша Родина, а они чужеземцы, захватчики. Они сломали нашу жизнь, а мы хотим ее вернуть. Разве кому-то разрешено в этом мире приходить и убивать женщин, стариков, детей, сжигать города и села? Им такого права никто не давал, и мы все, для кого эта земля есть Родина, хотим сопротивляться. Кто-то хочет, а кто-то, может, и берет в руки оружие. Тем более что я хотел помощи небольшой – дать мне кров на несколько дней, чтобы я мог осмотреться в городе. А потом я сам найду себе убежище, чтобы не подводить вас.

– И ты веришь в то, что тебе будут помогать те, кого власти не жаловали и сажали в тюрьмы, кого они считали врагом?

– Во-первых, врагами воров советская власть никогда не считала, – усмехнулся Канунников. – А во-вторых, колония – это исправительное учреждение. Если хотите знать, Соня, то с врагами, с теми, кого мы считали врагами, мы тоже сражаемся иногда вместе. Я имею в виду бывших белогвардейцев, тех, кто бежал на Запад от советской власти. Некоторые из них тоже с нами вместе встали в одни ряды.

Разговор затянулся. Они проговорили с Соней больше часа, когда в подвал стали спускаться еще люди. Оказалось, что, кроме самой Сони, здесь жили еще пятеро блатных. Быстро был накрыт стол, появилась водка, хлеб и чай. Все выпили, но пьянки не было. Выпивали, закусывали, слушали Канунникова, его рассказ о том, что происходит на фронте, как там Москва и Ленинград. Люди с июня не имели вообще никаких сведений о том, что происходит в стране. А уж когда Сашка нахмурился и рассказал свою историю, в подвале воцарилось гробовое молчание.

– Ладно, – Соня кивнула на Летуна, – устройте там постель гостю. Поживет с нами, а там видно будет. Да и на жратву не налегайте. Не праздник у нас. Экономить надо, говорила вам много раз.

Когда все разошлись по своим норам и лежанкам, Соня подсела к гостю и снова начался разговор. Но теперь он был другим, более доверительным. Неожиданно Соня разоткровенничалась и рассказала о том, где они берут продукты. Да и свою историю рассказала, подтвердив предположение Канунникова, что она не была воровкой, не имела судимостей. Видать, все же тягостно ей было среди этих людей, не ее эта среда. Но каким-то образом она умудрилась стать авторитетом для блатных, и они ее слушались.

Дом этот Софья Маркелова знала давно – в нем жил глава госбанка. Того самого, в котором Софья и работала мелким служащим. Дом был не достроен до конца. Не разбит сад, который планировался, не устроена баня с бассейном в подвале. Сейчас тут было тепло потому, что за стенами проходили толстые трубы горячего водоснабжения от местной котельной. Немцы ее запустили под осень для своих нужд, и получилось, что подвал разрушенного дома отапливался этими трубами. От них, кстати, и планировалось в свое время брать горячую воду для хозяйства владельца дома.

Когда началась война и когда немцы подошли к городу, началась эвакуация, в том числе и госучреждений. Директор местного госбанка не сумел организовать эвакуацию и фактически сбежал первым из города. Не хватало машин, людей, часть денежной массы оставалась в хранилище банка, и последний из начальников милиции приказал их сжечь, составив акт. Одной из служащих, подписавшей акт, была Софья Маркелова. Деньги в хранилище были уничтожены, а вот одна из машин инкассаторов попала под артобстрел. Инкассаторы погибли, Софья совершенно случайно увидела эту машину на безлюдной окраине. Часть мешков сгорела, а два остались нетронутыми. Софья решила их спрятать. Она вспомнила про подвал этого дома. Дом был разрушен, но пожара не было, и оставался шанс, что подвал не тронут и там можно спрятать деньги. Здесь Маркелова и столкнулась с уголовниками. Каким-то чудом ей удалось повести себя властно. Воры, естественно, подумали, что Софья украла эти деньги, чем она и заслужила несказанное уважение. Говорить, что деньги она спасала, ей показалось опасным, и она не стала переубеждать своих новых дружков. Тем более что они откуда-то доставали еду и выпивку. Потом она узнала откуда. Местный староста с вполне подходящей для вора фамилией Карманников снюхался с немецким комендантом и откровенно воровал еду, которую немцы приходовали и использовали для своих нужд. Эти излишки он собирал в подвале, а оттуда небольшими партиями продавал на черном рынке. Запас был большой, состав все время менялся, а строгого учета, естественно, не было. Да обновлялись запасы постоянно. Воры нашли лазейку, пробив дыру у задней стены внизу, где ее не было видно, и потихоньку пользовались складом. Брали немного, лишь бы хватало жить, ну и на обмен одежды на стихийных рынках.

– Вот так я и стала воровка, – грустно подвела итог своей исповеди Софья. – Прямо Сонька Золотая Ручка! Хорошо еще, что эти деньги сейчас не имеют никакой ценности и бесполезны в городе. А вот когда вернутся наши, вернется власть, тогда что мне делать? Боюсь, моего липового авторитета не хватит, чтобы спасти два мешка денег. Воры поведут себя, мне кажется, иначе.

– Не надо думать о том, что будет потом, – посоветовал Канунников. – Нам еще дожить предстоит до этих времен. Тогда и придет время думать. Вы вот мне рассказали, значит, есть у вас один свидетель вашего гражданского поступка. Я смогу подтвердить, расскажу нашим, и за вас заступятся. А может, мы еще придумаем, как эти деньги уничтожить. А пока что постарайтесь помочь мне. Это будет лучшим подтверждением вашей честности.

– А что нужно то?

– Мне нужна информация по железнодорожному узлу. Возможно, удастся спланировать хорошую диверсию.

– Так Акима Матвеевича надо привлечь, – обрадовалась Софья. – Есть дедок один, он испокон веков работает путевым обходчиком. На станции теперь власть немецкая, но с нашими рабочими фашисты не могут общаться, управлять, вот и поставили из русских же начальство. Рабочих кое-каких. Людям жить надо, есть что-то, у многих малые дети. Вот и идут работать. А Акима Матвеевича я сама уговаривала соглашаться остаться работать. Я его знаю, дочка его моей подругой была. Не успела отца эвакуировать. Она в эшелоне с деньгами уехала, но не вернулась, не пустили, видать.

– Воров ваших привлечь бы. Они многое знают, каждый лаз. Хорошие наблюдатели получились бы.

– Я поговорю с Летуном, – предложила Софья. – Он парень неплохой, только с фантазиями. Романтик сопливый! Он начинал в военной летной школе учиться, мог бы стать военным летчиком, но его отчислили, он с горя и связался со шпаной. Но его уважают. Он умный, хотя и… с фантазиями.

– Вы два раза про фантазии упомянули, – улыбнулся Сашка. – Что вы имели в виду?

Он все рассказывает дружкам про мир будущего, который будет не похож на настоящий. Там все будут летать, потому что ученые придумают крылья, которыми человек может легко пользоваться. И не нужны будут машины и транспорт. Только крылья и свободный счастливый полет.

– Когда он там у пролома ночью финочкой поигрывал перед моим лицом, мне он фантазером и романтиком не показался, – улыбнулся лейтенант.

– Это он может, – согласилась Софья. – Он же двух полицаев убил.

Весь следующий день Канунников провел в городе. И чем ближе он подходил к станции, тем опаснее была ситуация. Железнодорожный узел охранялся серьезно. Наверное, к нему вообще было бы не подойти, но станция действовала в том числе и как пассажирская, а это давало определенные надежды попасть туда в случае необходимости.

Работы по расширению и устройству новых железнодорожных путей на станции велись довольно активно. Но подойти туда, наладить наблюдение было сложно. Удобное место было на старой пожарной каланче, которая осталась возле сожженного пожарного депо, и на не использующейся водонапорной башне. Она обеспечивала водой восточную часть города, где в основном были одноэтажные дома совхоза. Водоснабжение нарушилось, и немцы не стали его восстанавливать, потому что им не было никакого дела до местных жителей.

– Коля, – позвала Софья Летуна, когда в подвал вернулся Канунников. – Поди-ка сюда.

– Че хотела, Соня? – Вор подошел, вытирая финку, которой только что резал колбасу, о тряпицу.

Летун научился точить свой нож, причем до такого состояния, что им можно было бриться. Парень очень этим гордился, поэтому финкой ни для каких больше дел не пользовался и от нечего делать все время правил лезвие.

– Тебе с Коклюшем не надоело просто так слоняться по городу? Ты же хотел свою мечту увидеть. Так вот от нечего делать помогли бы лейтенанту, расскажите, где, куда и как можно подобраться. А то ведь от скуки позеленеете скоро и бородами обрастете. Наши вернутся, а ты бородой зарос до самых глаз. Девки на тебя смотреть не станут. Скажут, дед с бородой.

– Вернутся, думаешь? – усмехнулся Летун. – А если нет?

– А если нет, то никаких крыльев не будет для всех людей. Ничего не будет, Коля, потому что мы не нужны фашистам. А всех нас еще не вывели дустом как тараканов, это потому что им не до нас пока. Своих ждать надо. Ты же помнишь, какие самолеты у нас есть, какие новые были, про которые ты рассказывал. Не летать тебе, пока немцы здесь.

– Ладно, могу и показать, – отвернувшись, ответил Летун.

За этим ленивым согласием, за этим взглядом, который отвел в сторону Коля, Софья увидела многое. Горел еще внутри, в сердце этого человека огонек. Рвался он в небо, а на земле ему было скучно. И после разговора, когда уже все, кто вернулся из города, укладывались спать по своим лежанкам, Летун подошел к Канунникову.

– Соня сказала, тебе помочь надо. Чего, говори. Город мы с Коклюшем знаем хорошо, можем, если что, и посоветовать.

Коклюш, которого, кстати, звали просто Ленька, оказался поблизости. Канунников давно понял, что эти двое парней дружат. Точнее, Коклюш хвостом ходит за старшим товарищем, потому что уважает его, потому что ему интересно слушать фантазии Николая, да и вообще с ним надежно. Такой в беде не оставит. Ленька подошел, сел рядом, с интересом глядя на Летуна и лейтенанта. Интересно было жить Леньке Коклюшу, все ему было интересно в этой жизни. Совершенно точно, что воровство его интересовало в меньшей степени, но просто угораздило его когда-то оказаться в этой среде, а не в другой. Например, не в бригаде Метростроя или археологов в пустыне Гоби.

– Мне нужно найти места, откуда хорошо виден железнодорожный узел. Откуда можно понаблюдать за строительными работами, расширением путей и складов станции.

– Оба! – почему-то обрадовался Коклюш. – Вы ее рвануть, что ли, задумали? Ничего себе заявочка участковому!

– Помолчи, – оборвал приятеля Летун. – Место, говоришь. Ну, это не проблема, я тут вырос. А детство, оно, знаешь, это всегда чердаки, подвалы и речка. Поискать можно. Только ты мне скажи, а немцев прогонят?

– А ты в школе хорошо учился, Николай? – спросил Канунников. – Ты историю учил? А когда-нибудь было такое, чтобы нас кто-то завоевывал, чтобы Русь подчинялась кому-то? Кто ни приходил, всем отпор давали.

– А татаро-монголы? Говорят же ученые, что триста лет иго было на Руси.

– Так Руси же не было, единого государства еще не было, – возразил Канунников. – Народ был, разрозненные княжества на русской земле были, а единого государства не было. Потому-то и платили дань триста лет все по отдельности, каждый сам за себя. А потом, когда объединились все земли в одно государство, тогда уже никто к нам не совался. Всем по носу давали. И шведам под Полтавой, и французам под Москвой. И Гитлеру под Москвой тоже сейчас вдарили так, что он откатился на двести километров раны зализывать. И еще вдарим, Коля, можешь не сомневаться, особенно если все вместе будем! А уж потом и небо наше будет, и моря. Полетим тогда хоть на крыльях, хоть на самолетах!

Лещенко и Бурсак входить в Ивацевичи не спешили. Весь день они наблюдали за городом в бинокли, рисовали схемы на бумаге, то стоя на высоком яру, то сидя на ветке высокого дерева. Вечером, когда стемнело, партизаны собрались в овражке неподалеку от опушки и развели костер. Нужно было подкрепиться, потому что следующий раз поесть может удастся не скоро.

– Ну, не знаю. – Сенька уминал ложкой горячую кашу с мясом прямо из железной банки. – Мест много, но мы там замерзнем, как цуцики. Зима же. Летом было бы проще.

– Проще, а зимой, скажешь, воевать не надо? Лета будем ждать?

– Ты чего? – Бурсак уставился на друга, не донеся ложки до рта.

– А того, что ты у нас инженер или нет? Придумать не смог? Да любой чердак дома, который топится печкой! Эх ты!

Сенька все же сунул ложку в рот, прожевал и с трудом сглотнул кашу, продолжая смотреть на Николая. Тот, улыбаясь, доел свою кашу, старательно ложкой выскреб дно банки и бросил ее на снег возле костра. И только потом достал из кармана сложенный в несколько раз листок бумаги и развернул ее.

– Смотри сюда, – сказал он, разглаживая бумагу на колене. – Вот станция, вот площадь перед железнодорожной станцией. Вот здесь был парк, от которого ничего не осталось, только забор в двух местах. Помнишь такой? А левее парка пять двухэтажных кирпичных домов. Там у них какой-то свой центр был. Администрация работала, государственные органы, гостиница, кажется, а еще два жилых дома.

– Ну да, пара домов совсем разрушена, – подтвердил Бурсак. – В двух домах было центральное отопление от котельной.

– Вот именно, а в трех оставшихся печное, как при строительстве при царе Горохе. И вот в этом доме, самом плохоньком, но в котором трубы постоянно дымят, мы с тобой и обоснуемся. Там и пожарная лестница снаружи, которая ведет на крышу, есть. Правда, она, как всегда и бывает, не доходит метра два до земли, но мы с тобой это дело предусмотрим. И темно там между домами, так что ночью забраться на чердак по лестнице и через слуховое окно пара пустяков! Потом уже, когда обоснуемся, проверим вариант попадания на крышу изнутри.

– Хорошее место, – согласился Бурсак, – и железнодорожная станция как на ладони, да и большая часть города тоже.

Два дня в Ивацевичах прошли недаром. Инженеры с большим удивлением узнали, что немцы не закопали трупы Пелагеи и молодого мужчины в безымянной могиле, а разрешили местным забрать и похоронить тела казненных. Правда, никто не рискнул устраивать каких-то торжественных похорон, даже надпись и памятник ставить побоялись. Просто безымянный холмик, и все. И все же на этом холмике через несколько дней стали появляться цветы. И это в декабре месяце. Правда, цветы были не полевые и не из какой-то мифической или подпольной цветочной оранжереи. Цветы были самые обычные, домашние, которые растут на подоконнике в горшках. Герань, например. А еще кто-то дважды клал на могилу срезанные метелки камыша.

Женщина, которая тайком положила на холмик камыш, жила на той же улице, на которой недавно стоял дом тетки Пелагеи. А когда Бурсак увидел, что в доме, когда топится печка, то открывают еще и окно, из которого идет дым, идея возникла сама собой.

– Печки починяем, кастрюли и самовары паяем! – призывно взывал Бурсак.

Лещенко в это время внимательно смотрел по сторонам, чтобы не попасться на глаза полицаям или немцам. Все-таки железная дорога близко. Могут и заметить незнакомцев, которые слоняются около станции и ищут какую-то работу. Инженерам пришлось постараться, чтобы оказаться возле нужного дома да еще в нужное время, когда из открытого окна тянуло дымом.

– Эй, хозяйка, – крикнул Лещенко, – не боишься угореть?

– А вы кто ж будете, печники, что ли? – с какой-то откровенной грустью спросила женщина, выйдя из дома на ступени в накинутой на плечи фуфайке.

– Да все чиним, хозяйка, – бодро сказал Бурсак. – Печка, что ли, дымит? Давай починим! Будет как новенькая, будет теплом радовать, а не глаза слезить и горло дымом драть!

– Да я… – женщина замялась, – я вроде как бы и нуждаюсь, да нечем мне вас отблагодарить. Работа, она ж благодарности стоит. Не от хорошей жизни по домам ходите и работу предлагаете.

Женщина была немолода, но и на старуху тоже не походила. Лет пятьдесят, может быть, а то и даже поменьше. Военная пора, она не красит, она лица старит да седых волос на голове прибавляет. Так люди говорят. Лещенко подошел к самому забору и предложил:

– А ты, хозяйка, в дом нас пусти, мы посмотрим, что там у тебя с печкой. Глядишь, и сговоримся. Мы ведь тоже не на злате с серебром едим. В такое время и доброе слово поддержка. Не все деньгами меряется. Ну, посмотрим печку твою?

– Ну, посмотрите, – сдалась наконец женщина.

Ее можно было понять, потому что с такой печкой и угореть недолго, и дом спалить. Партизаны вошли в дом, старательно вытерли ноги о половик у двери, внимательно озираясь и стараясь понять, а кто еще живет в доме и нет ли опасности. Но в доме никого и ничего не было. Струганый стол и две лавки. Гвоздь в стене, и на нем старенькое пальто с побитым молью воротником. Видавший виды шерстяной платок да валенки у входа. У дальней стены за ситцевой занавеской угадывалась кровать. Возле печки на стене деревянная горка с тремя тарелками и двумя кружками, вышитое полотенце и маленькое зеркало, в которое не глядеться, а только плакаться от своей горькой жизни.

