© Нелли Зайцева, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Сегодня седьмое – скоро встречусь с Деном. Я пружиню по однушке, разговариваю с зеркалом и сдаюсь радостному предчувствию.

Осталось меньше часа. Пристально слежу за цифрами: девятнадцать двадцать три, девятнадцать двадцать семь, девятнадцать тридцать одна. Еще девять минут – и выхожу. Задумала грандиозное: впервые за три года не опоздать. Расставила будильники, заранее решила, что надену и даже что скажу. «А ты говорил, что я и „вовремя“ несовместимы, получай! – репетирую перед зеркалом, – проси прощения! больше раскаяния! целуй в перстень!»

Экспрессию приберегу для встречи. Где мои джинсы?

Ден – мой лучший друг. Мы оба любим числа. Для нас они красивее букв и изящнее любых символов. Их мы всюду видим и легко запоминаем. Числа рифмуются, складываются в узоры, предсказывают погоду (восемь – к дождю) и события (четверки – к потере).

Я не знала другого человека, кроме Дена, которого приводили бы в восторг цифры, к примеру семь, одиннадцать или сорок шесть. Общая странность автоматически делала нас близкими, как если бы встретились два человека с редкой генетической мутацией.

Мы считали шаги и отправляли друг другу: шесть тысяч четыреста двадцать пять, девять тысяч восемьсот сорок два. Наш диалог в мессенджере состоял из переклички длинных чисел, без слов и пояснений. Все, что требовало других обозначений – букв, картинок, ссылок, – мы обсуждали на встречах, а переписки сохраняли безупречно красивыми. Если бы наши сообщения читали спецслужбы и искали засекреченные данные, то очень разочаровались бы, узнав, какие глупости мы скрываем.

Джинсы я наконец нашла, правда мокрыми и в стиралке. У меня дырявое ведро вместо головы. Придется надеть сухие, но старые, они велики и пузырят вокруг ширинки. Не подходят для лучшего дня, но ничего другого нет.

Мы с Деном виделись каждый месяц седьмого числа. Этой традиции уже три года, а дружим мы еще со школы. Встречи проходили в баре «Нижнее небо». О нем мало кто знал. Нас пускали туда по кодовому слову через крошечную дверь, которая сливалась с желтоватой стеной и вела в полуподвал. Нужно было пригнуть голову, нырнуть в эту нору, спуститься по ступеням, а там, в маленьком коридоре перед самим входом в бар, произнести в тусклое лицо охранника запаренный пароль, вроде несуществующей реки Флегетон.

Охранник был всегда один и тот же, с серыми глазами в темной обводке, которую я видела только у героинщиков из видосов о рехабах. Говорил он вроде вежливо, приветствовал однообразным «Добрый день, пароль, пожалуйста». Но его учтивый голос не бился с внешностью типичного сидельца за убийство сожительницы. Такие усыпляют внимание, а потом вырезают жертвам глаза.

Охранник нас пугал, но бар мы не меняли. Это было еще одной нашей «мутацией»: замечать опасность, находиться поблизости и ничего не менять. Мы торчали на адреналине и воображали себя героями катастроф. Например, что мы внутри автобуса, в который врезалась фура. Мы, конечно, уцелели и теперь стоим в эпицентре, среди криков, сирен «скорой помощи», окровавленных жертв, глазеющих очевидцев и испытываем жуткое и стыдное удовольствие от происходящего. Это бы стало настоящим событием, которое прервало бы скуку, заново запустило вялые кровотоки, напомнило о хрупкости тела и неизбежности смерти. Если бы выражение «накликать беду» работало, то мы бы давно были мертвы и утащили с собой полгорода, включая мосты и здания, пассажиров и пешеходов.

О подобных фантазиях я призналась Дену первой. Сначала он хмурил брови рытвиной. Видимо, похожее чувство в нем было промаркировано как «неодобряемое» и вытеснено на полку с экзотичным порно. А потом, убедившись, что я не издеваюсь, отпустил себя: кивал, поддакивал, будто я включила свою любимую песню и она случайно оказалась и его любимой.

Я смотрелась в зеркальный шкаф: сверху – белая футболка на голое тело и почти ничего не топорщилось, поэтому можно и так, внизу – великоватые джинсы: если оттянуть за пояс, то между животом и тканью влезет кулак. Ну, как есть.

Я вечно опаздывала на встречи. Вылетала из дома с мокрыми волосами, в одежде с отпечатками сушилки, в кроссовках на босу ногу и через семнадцать минут, запыхавшись, протискивалась в гномью дверь бара, выкрикивала охраннику пароль и, подлетая к столу, уже издали суматошно извинялась. К этому моменту Ден обычно уже выпивал полбутылки и уставал рассматривать интерьер, который за три года хоть и обветшал, но кардинально не поменялся.

При виде меня он мрачно здоровался и, пока я сыпала оправданиями, прятал взгляд, чтобы не выдать, как его бесит моя нерасторопность. Я стыдилась опозданий, злилась на себя, но в следующий раз все повторялось. Видимо, таким способом я криво, но легально, не выходя за пределы дружбы, заигрывала с ним через вину и прощение.

Встречи с Деном были моим поводом как-то перетерпеть остальное время. Мир тронулся, покатился в кювет, случилось все самое худшее, и об этом запретили говорить, а я считала дни до седьмого числа: двадцать один, восемнадцать, девять, пять. Пережидая очередной день, я уговаривала себя подождать еще немного и так перетаптывалась до встречи. Они были моим убежищем: как бы ни полыхало вокруг, как бы ни трясло, был день, место и человек, которые не гнулись, не горели и не менялись. Эта была самая устойчивая часть моей жизни, на ней держалась остальная – хлипкая и сарайного типа.

Девятнадцать сорок одна.

Уже в кроссовках, стоя среди своего склада обуви, я накрасила губы и спросила у зеркала: «Ну как? Мне идет?» В последний раз Ден видел меня в косметике на выпускном, и ему явно не понравилось: он потешался над ярким макияжем и даже в микрофон, перед всей школой, назвал меня артистом дрэг-шоу.

Я ему отомстила – заперла его партнершу по вальсу в спортзале.

Знала, что он месяц репетировал все эти дурацкие шаги, чтобы преодолеть страх перед толпой и выступить на сцене, и все равно заперла. Надо сказать, в последнем он преуспел: вышел танцевать один, вел за руку воображаемую партнершу, держал ее за талию, вращал и даже подбрасывал. Видео с танцем показали в новостях с подводкой «Выпускник школы не дождался партнершу по вальсу, но не растерялся». Его смелость сделала его популярным, а я потом еще долго напоминала, кому за это он должен быть благодарен.

После того случая на встречи с Деном я никогда не красилась и, по его версии, провела шесть лет в бледности.

Вот приду я с накрашенными губами, без повода и праздника, что он скажет? Оля, что за проказа у тебя на лице? Вслух отшутится, а про себя подумает: «Опять за свое?»

Все эти мои попытки – подмешать в дружбу флирт, нравиться ему не по-дружески – угрожали нашим встречам. Без Дена в романтическом смысле я жить могла, а без Дена как друга – уже вряд ли. Тем более что любви в нашем мире не существовало.

Я поцеловала зеркало, а потом обутой зашла в туалет, оторвала кусок от рулона бумаги и стерла им помаду.

Девятнадцать сорок шесть.

Торопливо пересчитываю ступеньки и выхожу на улицу. Меня обдает летней прохладой: после сухой и душной квартиры воздух блестит и переливается. Вдыхаю его поглубже, а потом уже забываю это делать от спешки.