Печь дымила в верхней части, где в щель между кирпичами просачивалась часть дыма, которая должна уходить в дымоход. Трещина образовалась не сразу, а от времени. Проседал фундамент печи. Может быть, вода попадала во время весеннего таяния снега, а может, после ливней. Может, и крыша текла одно время у женщины и не сразу ее починили, в подпол попала вода, которая долго не уходила. Мало ли причин.

Лещенко представлял, как класть печи. Он в молодости даже как-то сам пробовал печь класть. И старый мастер, глядя на его работу, ухмылялся, но кивал в знак одобрения. Здесь у этой женщины самым трудоемким было вытащить три или четыре кирпича из кладки, а потом вернуть их на место с глиняным раствором, забив основание также глиной.

– Как зовут-то тебя, хозяюшка? – погладив теплый бок печи, спросил Лещенко.

– Устиньей Прохоровной величают, – отозвалась женщина. – Только годы мои еще не старушечьи, так что можно и просто Устиньей называть.

– Ну, тогда, Устинья, и мы к тебе с уважением, а ты к нам, – улыбнулся Лещенко. – Печку починим, только вот глины подходящей, хотя бы с ведро, надо найти в округе. А так завтра можем с инструментом прийти и поправить твою беду. Денег нам не надо, да и куда нынче с деньгами. А еды у тебя, наверное, и у самой кот наплакал.

– Это ты правильно сказал, – стыдливо опустила глаза женщина. – Я ведь на станции подрабатываю, да платят там так мало, что сама еле концы с концами свожу. Я-то хоть одна, а другим как. Да еще тем, у кого детки малые да старики на руках немощные.

– Тут работы мало, – кивнул на печку Лещенко. – Мы можем и работой принять, если не побрезгуешь. Порты зашить, рубаху залатать, заплатку поставить.

– Ой, да у меня и нитки сохранились, – обрадовалась женщина. – Черные правда, да не беда, что цвет не тот, лишь бы телесами не светить. А ношеное, говорят в народе, в два раза больше носится. А насчет глины, так она осталась. С прошлого года на заднем дворе куча небольшая сохранилась. Я хотела дом подмазать внизу, да не случилось как-то. А глина хорошая, сосед для своей печи привозил, и вот осталась она у него. Я инструмент кое-какой могу дать. У меня от мужа осталось.

Партизаны переглянулись и стали снимать пальто и засучивать рукава. Надо было соглашаться, потому что все складывалось как нельзя лучше. Не хотелось несколько раз появляться на одной и той же улице на глазах у людей. Люди разные, не все добрые. Да и выдавать себя публично за мастеров не хотелось. Слухи пойдут и опять же могут достигнуть ушей немцев или полицаев. И пока Лещенко, поставив на плиту ведро с водой, расчищал швы между кирпичами, Сеня сбегал на улицу, разгреб снег и топором наколол комков глины. Горячей водой они намесили глину довольно быстро. С кирпичами, которые пришлось вынимать, Николай справился тоже неплохо. Судя по глазам хозяйки, она оценила, что мужики к ней пришли умелые, знающие толк в деле. А только хорошая и спорая работа заставляет доверять человеку. Гораздо больше, чем красивые и правильные, но пустые слова. И когда печка была починена, аккуратно замазана в месте ремонта, женщина полила мастерам на руки, достала чистый рушник из сундука, а потом, смахнув слезу, достала оттуда же «чекушку» мутной жидкости, видать, самогона.

– Вот, люди хорошие, отблагодарить вас больше нечем. Хорошие вы мужики, жены на вас, я думаю, не нарадуются. И детишкам пример…

– Устинья, не надо. – Лещенко взял женщину за руку. – По нашим временам эта бутылочка на вес золота. Не трать ее на нас. Ты одна живешь, тебе хранить надо все ценное. А печка и так простоит еще много лет. Сядь, хозяюшка. Ты лучше расскажи нам про тетку Пелагею, которая жила неподалеку. Что случилось, за что ее фашисты так?

– Вы знали Пелагею? – насторожилась было женщина, но тут же явно отбросила все подозрения.

Не могли эти люди быть врагами, не могли они принести в ее дом беду. И Устинья стала рассказывать. Кое-то из соседей, с кем была Пелагея близка, знали, что взяла она в дом мальчонку, внучка своего родственника. Осиротел Ваня, негде ему было и голову приклонить. А Пелагея на станции работала, паек имела и могла мальчика прокормить. Да вот что-то фашисты прознали про нее. Говорят, там у Пелагеи еще и девушка жила какая-то, только пряталась, нос не показывала на улицу. То ли из партизан, то ли просто ее немцы разыскивали за что-то. Хотя, чего говорить, хватали и в Германию на работу отправляли вообще всех без разбору. Может, и она пряталась просто. Кто ж теперь узнает. Устинья заплакала, прижимая к глазам кончик платка, накинутого на плечи.

– Ну-ну, хозяюшка, всех не оплачешь. Ты дальше, дальше рассказывай, что знаешь. Кого с Пелагеей рядом повесили? Кто он, в чем провинился? Говорят, что он полицаем был, а они с ним расправились.

– Мироном его звали. Знала я его немного. Как-то еще до войны на чьей-то свадьбе сидели рядом за столом на одной лавке. Он мужем был то ли двоюродной сестры Пелагеи, то ли мужем ее племянницы. Точно не скажу. Да и не особенно знались они. Он ведь перед войной исчезал куда-то, говорят, а потом появился, когда уже немцы сюда пришли. Народ шептался, что Мирон не лютовал, вообще плохого не делал, как его товарищи. Никого не бил, не обижал. А в ту ночь я видела все хорошо. Выходила белье снять во дворе с веревки, а к дому Пелагеи люди какие-то шли. Там вроде и полицейские были, и немцы. Кто-то кричал, стрелять начали из ружей. А потом я Мирона и увидела, как он в немцев стрелял. И Пелагею увидела, как ее убили, а потом Мирона.

Лещенко стал благодарить женщину, но та вдруг схватила его за рукав и посмотрела в глаза, словно в душу заглянула.

– Скажите, вы ведь оттуда, да? Из леса? Народ говорил, что в лесу люди, партизаны, которые мстят врагам за гибель наших людей.

– Устинья Прохоровна, родная, нельзя об этом говорить, – покачал Лещенко головой. – Вы лучше подскажите, как нам честных людей найти, кто работает на железной дороге. А может, и в полиции. Не один же такой был там Мирон. Может, есть и еще, кто готов за своих голову сложить, сражаться, не жалея себя.

– Да честные-то мы все честные, дорогие, но не все мужество имеют за честность эту на смерть пойти.

…Романчук ждал сведений от своих разведчиков. Каждый день Максимов и Игорь отправлялись через лес к месту встречи, куда могли явиться разведчики, если появятся сведения или понадобится помощь. Уставали оба страшно, но на следующий день снова еще до зари уезжали верхом на лошадях в лес. Командиру пора было подумать и о провизии для своего отряда. Его связники по пути еще должны были обращать внимание на немецкие перевозки, смотреть, что делается на проселочных дорогах.

– Командир, обоз! – выпалил Максимов и закашлялся.

В дом с улицы дохнуло морозом и сразу все вокруг двери окуталось белым паром. Старшина прошел неуклюже несколько шагов и опустился на лавку. Светлана бросилась наливать горячий травяной чай, а Елизавета стала осматривать лицо и руки Максимова, но тот только отмахивался.

– Да нормально все, нормально. Чего со мной сделается, пустяки же…

– Где видел обоз, Егор?

Романчук развернул карту на столе и подвинул ее старшине. Тот стал рассматривать карту, потом повел пальцем по северо-восточной кромке леса. Дорога шла в Ходоцы. Старшина потыкал пальцем в квадратики, которыми был обозначен населенный пункт.

– Вот тут деревушка Карпы, только она на дороге стоит, и от нее пара домов осталась, да и те нежилые. Я за эти три дня там и дыма из трубы не видел, да и занесено все вокруг. Мело со вчерашнего дня. Им деваться больше некуда, товарищ капитан. Свернули к домам, там и заночуют.

– Обоз продуктовый? Ты уверен? – покусывая губы, Романчук смотрел на карту, прикидывая свои возможности.

– Уверен, я в бинокль на них смотрел. Три телеги, груз, крытый брезентом, но угол мешка на первой я видел, а на последних санях нога мясной туши торчит. Охрана десять человек, полицаи.

– Так, стемнело, – постукивая карандашом по карте, заговорил капитан. – На улице метет, они замерзли. Охрану выставят, но в хате спрячутся. Почему они так запоздали, почему в ночь идут? Причин может быть много, одна из них – устроить нам ловушку.

– Точно, ловушка, – поддержал командира Сорока. – Что-то уж больно подозрительно.

– А может, случайность? – предположила Зоя. – Ну, они ведь тоже люди, тоже могли оплошать и попасть в трудное положение. Что, люди не ошибаются? Ошибаются, и еще как! А тут такой шанс нам подвернулся продукты отбить.

Романчук поднялся и, ни на кого не глядя, прошелся по хате, в задумчивости потирая шею ниже затылка. Жена с беспокойством подошла к нему и взяла за руку, заглядывая в глаза.

– Ты что? Голова, давление?

– А? – Романчук посмотрел на Елизавету непонимающе, а потом взял ее за плечи и заговорил: – Так, Лиза, мы уходим, уходим все…

– Ты хорошо подумал, Петя? – насторожилась жена. – А если Олег прав, если там засада, если это приманка для нас. Ты же сам говорил, что немцы уже знают про нас.

– Подумал, подумал! – остановил жену Романчук. – Поэтому и пойдем, что я подумал. Смотри, мне сейчас нужны все люди, поэтому ты на время остаешься со Светланой вдвоем. Придется вам по очереди караулить наш дом, но далеко не отходите. И не снимайте верхнюю одежду. Если что, я вам подготовлю бутылку с остатками керосина и фитилем. Бросишь ее в сарай с сеном, и мы увидим огонь и придем на помощь. Если что, просто бегите в лес.

– Хорошо, – кивнула Елизавета, помня, что с мужем спорить бесполезно, когда он что-то решил. – Будьте осторожны.

Лошади, на которых Максимов и Игорь ездили весь день, устали, и Романчук велел Зое с Сорокой запрячь в сани Орлика. Сильный, выносливый конь уже много раз выручал партизан с самого момента их побега из немецкого эшелона. Когда они впятером отъехали от дома лесника на санях, Романчук стал инструктировать товарищей:

– Значит, так, делаем то, что каждый из вас умеет лучше других. Зоя, на твоем попечении Орлик и сани. Не отходи ни на шаг от Орлика, держи под уздцы и жди. Сорока, ты прикрываешь сани и Зою. Это наш шанс спастись, если что-то пойдет не так. Твоя задача, если понадобится, дать возможность Зое отогнать сани подальше от места боя. Теперь мы втроем. Игорь и Егор, слушайте, что мы будем делать…

В полночь под завывание ветра сани подъехали и остановились примерно в километре от опушки. Дорога проходила как раз между деревней и лесом. Надо было выяснить, правда ли дорогу так замело, что было не проехать. Максимов шел первым, умело ориентируясь в лесу. Через какое-то время он остановился и сделал знак рукой спутникам, чтобы те опустились на корточки.

– Кажется, здесь, – сказал он и указал рукой прямо перед собой. – Если вот так пойдем, то выйдем к тому месту, где я видел сани, как полицаи стегали лошадей, а те ни с места. Лучше будет, командир, если вы с Игорем отойдете вправо и влево метров на сто и оттуда выйдете к дороге. Самое главное, не спешите. Присматривайтесь, прислушивайтесь. Правда, такая пурга разыгралась, что ничего, кроме ветра, не услышишь.

– Ну, давай. – Романчук хлопнул старшину по плечу.

Когда товарищи отошли каждый в свою сторону, Максимов старательно вывалялся в снегу, а потом отряхнул снег с новенького «ППШ», обмотанного белыми полосками ткани, одного из тех, что они забрали из тайника. Сейчас именно «ППШ» с его удивительной скорострельностью мог пригодиться, давая большую плотность огня. Он сумел дойти до самой опушки, так и не увидев признаков опасности. Но ситуация продолжала настораживать старшину, и он, пролежав в снегу несколько минут, пополз к саням.

Полицаи распрягли лошадей и увели их в деревню. Наверное, там остались какие-то остатки сена, а может, просто решили, чтобы лошади провели ночь не в чистом поле, а под навесом, в каком-то укрытии. Из трубы крайнего дома явно виднелся столб дыма. Там топили печку, хотя в окнах света было не видно. Откуда там свет, ясно, что не керосиновых ламп, ни свечей там никто не оставил. Неужели они и правда сани оставили без охраны? Максимов остановился и продолжал лежать без движения на полпути от леса до саней. Никого. Ладно, решил старшина и пополз дальше. Он двигался неторопливо, не делая резких движений.

Вот и сани. Почти не поднимаясь со снега, Максимов поднял руку и просунул ее под брезент. Это не мясо, не консервные банки, не мешки с крупой или мукой. Ни коробок, ни ящиков. Это дрова, понял старшина. А что в двух других? Скорее всего, тоже имитация продуктов. Не станут полицаи везти за тридевять земель дрова, которые можно нарубить в любом лесу. И тут он заметил движение. Вот почему тихо в доме и нет света, вот почему брошены сани на дороге. Прав был Романчук, интуиция не подвела пограничника – со стороны разоренной и опустевшей деревушки то пригибаясь, то ползком в сторону саней «с продуктами» пробирались люди в белых маскхалатах. «Ну, вот и разгадка, – с удовлетворением подумал старшина. – Всегда немного страшно, когда ты чего-то не понимаешь, не знаешь, чего ждать от врага, но когда он себя проявил, когда раскрылся, то душа рвется наружу, в бой. Потому что теперь все понятно, и ты знаешь, как тебе действовать».

Максимов, прикрываясь санями, встал на одно колено и, подняв автомат, прижал приклад к плечу. С праздником вас, фашисты! Старшина успел дать три короткие очереди, с наслаждением отмечая, что двое в белых маскхалатах рухнули на снег без движения, а третий стал отползать и искать укрытие. На сани сразу обрушились очереди из «шмайсеров», пули били в дерево, откалывали куски древесины от саней, взрывали фонтанчиками снег вокруг. Упав в снег, Максимов стал отползать к лесу, стараясь держаться так, чтобы между ним и нападавшими были сани. Он понимал, что это место будут окружать, а не подбираться к нему с одной стороны. Но для этого Романчук и рассредоточил свои силы, предвидя такое поведение врага. Светлой музыкой показались автоматные очереди, раздававшиеся справа и слева. «ППШ» били то короткими экономными очередями, то поливали длинными снег вокруг саней. Немцы запаниковали. Теперь они оказались в западне, в ловушке на открытом пространстве под огнем нескольких автоматов.

Романчук с сыном, меняя диски в автоматах, били и били по полю, по шевелящимся белым фигурам, не забывая наблюдать за Максимовым. И вот старшина оказался у самого леса, вот он откатился вбок за крайнюю толстую березу и поднял руку вверх. Это означало, что он цел и может передвигаться. Максимов сменил диск в автомате и дал несколько длинных очередей по немцам. Снова упав на снег, он перекатился в сторону, прополз несколько метров, а потом, вскочив, побежал к саням. Сорока встретился ему на полпути. Капитан толкнул Максимова плечом в сторону саней и остался стоять, держа автомат прикладом у плеча и готовясь мгновенно открыть огонь, но врага не было. Через несколько минут прибежали Романчук и Игорь.

– Все, гони, Зоя, гони! – приказал командир и упал боком в сани на сено.

– Что, засада? – подстегивая Орлика, спросила Зоя.

– Еще какая! – с гордостью ответил за всех Игорь, вытаскивая из гнезда автомата пустой диск. – Аж ствол раскалился, в снег его нечаянно сунул, так аж зашипело!

– Аж-аж! – передразнил Сорока. – Говорил я вам, что это засада, что нельзя соваться и рисковать.

– А между прочим! – Максимов принял вертикальное положение и уселся в санях, посмотрев на командира. – Это была очень полезная операция. Эта часть дороги ближе всего к Ходоцам. Что после этого нападения подумают немцы или полицаи? Что наш лагерь где-то здесь, что мы крутимся вокруг этого городка и железнодорожной станции. И мы попробовали раздобыть продукты питания для себя.

Немецкий штабной вездеход вывернул из-за крайней полуразрушенной хаты и выехал на дорогу. Там солдаты и пятеро полицаев запрягали лошадей в сани, сбрасывая на дорогу бесполезный груз. На одни сани уже укладывали раненых. Их было шесть человек. Четверо убитых, а партизаны снова ушли. Но как они догадались о засаде. Звериное чутье, что ли, у этих аборигенов, со злостью подумал Гайслер.

– Поехали, – приказал майор водителю и опустился на сиденье.

«И все-таки они пытаются подобраться к станции, – размышлял комендант. – Нужно снять побольше людей из Березовичей, из Ивацевичей и перебросить сюда, в Ходоцы. И усилить охрану строительства железнодорожного узла. Мне не простят, если партизаны сорвут строительные работы и в назначенный срок через Ходоцы не пойдут эшелоны напрямую на Оршу».

Летун остановился возле заброшенного лабаза с прогнившей крышей и стал ждать, сунув в рот спичку. Мужчина в засаленном ватнике и солдатской шапке с опущенными ушами катил тележку по утоптанной дорожке и собирал в нее щепки и обломки досок для растопки печки. У старого лабаза он остановился, присел на край тележки и, достав кисет, принялся сворачивать самокрутку.

– Чего надо? – не поворачивая головы, спросил мужчина и стал проводить языком по краю бумажки, склеивать самокрутку слюной.

– Софья встретиться хочет. Дело есть, – негромко ответил вор. – Приходи час в три к старой водокачке.

Мужчина затянулся несколько раз, а потом, увидев немецкий патруль, поднялся и покатил тачку дальше, дымя самокруткой. Летун исчез, как будто его тут и не было. «Ловкий парень, –подумал мужчина. – Такого бы к благому делу приспособить. А может, Софья Маркелова и приспособит. Она тетка ушлая, властная. У такой не забалуешь. Ишь, блатные у нее на посылках».

Аким Матвеевич не был трусом. Он просто жил, понимая, что все кончено, что пришел враг и творит все, что хочет. И никого нет, кто мог бы подняться против него. Что разбита вся Красная армия, а может, и правительства уже нет. Вон, вещают те, кто переметнулся врагу пятки лизать, ходят в черных шинелях с винтовками и ведут себя как хозяева. А какие они хозяева, теперь хозяева немцы, а эти их слуги. Верно говорят, что слуга порой злее своего злого барина. И все же не верилось Акиму, что все вот так. Ведь были и праздники, и народ весь был как один на демонстрациях. И армия была сильна, и флот. И авиация. Не зря же оттуда турнули этого Колю Летуна – не получился из него летчик. Вот и мотается теперь по городу, семечки плюет, с блатными связался. А может, еще все и вернется…

Около водокачки Аким остановился, прислонил к стене половинку большого, в два метра, дубового полена и полез в карман за куревом. Софью он увидел сразу и нахмурился. Постарела Маркелова, сдала сильно она за этот год. А ведь красивая баба была, статная. Мужики заглядывались, только что шеи не выворачивали. А сейчас и ростом вроде ниже стала, и лицо в морщинах, и плечи опустились.

Софья, проходя мимо, сделала знак рукой и зашла за разбитую кирпичную стену. Аким, так и не закурив, медленно повернулся и пошел следом.

– Здравствуй, Аким Матвеевич, – тихо произнесла женщина. – Как поживаешь?

– Только за тем позвала? – усмехнулся мужчина. – Вроде как на свиданку пришел. Знакомые у тебя интересные, Софья. Даже и не знаю, что думать.

– А ты думай Аким Матвеевич, то, что всегда думал. Человек, он как рождается беленьким или черненьким, таким и живет всю жизнь. А что закоптился, так это от трудов, да когда пожар тушил. Не суди по виду. Ты когда-нибудь сомневался в том, что я человек порядочный, может, слухи кто распускал обо мне нехорошие. А если нет, так ты вот и ответил на все мои вопросы, пришел, когда позвала.

– Темнишь ты что-то, Софья.

– Нет, Аким, наоборот – света пытаюсь добавить в темень ночную. И ты в темени этой живешь, и другие тоже. А есть люди, которым не нравится темень, свет они хотят вернуть людям. Или ты решил, что иноземная власть волчья, она навсегда пришла. Опомнись, Аким Матвеевич, когда так было. Помощь мне твоя нужна, и не только мне.

– Еще кому? – Мужчина внимательно посмотрел на Софью и пригладил жиденькую седоватую бороденку.

– Людям, которые пришли бороться с немчурой проклятой, которая всю жизнь нашу светлую поломала. Поможешь, или ты другим стал, не таким, каким я помнила тебя, когда ты в клубе за девушку заступился, не побоялся трех увальней выше тебя ростом и шире в плечах?

– Так то было тридцать пять лет назад.

– А люди не меняются, Акимушка. Возраст меняется, волосы выпадают, а человек внутри все тот же.

…В развалинах дома без крыши среди горелых балок и битого кирпича Канунников встретился с группой, которую привел Аким Матвеевич. Четверо мужчин, которым было уже прилично за пятьдесят, и одна женщина, исхудавшая, с мешками под глазами. Но взгляд у нее был быстрый, умный. И опять Сашка решил, что не место и не время играть в шпионские игры. Он среди своих, среди народа, которому клялся в верности, за который обещал сражаться, не щадя жизни. Такие слова были в его военной присяге, и от них отказываться он не собирался. Канунников сразу представился командиром Красной армии, честно рассказал, что в лесах есть партизанский отряд, который пользуется поддержкой командования. И заявил, что таких отрядов по Белоруссии, да и не только по Белоруссии, множество. Советские воины, даже оказавшись в тылу врага, в окружении, не складывают оружия, а сражаются за свой народ. И первое, о чем его стали спрашивать, касалось не количества бойцов в отряде, не каким оружием они воюют. Спрашивали, а как там Москва, как наша армия. И Канунников с жаром стал рассказывать о том, что наверняка знал сам. Люди слушали его жадно, он видел, как загорались их глаза, как у мужчин непроизвольно сжимались кулаки.

– Вот ведь с чего надо начинать, – заявил Аким. – Поезда взрывать – дело нужное, но еще важнее народу глаза открыть, рассказать, что делается, дать надежду на скорое избавление от фашизма. А коли надежда будет, так народ наш любому врагу хребет перешибет. Как всегда перешибал, так опять и перешибет… Значит, ты говоришь, сынок, товарищ Сталин объявил эту войну опять отечественной, как тогда, с Наполеоном? Это значит, позвал он нас на борьбу, верит он в нас, как мы в него верим. Так, мужики?

Сейчас Канунникову нужно было совершенно точно знать, где, когда появятся немцы и в каком количестве. Никто из его помощников о перемещениях врагов по городу информации не имел. Кем они были – разнорабочими, мелкими сошками на станции, в мастерских. Но для выполнения задания Сашке срочно нужна была операция – нападение на немцев в городе. Нужно убедить фашистов, что в городе действует подпольная сеть, что здесь опасно. Что сюда надо перебросить силы из других населенных пунктов. Тогда легче будет выполнить приказ командования в Ивацевичах. Оставалось нападение на машину, в которой немцы вывозят из склада главы местной администрации продукты. Можно было бы напасть и на машину тех, кто по заданию этого ловкача вывозит продукты для продажи на черном рынке. Но тогда немцы узнают, что со склада воруют, а Сашке хотелось пока сохранить это заведение.

Машина приходила каждый третий день в девять утра. Кроме водителя, ефрейтора и двух мотоциклистов, никакой охраны больше не было. Ночью во время комендантского часа на пути следования машины Канунников и Летун замаскировали под снегом устройство, которое изготовили мужики из железнодорожных мастерских. Обычная доска «дюймовка» и несколько старых толстых четырехгранных гвоздей еще дореволюционного изготовления. Доску уложили на проезжей части, углубили и присыпали сверху рыхлым снежком.

– А может, зря, а? – с сомнением почесал в затылке Коклюш. – Может, в другом месте, а то ведь из-за этого мы все без жратвы останемся. Вдруг перенесут склад в другое место, и все, кранты нам тогда. Конец вольной и сытной жизни!

– Не останешься, – проворчал Летун. – А если будешь думать только о жратве, то станешь толстым и неуклюжим и тебя бабы любить не будут. Тебе бегать надо, жирок растрясать.

– Да ладно тебе, Летун, я же не толстый, могу и сутки не есть и двое, если надо…

– А вот сейчас надо, чтобы немчура по башке получила от нас с тобой, – вдруг зло проговорил вор. – Ты понял, нет? Какого хрена они сюда пришли, какого хрена они по нашей земле ходят! Тебя это не бесит? Меня бесит, да так, что я готов глотки рвать. Если тебе все равно и ты, кроме жратвы, ни о чем думать не можешь, то вали отсюда и забудь, как меня зовут!

– Ты че! – вдруг разозлился теперь уже Коклюш. – Да я твой кореш, а ты мой, я за тебя любого порву!

Канунников с интересом наблюдал это признание в вечной дружбе в такой вот блатной форме. Ну что же, и у Лени Коклюша тоже есть душа. Бедненькая, жиденькая, но способная, видать, на преданную дружбу. Хотя, может, и не стоит на это надеяться. Больно уж воровская среда непредсказуемая.

– Дай мне гранату, – попросил Коклюш, когда они втроем укрылись за разбитой стеной старого здания сбоку от дороги.

– Ты не умеешь, – отрезал Летун, – а меня в военном училище учили бросать гранаты.

– Командир, чего он? – решил обратиться к начальству Коклюш, но Канунников только отрицательно покачал головой.

– Леня, твой друг прав. Этому надо учиться. Только кажется, что просто бросить боевую гранату, а знаешь как бывает…

Сашка не стал рассказывать, как бывает, чтобы не задевать самолюбия вора, о том, как от страха вдруг не разжимается рука, а предохранительная скоба уже отлетела и взрыватель начал работать, уже горит в нем порох. Да и меткость нужна, навык нужен во всем. Ничего, живы будем, научу я его и этому. Еще лихой партизан получится.

– Машина, – предупредил Летун. – Я готов.

– Хорошо, бросаем, как подъедут – ты в кузов, я в мотоцикл. Ленька, на пост, что там за спиной у нас!

– Нормально, тут никто не ходит, – проворчал Коклюш и снова вернулся к пролому в стене. Очень ему хотелось посмотреть, как это воюют люди.

«Все-таки бесшабашный народ эти урки, – с усмешкой подумал лейтенант. – Жалко, что непредсказуемые».

Мотоцикл с коляской, а за ним грузовик двигались не очень быстро. Мотоцикл мотало из стороны в сторону на рыхлом снегу. Ну, нам же легче, решил Канунников и выдернул чеку из ручной гранаты. Летун рядом сделал то же самое и отвел руку назад, как на тренировке на полигоне. Канунников посмотрел сбоку на лицо парня. А ведь это просто толчка не было, некому было позвать его за собой. А вот поверил в себя, пошел сражаться. Нет, он поверил в себя, потому что в него поверила Софья, я в него поверил, да и Коклюш тоже.

Канунников разжал пальцы, и предохранительная скоба отлетела в сторону. Надо всего полторы секунды удержать перед броском в руке гранату, всего полторы, чтобы она взорвалась в воздухе, а не покатившись по дороге. И лейтенант бросил, целясь в люльку. Это будет совсем удачно, если граната упадет в люльку под ноги пулеметчику. Но он, видимо, все же передержал ее в руке. Граната взорвалась в воздухе над головой мотоциклиста. Мгновенно с грохотом в воздухе вспухло серое облако, мотоцикл бросило с силой в сторону, и он перевернулся, ударившись о деревянный забор. Граната, которую бросил Летун, взорвалась через секунду после гранаты Канунникова. Она упала в кузов прямо за кабиной. Загорелся кузов, загорелась деревянная кабина и что-то в нем. Грузовик проехал еще какое-то время, не сбавляя скорости, а потом остановился, и из-под капота, из-под кабины потянуло дымом, а потом показался огонь.

Коклюша пришлось подгонять, с таким восторгом он, не отрываясь, смотрел на дело рук своих товарищей. Летун бежал, показывая дорогу, ныряя в разбитые дверные проемы, перепрыгивая через канавы и пробегая по балке между двумя стенами. Они бежали минут пятнадцать, а потом нырнули в проход и еще столько же пробирались через развалины известным только ворам ходом, который под мусором и обломками не замечал никто. Они остановились, чтобы отдышаться, только когда спустились по лестнице в свой подвал.

– Ну, спасибо, ребята, – снимая пальто и бросая на стол шапку, улыбнулся Канунников. – Орлы, с вами хоть в какой бой не страшно. А ты, Николай, все помнишь, чему учили, рад, что такие навыки не пропали в тебе за это время. Ну а из Коклюша мы еще настоящего бойца сделаем. Главное, что храбрый парень!

– Я боюсь, что наше общество не одобрит этой выходки, – спокойно заявил Летун. – Могут и Соню не послушать, и попросить тебя за порог. Тогда и мне придется с тобой выметаться отсюда.

– Нам, – поправил приятеля Коклюш.

Весь день, проведенный в наблюдениях за железнодорожным узлом, ничего толком Канунникову не дал. Да, он видел расширение узла, строительство четырех новых параллельных железнодорожных путей, строительство новых пакгаузов. Работы велись торопливо, и вынутый грунт не увозился, а оставался огромными кучами здесь же, и старые шпалы складывали в стороне. Но, что еще отметил лейтенант, на эти работы не привлекали ни пленных, ни местное население. Работали только немецкие инженерно-саперные части, и никаких идей, как подобраться к стройплощадке, не появилось. Если устраивать диверсию, то только на самой станции, может быть, в вагонном депо, мастерских. В крайнем случае взорвать стрелку, но они тоже охраняются. Ничего, вчера мы хорошо пошумели, и немцы теперь будут беспокоиться, что в городе есть подпольная группа или партизаны могли совершить это нападение.

Выстрелы в городе или где-то на его окраине Канунников слышал постоянно. И сегодня, и вчера, и позавчера. Видимо, это в порядке вещей в оккупированных населенных пунктах. Хочется надеяться, что стреляли немцы для острастки. Не хотелось думать, что сейчас, вот в этот самый момент, кого-то из мирных жителей убивают: женщину, старика, ребенка. Настало время возвращаться. Скоро начнет темнеть, опустятся сумерки, и немецкие патрули станут более подозрительными. А Канунникову с ними вообще встречаться нельзя. Сашка пробирался через развалины дорогой, которую ему показал Летун. Относительно безопасный путь, позволявший в опасную минуту исчезнуть в этих лабиринтах, лазах и завалах.

Из подвала тянуло смрадом, чем-то горелым. Лейтенант сразу почувствовал, что случилась беда. Выхватив пистолет, он кубарем скатился по лестнице, но здесь внизу было тихо, только от дыма было нечем дышать. Кто же додумался чего-то жечь прямо в подвале? Слева торчали ноги, прямо из второго лаза, как его еще называли – «запасный выход». Сашка, присев на корточки, узнал в лежавшем человеке прыщавого паренька-карманника. Перевернув его на спину, Канунников увидел окровавленную грудь и две дырки от пуль на куртке. Готов. Что же здесь произошло?

В большой комнате, прижавшись спиной к стене возле разломанного стола, сидел Летун с автоматом на коленях, а вокруг него была куча стреляных гильз. Сашка нахмурился и присел возле мертвого парня. Эх, Коля, Коля. Эх, Летун! Не летать тебе больше, а я на тебя так рассчитывал. Стон у дальней стены заставил обернуться. Как раз там было больше всего дыма, там что-то начинало гореть, но огонь, кажется, вовремя потушили.

– Софья! – Канунников буквально упал на колени перед женщиной, которая лежала на животе.

За ней тянулся кровавый след от самой дальней комнаты. Там валялось ведро, из которого разлилась вода. Софья подняла лицо и снова обессиленно уронила голову на руки. Сашка с трудом перевернул женщину на спину, а потом поднял на руки и отнес к лежанке. Софье было очень больно, она кусала губы, но не кричала. И когда Сашка уложил ее на мягкий матрас, женщина наконец расслабилась и обессиленно уронила руки.

– Что здесь произошло, кто это сделал? – Лейтенант сжал руку женщины, с мольбой глядя в ее глаза.

– Немцы. С ними полицаев было двое. Немец по-русски говорил с ними… Какой-то гад из наших навел, деньги искали… Немцы про деньги не знали, от них скрыл, тот, кто навел… А я молодец, потому что здесь мешки не держала, правда, Саша?

– Да черт с ними, с этими деньгами! – простонал Канунников. – Там Летуна убили.

– Знаю. Он стрелял в них до последнего, а я пыталась огонь потушить. Еле смогла…

– Врача надо, Софья, здесь можно врача найти в городе? – торопливо проговорил Канунников, озираясь и думая, чем бы перевязать раненую.

Но Софья схватила его пальцы и сжала с удивительной силой. Она заговорила тихо, но с такой настойчивостью, что Сашка невольно перестал озираться и стал слушать.

– Спаси деньги, перепрячь или передай нашим. Я их сохранила, даже ворам не отдала. Скажи там, что я честный человек. Деньги в соседнем доме. Там только печка и сохранилась, и они в печке… Скажи там за меня…

– Скажу, конечно, скажу, Софья, – заверил Канунников. – Надо только перевязать вас и врача найти. Все же не так плохо. Это только видимость такая, а на самом деле…

Сашка говорил, а сам осматривался, какую ткань найти, чтобы порвать ее на бинты и перевязать женщину. А потом он понял, что Софья умерла. Голова ее свалилась набок и глаза смотрели уже не на Канунникова, а куда-то в сторону. Ну, вот и все. Лейтенант без сил опустился на лавку. Никак не привыкнуть терять людей, которых только-только узнаешь, с которыми только-только подружишься, поверишь им или они тебе поверят, и все… уже между вами стоит смерть. По лестнице затопали ноги. В подвал слетел Коклюш и сразу остановился, глядя на тела, на сидевшего и поникшего Канунникова. Парень стоял недолго, он увидел Летуна и бросился к нему. И сразу же понял, что его друг мертв. Наверняка Ленька плакал во взрослом возрасте впервые. Как-то нелепо, неумело это у него получалось, лицо искривилось, он тихо подвывал, глядя на мертвого Летуна.