В «Нижнее небо» я влетела вовремя и без помады. Охранник был по-прежнему угрюм. Я была довольна собой и подбодрила его: «Отлично выглядите». Уверена: если он окажется маньяком, то пусть вспомнит, как я была с ним мила, и отпустит меня из захваченного бара. Пока я прикидывала, как в этом случае спасать Дена, охранник сказал:

– А твоего сегодня нет.

Я открыла дверь, заглянула внутрь, в зале выпивали человек семь. Отсчитала четвертый столик от входа – пустой. Вошла внутрь, обошла бар – мрачный, в двадцать пять квадратов, без окон. Дернула ручку мужского туалета, дождалась, пока оттуда выйдет не-Ден, и пошла за наш столик.

Я прождала минут пятьдесят.

Не знаю, как выживало это место. Может, через стену работал салон интимного массажа, пока бар очищал души бизнесменов перед налоговой?..

Когда я нервничаю, то барабаню пяткой по полу. Это у меня со школы. Делала я это настолько бесяче, что получала в спину заточенными карандашами. Я обернулась на бряцанье стекла: бокалы, подвешенные над стойкой, меленько дрожали. Это из-за меня? Бармен мял что-то в металлическом ведерке. Поймав мой взгляд, он махнул рукой, но с такой отдачей, будто хотел сказать: «Круши-ломай-жги, все равно зарабатываем только на дрочильне». Я легонько кивнула, угомонила ногу и стала рвать салфетки.

За все время встреч в баре Ден опоздал лишь однажды. Я заказала черный кофе и выпила как шот – залпом и морщась. Когда сердце стало таранить ребра, я уже не могла понять, это от тревоги или кофеина. Еще через пятьдесят минут Ден не пришел. Он приходил три года вовремя и торчал на нашей дружбе не меньше меня.

Мы это никогда не обсуждали. Наш герметичный мир состоял из цифр, споров о космосе и едкого сарказма. Это был наш идейный ковчег, который мы не захламляли ничем лишним. Никакой ясности и определенности, только конспирология и псевдонаука. Догадаться, как Ден относится ко мне, я могла лишь по косвенным признакам. Например, он вытатуировал мой номер телефона на ноге и всегда приходил на встречи. Кстати, где он сейчас?

Мы не созванивались накануне, не встречались в другие дни и не знали адресов друг друга. Такие были у нас правила. Я ощущала себя внутри кино, где мы тайные агенты, которым нельзя ни с кем сближаться, а видеться можно редко и в малолюдных местах. Через год мне надоела это игра. Такая забава подошла бы уставшей супружеской паре, чтобы спасти их однообразный секс, но не нам.

Когда Ден придет, я скажу: «Слушай, ты мне важен, давай будем обычными друзьями?» Или даже так: «Я хочу на встречи с тобой краситься красной помадой, чтобы ты замечал во мне не только друга». Это почти манифест, но такой жалкий, будто мое главное требование к Дену – чтобы он заметил у меня отсутствие члена. Это не транспарант «За вашу и нашу свободу!», не петиция «Остановите насилие!», а хилое условие, которое я вынашивала последние два года. Пока другие борются за свободу или мир, я борюсь за свое право красить губы.

Если масштаб личности измерять величиной требований, то я – пылевой клещ. Самое смешное, что даже на этот ничтожный манифест я не могла решиться.

Я хочу во всем признаться. Если я ему дорога, то он не откажется от меня из-за моих откровений. Его право сказать, что ничего больше дружбы ему не подходит, и тогда мы отмотаем события, вернем все как было и я уже не буду сомневаться, приходить ли мне на встречи с красной помадой.

Ден опаздывал на два часа.

Думать о хорошем я могла только принудительно, контролируя мысли, а о худшем – естественным образом. Ден, скорее всего, утонул, потому что так и не научился плавать. Или упал в люк, потому что разглядывал чужие кованые балконы. Или его сбила машина. Это ожидание беды во мне как-то сочеталось с уверенностью, что Ден будет рядом всегда.

Протокол на случай, если кто-то из нас не придет на встречу, мы тоже обсуждали. Я просила связаться с Уфологическим отделом полиции, заявить, что меня выкрали гуманоиды, и выдать мои фотки, чтобы они там передали всем постам. Я даже придумала легенду, чтобы подставить инопланетян: якобы за день до пропажи я жаловалась на волнообразную боль в голове и исписывала листы датами будущей трагедии. Ден тогда назвал меня «мамкиным контактером» и подгонял, чтобы я быстрее закончила свою инструкцию.

Я игнорировала его спешку и тщательно выбирала фотки для ментов: здесь я на венском стуле в черных перчатках, фотосессия какая-то, вот селфач норм, пусть все запомнят меня серьезной, а здесь я в купальнике до того, как похудела, – пусть в минуты скуки полицаи наметят на мне зоны для липосакции. Ден вытерпел мой бред, а после – очень серьезно отчеканил свой список на случай, если он не придет:

– не звонить;

– не искать;

– не паниковать;

– дождаться утра.

Я ждала, что он добьет перечень каким-то объяснением, пусть и очень тупым, но он молчал.

Мы часто говорили о смерти и даже обсуждали наши похороны. Однажды мы так заморочились, что придумали их сценарии и отправили в четыре ивент-агентства на просчет. Одно без пояснения прислало ссылку на ритуальные услуги, еще два – проигнорировали (вот бы посмотреть на их лица), а четвертое, видимо, восприняло нашу блажь со всей серьезностью и прислало смету. Так мы узнали, сколько денег нам нужно на пышные похороны.

В Сети Ден был последний раз семь часов назад. На его стене запись трехдневной давности – репост статьи «сто аргументов в пользу плоскости Земли». Видимо, собирал материал для наших кухонных споров о разной несусветице.

– Как мне надоели байки о шарообразной Земле! Спроси у любого индюка из международного правительства, почему запрещены полеты над Антарктидой, – и он засунет язык в жопу! – изображал Ден.

– Вас интересуют формы Земли!? И это после того, как мы проиграли биологическую войну китайцам? О державе надо думать, орудия подносить! Стране не нужны теоретики! – ответила я.

Салфетки за столиком превратились в снежную горку. Прошло еще сорок минут.

Телефон его родителей у меня был. Номер мне дала его мама – на последнем звонке вместе с таблетками и фразой: «Оля, пригляди, пожалуйста, за Денисом, он у нас долбоеб». После линейки мы всем классом уехали в лес с палатками отмечать свободу от школы и пить с учителями водку. У Дена была куча непереносимостей и реальный риск задохнуться от отека Квинке. К здоровью он относился как фаталист и пробовал очередное дешевое пойло по принципу «была не была». В нашей дружбе я была за старшую: вырывала из рук запрещенку, кормила таблетками и даже пару раз вызывала «скорую».

Могу ли я сейчас позвонить его маме?

Родители Дена жили за двести километров отсюда, в другом городе, из которого мы когда-то уехали. Первое, что они у меня бы спросили сразу после того, как всполошились, была ли я у него дома.

Я бы никак не могла объяснить аномалии наших отношений, которые сильно поменялись со школы: «нет, я там не была, э-э-э-э, нет, я не знаю, где он живет, да-а-а, мы общались все это время, нет, я не могу звонить, у меня инструкция…» Да и как они мне помогут разделить переживания? Пусть они волнуются вместе со мной, перебирают худшие версии, стучат пятками по полу. В конце концов, это они вырастили такого долбоеба, почему я одна мучаюсь?

Особенно жестоким мой звонок будет, если окажется, что Ден просто уснул. Представим, что последние пару-тройку суток он готовил срочный перевод, потому что дотянул до дедлайна и, как обычно, за несколько дней сделал месячный объем. Потом прилег, уснул по-мертвецки, не услышал будильника, а тут мы с его мамой, как настоящая команда, обзваниваем морги.

Версия с отсыпным мне настолько понравилась, что я в нее поверила. Она убаюкала тревогу и перекрыла кран с худшими мыслями. Я даже решила ему не звонить: ну, во-первых, разбужу, а во-вторых, он же просил дождаться утра.

Для порядка я досидела до полуночи, выпила три настойки с барменом, как в фильмах про одиночек, и пошла домой пешком, считая шаги, – одиннадцать тысяч триста пятьдесят два.

Отправила в диалог новую цифру, под ней появились блеклые галочки. Зашла на страницу Дена: «Денис Скуратов был в Сети шестого июля». А сейчас уже восьмое. Утром позвоню его брату, он нормальный, не будет доставать вопросами. Узнаю у него адрес Дена, приеду и буду звонить в дверь, пока звонок не охрипнет. В жопу все эти правила, инструкции и мистификации. Ден выйдет, и я устрою ему расправу.

Я уже в кровати, меня рубит сон. Нужно придумать для него какие-то изощренные наказания, но в голове вместе идей только предсонная муть. В общем, я каким-то способом заставлю его страдать, а потом… Повисну на него всем весом, обмякну, отменю все правила и не отпущу больше никогда.

Мысль была такой приятной, что начала густеть и заволокла ум. Меня накрыло тишиной.

Утром, еще черным и вялым, меня разбудил виброзвонок. Я приложила телефон к уху, не открывая глаз. Границу между своей комнатой и сном, где я брожу по чьей-то даче, я еще не отсекала, но на автопилотное «алло» меня хватило.

Я услышала знакомый голос, вроде Ден, он как раз сейчас был со мной на даче, закрылся в одной из комнат, но я никак не могла найти, в какой именно. «Ден, ты где? Я тебя везде ищу», – услышала я свой хриплый, еще не разбуженный голос. Меня дважды позвали по имени, резко, как будто окрикнули от опасности типа: «Оля! Осторожно! Сосулька!»

Покрутила головой – я в своей квартире: на полу джинсы, меню из бара, пыльные звездочки на ламинате от подошвы, из-под кровати торчит шнурок. Я свесила руку до пола и пошарила ей в поисках кроссовок, голос окрикнул меня по имени в третий раз. Я замерла и вслушалась: «Оля, Ден прошлой ночью сгорел в пожаре. Мы опознали тело по татуировке. Похороны через два дня, приезжай».

Я поднесла экран телефона к глазам: «Эдик, брат Дена».

Мы едем в мой родной город на «Блаблакаре», состав случайный, имен не спрашиваем. Собрались только женщины: деловитая блондинка за рулем, которая успевала удаленно отгружать партии БАДов, девушка с ногтями-стилетами, сидевшая со мной на заднем – она все время засыпала и билась головой о стекло; спереди, на пассажирском, девчонка лет семнадцати, из ее наушников доносилось вялое техно. Попутчицы не задали мне ни одного вопроса, хотя видок у меня напрашивался минимум на дежурное «С тобой все в порядке?». Грязные волосы, черная толстовка, рукава натянуты до пальцев, невзирая на плюс двадцать семь.

Помню, как мама трепалась со всеми соседками в поездах: долго, откровенно и обо всех превратностях тяжелой бабьей доли. Раньше мне это казалось ужасно романтичным: доверить человеку всю свою жизнь, узнать о нем самому вплоть до судимостей и абортов, очиститься до пустоты, до ветра в голове, ощутить вдруг в темноте погашенного света, что эта незнакомка тебе ближе, чем кровная сестра, а потом, на утро, попрощаться вежливым «Будете в Коломне, заезжайте», навсегда разъехаться и больше не вспоминать.

Сейчас уже не принято нагружать случайных людей личными историями. Самые тяжелые – относят психотерапевтам, средней тяжести – попадают на суд к друзьям, обычно маскируемые под «зацени прикол», а какие-то – тихо бродят внутри. Я разглядывала своих попутчиц, и мне хотелось сказать: «А у меня друг позавчера умер». Причем вот именно так, как новость, будто я купила за тысячу фантастические кроссовки и готова слить адреса и промокоды. Но я не видела лиц, не считая глаз блондинки в зеркале заднего вида, поэтому не смогла бы оценить их замешательства, а значит, и продолжать разговор.

Мое безумие должно сдерживаться. Взглядами удивленными или возмущенными. Это мои тормоза, иначе вместо бурного разговора я получу пудовую тишину. Я молчала и причитала про себя, как измельчали люди и разучились милосердию.

В мае я прошла мимо девушки в приступе эпилепсии. Ей стало плохо прямо на улице. Я опаздывала, к ней уже спешили другие люди, и, уболтав совесть, проскочила к автобусу. Если смотреть на жизнь магически, то в меня попал мой же бумеранг: равнодушие за равнодушие. Ей было плохо тогда, мне – сейчас. Какое тогда было число? Шестнадцатое. То есть бумеранг долетел до меня за пятьдесят пять дней. Пятьдесят пять – это полный провал, как число. Пухлая раскоряка и абсолютная безвкусица. Интересно, если у меня сейчас пойдет пена изо рта, блондинка продолжит впаривать БАДы по стране? А семнадцатилетка вынет наушник? К девице у окна ноль вопросов, пусть отсыпается.

Оставалось сто километров, полдороги позади. Позавчера мне сказали, что Ден сгорел. Я не могла представить, что от него осталось: обугленные головешки, как в костре? Или изувеченное тело с крупными кровавыми ожогами? Мне сказали, что опознать его удалось чудом: накануне он перебивал тату с моим номером, которое успело посинеть за два года, после сеанса на ногу ему наклеили заживляющий пластырь, материал сохранил почти целым кусочек кожи. Интересно, какие цифры там остались?

Я не понимала, что значит «умер». Мы полжизни с Деном говорили о смерти, как-то для себя ее определяли, но на деле «умер» ничем не отличалось от «ушел» или «уехал». Я воспринимала это так, будто он где-то далеко и поэтому мы не сможем видеться какое-то время. До слов «никогда» и «навсегда» я тоже не могла дойти умом. Представим, что седьмого августа он не придет – ну хорошо, отъезд, расстояния, понимаю, но седьмого сентября же все в силе?

Соседка в очередной раз щелбанулась о стекло, проснулась и стала ошалело озираться, будто ее из криокамеры разморозили после десятилетней комы. Я ей шепнула: «Сейчас 3023». На это она сморщилась, будто воняло канализацией, отвернулась к окну и стала рассматривать кривые штакетники заборов. А я – делить на два номера машин впереди.

Фразу «Его больше нет» я тоже отрицала. Есть же наш диалог с числами, фотки с последней встречи, наш бар, наши приколы. Разве это не доказательства, что он есть? Как оно все может быть, если его нет?

Был еще один аргумент, за который я цеплялась, самый сомнительный и самый надежный: я физически чувствовала его присутствие. Уже пора сдаваться психиатрам? Мне говорят: человек мертв, а я просто знаю, что они не правы.

Со вчерашнего утра я не заплакала ни разу и боялась, что на похоронах не смогу скорбеть со всеми. Приличные люди убиваются, заливают все слезами, самые достойные – воют до инфаркта. А я – позор коллектива – буду стоять с сухим лицом, куда такое годится? Поэтому меня будут судить, признают виновной в бездушности и дадут два пожизненных. Интересно, за сколько до нужных областей мозга доходит осознание смерти близкого? Когда включается подача слез и горевание? В октябре, вместе с отоплением?