– Кто же это, суки, кто? Кто это сделал?

– Кто-то из ваших навел немцев и полицаев. Хотели Сонькины деньги найти. И ее убили, и карманника, и Летуна. Он долго стрелял, но его все равно убили. Уходи отсюда, Коклюш. Они могут вернуться.

– Пусть вернутся. Я тут буду сидеть, каждую суку лично резать буду ножичком, понял, да? Начальник, дай мне гранату!

Канунников молчал, сидя на лавке, а Ленька сидел рядом с другом, так же прижавшись спиной к стене. Надо было уходить, надо было забрать деньги и спрятать их в другом месте. Он же обещал Софье сберечь деньги, значит, надо это сделать, надо сберечь ее доброе имя. Зачем? Да затем, что и войну мы эту ведем ради людей, ради каждого из них и ради всех вместе. И за этого вот Колю Летуна, за его мечту, за Софью, которая спасала государственные деньги и за это умерла. Если не выполнять данные им обещания, значит, и воевать не стоит. А если уж взялся за оружие, то делай все, держи слово! Она же в тебя верила, в глаза тебе глядела и спокойно умерла, со спокойной душой умерла, зная, что ты выполнишь данное ей слово.

– Я буду мстить, начальник, – вдруг как-то спокойно, но решительно произнес Коклюш. – С тобой пойду, тебя слушаться буду и буду им всем мстить. И блатным, кто друзей предал за жратву, полицаям буду мстить, немчуру буду убивать, фашистам мстить буду, потому что Летун так считал, так надо. Говори, что делать, начальник!

– Пошли со мной, – коротко сказал Канунников и, поднявшись с лавки, пошел к лестнице.

Ленька поднялся и пошел следом. Не обреченно, не как убитый горем, а решительно пошел. Это лейтенанту понравилось. Так и надо, с такой решительностью и надо жить и сражаться, а не нюни распускать. Мертвые друзья должны не отчаяния нам придавать, а сил, решительности и мужества.

Обойдя несколько развалин, Сашка наконец нашел единственную относительно целую печку, стоявшую среди рухнувших стен и обгоревших упавших стропил. Он обошел ее с разных сторон и нашел место, где пробоину заложили битым кирпичом. Разбросав кирпич, он увидел брезент. В таких мешках инкассаторы возят деньги. Вытащив один полный мешок, Канунников сунул руку в пробоину и нащупал второй. Ленька стоял и хмуро смотрел на мешки, не произнося ни слова.

– Соня просила меня найти эти деньги и вернуть государству, не отдавать их блатным. Понял?

– Плевать мне на деньги, – мрачно заявил Коклюш, – я за Летуна и Соньку мстить буду.

– Тихо! – Канунников поднялся в полный рост.

Он стоял, сливаясь в темноте с печной трубой, и прислушивался. Леня встал рядом с ним и вскоре молча ткнул пальцем в сторону дороги. Там шли люди. Звуков моторов было не слышно, значит, приехали на подводах и разговаривают, не таясь. Это не воры из подвальной шайки, это русские… полицаи. Сунув в руки Коклюшу один мешок с деньгами, лейтенант взял другой. Они уходили в развалины, стараясь не шуметь. Около подвала замаячили ручные фонари. Кто-то сильно ругался, отчитывал кого-то, матерясь через каждое слово. И тут Канунников разобрал слово «мешки». Теперь стало понятно, зачем сюда нагрянули полицаи вечером и не стали ждать утра. Через полчаса стали выносить тела убитых, а в самом подвале еще долго слышался шум, удары лопат и ломов. Там искали деньги, которые прятала Софья. Теперь очевидно, что действительно про деньги рассказал кто-то из воров. Ненадежная оказалась публика.

– Они их уносят, начальник, – зашептал в ухо Ленька. – Нельзя отдавать, мы их похоронить должны.

Коклюш подался вперед, но Канунников с силой дернул его за рукав, заставив сесть на землю рядом с собой. Кажется, у парня началась истерика.

– Замолчи, дурак! – умышленно резко и грубо осадил вора лейтенант. – Ничего мы не сможем сделать. И себя погубишь, и дело не сделаешь. Нас погубишь!

Ленька тихо застонал и, опустив голову, сжал ее с силой ладонями. Канунников обнял его за плечи и стал говорить ему тихо на ухо успокаивающие вещи. И о том, что так бывает на войне, на поле боя, когда товарища нельзя забрать, нет возможности похоронить. Есть на войне более важные вещи, хоть это и звучит жестоко. Важнее бить врага, наносить ему урон – вот что самое важное на войне. А все эти эмоции, которые сейчас одолевают Коклюша, придется оставить на потом.

Выбраться из города удалось ночью. Ленька показывал дорогу и молчал. Он весь как будто в камень превратился. Канунников решил своего спутника пока не трогать. Пусть все это в нем перекипит, переварится. Все проходит – и отчаяние, и страх, и боль. Человек такое существо, что все в состоянии пережить.

Добравшись до леса, оба устало опустились прямо на снег, чтобы хоть немного передохнуть, перевести дух. Коклюш все еще молчал, и пора было возвращать его к жизни. Только пустыми словами и попытками успокоить всякими душещипательными беседами мужика в чувство не приведешь. Только делом, важным делом можно снова поставить его на ноги. А Ленька Коклюш не был слабаком, в этом Канунников был убежден. Да и Летун не стал бы с Ленькой дружить, если бы тот был размазней, тряпкой и безвольным человеком. Такие порядочными людьми и верными друзьями не бывают. Размазня обычно становится подонком и негодяем.

– Передохнем, и я отведу тебя на то место, где нас должен ждать человек из отряда. Передадим ему мешки с деньгами, составлю письменный рапорт со всеми подробностями и отправим это хозяйство в наш лагерь. А мы с тобой будем дальше работать в Ходоцах. Немцам и предателям еще станет тошно от наших дел тут.

– У них охрана всяких объектов хорошо поставлена, – вдруг проговорил Ленька. – Удобнее всего нападать на дорогах на их машины. Они точно нападения не ждут. Они думают, что партизаны побоятся нападать на солдат. Это здорово тогда вы с гранатами их! Теперь будут бояться.

– Посмотрим, спланируем, – пообещал лейтенант, поднимаясь. – Двинулись, Ленька! Пора в путь. Там у меня вещмешок спрятан, а в нем энзэ. Перекусим, костерок разведем.

Ночь прошла спокойно. Канунников отошел подальше от опушки, нашел место, где костер не был бы виден со стороны дороги. Они перекусили, выпили горячей воды и подремали, сидя у огня, прислонившись друг к другу, чтобы не упасть, до самого рассвета. Лейтенант то засыпал, то снова просыпался и, не открывая глаз, прислушивался к лесной тиши. Он начинал думать о своих следующих действиях в этом городке, и снова на него накатывала дрема. А когда рассвело, он опять раздул костерок, набросал свежих веток и за неимением кружек стал разогревать воду в опустевших консервных банках. Проснувшийся Ленька протер лицо снегом и принялся помогать командиру.

Максимов появился верхом на лошади часа через три после рассвета. Помахав рукой, он подъехал, внимательно посмотрел на незнакомца, рядом с Канунниковым, а потом спрыгнул с лошади и стал снимать вещмешок.

– Держи, там взрывчатка – два килограмма. – Старшина снова посмотрел на Леньку и спросил: – А это кто? Познакомь.

Канунников рассказал про угрюмо стоявшего Коклюша всю его историю, а заодно и про Софью и деньги из местного отделения госбанка. Максимов взял по мешку в каждую руку, взвесил и с уважением кивнул.

– Солидно. Килограммов по пять в каждом мешке.

– Для чего взрывчатка? – Канунников перевел разговор в деловое русло. – У Романчука появилась какая-то идея?

– Приказ простой, – кивнул Максимов. – Устроить шумный спектакль и уходить. Времени мало остается. Пора всем подтягиваться в Ивацевичи. Вернемся в отряд вместе, я здесь помогу со взрывом.

– А запал?

– Обычный и метр бикфордова шнура. Не очень много, но в тайнике его слишком мало оставили, так что придется экономить. Хорошо бы какой-нибудь бензовоз взорвать или штаб, казарму. Два килограмма – большой шум наделают, многое можно разнести. В город лучше не входить, нам не нужен лишний риск, потому что это отвлекающая операция. – Максимов посмотрел на Коклюша и спросил. – Ты как, Ленька? С нами? Опыта у тебя нет, может, с лошадью подождешь в лесу нас?

– Нет, я с вами. – Коклюш даже не обиделся на такое предложение. Он подошел и с готовностью посмотрел в глаза партизанам. – Втроем же больше пользы, чем вдвоем?

– Соображаешь, – одобрительно усмехнулся Максимов.

Около часа на опушке партизаны с биноклем выбирали объект и способ подрыва. Все более или менее значимые объекты находились в городе, можно сказать, что в его центре. На окраинах ничего существенного, кроме развалин, сгоревших домов. Снова и снова оба партизана переводили взгляды на железнодорожный узел.

– Стойте, а если входную стрелку взорвать? – предложил Максимов. – У них же работа встанет. Пусть ненадолго, но встанет. Такое без внимания начальства не останется, а это главное, чтобы начальство узнало и оценило.

– Стрелки охраняются, – покачал головой Канунников. – Там посты – не подойти. А снять часового на открытом пространстве не получится. Стрелять? Хотя…

Максимов шел первым. За ним, выдерживая дистанцию, с вещмешком за плечами шел Коклюш, а за ним, прикрывая группу, Канунников. Им удалось беспрепятственно перебраться из леса до обочины дороги, которая в районе входной стрелки проходила всего в нескольких десятках метров от железнодорожного полотна. Дорога была проселочная, по ней, судя по наметенному снегу, мало кто ездил. Партизаны осмотрелись по сторонам – никого. До часового, топтавшегося у стрелки, можно доползти, а в последний момент застрелить его.

– Сколько горит метр шнура? – спросил Канунников.

– Вообще-то 80–90 секунд, но этот вроде не французский, а немецкий. Значит, 100–130 секунд. Почти две минуты. Так что можно и стрелять, все равно через две минуты будет шумно.

– Хорошо. – Сашка подозвал Коклюша: – Слушай, Ленька, внимательно. Мы вдвоем поползем вперед и будем взрывать. Ты останешься здесь и станешь нас прикрывать. Я оставлю тебе свой автомат… «Шмайсером» пользоваться умеешь?

– Умею, летом в лесу пробовали стрелять из такого, – кивнул на оружие вор.

– Тогда запоминай, что главное – устроить взрыв. Если немцы появятся и будут пытаться нам помешать, ты стреляешь в них. Если они нас не замечают, и ты лежишь тихо, не шевелишься. Когда будем отходить, то отходим все вместе. То есть ждешь нас, и бежим к лесу все вместе.

Невезения бывают у каждого человека, разные неприятности случаются неожиданно. Но когда это происходит в обыденной мирной жизни, ты не придаешь этому факту большого значения, а на следующий день забываешь. Но когда под угрозой не только проведение операции, но и твоя жизнь, да еще и жизнь твоих товарищей, то воспринимается такое невезение как вселенская катастрофа. И чувство отчаяния накатывает такое, что кажется – рухнул весь мир, а ты в этой точке мирового пространства как в средоточии самого большого невезения на свете.

Такие ощущения появились у Канунникова, когда он, продолжая ползти, вдруг услышал совсем рядом на дороге звук автомобильного мотора. Оба партизана замерли на открытом месте, где их со стороны дороги очень хорошо было видно. Сашка обернулся и прикусил от напряжения губу. На дороге, совсем рядом с тем местом, где прятался Коклюш, остановился немецкий грузовик. Причина была самой прозаической, что проще и не придумаешь. Солдат-шофер просто остановился справить нужду в безлюдном месте. И он сразу же заметил Леньку, а потом его взгляд скользнул вперед, где на открытом участке невидимые со стороны железной дороги, но прекрасно видимые со стороны машины, ползли два человека. Наверное, надо быть круглым дураком, чтобы не понять происходящего. Немецкий шофер дураком, наверное, не был и понял все правильно, только вот реакция его подвела. А Леньку не подвела.

Коклюш смотрел в глаза немца только секунду, а потом сразу принял решение, ведь так его инструктировал лейтенант. И вор повернулся, навел автомат и в тот момент, когда немец с криком бросился прятаться за машину, короткая очередь сухо прозвучала над дорогой, и шофер упал в снег. Часовой возле входной стрелки сразу же услышал стрельбу и повернулся к лесу, сдергивая с плеча винтовку. Терять нельзя было ни секунды, и Максимов дал короткую очередь из автомата. Часовой упал в снег, а партизаны, вскочив, побежали к железнодорожному полотну. Быстрее, теперь только быстрее.

Они упали на колени возле стрелки и стали руками разгребать снег. Канунников то и дело озирался по сторонам. Ленька стоит у машины на дороге, со стороны станции какие-то люди машут руками и, кажется, уже бегут в сторону стрелки. Скорее заряд, теперь бикфордов шнур, размотать его… Вставить взрыватель глубоко в мягкое тело взрывчатки. От станции уже бежали солдаты, и кто-то даже пытался стрелять. Но им не успеть, бежать им метров четыреста. Максимов уже поджигал шнур…

– Отходим, – крикнул старшина, и партизаны побежали по глубокому наметенному снегу к дороге.

Канунников уже прикидывал, а не использовать ли эту машину, что стояла на дороге, или проще добежать до леса. Но тут Коклюш на его глазах вдруг полез в кабину. Какого черта! Сашка хотел было заорать вору, но тут увидел слева на дороге метрах в двухстах два грузовика и нескольких солдат возле них. «Струсил», – чуть ли не в голос застонал Канунников, как же ты мог! Они с Максимовым сбавили шаг, глядя, как грузовик срывается с места и уносит Леньку туда, в сторону немцев на дороге. Больше рассчитывать было не на что, и партизаны, перебежав дорогу, устремились к крайним деревьям. Теперь бы добраться до лошади и поскорее убраться отсюда или даже пешком, пока не… За спиной грохнуло так, что партизан едва не свалило с ног. Есть, хотя бы здесь все получилось хорошо.

А Ленька не испугался и не предал своего нового старшего друга, чье старшинство он принял сразу и безоговорочно. Если ему доверял Летун, то и долг Коклюша доверять этому лейтенанту. И сейчас Ленька все понял правильно. Солдаты на дороге слышали стрельбу, они видят машину, сейчас услышат взрыв и помчатся на помощь своим. А партизаны не успеют скрыться, даже если добегут до леса. Ленька ударил по газам, одновременно опуская стекло двери. Он положил ствол автомата на дверь и приготовился стрелять. Теперь только поравняться с фашистами и тогда… Только бы лейтенант успел уйти, только бы он понял правильно. Немцы не сразу разглядели, кто за рулем машины, которая приближалась к ним. Офицер поднял руку, и его солдаты замерли на месте в ожидании приказа. Офицер хотел узнать, что там произошло, что за выстрелы и взрывы. И когда он увидел, что за рулем не солдат вермахта, а какой-то круглолицый молодой человек в серой кепке и ватнике, то не успел даже схватиться за кобуру. Длинная очередь по офицеру, его солдатам рядом и по капоту их машины. Мотор, радиатор… нога давила на педаль, и Ленькина машина проехала мимо разбегавшихся солдат, он успел увидеть клубы пара из пробитого радиатора, которые стали вырываться из-под капота. Вот и вторая машина, еще очередь прежде всего в мотор, а остатки патронов по водителю и солдатам… Все, теперь газу!..

Орлик стоял послушно, привязанный к дереву, только нервно дергал ушами. Увидев бегущих людей, он затряс головой и стал бить копытом, как будто предлагая быстрее убраться отсюда.

– Сейчас, сейчас! – потрепал коня по шее Максимов. – Потерпи, сейчас уедем!

Достав нож, старшина срезал несколько тонких длинных полос лыка с дерева и принялся связывать мешки с деньгами так, чтобы их можно было перекинуть через седло и увезти, не держа в руках. Они ехали около часа, поочередно садясь на коня. Отдохнувший шел пешком, держась за стремя, где это было возможно. Максимов, сидя в седле, достал карту и стал ее разворачивать.

– А каков этот твой парень а? – сказал он, останавливая Орлика. – Я, если честно, подумал, что он сбежать хочет, испугался. А он в бой ринулся. Значит, защищать тебя стал, прикрывать.

– Благодаря ему мы и живы, – буркнул Канунников, сам потрясенный поступком Леньки, которого лейтенант никогда всерьез не воспринимал.