С другой стороны, имела ли я право на бурную скорбь? Реветь до пены на губах, до хрипоты из горла? Я же не мать ему и не мать его детей, кому нужна моя истерика? Кому важно, что он мой лучший друг? На похоронах не будет титров, которые объяснят мой приступ. Солировать в скорби должны родные. А я буду ходить и подвывать общему хору. Всем и так проблем хватает, чтобы еще и меня успокаивать.

О том, как Ден умер, я ничего не знала, с его братом я больше не говорила. Его мама опубликовала на своей стене ВК две строчки о том, что прощание состоится в десять утра, без причин и объяснений, с точкой в конце. Все, не могу больше думать, попутчицы, алло, есть вообще у вас сердце?

– Пятьдесят коробок в Норильск, десять… сейчас, подожди, сверю с табелем. Так-с, двенадцать, ДВЕ-НА-ДЦАТЬ в Челябинск! Вот эти два заказа экспресс-доставкой, остальное – обычной. Пришли мне квитанции в «Вотсап», курьера пока придержи, скоро заправка, остановлюсь и проверю все, – командовала блондинка и сама все время копошилась то в телефоне, то в сумке.

Интересно, сколько процентов ее внимания остается на вождение? Обгоняет фуру по встречке, перед бампером чужой машины сворачивает вправо, образуя третью полосу – платформа девять и три четверти для взрослых, – по встречке летит легковушка, чудом разъезжаемся. Так близко к катастрофе я не была никогда, а у меня ни испуга, ни восторга, одно равнодушие.

На заправке я зашла в ВК. «Денис Скуратов был в Сети шестого июля», а сегодня уже десятое. Впервые за три года я отправляю буквы в диалог:

Вчерашние цифры не прочел и под последним сообщением две бледные галочки. Где тебя носит?

Въезжаем в город: завод, одноэтажные дома в сайдинге, чувствуется тренд на фисташковый – у каждого третьего такой. Ну или где-то есть склад, откуда покупают по дешевке или выносят под шумок с девизом «жизнь такая, крутимся». Проезжаем водонапорную башню посреди города: ржавая толкушка с лестницей. Видела ее на выставке знакомого художника, он жил в большом городе, а рисовал малый. В местности он «нашел геометрический ритм с крышами и проводами», перенес на холст с контурами, покрасил все в серо-голубой, получилось не чудище, как в реальности, а венец конструктивизма.

Художник подписал картину точным адресом, видимо, так хотел повысить привлекательность местечка для туристов. Я не понимала, как нужно любить этот город, чтобы выбрать для пейзажа ржавую бочку, отыскать в ней прекрасное и ввести в заблуждение непосвященных.

Вроде бы похвально: смотрит любящими глазами и преображает в красоту. Но что, если приманка сработает? Вот приедет человек в глубинку, чтобы лично увидеть знаменитость, а там безобразина на трубе, вокруг фисташковые дома, ямы, пивнушки, и мужики сморкаются в ладошку. Родной город полагается любить, возвращаться в него с благоговением, но я не находила для этого повода. На официальном сайте местной администрации есть вечный, вне зависимости от ротации мэров, раздел с неофициальным гимном, там такие строчки:

Песней гордятся, ее опубликовали на муниципальном ресурсе и поют в День города на главной площади. Авторы песни видели действительность трезво, были скромны и непритязательны в своем воображении, мол, да, не Карловы Вары, зато посмотрите, какие душевные алкаши.

Кто подпевал под «грязь» и «пьянь», видимо, находили в песне уютную градообразующую идею: с перегаром, неказистая и чумазая, но моя. Так говорят про проблемных мужей: «Да, пьяница, дебошир, бездельник, но отец, отца не выбирают». Если бы очередной законотворец-патриот с виллой в Италии протащил статью за осквернение малых городов, то я бы села.

Блондинка остановила почти у дома, я кинула «спасибо», забросила рюкзак на плечо и хлопнула дверью с силой. Представляю, как пишу ей отзыв в приложении: «У нее есть все: кондиционер, салон с новенькими чехлами, отличные навыки экстремального вождения, душистая висюлька – все, кроме эмпатии».

До дома пять минут. Иду мимо лебедей из шин, пальм из пластиковых бутылок, заросших палисадников, стухших от дождей мягких игрушек, одиноких стариков в окнах, наркоманского притона с запахом йода, высохшего пруда и сгоревшего дома, который лет десять стоит с заколоченными окнами как памятник пожару. Все эти пейзажи – хроника распада для меня.

Восемнадцать лет я жила в грустных картинках Димы Маркова. Он любил своих героев, понимал и жалел, хотел все исправить, делал что мог. А мне после школы хотелось только уехать. Тогда я считала, что так жить и ничего не менять – личный выбор местных. «Мне и здесь хорошо», – говорила бабушка. Мечты у нее были скромные: зубы вставить, коз завести. Из-за ее трудной жизни в том числе мне хватило решимости уехать подальше от уличных туалетов, щелей в школьном полу, огородов с картошкой, круговорота долгов и колючей безнадеги.

Сейчас, по прошествии лет, их выбор мне казался скорее вынужденным, чем добровольным. Когда у тебя в городе закрылся последний кинотеатр «Комсомолец», а из развлечений остались только алкомаркеты, то отчаяться и спиться легко. Но что я могла? Должно ли мне быть стыдно, что я не хотела так жить?

Захожу во двор. Ключ, как обычно, спрятан без хитрости: под ковриком. Родители на работе, я не предупреждала, что приеду. Пришлось бы объяснять повод, отвечать на вопросы: как? когда? что случилось? Я все еще писала сообщения в чат с Деном и ждала ответа. Что им сказала бы? После похорон легче не станет, но вдруг яснее?.. Вечером увидимся, расскажу как смогу.

Мою волосы под душевой лейкой, одеваюсь по погоде и вызываю такси до кладбища. Пока жду, гуглю свои симптомы – заторможенность, расфокус, безразличие – и ставлю себе интернет-диагноз: шок – первая стадия проживания горя. Ее еще называют душевной анестезией, похожа на защитную реакцию, чтобы не дать психике поехать. Шок сдерживает боль, включает оцепенение. Странно, я была на похоронах дважды, но никогда не видела растерянных людей. Все с пониманием дела промакивали глаза платками, говорили о человеке в прошедшем времени. Подыгрывали?

Сажусь в такси, водителем оказывается старый папин друг. «Замужем? жених есть?» – стандартные вопросы, когда тебе за двадцать.

– Дядь Жень, вы только пока папе не говорите, что я здесь и куда еду, хорошо? Вечером ему все сама расскажу.

Водитель наконец сращивает конечную точку и мою черную футболку, доезжаем до кладбища в тишине.

Сбор назначили у кирпичной церкви с двориком, огороженным низким каменным забором, внутри к нему примыкает маленький дом. Тут живет священник с семьей. Ограждение размечало границы: здесь – территория мертвых, тут – для живых. Держимся группами, не смешиваемся, мирно соседствуем.

Возле церкви полукругом стояли человек семь, всем за сорок, молчали, но не рассыпались. Никого не узнаю из них, наверное, дальняя родня, которую не зовут на родительские собрания. Поодаль замечаю Егора. Мы не виделись год, но он все тот же: волосы лукового цвета, костлявые пальцы с сигаретой, стоит один. Мы учились вместе. До восьмого класса он был придурком: не справлялся с гормонами, врывался в женский туалет и шлепал девчонок по задницам. Я много раз отхватывала, до жгучего горения, скроена была удачно. Потом у него появилась девушка и приняла удар на себя. Ей мы обязаны спасением наших жоп и чести.