– Смотри, тут овраг у нас. Давай в целях экономии времени объедем его с юга. Там немного выше местность, окрестности осмотрим. Если будет опасность, значит, пойдем опять через чащобу. Орлика жалко, если ногу сломает.

Здесь местность была лучше и ровнее. Орлик шел хорошо по неглубокому снегу, из-под которого местами даже виднелась трава. Здесь ветер сметал снег, и тот не успевал накапливаться. Обходить овраг с другой стороны пришлось бы дольше, и снег там глубже. Местами чуть ли не по пояс человеку, столько его намело в низинках. Наконец, Максимов остановил коня и спрыгнул на землю.

– Надо глянуть, куда мы заехали, а то, может, убираться отсюда надо. Пойдем сориентируемся. Мне кажется, что мы слишком взяли далеко на северо-запад.

Когда партизаны, привязав Орлика, вышли на опушку, то сразу увидели стоявшую машину, которая съехала с дороги и уткнулась мордой в кустарник. Дорога проходила дальше, а здесь между двумя лесными мысками дороги не было, а был неровный степной участок, поросший к тому же высоким кустарником. И тут до Канунникова дошло:

– Егор, это же та самая машина! Это же Ленька!

Партизаны бросились вниз, спотыкаясь и падая. Они подбежали к машине и увидели в кабине Коклюша, который сидел, держась двумя руками за руль и опустив на руки голову. Лейтенант бросился к двери, но сразу увидел множество пулевых пробоин в кабине и разбитое стекло в задней части кабины со стороны кузова. Он открыл дверь, но Ленька не шелохнулся. На его колени и на пол кабины натекло много крови. Кровь была и на сиденье.

– Ленька, – позвал Канунников и, встав на подножку, просунул пальцы под ворот свитера, нащупывая артерию на шее раненого.

Коклюш застонал и повалился на бок, прямо на руки лейтенанта. Партизаны подхватили беспомощное тело, вытащили из кабины и положили на снег. Какими силами обладал этот парень, что с такими ранениями, с такой кровопотерей он смог проехать чуть ли не десять километров и добраться сюда. Неожиданно Ленька открыл глаза. Его взгляд сделался ясным, внимательным. Он посмотрел на Максимова, потом на Канунникова, и синеющие губы чуть растянулись в улыбке.

– А я ведь отомстил, да?

– Отомстил, Ленька, ты молодец, – сжал руку раненого Сашка и почувствовал, какая она у него уже ледяная. – Я горжусь тобой! И Летун бы гордился.

Ленька ничего не ответил. Он просто закрыл глаза. Партизаны поднялись и сняли шапки. Вот и подумай, вот и угадай, кто и как поведет себя в сложной ситуации. Казалось бы, человек всю жизнь трудился на производстве, в колхозе или был примерным совслужащим. А потом началась война, и он стал прятаться от мобилизации. Или того хуже – струсил на поле боя, и из-за него погибли товарищи. А бывает, что попадает в плен и начинает служить врагу. А тут ведь вор, антисоциальный элемент, что должен сидеть всю жизнь в тюрьме, потому что его не исправит ничего. Был вором, вором и помрет. Ан нет! Родился вором, а в трудную минуту бросился защищать товарищей, сражался с врагом. Родился вором, а умер героем.

– Пошли, здесь мы уже ничего сделать не сможем, – позвал Максимов, доставая из кабины автомат Канунникова, который тот сам отдал Леньке.

До отряда добирались долго и в дом зашли, когда уже стемнело. Зоя, встретившая партизан на улице, отправила их отдыхать, а сама пошла расседлывать Орлика. Канунников вошел и бросил у входа на пол мешки. Романчук, вскочивший им навстречу, с удивлением уставился на упаковки.

– Это что? – спросил он, подходя к двери и присаживаясь на корточки, разглядывая пломбы и металлические замки. – Там что, деньги?.. Откуда?

– Деньги – дело второе, – вместо лейтенанта ответил Максимов. – Первое и самое важное – операция завершена, взорвана входная стрелка на железнодорожной станции Ходоцы. На пару дней движение через станцию будет парализовано, шуму мы наделали много. А насчет денег – случайно достались. Тут расскажет сам лейтенант. Я в этом не участвовал.

– Да, – опомнился Сашка. – Взорвана входная стрелка, совершено нападение на немецкий транспорт в черте города. Кроме того, за партизанский лагерь удалось выдать гнездо уголовников, которые промышляли кражами в городе и жилище которых немцы могут принять за нашу конспиративную квартиру. Выдать истинное положение дел никто не сможет. Три человека, которые знали истинное положение дел, погибли. Можно сказать, умерли на моих руках. Ну а насчет денег…

И Канунников, раздевшись, уселся на лавку за столом, подробно рассказал всему отряду историю Софьи Маркеловой. А заодно и Летуна, и Коклюша, которые помогали партизанам и погибли в бою. Каждый. Романчук внимательно выслушал рассказ, покачал головой. Женщины скорбно нахмурились, а Елизавета еще и посмотрела на мужа то ли со строгостью, то ли с мольбой.

– Ты так не гляди на меня, Лиза! – отозвался командир. – Между прочим, это мой долг, как командира Красной армии. Деньги получу по расписке, приму под охрану и в журнале боевых действий сделаю соответствующую запись. При первом же удобном случае мы переправим упаковки с деньгами через линию фронта. Это государственная собственность, а мы тут все на службе. Так что и вопросов быть не может. Ужинайте, ребята, и отдыхать. А Канунникову писать рапорты, которые пойдут как приложение к упаковкам с деньгами. Фамилии, все данные, какие есть на трех человек, кто помогал спасать деньги и сражаться с врагом.

Йозеф Гайслер ходил по кабинету из угла в угол злой, но ему приходилось себя сдерживать, потому что в этой ситуации еще придется разбираться. В городской комендатуре, кроме него, находился комендант города, комендант железнодорожной станции и глава местной полиции. Еще майора раздражало то, что ему приходилось с русским начальником полиции говорить по-русски, а с немцами по-немецки. Переводить для русского сказанное немцам он не считал нужным, а уж тем более много чести этой свинье переводить для немцев все то, что майор сейчас выплескивал на эту красномордую скотину.

– Как это могло произойти? – брызгая слюной, почти кричал майор. – Как русские могли среди бела дня напасть на немецких солдат в черте города? Патрулирование ведется отвратительно! Работы с местным населением я не увидел, мер убеждения и принуждения недостаточно, чтобы сделать лояльными нашей власти большинство жителей. Репрессии должны иметь вполне определенную цель, а не совершаться для удовольствия этой свиньи в полицейской шинели. Цель одна – запугать население, купить тех, кто может представлять ценность и важность для нас. Остальные не имеют значения, только польза для Германии и устранения возможного вреда для великой Германии. Неужели мне нужно это объяснять вам – офицерам вермахта!

Все молчали, вытягиваясь по струнке, и слушали Гайслера, думая только об одном: каково будет содержание рапорта, который он отправит начальству, и какова будет теперь судьба провинившихся. Разжалование, лишение наград или просто отправят на Восточный фронт? Гайслер повернулся к коменданту города:

– Почему совершено нападение на машину, которая шла на гарнизонный продуктовый склад? Почему не на сам склад? Каков смысл был в нападении на пустую машину. Вы выяснили это?

Комендант только хлопал глазами, не зная, что ответить и как оправдаться. Он понятия не имел, почему партизаны напали на машину, фактически забросали ее и мотоциклистов гранатами. Чего вообще ждать от этих недочеловеков. Дикари! Гайслер повернулся в сторону коменданта железнодорожного узла, и тот сразу вспотел.

– Зачем русские взорвали входную стрелку? Вы ждали какой-то важный эшелон? Если бы был эшелон, то взрывать следовало выходные пути, чтобы блокировать эшелон в пределах станции. И потом разбомбить его дальней авиацией. Но они взорвали входную стрелку? Зачем?

– Видимо, господин майор, чтобы мы не смогли вовремя завезти рельсы на строительство, – собравшись с мужеством, попытался ответить комендант. – Партизаны попытались сорвать сроки завершения работ на железнодорожном узле!

– Так почему они не сорвали эти сроки? Сколько времени уйдет на восстановительные работы?

– Я полагаю, господин майор, что к утру все будет восстановлено, – чуть побледнев, пообещал комендант, а сам уже представлял, как он будет спускать десять шкур с инженеров и солдат, но те уложатся в обещанный срок.

– К утру? Глупости! – отрезал Гайслер. – За ночь вы не подтащите туда тяжелую технику. Вам придется срезать изуродованные рельсы, вам предстоит изготовить сочленения в нужный размер и нужной конфигурации. Вам, черт возьми, нужен новый переводчик – сама стрелка с механическим приводом, потому что взорванная не подлежит восстановлению. Двое суток вы провозитесь, не меньше! И еще раз спрашиваю: зачем партизанам это нужно?

Все молчали, молчал и начальник полиции, потому что не понял ни слова из длинной тирады немецкого майора. А Гайслер сейчас думал не об этих сытых обленившихся людях, которые забыли, что идет война и что они находятся на территории вражеского государства. И это не Франция, не Бельгия и не Чехословакия. Он задал вопрос, ответ на который пытался найти сам. И он сформулировался в голове майора.

– Вы никак не поймете, что партизаны старательно и умно прощупывают ваши силы, ваши возможности, силы гарнизона. Они изучают вашу реакцию на их диверсии, пока незначительные диверсии. И они будут знать, как вы станете действовать, когда диверсия будет действительно страшной. А еще важнее, они все подготовят, исходя из ваших предполагаемых бездарных действий.

В Ивацевичах разгружался очередной немецкий эшелон. Схема пакгаузов была ясна полностью: те склады, которые располагались ближе к административным зданиям и мастерским, были продовольственными. Следующие два ряда пакгаузов предназначались для тылового обеспечения: вещевое довольствие, специальное снаряжение. А вот дальние использовались для временного хранения боеприпасов. Тут, разумеется, не хранились ни снаряды, ни авиационные бомбы. Основную часть боеприпасов составляли патроны, ручные гранаты, сигнальные и осветительные ракеты. Это все Лещенко разглядел хорошо. А также то, что опустошались эти склады медленно. Наверняка они предназначались не для снабжения частей и подразделений на передовой. Скорее для войск второго и третьего эшелонов, тыловых гарнизонов, фельджандармерии, а возможно, и полиции оккупированных территорий.

– Ну что? Есть идеи? – Лещенко с Бурсаком остановились на улице.

– Есть! – обрадованно кивнул друг. – Они готовят новые пакгаузы для авиации, для авиационных бомб малого калибра. Я видел три раза военных летчиков, которые приезжали на строительство этих новых пакгаузов. Поэтому их и делают на таком удалении от самой станции и от города. А дальнюю линию строят для разгрузки горючего. Туда будут загонять состав с цистернами, и к нему будут подъезжать машины-заправщики и развозить топливо по гарнизонам.

– Ладно, пошли на базу, – кивнул Лещенко. – Сегодня нам ночевать в лесу.

Завтра утром к ним на связь приедет кто-то из отряда. Но покинуть город и не попасться на глаза немцам или полиции можно было только ночью. Ночью тоже опасно, но тогда просто больше шансов не попасться. До базы – двухэтажного дома, где они устроили себе лагерь в чердачном помещении возле печного лежака и трубы. Но дойти до «дома» им не удалось. Подходя к перекрестку, за которым начиналась старая улица с множеством ветхих домов, частично разрушенных, а то и совсем брошенных, навстречу из подворотни им вышел молодой полицай. Он курил «в рукав», держа сигарету огнем вниз, и озирался по сторонам. Партизаны постарались вести себя спокойно, ведь пока еще ничего не вызывало тревоги. Но тут за перекрестком вдруг взревел автомобильный мотор, послышались сигналы и крики. Полицай сделал шаг навстречу им, перегородил дорогу партизанам.

– Стойте, туда нельзя! – вполголоса торопливо сказал он. – Быстро за мной.

– Ты что, землячок? – Лещенко постарался улыбнуться беззаботной улыбкой, прикидывая физические возможности незнакомца, который, кстати, был без винтовки. Арест, провокация? Что происходит?

– Быстрее, идиоты, там облава началась! – буркнул полицай, бросив злой взгляд на партизан. – Я помогаю вам, идите за мной. Я от Устиньи.

Хуже уже ничего не могло и быть. Либо облава, либо стрелять в полицая и бежать. Но если облава, то сейчас тут полно солдат и полиции. Тебя пристрелят или догонят в два счета. Если это арест, то зачем такие спектакли и церемонии? «Во всяком случае, пока это не арест», – подумал Лещенко и кивнул Сеньке – пошли!

Во дворе, зажатом двумя двухэтажными домами под заснеженными ветками, опускавшимися почти до земли, полицай быстро провел партизан до последнего подъезда, где открыл дверь, и все оказались в подвале. Подгоняя и явно спеша, он провел своих новых знакомых через полуподвал, мимо окон, забрызганных грязью и выходящих на улицу на уровне ног прохожих, потом снова лестница вверх, но открыть дверь полицаю Лещенко не дал. Он схватил мужчину за отворот шинели и резко повернул его лицом к себе. Прижав к стене подвала, он приставил дуло пистолета к его нижней челюсти.

– Все, дальше не идем, – заявил Лещенко. – Мы тебя послушались, доверились, теперь хватит, теперь ты нам расскажешь, кто ты, куда и зачем ты нас ведешь. Иначе, сам понимаешь: мы уйдем, а ты останешься тут.

– А если я навру вам? – усмехнулся полицай.

– Результат тот же, – заверил партизан. – Не теряй времени – давай поговорим. А то ходим и ходим вокруг да около.

– Меня Олесь зовут. Устинья Прохоровна про вас рассказала, – ответил полицай и прислушался. – Правда, нам лучше уйти отсюда, а то все погорим.

– Мало информации, и мы тебе не верим, – покачал Лещенко головой. – Помирать нам все равно где – здесь или через квартал.

– Еще что вам такого рассказать, чтобы вы поверили. Не знает Устинья, что такое пароль и отзыв, с ней бестолково даже начинать говорить об этом. Вы же ей недавно печь починили в доме, она вам про тетку Пелагею рассказывала, про Мирона, который погиб вместе с ней.

– И Пелагея, и Мирон были подпольщиками, и ты тоже из них, – кивнул Лещенко. – Понятно. И мы должны поверить.

– Да не были они подпольщиками, – поморщился полицай. – Близко даже не были к подполью. Тетка Пелагея жила своей одинокой жизнью, когда ей привезли мальчика-родственника. Она его пригрела у себя, потому что он сирота. А уж про девушку как узнали немцы, я не знаю. Это только Мирон знал, но он погиб. Между прочим, защищая и Пелагею, и мальчика, и ту девушку.

– А ты знал Мирона? – спросил Бурсак, который подозрительно все это время смотрел на полицая.

– Знал. Я его еще до войны знал. Слушайте! – взмолился полицай. – Обо всем поговорим, все расскажу, но, ради бога, уйдем отсюда!

Он прислушался, а потом достал из кармана ключ и открыл входную дверь. Партизаны вошли следом за полицаем и удивились – в квартире был такой бедлам, как будто здесь прошел смерч. Разбитые шкафы, перевернутые столы, сорванные с окон занавески, порванные перьевые подушки.

– Что это за место, Олесь? – спросил Лещенко, озираясь по сторонам. – Это ваша конспиративная квартира?

– Почти, – ответил полицай, запирая за собой входную дверь. – Пошли за мной.

Он вошел в спальню, где у дальней стены стоял большой старинный двустворчатый шкаф чуть ли не до потолка высотой. Когда он открыл дверцы, стало видно, что шкаф пустой. Олесь стукнул несколько раз, судя по всему, условным стуком, в заднюю стенку шкафа. Спустя пару минут раздались странные шорохи, а потом дверка открылась, освобождая проход в соседнюю квартиру. Посреди комнаты, которая выглядела намного чище и лучше, чем предыдущая квартира, стояли трое мужчин. Один в костюме и с круглыми очками в тонкой оправе на носу, двое одеты в спецовки, ватники и кирзовые сапоги.

– Проходите, здесь мы в безопасности, – сказал Олесь и прошел первым.

Когда все познакомилась, то глава подполья инженер Аркадий Пастухов предложил остаться гостям здесь же ночевать. Ночью в городе очень опасно, но Лещенко признался, что сегодня ночью им надо покинуть город.

– Хорошо, наши люди выведут вас самым безопасным путем, – пообещал Пастухов. – А пока на правах хозяев дома я познакомлю вас с нашей ячейкой. Она создавалась еще до того времени, когда город оккупировали немцы. Точнее, ее начали создавать, да что-то пошло не по плану. Тех, кто должен был остаться в подполье, почему-то эвакуировали. Я вообще должен был работать в Барановичах, но оказался здесь. Вы теперь понимаете, что нам пришлось все начинать сначала. Не было ни постоянной базы, ни технического оснащения. Даже оружия не было. Радиостанции у нас нет и сейчас, но есть радио, и мы ловим сводки Совинформбюро и распространяем информацию по городу через своих людей. Листовки пишем вручную, сколько можем. Расклеиваем по городу.

– То есть вы здесь самый подготовленный подпольщик, – кивнул Лещенко.