После того как Егор перестал быть придурком, мы стали дружить втроем – Ден, он и я, а в девятом классе организовали «орден нищенствующих вандалов»: оммаж к ленинградскому сообществу, но только без амбиций и талантов.

Мы сбрасывались на баллончики с краской и изрисовывали асфальт перед муниципальными зданиями. Егор умел взламывать личные страницы ВК, и мы читали переписку местных чиновников. Самые обличающие цитаты мы выписывали крупными буквами под их окнами и так мстили за окружающую убогость.

Сейчас это казалось мелким хулиганством, а не политической акцией: у наших петроглифов не было ни целей, ни требований. Но мы чувствовали себя значимее и полезнее. Наверное, тогда и появилась тяга к риску: нас могли поймать и осудить – взлом, вандализм, оскорбление чести и достоинства, – но мы продолжали.

Но у всего есть предел. После того как перед библиотекой появилось «Будем крутить блядей на вертеле» метровыми буквами с подписью автора цитаты, Егору подожгли коврик на крыльце перед домом. Огонь быстро залили, дома оказалась бабушка с чутким нюхом, но мы сильно испугались и поставили себе зарубочку «больше никаких протестов», углубились в ченнелинг, апокалипсис, аномалии и в другую бездоказательную, но безопасную чушь. Сначала бесконечно возмущались, как люди могут быть такими идиотами, а потом прониклись к верящим. Поняли, что любые попытки убедить кого-то в бредовости их идей – это еще одна форма цинизма. Убеждения, пусть и кривые, помогали людям как-то вывозить жизнь. Что может быть хуже неопределенности? Что может быть скучнее одиночества во Вселенной? Как можно найти смысл в жизни, если все заканчивается темнотой? Короче, до самого выпуска мы втроем были командой первоклассных фриков, а потом вдвоем с Деном переехали. Егор остался. Общение затухло. Ничего личного, но двести км решают.

Я молча подхожу к Егору. Он спрашивает: «Как ты?» Я не отвечаю, зависнув, а потом спохватываюсь, извиняюсь и обнимаю его. Егор рассказывает мне, что накануне смерти Ден снял новую квартиру, поджег себя вместе с ней, и его считают самоубийцей.

Я лезу в телефон, листаю переписку.

– Что, остаетесь на связи? – спрашивает Егор без иронии.

Я прикидываю в голове, кому он может рассказать и какие последствия. А потом вспоминаю, как я сама много знаю про Егора, и отвечаю с иронией:

– Да, на астральной.

Слежу за лицом Егора: расправлено, ничего не вздыбилось, не сжалось, не сузилось. Егор все еще мутант, и тут двести км бессильны.

Подъезжает черная газель, паркуется за воротами, недалеко от нас. Спереди, рядом с водителем Эдик – брат Дена, его голос объявил мне о смерти.

Из машины выходят родители Дена: его мама в черном платье, в черной косынке, высокая, сухая, черные волосы торчат спереди челкой и вытягиваются по спине расплетенной косой. Среди мам нашего класса она казалась мне самой красивой: вот мы стоим первым рядком, еще щекастые гномы, а вторым – мамы, мы их закрываем до груди, среди них самая высокая – тетя Лена, тоненькая, как балерина, будто ее только для любования придумали.

Даже сейчас, когда неуместно быть красивой, она такой остается. Под печатью горя и нетронутых сном ночей. Угловатые скулы, губы и глаза с яркой обводкой, острый нос. Как бы не ляпнуть «Хорошо выглядите». Я вспоминаю ее старую просьбу на выпускном: «Оля, пригляди, пожалуйста, за Денисом, он у нас долбоеб». Есть ли у просьб срок давности? Можно меня оправдать по его истечении? «Теть Лен, получается, недоглядела?» – мысленно обращаюсь я к ней.

Она идет ровно, держится хорошо, командует разгрузкой гроба. Трое крепких ритуальщиков вытаскивают красную коробку с бархатными воланами. Я ставлю диагноз – шок, первая стадия. Но не как у меня, с оторопью и растерянностью, а с деятельным активизмом. Когда не останется дел, навалится вся правда, тогда можно вырвать на себе все волосы, а пока – логистика, организация, суета, на этом держится.

Рядом безучастно стоит отец. Пытаюсь додумать природу его отстраненности: наверное, он думает сейчас: «Ей это жизненно необходимо, поэтому не лезу, не мешаюсь, подставляю руки, когда падает».

К маме Дена подходит кто-то из тех, кому за сорок, она ловит взгляд, немая пауза, какая-то невербальная перекличка, будто он у нее спрашивает: «Как это могло случиться?», и на нее наваливается весь ужас – в гробу ее сын.

Химическая реакция молниеносная – сыпется вся собранность мелкой крошкой, мать выгибается в спине буквой «г» (ее подхватывает муж), красивое лицо искажается, горло выпускает страшный полурык-полувой, что-то древнее и звериное. Хочу ударить себя кулаками по ушам и оглохнуть. Я отворачиваюсь, боюсь поймать ее взгляд, напомнить об обещании. Впервые чувствую слезы на щеках, но они как будто не изнутри, а льются водой с крыши, стекают по лицу без облегчения и боли.

Красный гроб несут к вырытой могиле. Не заметила ее, хотя она совсем недалеко от церкви, рядом с ней – низкие насыпи, готовые сровняться с землей, и надгробия с овальными портретами: они не черно-белые, а песочные. Никто не улыбается, никто не дожил до семидесяти, у них с Деном общая фамилия.

Полукруг расцепляется (отныне каждый сам за себя в этой семейной драме), его покинувшие медленно и по одному подходят к могиле. Почему так мало людей? Никто больше не любил? Потом вспоминаю про самоубийство и додумываю: смерть с примесью позора, не от болезни, чтобы можно было отвечать «угас за месяц», а сбой в воле, акт слабости. Уже никто с гордостью не скажет: «У нас в семье самоубийц не было, все до последнего ножками стучали». Будто существует смерть благородная – от неизлечимой болезни, и стыдная – от собственных рук. Хотя кто подтвердил, что это он сам себя?

В церковь заходит толпа в черном, четверо из них несут черный лакированный гроб. Складываю одно с другим: Дена отпевать не будут. С какой-то дальней полки ума достаю пыльное знание: самоубийство – тяжкий грех. Я бы поспорила. Навредить другому – грех, а распоряжаться собой – право.

В шуточном сценарии похорон Дена был тверк («обязательно пригласите Егора, он тащится от жоп») и прожарка («наговорите про меня гадостей напоследок, Оля, не подведи»). Открываю диалог, пишу:

Гроб закрыт, внутри – изуродованное тело. Я дважды видела мертвых, и про каждого из них нельзя было сказать «лежал как живой». Они теряли привычные черты, раздувались, синели, как ни старались ритуальные визажисты. Ни одного из них мне не хотелось поцеловать в лоб, в них не было никакого сходства с прежними живыми. Их тела вызывали брезгливость, как бы я их ни любила до смерти.

В фильмах, когда умирает чей-то любимый человек, покинутый продолжает держать его за руку и прижимать к себе. Это мне не казалось противным. Видимо, дело не в самой смерти, а в неприязни к изувеченности. Лежали бы мертвые в гробу, как Белоснежка в своем саркофаге: румяные, свежие, без следов разложения, можно было бы и в лоб, и в губы целовать.

Я боялась, что если не увижу труп, то всю жизнь буду ждать возвращения Дена. Буду ходить в наш бар и сидеть одиночкой до полуночи, накидываться с барменом, а на вопрос «Ты одна?» крутить головой: «Кое-кого жду».

Гроб поставили рядом с ямой, крышка запечатана, чтобы ненароком не показать степень ожогов. Заглянуть – никак. Как мне еще убедить мозг, что его больше нет? Рядом крест с овальной фотографией Дена, тоже в сепии. Похоже на селфи. Ден на ней серьезный, как и все в этом ограждении.

Я буравлю взглядом дату смерти – семь ноль семь двадцать три. Цифра какая-то подстроенная, подгаданная, неестественная. В такие обычно женятся и намечают кесарево. Если бы Ден действительно задумал себя убить, он бы выбирал случайную, будто бусинки просыпались на пол, что-то вроде восемь одиннадцать двадцать три. Прибавлю это доказательство к предыдущему – «потому что я чувствую, что он живой», подпишу эту коробочку «не вскрывать».

Гроб спускают на веревках в низину. Нет ведущих и главных, нет никого, кто скажет: «А сейчас мы организованно берем горсть земли из той кучи и кидаем». В сценарии похорон Дена была прописана тамада, у которой все тосты в пошлых стишках. Представила, что внутри этого застойного воздуха, материнского воя и немоты гостей появилась такая веселушка, – и в животе стянулся узел. Так нельзя. Ден, мы с тобой ничего не знали о смерти.

Держусь тех, кто постарше: они опытные, знающие, не двух, не трех уже похоронили. Егор ловит мой взгляд, пожимает плечами, я улыбаюсь от растерянности. Уголки его губ дрогнули в ответной улыбке и тут же расправились, пока никто не видел. Первой подходит мама Дена, сзади ее страхует отец. Замечаю белые, покрытые инеем проволочки на спине среди черных волос. Можно поседеть за три дня?

Она зачерпывает землю из кучи, так много, сколько вмещает кулак, пальцы расходятся, черная крупа сыпется мужу на ботинки. Рука не поднимается, не слушается, своевольничает. Кулак становится ладонью, и освобожденная земля летит под ноги. Мать смотрит на свои запачканные серые туфли, голова висит, словно отрубленная. Эта беспомощность ее добивает, беда прессуется к беде: землю обронила и сына не сберегла. Муж берет ее за плечи, мягко отворачивает от могилы и выводит за ограду, как маленькую. Она выглядит рассеянной и безумной. Вблизи ее лицо кажется бледным, хрупким и зернистым, будто состоит из соли. По нему волнами текут струйки, она плачет уже без изгиба и воя.

К тете Лене подходит незнакомец, у него глаза серые, в мутной оболочке, как у мертвой рыбы. Он обнимает мать так, как могут только родные, она упирается ему в плечо лбом, впитывает силы и новым залпом выпускает крик в рубашку. Откуда-то появляется табуретка, пузырьки, вонь корвалола и нашатыря. Ее обступают. Толпа поглощает ее, съедает с головой.

Душевую кабину заполнил кумар. Хотелось не только смыть кладбище, но и прокипятить тело. Кажется, что я пропахла смертью, унесла ее с собой. Я читала роман, где женщины обмениваются кожей: снимают, как комбинезон, через шрамы и надевают чужую. Я бы свою тоже стянула и отдала в химчистку. Она мне в целом нравится: гладкая, мягкая даже на стопах, но этот кладбищенский запах из помета грачей, синтетических цветов, поминальной водки и сырой земли не побороть даже растворителем.

Моя кожа раскраснелась от кипятка и жесткой мочалки, уже горит и чешется, как от комариных укусов, еще немного – и останутся ссадины, хватит кожу мучить. Раздвигаю душевые дверцы, иду к мутному отражению в зеркале, вглядываюсь и вижу трещину посередине, от головы до живота: расхожусь на две части, как дерево после молнии. Ден, ты был моей левой или правой? Если бы я назвала тебя своей половиной, ты бы промыл мне рот с мылом. А сейчас уже ничего не сделаешь.

От двери ванной – пять шагов наискосок, чувствую себя шахматной фигурой, перемещаясь по этим квадратам родительского линолеума, три приставными, поворот, еще четыре размашистых шага – и я на кухне. Подхожу к крану: мыльница справа, губка слева – таков мамин закон. Мир пойдет прахом, сгинет, сгорит в пожаре, перекувырнется на голову и обратно, но мыльница с губкой останутся на месте. Любые перестановки и возражения в духе «а какая разница?» приближают смельчака к кончине.

Открываю холодильник, в отсеке для яиц – разброд: пустые ячейки случайные, без логики. Сначала навожу порядок, а потом беру два крайних – мамина дочка.

Вообще яйца невкусные, в любой интерпретации, – хоть вари, хоть жарь, хоть чистым золотом поливай. Но их все равно все едят. Утром швырнул их на сковороду и пошел чистить зубы – понимаю, удобно. Я тоже научилась их есть, сначала на завтрак, а потом как прижмет: если нет времени, сил или ничего другого съестного. Их можно спасти: посыпать зеленью или залить соусом. Но сегодня не до изысков: поддерживаю жизнедеятельность минимальными усилиями. С утра выпила только жженый кофе на заправке. Кофе – спонсор моей тревожности, но сейчас это даже помогает: придает взвинченности и сил.

Смотрю на часы в коридоре, прикидываю, сколько у меня есть времени до встречи с родителями – минут сорок, – достаю комп из сумки. Захожу на страницу Дена, на аватарке его портрет, нарисованный карандашом, – линии расходятся от центра, тянутся от носогубки до уха и исчезают за границами листа.

Никогда не спрашивала у Дена, кто его так нарисовал. Наверное, тому человеку он нравился. Это было взаимно? Что я вообще знаю о Дене, не считая школьных историй? Как часто он болел? С кем встречался? Мы обсуждали трехмерную математику, «Дачу лунного короля», звезду «полынь» и другие глупости. Но поверить, что Ден, с которым я дружила, это тот же Ден, который убил себя, я не могла. Поэтому отрицала версию с самоубийством. Это бы означало, что я его совсем не знала. Кто я вообще тогда такая? Ему и себе.

Вспоминаю парня с мутными глазами, который на похоронах подставил рубашку для слез тети Лены. А он кто такой? Не похож на местного и не похож на родню. Пишу Егору:

Поговорили.

Лезу читать местные новости: житель города сжег себя в квартире. И фотка Дена из ВК: клетчатая рубашка, прищуренные глаза, будто резко включили свет, губы тесно сомкнуты. Ей пара лет, рассматривала ее много раз, а теперь – листаю вниз скорее. В тексте говорится о следах горючего и самоубийстве как основной версии следствия. Строчки царапают глаза, заполняют меня горечью. В голову через буквы просачивается: он правда мертв. Я опускаю руки, расслабляю тело, смиряюсь, горечь заполняет меня до пояса, но все прерывает дикая нежданная злость, как будто мрачная мелодрама про потерю близкого прерывается низкопробным боевиком с кетчупом вместо крови. Самоубийство?!

Ввожу заголовок в поиск, и выпадают еще четыре текста разных медиа, скопированные слово в слово. Нахожу контакты главреда одного из них, набираю и просто даю рту выплюнуть скопленный яд, в котором я мариновалась два дня:

– Дичь свою убери про Дениса Скуратова! Я его лучше всех знаю! Не мог он сам себя убить! Не мог. Если проверять факты не умеешь, спроси у меня! Я его лучший друг…

Выхожу из тела и смотрю, как быстро растериваю всю решительность, и кривлю рот от подступающего плача. У меня нет ни сил, ни доказательств, только густая боль. Человек по другую сторону слушает до конца, а после спокойно отвечает: «Легче?» Я кидаю трубку и опадаю на пол.