– Что касается теоретической подготовки, то да, – согласился Пастухов. – Набирать людей я стал осторожно, а потом приходили уже по рекомендациям. Акулович – инженер из эвакуированных с заводом. Разбомбили эшелон, и он оказался здесь. Работает в железнодорожных мастерских. Мы туда его направили. Захар Кривов из деревни, которой уже нет. Сгорела. Тоже в мастерских работает. А Олеся Медведчука вы знаете, он привел вас сюда. У него было задание вас перехватить, пока вы не попали в руки полиции.

– Почему же не попали, – пожал плечами Бурсак, – как раз попали.

– Меня призвали, можно сказать, насильно зачислили в полицию или обещали отправить в лагерь. Я хотел сбежать в леса, но вот Пастухов приказал внедряться, работать в полиции.

– А в лесах кто-то есть? – удивился Лещенко.

– Вроде были, но мы не смогли ни с кем связаться, а потом поутихло. То ли ушли в другие леса, то ли это были красноармейцы, пробивающиеся из окружения, и они ушли на восток. А может, и немцы перебили всех. Мы не знаем пока. Все, что мы смогли сделать, было сделано за три месяца. Так что почти ничего.

– Хорошо, товарищ Пастухов. – Лещенко посмотрел на Сеньку, и тот в знак согласия кивнул. – Нарушу приказ командира и расскажу про нас, но не выдам только места нашего расположения. Пусть это остается тайной. Вы нам тоже не рассказывайте про ваши явки. Мы стихийно сложившийся партизанский отряд. Большая часть бывшие узники концентрационного лагеря Аушвиц, которым удалось бежать.

– Аушвиц? – удивился Акулович. – Это же Польша, Освенцим?

– Так и есть. Но в Польше партизанить сложно, да и население не все на стороне антифашистов. Языка толком не знаем, лесов мало, а тут осень подкралась, а мы не успели подготовить зимний лагерь. Появилась возможность пробраться на восток, на советскую территорию. Так вот и попали в эти места. Потом появилась возможность связаться с советским командованием – в нашем отряде три командира Красной армии. Теперь выполняем приказы командования в тылу врага. Фактически мы разведывательно-диверсионная группа в тылу врага.

– Но мы же можем работать с вами вместе! – оживился Кривов, самый молодой подпольщик.

– Мы думаем, что можем, – кивнул Лещенко, – но решение принимать будет командир. Сейчас я, как старший группы, могу попросить вас о помощи и провести вместе с вами совместную операцию, если вы на это согласны. Беру ответственность на себя.

– Скажите, – попросил Олесь, – та девушка, которая жила у Пелагеи, она из вашего отряда?

– Из нашего. Она и мальчик Ваня сейчас в безопасности. Этот Ваня внук одного мужественного старика, который едва не уничтожил немецкий аэродром и очень помог нам в одной нашей успешной операции. Правда, он погиб тогда, и Ваня совсем остался сиротой. А вашему Мирону низкий поклон и вечная память за его подвиг. Он фактически дал возможность нашим людям уйти из города в ту ночь.

Канунников находился на условленном месте уже четыре часа, но Лещенко и Бурсак все еще не появлялись. Лейтенант выходил на опушку и осматривал в бинокль местность, сам городок, но никакой полезной информации он из этих наблюдений не получил. Оставалось ждать все условленное время – сутки, а потом с тревожным сообщением возвращаться в отряд.

Хотелось есть, но Сашка старался не думать об этом. Нельзя уходить, нельзя разводить костер. Только максимум внимания и слушать, наблюдать. И вот он наконец услышал шаги и треск сучьев. Ребята явно торопились, шли тяжело, устало. И когда Канунников их увидел, то от сердца сразу отлегло. Живы, здоровы и не встревожены. Улыбаются!

– Как вы? – первым делом спросил Сашка, бросаясь обнимать друзей.

– Нормально, все хорошо, – ответил Лещенко. – Только для конспирации пришлось лишних пять километров отмахать пешком по лесу.

– Что, немцы? Опасность была? – насторожился лейтенант.

– Нет, в контакт вошли с подпольщиками местными, и они нас из города выводили ночью. Но мы решили перестраховаться.

– Ого! – обрадовался Сашка. – Вы же не представляете, какие вы молодцы. Если в городе есть подпольщики, то наши возможности просто увеличиваются в несколько раз. Пошли! Велено вас в отряд доставить. Там командиру все и расскажете подробно. Но сейчас… вы уверены, что это не провокаторы, а настоящие подпольщики?

– Уверены, Саша, – улыбнулся Лещенко. – Верить надо людям, иначе мы войну не выиграем!

– Да, – рассмеялся Канунников, – вы это Сороке там расскажете. И про верить, и все остальное…

С каким же наслаждением инженеры завалились на сено в сани. Хоть какое-то время не идти, полежать, чтобы отдохнули гудящие от усталости ноги. Начинало темнеть, когда сани подъехали к домику лесника. Все бросились обнимать инженеров, Светлана поспешила ставить на огонь ведро, чтобы согреть воды, Елизавета стала накрывать на стол. Зоя с Игорем поспешили разнуздать лошадь, вытереть ее и набросать ей сена в ясли, чтобы поскорее вернуться и услышать рассказ про местных подпольщиков. Лещенко рассказывал, а Бурсак изредка дополнял его повествование. И когда они закончили говорить, рассказав напоследок о том, как расстались на опушке, куда их подпольщики вывели ночью из города, из-за стола поднялся Сорока, прикурил от уголька из печки и с самодельной трубкой в руке повернулся к членам отряда.

– Мне кажется, что вы совершили непростительную неосторожность. Тот факт, что вас выпустили из города, говорит, скорее всего, не о том, что подпольщики настоящие, а о том, что против нашего отряда фашистами затеяна серьезная игра. Нас хотят заманить и накрыть всех сразу. Выведать наши планы, планы командования по уничтожению железнодорожного узла и сроки, в которые это нужно сделать. Вот вам и разведка. Немцы будут знать по этим срокам, когда готовится наступление на Западном фронте. Понятно это?

Романчук посмотрел на Сороку, но промолчал. Канунников вспыхнул, поднялся с лавки, но спохватился и снова опустился. Все-таки первыми должны говорить старшие и по званию, и по должности. Но Романчук молчал. Лещенко начал было убеждать Сороку, что не могли они с Бурсаком ошибиться, но Сорока его сразу перебил:

– Ты можешь представить факты, доказательства? Или только эмоции и слова, что я им верю, и все тут?

Лещенко замолчал. Не стал ничего говорить и Бурсак, понимая, что его доводы тоже будут встречены с недоверием. Игорь с Зоей переглянулись с огорчением, но и они не нашли что возразить. И вдруг, откашлявшись, Максимов сказал:

– Прошу прощения, я могу высказать свое мнение, командир? По правилам решение всегда принимает только командир, но право голоса имеют все.

– Да, говори, Егор Фадеевич, – кивнул Романчук. – Я слушаю.

И это «я слушаю» подействовало на всех если не отрезвляюще, то по крайней мере успокаивающе. Командир здесь, он не в растерянности, он просто всех хочет выслушать, все взвесить и принять решение, отдать приказ, который всем предстоит выполнить. И Максимов заговорил:

– Тут риск есть, конечно, никто и спорить не будет. Враг может быть очень коварен и может расставлять такие ловушки, что и опытный разведчик попадется. У них тоже таланты есть, как и у нас. Но дело ведь не в этом. В нашей работе всегда есть и будет определенный риск. На него необходимо идти, и без него никак не обойтись. Поэтому, я считаю, что ребята молодцы, что рискнули войти в контакт, молодцы, что не раскрыли самых важных моментов о нашем отряде. Если командир примет решение, что стоит продолжать сотрудничество, то у нас появляется шанс успешно провести диверсию на железнодорожном узле в Ивацевичах и выполнить приказ командования. Если командир примет решение не продолжать сотрудничать, то в город пойдут другие люди, которых подпольщики не знают в лицо. Вот и все. Я считаю, что группа поступила правильно и обдуманно.

– Ну что же, – заговорил Романчук. – Я согласен с тем, что риск всегда есть, на то она и война. И все же я требую, чтобы подобных решений никто не принимал без досконального обсуждения ситуации. Сегодня, может быть, и обошлось, скорее всего, это настоящее подполье Ивацевичей, но завтра может такая же ситуация оказаться ловушкой. Поэтому требую и еще раз повторяю: таких действий больше не предпринимать. Выслушали, расспросили и ушли, если дадут уйти. А еще лучше не доводить дело с подпольщиками до таких откровений. Появились подозрения, что это подпольщики или другой партизанский отряд, временно отойдите в сторону, доложите, и мы вместе подумаем, как правильно поступить. На этом обсуждение закончим. Следующий вопрос о продолжении работы в Ивацевичах. Мы должны выполнить задание командования. Нам поверили, и нам доверили эту операцию. Группу мы должны усилить и продумать дальнейший план действий. Естественно, нам нужно понять возможности подполья. Может оно нас поддержать в боевом плане или только добывать нам информацию или помочь чисто технически.

– Разрешите мне участвовать в этой операции, – как на школьном уроке, подняла руку Зоя.

– Нет, тебя могут знать в лицо, могут донести те, кто узнал, кто донес на Пелагею, – отрезал Романчук. – Не обижайся, Зоя, но рискуешь не ты одна. Риск из-за этого увеличивается у всей группы. В связи с этим я прошу старшину Максимова активизировать подготовку Луневой как радиста и провести пробную передачу во время связи с командованием.

Девушка покраснела, но мужественно перенесла отказ командира. Максимов посмотрел на Зою, поймал ее взгляд и улыбнулся ей открыто и обезоруживающе. Мол, мы еще повоюем, я еще сделаю из тебя аса.

– Командиром группы назначаю лейтенанта Канунникова, – продолжил Романчук. – Давай, Саша, твои предложения.

– В лесу под городом следует создать базу, куда доставить отсюда взрывчатку, боеприпасы и оружие, – заговорил лейтенант, загибая пальцы. – Это даст возможность быстро выполнить любой план, который возникнет по ходу его разработки. Нужна группа из пяти человек. В городе постоянно будем работать я, Лещенко и Бурсак. На базе в лесу в качестве охраны базы, боевого резерва – Максимов и Игорь. О них подполье пока знать не будет. Предложение по самой диверсии может возникнуть на месте, и согласовывать будет его поздно. Так что решать будем на месте…

Романчук открыл было рот, и Сашка сразу понял, о чем хочет сказать Петр Васильевич. Но командир так и не произнес этих слов. А ведь сразу же первая реакция его была удивиться, почему это Канунников его самого вычеркнул из списка группы. Но пограничник и опытный командир сразу понял, что лейтенант прав. Командир должен оставаться командиром и не рваться в каждый бой на лихом коне, как Чапаев. Руководить всем отрядом, а не каждым в отдельности боем – вот его задача. Случится неудача, и ему принимать решение и все равно выполнять приказ командования. На нем все равно останется партизанский отряд, рация. Не погибать, а думать о том, как пополнить подразделение новыми людьми и продолжать сражаться. И с этим не справится никто, кроме Романчука.

Два стога сена Канунников заметил еще неделю назад на берегу речушки. Как обычно, его не успели вывезти, а может, уже и некому было вывозить. Здесь в пойменном лесочке лейтенант и планировал устроить временную базу для Максимова и Игоря. Место глухое, дорог никаких, и сани под рукой, и две лошади с кормом. И до Ивацевичей не так далеко. Вполне можно несколько дней продержаться. В стогу сена даже в мороз можно спать, если возникнет необходимость. Но и костер там тоже можно будет разводить.

Ранним утром группа двинулась из дома лесника к Ивацевичам. Кроме десяти килограммов взрывчатки, немецких автоматов и «ППШ», Канунников положил в сани и трофейный немецкий пулемет с одной лентой. Долгий бой группа не выдержит, а вот прикрыть отход, нанести урон врагу, если крепко обложат, вполне пригодится. Когда совсем рассвело и солнце поднялось над верхушками деревьев, партизаны были на месте. Канунников достал карту и расстелил ее на санях.

– Егор, Игорь, смотрите – мы сейчас с вами вот здесь. Вот эта речушка, вот излучина. А вот здесь на опушке вы ежедневно по утрам ждете от меня связного. Но не обязательно, что он придет. Если все нормально и помощь не нужна, то я никого не пришлю. Вы, скорее всего, можете понадобиться на финальном этапе, когда каждый автомат будет на счету, ну и когда мы придем за взрывчаткой.

Партизаны захватили с собой в город, кроме пистолетов, несколько гранат и по автомату с несколькими магазинами. Автоматы лейтенант хотел спрятать на конспиративной квартире, а по городу ходить только с пистолетами для самообороны, когда иного выхода, кроме как отстреливаться, не будет. Разбив лагерь и подкрепившись у костра ночью, четверо партизан ушли в город тем маршрутом, который, как самый безопасный, им показали подпольщики.

Холодный ветер гулял по пустынным улицам Ивацевичей, завывая в разбитых печных трубах и шаркая снежной крупой по обледеневшим крышам. Оккупированный фашистами город спал тревожным сном. И в эту ночь по его закоулкам, как призраки, скользили четыре фигуры. Они прижимаясь к стенам домов, прячась в черных провалах подворотен. Впереди шел Лещенко, который уже немного знал город и которому подпольщики показали этот маршрут. За ним, сжав в руках автомат, крался Бурсак, угрюмый и молчаливый, с обмороженной прошлой ночью щекой. Последним в группе шагал Канунников.

Сашка снова смотрел на этот город, в котором уже был однажды. Ничего не изменилось, да и не могло измениться. А если могло, то только в худшую сторону. И все же лейтенант чувствовал себя здесь как-то уютнее, как будто город был его старым товарищем, который не выдаст, не предаст. Его дыхание превращалось в белесый пар, а глаза, привыкшие к темноте, зорко выискивали опасность. Снег хрустел под ботинками и сапогами, и каждый звук казался им предательски громким. Где-то вдали, за поворотом, раздавались тяжелые шаги – патруль. Партизаны прижались к стене, затаив дыхание. Фонарь блеснул в метре от них, осветив облупленную штукатурку, но немцы прошли мимо, смеясь и перебрасываясь грубыми фразами. «Отвратительный язык, – подумал Канунников. – Или мне только так кажется, потому что на нем разговаривают ненавистные враги? А мог бы он мне казаться певучим, музыкальным? Трудно сказать, трудно вычеркнуть из памяти все то горе, которое принес советскому народу немецкий солдат. А ведь это язык Гете, Шиллера. Трудно будет вернуться к этому, но, наверное, придется со временем».

Дальше путь лежал через пустырь – открытое место, где каждый силуэт был виден как на ладони. Последний самый сложный участок, самый опасный, но иного пути сейчас не было. По соседней улице, где путь был короче, сейчас топтался немецкий патруль, что-то освещая в развалинах фонарями. Лещенко повернулся к командиру, и тогда Канунников решительно указал «вперед!».

– Быстро и по одному, – прошептал лейтенант.

Лещенко рванул первым, его темный ватник слился с темнотой. Сеня Бурсак последовал за ним, но на середине пути споткнулся о что-то мягкое… Тело. Парень в рваной шинели, с пулевым отверстием во лбу. Кровь еще не успела замерзнуть. Так вот что за выстрелы были слышны недавно. Кто же это такой? Неужели подпольщик? Нет… шинель на нем… Бурсак сдержал возглас, но Канунников, шедший следом, не удержался и ругнулся сквозь зубы. Где-то в темноте щелкнул затвор.

– Halt! – раздался возглас в ночи, и прожектор ударил им в спины.

Партизаны бросились врассыпную. Пули зацокали по кирпичам, снег вздымался фонтанчиками. Лещенко быстро вспомнил ориентиры и резко свернул в проулок, за ним последовали остальные. Бурсак опять споткнулся, но Лещенко схватил его за руку и потащил за собой. Где-то сзади гремели выстрелы, звучали крики, Канунникову даже послышался лай овчарки. Он, задыхаясь от морозного воздуха, который рвал легкие, прижался спиной к кирпичной стене. Нет, показалось! Это память подлая говорит со мной – лагерь, побег, собаки, которые рвут ветхую одежду и худые тела узников.

Они нырнули в полуразрушенный сарай, завалили за собой дверь ящиками. Темнота. Только прерывистое дыхание и стук крови в висках.

– Черт… Нашли нас… – прошептал Лещенко.

– Нет. Иначе бы уже ломали дверь, – ответил Сашка и прислушался. Шаги удалялись.

Через полчаса, убедившись, что погоня отстала, они снова двинулись вперед. Теперь уже бегом, по обходным дворам, через заборы и проломы в стенах. Наконец в одном из переулков Лещенко остановился у невзрачного дома с покосившейся ставней. Второй этаж, та же самая драная дверь. Три стука, пауза, еще два. Дверь приоткрылась, и в щель блеснул тусклый свет керосиновой лампы.

– Заходите быстрее, – раздался тихий, но твердый голос Акуловича.

Снова разбитая и захламленная нежилая квартира, шкаф во всю стену, открывшаяся задняя стенка и новая квартира. Они ввалились в тепло, где ощущался запах хлеба и махорки. В комнате их ждал Пастухов.

– Наконец-то. – Мужчина хрипло рассмеялся. – А мы уж думали, вас схватили.

Он крепко пожал руку Лещенко, потом Бурсаку и посмотрел на Канунникова. Тоже протянул руку и крепко пожал.

– Аркадий Матвеевич, – представился он.

Лещенко залпом выпил половину чайника прямо из носика и, вытерев рот ладонью, запоздало ответил:

– Нет… Мы только немного задержались.

За окном снова завыл ветер. Но теперь они были среди своих.

…Утром Акулович ушел в мастерские, а Пастухов, приготовив для гостей яичницу из яичного порошка с зажаренным в ней ржаным хлебом, приготовился рассказывать. А самый главный вопрос ему Канунников задал еще ночью – партизан интересуют самые уязвимые места железнодорожного узла. Такие точки, которые могли бы остановить деятельность узла на несколько дней.

– Вот станция, – на обратной стороне куска старых обоев инженер стал рисовать схему. – Вот это город, а это лес. Расстояние от леса до новых железнодорожных путей и новых пакгаузов теперь будет меньше, метров двести, наверное. Но от этого не легче. Они там вышки ставят с прожекторами и, может быть, пулеметами. Не знаю, я не военный человек, но думаю, что незаметно подобраться к пакгаузам даже ночью из леса не удастся. Или если открыто атаковать, то тоже не получится.

– Согласен, Аркадий Матвеевич, – поддержал инженера Канунников. – Тут какая-то хитрость нужна, помощь людей, которые свободно могут находиться внутри этого периметра.

– Двух периметров, – поправил Лещенко. – На станцию попасть легче и в мастерские легче, но даже из этой зоны к пакгаузам и на дальние пути не подойти. Там посты, с вышек все просматривается. Пока ограждения временные, но они в любой день могут начать просто ставить столбы и натягивать проволоку.

– Эшелоны нам нужны, – вставил неожиданно Бурсак. – От этого фактора плясать надо. Как в задаче математической: что нам дано? Мы попасть в зону не можем, а эшелон может. Можем мы попасть на эшелон?

– Так там, наверное, охрана? – удивленно спросил Пастухов. – И эшелон без остановки идет столько десятков, а может, и сотен километров. Как угадать, какой из них идет в Ивацевичи под разгрузку? Это же в Берлине в штабах, наверное, только знают.

– Не только, – рассмеялся Канунников. – Здесь тоже должны знать время прибытия, номер эшелона и дальнейшее его движение. То ли он дальше транзитом проследует, то ли он пропустит встречный воинский, то ли под разгрузку его на восьмой путь к пакгаузам направят.

– Голова, – Лещенко хлопнул Бурсака по спине, – такой умище пропадает!

– Нам нужен осведомленный человек на станции. – Канунников посмотрел на Пастухова. – Такой, которого можно завербовать.

…Вечером пришел Медведчук. Полицейский был хмур до такой степени, что не поднимал ни на кого глаз. Снял шинель, швырнул ее в угол на сундук и пошел умываться. Долго плевался, плескался над раковиной, наконец, вышел с влажными волосами и подошел к своей шинели.

– Я принес вам пропуска – три штуки. Фамилии вымышленные, но это не важно, они временные для проезда в город из окрестных деревень с пометками местных деревенских старост. Дня на три-четыре сгодятся.

– Ты чего такой смурной, Олесь? – спросил Пастухов, глядя на товарища.

– А то, – положив пропуска на стол, буркнул Медведчук и уселся на свободный стул. – А то, что терпение мое не железное. Не могу, когда мне в спину плюют, когда с ненавистью смотрят. Когда ты своему народу вражина самая последняя!

– Ты знал, на что шел, Олесь, – покачал Пастухов головой. – Всем нелегко, но нам нужен свой человек в полиции, это поважнее, чем в мастерских или на рынке. Это важные сведения, это вовремя полученная информация, которая может спасти десятки жизней.

– Спасти? – вдруг поднял на своего командира бешеные глаза Медведчук. – Десятки? А я сегодня смотрел, как их увозят, эти десятки! А по городу и по районам, может, и сотни человек.

И Олесь стал рассказывать, как его вместе с другими полицейскими с утра поставили в оцепление на станции, где в вагоны загоняли девушек и мальчиков для отправки на работу в Германию. Загоняли как скот, пинали и били прикладами матерей, которые хватали за ноги солдат и полицейских и просили милости, просили оставить несчастное дитя. Несколько часов на станции слышались истошные крики, душераздирающий плач. Иногда охране приходилось стрелять, чтобы испугать, отогнать людей от вагонов. И он стоял в оцеплении и смотрел на это. И слышал проклятия, в том числе и в свой адрес. Материнские проклятия. Как такое можно вытерпеть?

– Знаешь, Олесь, – заговорил Канунников, когда Медведчук замолчал, сжав голову руками. – Мы вот тут перед тобой трое партизан. И мы все трое прошли через концлагерь. То, что мы там видели и вынесли, должно было нас толкнуть на то, чтобы забиться от страха в нору и не показывать оттуда носа. Или, наоборот – схватить оружие и идти убивать нелюдей в фашистской форме. Без разбора, всех, кто встретится на пути, чтобы убить и умереть самим, потому что жить с такими воспоминаниями невозможно. Но мы живем. Мы стали холодными солдатами с горячими сердцами. Умереть просто, но от нас Родина требует не умирать, а умело бить врага, спасать советских людей, защищать свою землю. Много будет от меня пользы, если я сейчас возьму гранату и пойду взорву ею немецкого генерала и коменданта города? Нет, больше пользы будет, если я буду изо дня в день убивать и убивать фашистов, оставаясь сам в живых. Роту, батальон я убью, и тогда от меня будет больше пользы. А я не один такой, нас много, и ты тоже с нами в одном строю. Видел этот ужас, сердце сжималось у тебя? Живи! С кровоточащим сердцем, сжавшимся от злости, но живи. И убивай их каждый день, как можешь – руками, пулей. Добывай новые сведения о враге для своих товарищей. Твои пропуска сегодня значат больше, чем смерть одного врага, десяти врагов. Они помогут нам устроить тут такой ад для фашистов, какой им и не снился. И это спасет тысячи, десятки тысяч жизней наших солдат на фронте. И эти не погибшие солдаты на передовой тоже сумеют благодаря тебе убить немало врагов. И что в общей сложности мы выгадаем? Мы победим врага в этой войне, страшной и беспощадной. Вот и вся арифметика, вот и вся наука про нервы и кровоточащее сердце. Нет у нас сейчас права на жалость и нервы.

Начальником диспетчерской службы на станции служил русский – грузный мужчина с кустистыми бровями. Звали его Илья Михайлович Павлов. Акулович и Кривов заявляли, что на станции мало кто что-то знает про этого Павлова. Вроде и местный, но в городе его никто толком и не знал. Только слухи ходили про него. Неразговорчивый, недружелюбный, он на всех смотрел хмуро, разговаривал со злостью. И, поговаривают, что стоит ему сказать немцам, что тот или иной служащий плохо работает или не выполняет приказа, и человека сразу увозили куда-то, откуда никто не возвращается. Может, в лагерь какой-то, а может, и просто расстреливали. Боялись Павлова все русские. И все приказы по прохождению эшелонов исходили от него. Подпольщики считали, что именно Павлов имеет доступ к этой информации – когда и с каким грузом проходит эшелон и каков конечный пункт назначения.

Неожиданную новость принес вечером Медведчук. Он ввалился в квартиру, шинель на нем была распахнутой, лицо разгоряченное. Чувствовалось, что он бежал по улице и основательно взмок.

– Слушайте, нашел я одного человека, – выпалил Олесь и поискал глазами чайник на кухне.

– Остынь давай, – рассмеялся Лещенко и налил в кружку воды, которую Олесь выпил залпом.

– Я узнал про Павлова, – снимая шинель, торопливо заговорил Олесь. – У него дочь работала на немцев, только я так и не понял кем. Что-то вроде машинистки или переводчицы, только не в Ивацевичах, а в Барановичах.

– И что? – уточнил Канунников, который понял, что информация странная, судя по лицу Медведчука. – Ну, рассказывай!

– Шепнул мне один человек по большому секрету. Под водочку нашептал, когда пили вчера. Этот Илья Павлов работает под угрозой на немцев. Пока он хорошо служит, ему обещали, что дочь будет в порядке – сытая и одетая. А если что не так, то он ее больше не увидит.

– Странно как-то, – прошептал Лещенко и посмотрел на друзей: – Как в плохом авантюрном романе. Шантаж! Они же просто под угрозой смерти могли его заставить работать. Хотя… угроза смерти дочери. Но зачем это?

– А я объясню зачем, – мрачно сказал Олесь. – Только вы за стулья держитесь, товарищи дорогие.

Оказалось, что эта история началась еще осенью, в сентябре. Тогда Павлова и еще нескольких человек заставили работать на новый режим. Мотивация простая – или работаешь, или в лагерь. Начал Павлов под давлением выполнять свои обязанности и все просил повидаться с дочерью. Но ему говорили, что она в солидном штабе работает у немцев, все имеет, и у нее хорошее содержание. Мол, некогда ей. И все обещаниями кормили, что вот попозже, что еще попозже устроят ему встречу с дочерью, которая поднялась по служебной лестнице выше некуда. А причина, по которой Павлов не мог встретиться с дочерью, даже на минутку повидаться, была до ужаса простая. Ее уже не было в живых.

Вообще-то Марина Павлова и еще две девушки правда работали в ресторане для немецких офицеров. Работали до тех пор, пока все не изменила шумная гулянка молодых офицеров, на которой присутствовал и комендант района майор Гайслер. Перебрав шнапса, офицеры потащили девушек за столик, а когда те стали отказываться и вырываться, их начали насиловать. Марина первая вырвалась и схватила нож и едва не ударила ножом Гайслера. Ее застрелили. А потом, чтобы никто не обвинил офицеров в неподобающем поведении, чтобы не испортить репутацию ресторана, всех трех девушек убили.

Брошенные за городом тела, чуть присыпанные землей, кто-то из местных, кто знал девушек, откопали и похоронили на кладбище и на простеньком деревянном кресте написали имена и фамилии девушек.

– Я был на этом кладбище, видел крест, – угрюмо пояснил Олесь. – Видел, как фашисты благодарят своих холуев. Хотя зачем я так. Я ведь тоже в мундире холуя.

Медведчук ушел, а Канунников подсел к инженеру Пастухову.

– Аркадий Матвеевич, надо Олеся выводить из полиции, – задумчиво предложил лейтенант. – Парень сломался, он скоро наделает глупостей, от которых пострадает ваша организация. Могут погибнуть люди. Вы же видите, что он зациклился на своем позоре, что носит эту форму, что он служит врагам, пусть и для видимости, что его ненавидят земляки. Он или убьет кого-то, или сам застрелится.

– Наверное, вы правы. Я подумаю, как его лучше использовать. Надо же еще как-то его безопасно убрать оттуда, чтобы начальство не подумало, что Медведчук дезертировал. А насчет Павлова… можно эту информацию использовать.

– Я уже тоже подумал, что с Павловым надо встретиться, поговорить.

– А если он окажется убежденным сторонником фашистов, если он испугается и выдаст вас?

– Тогда я ему не завидую, – без улыбки ответил Канунников. – Но я не думаю, что он такой бездушный подонок в душе, каким может показаться. Он же отец все-таки.

Где и как поговорить с Павловым, мнения разошлись. Медведчук, Пастухов и Лещенко предлагали остановить его на улице, когда он пойдет домой со службы, и отвести в потайное место. А там уж, если разговор не получится, и прикончить негодяя и фашистского прихвостня. Но, как оказалось, живет он рядом с железнодорожной станцией в двухэтажном доме, где у него отдельная комната на втором этаже. И рядом живут другие помельче служащие с железнодорожного узла. Так что свидетелей этого «задержания» может быть очень много. И если Павлов вдруг решит с испугу поднять шум, то это ему удастся.

Канунников предложил более простой вариант. Явиться к Павлову на работу к концу рабочего дня. Прямо в кабинет. Взять с собой для важности и солидности Медведчука, а самим использовать, если придется, его пропуска. Но скорее всего, если разговора не получится, то придется Павлова убить, а Медведчуку с этой же ночи переходить на нелегальное положение.

– Может подняться шум, – сказал лейтенант, – все может пойти совсем не так, как мы планируем. Но если Павлов с нами будет сотрудничать, это окупит сразу все риски. Одним махом! Есть из-за чего рискнуть. Поэтому, ребята, надо к этому вечеру привести в город Игоря и Максимова, подготовить взрывчатку и спрятать ее неподалеку от строительства. Для этого надо использовать Акуловича и Кривова.

Подпольщики к утру вместе с Бурсаком привели в город двух партизан и помогли принести взрывчатку. Обошлось без сложностей, и этому помогла погода. Всю ночь на улице мела поземка, дул ветер. Да такой сильный, что на одном из закрытых магазинов ветром сорвало фанеру с витрины и разбило стекло. Максимов, когда услышал о плане Канунникова, только покачал головой.

– Надеюсь, ты все хорошо продумал, Саша. Слишком многое зависит от одного неизвестного. Это неправильно. Но если ты рассчитываешь, что Павлов поведет себя как надо, тогда у нас все может получиться.

К вечеру все было готово. В лесу возле запряженных в сани лошадей подпольщики оставили местного мальчишку, который знал все тропинки. Его задачей было следить за лошадьми, чтобы они не ушли, не запутались вожжами в кустарнике. Если он увидит немцев, то должен был все бросить и убежать. С мальчишки взяли честное слово, что он так и сделает. На всякий случай из саней убрали все, что могло бы навести немцев на мысли о партизанах. В город забрали даже пулемет, спрятав его вместе со взрывчаткой неподалеку от строительства.

Медведчук с винтовкой на плече вел Канунникова и Лещенко к станции. Партизаны взяли с собой только пистолеты с запасными обоймами и по одной гранате. Больше брать гранат было нельзя, они были бы заметными в карманах, за пазухой. Это бы бросалось в глаза и немцам, да и другим полицаям.

Немец на станции поднял руку и что-то спросил у Медведчука по-немецки, кивая на двух гражданских. Тот показал руками, как забивают гвозди, и со словами «арбайтен, арбайтен», показал солдату пропуска двух мужчин. Тот даже не стал в них смотреть и равнодушно махнул рукой, чтобы проходили. Больше партизан никто не останавливал. Даже немецкий офицер, который проходил по коридору этажа, где находился кабинет Павлова, не взглянул на русских, занятый какими-то бумагами в раскрытой папке.

Вот и кабинет в конце коридора у второй лестницы. Две женщины быстро прошли и спустились вниз. Видимо, торопились уйти с работы после окончания рабочего дня. Двое рабочих из мастерских протащили какой-то ящик и тоже исчезли на лестнице. Кривов в промасленной спецовке курил у окна. Увидев партизан, он кивнул и указал глазами на дверь кабинета. Значит, Павлов там и один. Когда дверь распахнулась и в кабинет вошел полицай с винтовкой на плече, а за ним двое незнакомых мужчин в гражданской одежде, Павлов бросил на них хмурый взгляд и, опуская голову на разложенные перед ним бумаги и какие-то графики, недовольно бросил:

– Что надо?

– Поговорить, Илья Михайлович, – ответил Канунников и, подойдя к столу, сел на свободный стул напротив Павлова.

Павлов открыл было рот, чтобы рявкнуть на наглого молодого человека, который так бесцеремонно ввалился в кабинет, но тут до него дошло, что полицай остановился у двери, сняв с ремня винтовку и поставив ее прикладом на пол, а второй мужчина подошел и встал сбоку от Павлова у окна. Все это было странно, необычно.

– Что вам нужно? – выдавил из себя хозяин кабинета, и, судя по тому, как его одутловатое лицо стало наливаться кровью, он стал догадываться, что это не хулиганы и не представители администрации.

– Поговорить, – напомнил Канунников. – Я же уже сказал. Мы хотим с вами поговорить, Илья Михайлович. И сразу скажу, кто мы такие. Вы не спросили, но думаю, что догадались – мы партизаны, и нам нужна ваша помощь. Мы догадываемся, что вы пошли в услужение к немцам не от хорошей жизни, вы не сторонник Гитлера и не враг советской власти. У вас была причина пойти сюда работать.

– Я вам не верю, – прохрипел Павлов и дрожащей рукой расстегнул воротник рубашки под пиджаком. – Это какая-то глупая провокация.

– Провокация? Зачем? Зачем это нужно нам, я могу сказать – нас интересует информация по прохождению и военных эшелонов, и их грузы.

– Меня повесят в два счета даже по подозрению в таких разговорах, а уж если я это вам скажу, то…

– Погибнет и ваша дочь Марина? – напомнил договоренности Павлова с немцами Лещенко. – Вас ведь так заставляют работать, так добиваются от вас лояльности и послушания? Вам сказали, что она работает у важных немецких начальников, она занимает высокое положение благодаря своей хорошей работе и хорошей работе своего отца. Так?

– Что вам нужно! – зарычал было Павлов и, схватившись большими ладонями за край стола, начал подниматься.