Я как мать на похоронах, потерявшая землю, только некому отвести за оградку и плечо подставить.

Опять пишу Егору:

(Молчание.)

Егор читает и ничего не печатает.

Громыхает входная металлическая дверь, подрагивают стекла в рамах от удара: узнаю папин замах. Успеваю вскочить с пола.

– О, ты чего здесь? Опять натворила чего? – спрашивает он вместо «привет», вешая фуражку на ручку шкафа.

Я подхожу к папе и утыкаюсь глазами в плечо, мочу ему рубашку слезами. Он деревенеет, сжимается, усыхает. Немного стоим под мои всхлипы, потом он вспоминает, что у него есть рука, и накрывает ей мою голову. Его ладонь большая, надежная, как черепичная крыша, и соединяет мои части, которые разъединила трещина. Я накрываю его руку своей, чтобы он вдруг ее не убрал, и впервые говорю вслух:

– Ден умер.

Хочется сплюнуть фразу, чтобы она не осела во рту, не обосновалась в воздухе, в моей видимости, в папиной памяти. Не вижу – значит не существует, не говорю – значит не произошло, не признаю – значит неправда. Сколько я еще так протяну?

Становится стыдно, что я принесла в дом плохие вести. Я то самое «горе луковое» в семье, у которого «все не слава богу»: то в больницу попаду, то подерусь, то из универа вылечу. Где твоя ответственность за семью? Дочь судьи и полицейского, не посрами, не шатайся, учись. А я – все наоборот.

Когда они нашли у меня баллончики с краской, а город уже украшали надписи из взломанных сообщений, папа меня отхлестал проводом от переходника. Мне не было стыдно, плохо или обидно, я просто держала в голове, что меня не убьют, не покалечат, а удары когда-нибудь кончатся. Под отцовской яростью прятался страх: если всплывет, что к надписям причастна я, то они с мамой рухнут с высоких должностей. В маленьком городе другой такой работы не найти, поэтому пришлось бы мельчать и беднеть.

Мне хотелось выпутаться из семейных ожиданий, чтобы каждый раз не взвешивать: это достойно моей фамилии? а это? Поэтому после взбучки я продолжила писать разоблачающие цитаты на асфальте. Но, марая имена родителей, я была не похожа на себя: все, кроме глаз, спрятано под чужой одеждой. Под чужой одеждой никто не вычислит, не опознает. Сойдет за заботу?

Мой отец стоит недвижимо и ждет, пока я освобожу его руку. Телефон вибрирует, дергаюсь, сбиваю с головы конструкцию. На экране сообщение от Егора: номер, который я знаю наизусть, и набор из букв и цифр.

Мне уже не нужно ничье плечо, лишь одиночество. Отец успевает только спросить: «Когда?..» Я торопливо отвечаю: «Седьмого июля!» – и хлопаю дверью в свою комнату.

Закрываюсь изнутри, ввожу пароль, захожу внутрь карандашного портрета. В сообщениях помимо моих висит непрочитанное от седьмого июля. На аватаре женское лицо. Открываю диалог и внизу, сразу же за белой пустотой, читаю: «До встречи на Сириусе».

На следующий день я уехала первым автобусом. С мамой поговорила дежурно, через три заслонки: да, умер, в новостях пишут, что сам себя убил, да, мне будет его не хватать.

Мама – мой стыд, мое уязвимое нутро. Она смотрела на меня с какой-то нежной жалостью, как на вроде любимую, но неудавшуюся дочь. Будто она лепила вазу на гончарном круге, а потом механизм сошел с ума, глину закрутило вихрем, и вышла уродливая коса вместо ровненького сосуда.

Под материнским взглядом я чувствовала себя бракованной. Поэтому каждый раз, когда я ее подводила, я будто отвоевывала право не совпадать с ее личным образцом. У меня даже немного получалось: я коллекционировала провалы, ломала ожидания, отрывалась от семьи, а потом стыдилась себя и бежала обратно, соответствовать. И так по кругу, до блевоты.

Если по правде, то я и впрямь была с браком: с детства слабо чувствовала боль. Могла откусить кончик языка или вырвать качающийся зуб и почти ничего не испытать, кроме пощипывания. Ушибы и порезы я ощущала лишь легкой теплотой, а переломы становились просто неудобством из-за несгибаемого гипса. Как-то раз я осталась одна дома и грохнулась с лестницы между этажами. Мне тогда было пять или шесть. Столкновение с порожками ступеней я помню: ворсистая грубоватая дорожка царапала кожу. А боли – нет.

Вниз я скатилась кубарем, отбивая бока, голову, спину, живот, и так повеселилась с этого, что после приземления забралась наверх и снова рухнула с лестницы. Мама застала меня после третьего круга, уже в крови, как в фильмах ужасов. В больнице помимо многочисленных ушибов и ран у меня нашли сотрясение.

В жизни без боли не нашлось ничего хорошего. Я вредила телу и все время ранила его. Сначала ненароком: просто узнавала мир через грубое столкновение. А потом специально нарывалась на боль, чтобы испытать, что это значит. Мою мутацию признали болезнью. Люди с такой штукой мало жили и хотели поскорее умереть. Это многое объясняло во мне.

Родители строили планы, где я врач, детский или хирург, спасала жизни, выходила замуж, рожала им внуков. Тогда я бы уверенно возвращалась домой, не пряталась бы в комнате, а сидела бы подолгу на кухне, правильной и нормальной, рассказывала бы маме истории из моей эффектной жизни: ипотека в зеркальном небоскребе, окна в пол, выходные за городом. Она бы смотрела на меня так, будто я оббежала вокруг земли и только что финишировала: ждала с объятиями, цветами, поздравляла и гордилась. А я живу абы как: в чужой однушке, без успехов в работе, без планов на жизнь, с единственным другом, теперь уже мертвым.

К родителям я всегда приезжала дежурно и возвращалась пустой и разбитой. А после собирала себя по кусочкам и волевым усилием выписывала причины для существования. Хотя зачастую хочется сдаться, мол, о’кей, Бог, не вижу ни малейшего смысла продолжать, я даже на что-то элементарное, с чем справляются уличные кошки, не гожусь, верни меня обратно, ок? Раньше я цеплялась за Дена, раз есть он, то буду и я. А теперь?

Девушка, которая написала Дену в день его смерти, была в Сети седьмого июля, а сегодня уже одиннадцатое. Ее зовут Вера Салимова, у нее в ленте я нашла попугаечные скетчи: пары на лавочках и фактурные старички, модники в кафешках, люди на рынках. Меня раздражала эта пестрота, будто она жила в изолированном цветочном городе и не всматривалась в темноту последних лет. А потом вспомнила свои пределы правды – с этой я готова сжиться, а эту уже не вывезу – и обнулила все претензии.

В профиле было много фотографий и самой Веры: вот она дурачится в льняном сарафане на фоне арочной двери, вот танцует в синей сорочке под дождем, есть крупные портреты – глаза закрыты, пальцы утонули в черных волосах, вот она в контрастном свете на фоне окна растягивается в ласточке.

Я отмотала ленту вниз на два года, нашла карандашные рисунки и те самые линии-струнки, тянущие лицо к углам листа и за пределы. На них – сердечко от Дена. Почувствовала себя глупой и преданной, хотя на самом деле предпочла бы не знать. Нам было по двадцать четыре, логично, что любовные эпизоды случались. Но я их старательно игнорировала.