Но винтовка поднялась и нацелилась на него, и тогда мужчина медленно опустился на стул, явно растерявшись. Он не знал, во что верить, как себя вести, как вообще поступить. Канунников наклонился к Павлову и заговорил с ним спокойно, доверительным тоном.

– Да не пугайтесь вы и не пытайтесь поднять шум. Вы же не подонок, вы из-за дочери пошли работать на немцев. Знаю, вы сейчас скажете мне, а что, мол, я знаю об угрозах, о том, что немцы делают с теми, кто отказывается на них работать. Знаю. И знаю, что делают. Я чудом вырвался из концентрационного лагеря. Хотите я сниму пальто и покажу вам плечо и грудь, на которых остались следы от зубов овчарок и следы от колючей проволоки, которая рвала кожу. Не надо? Вы думаете, мы испугаемся, думаете, что нас можно испугать. Нет, Илья Михайлович. Нас не испугать. Мы умрем за свою землю, за свой народ, а вы? Вы умрете только за свою дочь? Или за нее и двух ее подруг Оксану и Риту тоже?

– Что? – опешил мужчина и грозно посмотрел на Канунникова, и постепенно в глазах Павлова стала пропадать угроза, а вместо нее появляться страх.

– Кто вас вербовал на эту работу, кто обещал устроить вашу дочь Марину в хорошем месте с хорошим положением в обществе, кто вам обещал, что вы скоро ее навестите и порадуетесь за нее, ну?

– Комендант майор Гайслер, – выдавил из себя Павлов, а потом сдавил ладонями подлокотники стула и, глядя безумными глазами на Канунникова, на полицая у двери, выпалил:

– Что с Мариной?

Сейчас решалось все. Лейтенант помедлил, думая, как повести себя, что сказать. Он смотрел в глаза этого человека и вдруг понял, насколько тот чувствует себя несчастным. Не сказать про дочь, давить на совесть и гражданскую позицию. Может быть, удастся склонить его к сотрудничеству. Но это же будет подло по отношению к самому Павлову, к его отцовским чувствам. И если ты хочешь честно вести борьбу, борьбу и за свою Родину, и за свой народ, то надо быть самому честным. Нельзя в такие минуты врать, понял Канунников и ответил:

– Майор Гайслер врет вам уже три месяца. Марины уже три месяца нет в живых. Простите за эту жестокую весть, которую мы вам принесли.

Павлов окаменел. Он смотрел на человека, сидящего перед ним, так, как будто только сейчас его увидел и не узнавал, не понимал вообще, что он тут делает. Сашке даже показалось на миг, что Павлов тронулся умом. Но Илья Михайлович все же был сильным человеком. Он не впал в истерику, не стал вырываться с криками и желанием убить кого-то. Он смотрел на Канунникова, потом его взгляд ушел в сторону, даже как будто в себя. И на глазах этого немолодого мужчины навернулись слезы. Он прошептал еле слышно, прошептал только одно слово:

– Как?

– Они при ресторане работали, – заговорил Олесь, и Павлов сразу уставился на него, буквально впился глазами. – Три девчонки… Невинные. Они мыли посуду, убирались. Хорошо питались и платили им неплохо. А потом Гайслер этот и компания…

Медведчук сглотнул, на его глазах навернулись слезы, как будто он говорил о собственной дочери. А Павлов весь подался вперед и слушал с широко раскрытыми глазами. Канунникову даже страшно было представить, что там в душе у этого человека происходит. И страшно от того, что эту весть ему принесли они и что они косвенно стали причиной этой боли. А Олесь говорил и говорил, глядя исподлобья на отца, который работал на врага, помогал ему против своего народа и этим погубил и свою дочь, и… Разве можно исчислять цифрами количество убитых, когда ты сам не убиваешь, а просто находишься на стороне врага, помогаешь ему.

– В тот вечер в сентябре они накинулись на девочек, эта пьяная компания, в которой был и Гайслер. Они стали насиловать девочек, а Марина вырвалась и схватила большой кухонный нож и кинулась на Гайслера, и он застрелил ее в упор. Он очень гордится своей репутацией, этот немецкий майор, он всегда хотел перебраться в Берлин, подняться. Но у них, у этих нелюдей… Они убили всех девочек, а тела закопали в лесу. Неглубоко. Местные жители, которые узнали, отрыли тела и похоронили на кладбище. Я покажу вам могилу, если хотите, если вы отец…

Олесь замолчал, потому что его горло сдавило, и он не смог больше произнести ни слова. Отвернувшись, он стоял у двери, сжимая винтовку и с трудом сглатывая слюну. Павлов сидел, зажав голову руками. Канунников не знал, что там сейчас происходит в этой голове. Может быть, отец слышал крики дочери, зовущей на помощь. А может, ее предсмертный стон и прощальный шепот. Наконец он опустил руки, и они со стуком упали на стол.

– Сегодня ночью, – глухо проговорил Павлов. – В три пятнадцать ночи эшелон с бензином. Вас же это интересует. Сейчас идет разгрузка на восьмом пути в восьмой и двенадцатый пакгаузы. Боеприпасы, артиллерийские снаряды. Разгрузка закончится к двадцати четырем часам.

– Спасибо, Илья Михайлович. – Канунников поднялся.

– Уйдите, – прошептал мужчина и так же тихо добавил: – Пожалуйста.

– Мы еще увидимся, – пообещал Сашка. – Мы должны показать вам могилу дочери.

– Да, конечно, – кивнул Павлов.

Чтобы не маячить на станции, партизаны зашли в мастерские, где их ждали Акулович и Кривов. Канунников коротко пересказал все, о чем они говорили в кабинете и какова была реакция Павлова. Акулович сразу же предположил, что Павлов может сдать своих визитеров немцам. Сытная жизнь затягивает, а дочь все равно не вернуть. Слуга, если он по натуре слуга, таким останется, если даже хозяин его пинать будет.

– За хорошую еду эту пинающую тебя ногу можно и поцеловать.

– Нет, Паша, – покачал Канунников головой, – мне кажется, что Павлов не такой… А нам сейчас о другом думать надо!

– Разгрузка эшелона с боеприпасами закончится в полночь, – напомнил Лещенко. – Зная немцев, я могу сказать, что ночью они вывозить по своим частям и соединениям боеприпасы не станут. Только с утра.

– Точно, – кивнул лейтенант. – Ночью, когда придет эшелон с бензином, боеприпасы будут еще в пакгаузах. Даже если немцы и начнут их вывозить, то эта работа не на одни сутки. Надо все сделать этой ночью. Только десяти килограммов взрывчатки может не хватить… Как нам добраться до пакгаузов, ребята?

– Там везде посты, проволока, – пожал плечами Акулович.

– Значит, надо заминировать цистерны до того, как они войдут на станцию, – хлопнул по колену Канунников, – когда состав сбросит скорость и будет проходить через стрелку.

Максимов смотрел на лейтенанта, когда тот излагал ему свой план, и думал о том, что сегодня 31 декабря. Новый год! Галина очень любила этот праздник, с детства еще любила, и в их доме всегда готовились к этому дню. Где она сейчас? Наверняка в поезде, и они с врачами и санитарками пытаются как-то украсить вагоны, чтобы раненые тоже почувствовали приближение праздника. Хотя до новогодних ли приготовлений врачам санитарного поезда под бомбежками, под стоны раненых, когда состав летит, а им нужно делать операции, перевязки, когда каждый день умирает кто-то из тяжелораненых. Когда же он будет такой вот настоящий, домашний праздник в кругу семьи… может быть, с детьми…

– Шланг нужен, – не дослушав Канунникова, заявил Максимов. – Резиновый шланг с внутренней армирующей оплеткой.

– Зачем? – не понял лейтенант.

– Ночь, бикфордов шнур горит ярко. Немцы успеют остановить состав или отцепить цистерну последнюю, потому что охрана может нам помешать забросить взрывчатку в начало состава. Смотрите. – И старшина стал рисовать схему. – Разделим взрывчатку на три части, чтобы можно было каждый заряд зацепить за поезд. Легче было бы, если разделить на килограммовые комплекты, но у нас не хватит бикфордова шнура. Шнур горит внутри шланга, заряд с железным крюком цепляется за ступеньку лестницы, которая у цистерны расположена сбоку для доступа к горловине наверху. Все! Три куска шнура, которые будут гореть в течение четырех минут, три трехметровых куска армированного шланга, три стальных крюка.

– Сделаем, – кивнул Акулович.

– Шланги можно снять в отстойнике со старых вагонов, со сцепки, – рассмеялся Захар Кривов. – Никто и не подумает!

В половине третьего ночи Павлов открыл сейф в своем кабинете и достал пистолет. Он долго смотрел на оружие, потом проверил обойму и сунул оружие себе под пиджак за ремень. Выглянув в окно, он убедился, что штабной вездеход Гайслера стоит на месте. Павлов все делал методично. Запер сейф, опечатал его, как и положено. Потом потушил в кабинете свет и вышел в коридор. Так же машинально он запер кабинет и двинулся к лестнице. У стойки возле часового он остановился, повесил в шкафчик ключи от кабинета и расписался в журнале.

Ночь была мягкой, не морозной. В воздухе висела влага, и казалось, что вот-вот пойдет мокрый снег или даже дождь. «Наверное, дождь», – подумал Павлов. Он хотел, чтобы шел дождь, чтобы вода текла по лицу, чтобы не было видно слез.

…А партизаны лежали в снегу, набросив на себя самодельные накидки, которые изготовили из простыней и наволочек. Чтобы не было случайностей, для каждого раздобыли термические спички, которые не гаснут на ветру. Гул стал ощущаться, когда состава еще не было видно. Земля дрожала, гудели рельсы. И вот из-за леса вывернула темная масса, фара паровоза лизнула поле и уперлась ярким лучом в рельсы. Тяжелый состав шел, окутываясь белесыми клубами паровозного дыма. Еще километр, еще пятьсот метров.

Игорь прижимался щекой к прикладу пулемета, обмотанного полосками белой ткани, и смотрел, не отрываясь, на часового у входной стрелки, на пулеметную вышку с прожектором чуть правее станции. И вот состав стал проходить мимо. Ветром и паром стало рвать накидки на спинах партизан, со страшным грохотом стали проходить цистерны, с лязгом катились всего в двух шагах колесные пары по рельсам. Было видно, как проседают рельсы под давлением. Игорь лежал дальше других и думал о том, как страшно лежать возле самых рельсов, когда проходит груженый состав.

Часовой заметил движение, когда отошел на несколько шагов от стрелки, прикрывая рукой лицо, он успел увидеть свет от загоревшихся термитных спичек и, наверное, не сразу понял, что происходит. В темноте мелькнуло еще что-то. Звука удара металла о металл из-за грохота состава было не слышно, но из концов шлангов еще несколько секунд сыпались искры, когда горел бикфордов шнур. Часовой что-то закричал и, подняв винтовку, выстрелил в темноту, потом еще раз. И Игорь, чуть довернув ствол пулемета, дал короткую очередь по немецкому солдату.

Луч прожектора сразу заметался в районе стрелки, луч поймал часового, какие-то неясные тени, и воздух разрезал вой сирены. С вышки ударил пулемет, и в снег упал Канунников. Игорь стиснул зубы и снова повел стволом пулемета. Он бил длинными очередями и все никак не мог попасть. Над головой засвистели пули, несколько фонтанчиков подпрыгнули перед ним, и снег полетел в лицо. «Еще очередь», – стреляя короткими, говорил сам себе партизан, и тут же солдат на вышке повис на перилах, и прожектор погас. Игорь вскочил, но страшная боль ниже колена заставила его упасть.

Когда раздались выстрелы, пулеметные очереди и завыла сирена, Гайслер остановился на платформе. Что это такое, что произошло? Майор повернулся в поисках кого-то, кто бы мог объяснить происходящее. Но рядом, кроме его шофера, никого не было. Шофера и подходившего русского диспетчера Павлова. Ах да, Павлов. Это его дочь тогда в ресторане… Гайслер не понял, почему он сразу вспомнил про дочь этого человека, а когда в руке русского появился пистолет, майор понял все. Но в этот момент раздался первый взрыв.

Огненный столб взметнулся в небо, разорвав его надвое. Первая цистерна вспучилась, как перезревший плод, и выплеснула в темноту липкую горящую реку. Бензин хлынул по путям, переливаясь через платформы, подбираясь к деревянным складам, где штабелями лежали снаряды. Огонь лизал их, а потом начался кошмар.

Снаряды заговорили один за другим. Сперва раздались одиночные хлопки, потом – каскад, лавина, оглушительный рев, от которого дрожала земля. Воздух рвали на части стальные осколки, разлетаясь во все стороны. Одна за другой цистерны вздымались ввысь, разбрасывая горящие обломки. Пламя пожирало вагоны, перекидывалось на казармы, где уже метались в панике фашисты. Кто-то бежал, охваченный огнем, срывая с себя пылающую форму. Кто-то падал, сраженный осколком. Еще мгновение – и новый взрыв подбрасывал тела в воздух, разрывая их на куски. Крики тонули в грохоте, дым застилал все вокруг, превращая станцию в кромешный ад.

А партизаны уже уходили. Лещенко и Бурсак тащили Игоря. Парень то терял сознание, опуская лицо, то снова поднимал бледное лицо, и на нем отражались отсветы дьявольского пламени, пожиравшего станцию. «Сумел, я справился», – думал Игорь.

Партизаны шагали к лесу, то и дело оборачиваясь. Вся станция пылала. Огненные языки лизали небо, взрывы сотрясали землю, а черный дым клубился над руинами, как души проклятых. В этом аду не было места надежде – только смерть, жестокая и беспощадная.

Канунников вдруг усмехнулся и крикнул Максимову:

– Егор! С Новым годом! Сегодня, между прочим, новогодняя ночь!

Лошади были на месте…

Самолет приземлился в самом конце поля, проскочив мимо затухающих костров, и остановился. Затих гул двигателя, замерли пропеллеры. В открывшийся боковой люк высунулось лицо в летном шлеме. Седов помахал рукой, узнав в бегущих к самолету людях своих старых знакомых. Романчук бежал первым, сорвав с головы шапку. Понять командира было можно. Ведь это первый самолет из-за линии фронта для него, для его отряда. Он привез провизию, одежду, боеприпасы. Седов спрыгнул на снег, еле успевая отбиваться от объятий, он успевал пожимать руки партизанам, кивать и улыбаться всем.

– Осторожнее поднимайте, – командовал Сорока, когда на самодельных носилках к люку стали поднимать Игоря.

Юноша держался хорошо, хотя ему приходилось терпеть страшную боль в раздробленной вражеской пулей ноге. Светлана прощалась с матерью и плакала. Девушка так и не смогла восстановиться после лагеря, и ее решено было отправить на Большую землю. Хмурый по-взрослому Ваня смотрел под ноги. Ему очень не хотелось улетать, хотя предвкушение полета на настоящем самолете завораживало и манило.

– Вот держи. – Канунников протянул Седову папку с бумагами, а инженеры поставили на снег два инкассаторских мешка с железными замками и пломбами.

– Это что за новогодний подарок? – удивился летчик.

– Там все написано в рапортах, – поморщился лейтенант. – Мы обещали эти деньги переправить за линию фронта. Человек, сотрудница банка, их спасала. Ну, и вот передаем. Она погибла, понимаешь, спасая эти деньги. Такой вот долг у нее перед банком, а у нас перед ней.

– Надолго не прощаюсь, – пожимая руку Канунникову, а потом Романчуку, заявил Седов. – Командование вашу операцию оценило очень высоко. С самолета-разведчика очень красочное кино сняли! Поздравляю!

– Давай, удачи тебе! – Романчук пожал еще раз руку пилота. – Передавай привет Родине! Пусть знает, что мы здесь сражаемся честно, не щадя себя!

– Родина знает, – серьезно ответил летчик. – Поверьте, знает и думает о вас! Знаете, сколько уже таких вот отрядов за линией фронта! Целая народная война началась в тылу врага.

Морозная ночь окутала лес синим мраком. Снег хрустел под валенками, и пар от дыхания зависал в воздухе. Партизаны стояли на опушке, подняв воротники, и смотрели в черное небо, где, гудя усталыми моторами, медленно растворялся силуэт самолета. На снегу лежали тюки с патронами, с сухарями, жестянки с тушенкой, а самолет увозил на Большую землю раненых и больных – тех, кому повезло выжить.

Самолет шел низко, едва не цепляя крыльями верхушки сосен, будто боялся потерять невидимую нить, связывающую его с этим клочком земли, на котором воевали партизаны. В иллюминаторе мелькнул бледный огонек – может, пилот зажег спичку или зажег маленький фонарь на приборной доске, чтобы проверить карту. Потом самолет нырнул в облако и исчез, и только глухой рокот еще долго плыл над лесом, пока и он не растаял в воздухе.

Их Родина была там – за линией фронта, за сотнями километров снежных полей и сожженных деревень. И их Родина здесь, и они не уйдут отсюда, пока не будет истреблен враг.

В июле 1940 года Управление военной разведки было передано в подчинение Генеральному штабу РККА. И только 16 февраля 1942 года приказом наркома обороны СССР 5-е управление Красной армии было реорганизовано в Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной армии с соответствующим изменением структуры и штатной численности.