На наш идейный ковчег мы с Деном отношения не брали. Помню, как в старших классах на вечеринке, на которые нас еще тогда звали, увидела его выходящим из двери чужой родительской спальни. В нее ходили парочками, а одиночки, как я, даже не знали, как она выглядит изнутри. Представляла ее пошлой, похожей на комнаты отдыха в дешевых саунах: с красными стенами, пушистой накидкой на кровати и репродукциями картин в пластиковых рамках. Из этой же комнаты вышла девчонка из параллели: перепуганная, встревоженная, постоянно поправляла челку, которая прилипла ко лбу.

Она немного пошаталась призраком по квартире, а потом слилась с темнотой балкона, хотя не курила. Ден ни разу не подошел к ней, даже когда она долго обувалась, долго со всеми прощалась, долго мялась на пороге, рылась в сумке, вспоминала, где ее ключи, и когда выходила наконец из квартиры, озираясь. У меня не было к ней ни сострадания, ни солидарности и никаких мыслей в духе «подруга, он тебя не достоин». Тогда конструкция нашей дружбы с Деном держалась на нас троих – он, я и Егор, любые новые люди могли ее скособочить или вовсе опрокинуть. Интересно, уже тогда была Вера?

Что означало «До встречи на Сириусе»? У Дена с Верой были свои приколы? Специальные места? Они должны были встретиться, а значит, она могла быть последней, кто видел Дена живым. Со своего аккаунта я написала ей:

Палец завис над «отправить». Если Ден ее по-настоящему, не по-мутантски любил, то сталкиваться мне с ней не хотелось. С другой стороны, что я теряю? Да и что мне осталось терять? Сейчас нужно отложить все гнусное во мне и во всем разобраться.

Рассчитывать больше не на кого, следователь со мной так и не связался. Да и было ли следствие? Подумаешь, Ден, какой-то очередной жмур, не выдержал жизнь и сам откинулся. Что тут расследовать. Это мой шаткий мир потерял опору, качался и норовил рухнуть. Он и без того напоминал безумную дженгу: в основании башни – Ден, дальше – слои из наших безумных идей, а сверху я. Это что-то вроде трех черепах и китов, такое авторское мироустройство с признаками зависимости, безумия и скрытой надеждой рухнуть уже когда-нибудь наконец. Я хреновый архитектор, но как есть. Сейчас, когда Ден становится мерцающим в этой конструкции, мне нужны новые смыслы, новые причины открывать глаза. Например, доказать, что он не убивал себя.

Кликаю отправку. Вера не была в Сети с седьмого, а сегодня уже одиннадцатое. Возможно, у нее просто интересная жизнь. Опубликует пару пятнистых скетчей, подпишет легко и бездумно и побежит в сорочке по улицам, со смехом и акробатикой. А совпадение дат – просто совпадение. Логика для меня неестественная, но хоронить второго человека за неделю, пусть и неприятного, перебор.

Я загуглила строчку «до встречи на Сириусе» на случай, если это зацепка запутанной истории. В выдаче со схожим названием нашлась только программа по изучению звезд и тематическая встреча в библиотеке. Все остальное – про космос и университет. Я долистала до третьей страницы поиска и забила. Фраза ровно ничего не значила, кроме того, что имела в виду Вера. Но что?

Я зашла на новостной сайт редактора, на которого сорвалась. Наверное, надеялась, что за минуту телефонной истерики он во мне разобрался, отделил ярость от боли, расчувствовался и убрал эту несчастную строчку про самоубийство. Но новость осталась без изменений.

Я пошла в комменты. Несколько человек спрашивали, откуда информация, просили ссылки на официальные пресс-релизы и требовали зачем-то подтверждений. Чувств к покойнику они наверняка не питали, да и разобраться вряд ли хотели. Зачем тогда писали? Разгоняли панику, умничали или выливали тревожность. Один из юзеров рассказал, как наркоман в доме его матери сгорел из-за непотушенной сигареты, как бы намекая, что и такой вариант в случае Дена возможен. Следующий «криминалист» уже не выдвигал версий, а авторитетно заявлял: все это из-за наркотиков – и пожары и самоубийства. По его мнению, нормальные люди и жить хотят, и с огнем не играют. Подтверждений этой гипотезы никто из посетителей не просил, видимо, обвинять во всем наркоманов было делом приятным, не зря же мы перевидали десятки плакатов с ряженым в черный халат скелетом с косой и подписью: «Наркотики – смерть». Люди просто на слово верили и соглашались: семью лайками и двумя комментами в духе «да сто пудов обдолбался».

Остальные комментарии никакого отношения к новости не имели, будто оказались тут случайно: «В совке такого не было», «Пролилась кровь!», «Выпучат глаза и несутся как угорелые». Спустя четыре страницы комментариев у меня появился любимчик. Юзер, помеченный как «Господин Никто», писал: «Он мог бы спастись, но струсил». Туман, бессмыслица, загадка – все как я люблю. Как же легко разочароваться в людях, когда у них все злое, глупое и пустое. На пятой странице нашла сообщение от комментатора Лизы: «У меня подруга умерла на следующий день, тоже сгорела».

Я проверяю догадку, которая пришла на ум первой. Она очевидная, на поверхности, но требует мужества. Ввожу в поисковике «Вера Салимова». На втором месте в выдаче новость от восьмого числа – «Молодая девушка сгорела в съемной квартире». Пишу Егору:

Егор ничего не отвечает. Выхожу на балкон и, чтобы не смотреть вниз, считаю непотушенные окна в доме напротив – сорок два. Пиликает уведомление, а там абзацы, заранее написанные и обдуманные, приходят с такой плотностью, что между ними ни слова, зубочистку не просунуть.

Прохладный воздух студит горячее лицо, синева отражается в потушенных окнах. Я смотрю вниз: как же привлекательно. И я так честна в этом с собой, ни капли не рисуюсь, даже ищу людей, чтобы себя уберечь, и повод, чтобы остаться. Я правда стараюсь и сейчас могу только эту правду вытерпеть, хотя и в сообщениях Егора ее полно.

Егор затих, и я отвечаю:

Лимит на спасения от других переполнен. Придется как-то самой.

Во сне я вновь на школьной вечеринке и ищу по комнатам Дена. Я знаю, что уже так делала, и уже не нашла, и, возможно, это мой последний шанс, чтобы отыскать и все исправить. Дохожу до той самой спальни, куда ходят парочками. Берусь за золотистую ручку, открываю дверь и шагаю внутрь темноты. Свет из коридора ярким лучом залезает в комнату следом, а потом рассеивается по ней мягким сиянием, тьма расступается, рассекречивая пару. Вижу на большой кровати Дена, на нем – Веру. Они переплелись телами, как два сросшихся дерева, громко дышат в рассинхрон. Задираю голову и вижу блядский зеркальный потолок. В нем я с Вериным лицом. А мое – у Веры. Из глубины нутра поднимается теплый, густой мед. Он заполняет живот, легкие, грудь, греет изнутри замершие органы, доходит до горла, подслащивает горечь, остывает, сцепляет все тело, обездвиживает и проводит по нему две сладковатые волны.

Я приседаю на пол, ноги становятся вялыми, не выдерживают веса тела и складываются на пол. Я падаю. Перед глазами вижу спину Веры. Она расходится во всю ширь, собирается в смятую ткань. По ее позвоночнику тянутся цифры. Они подпрыгивают, сжимаются, расправляются, работают вместе с мышцами, и я не могу разобрать значений. Вижу сначала двойку, за ней единицу, через рябь от тряски рассматриваю ноль и снова два. На конце – двадцать три.

Ден и Вера громко дышат, сталкиваются животами, разъединяются, отбивают тело о тело ровный ритм, сотрясают комнату. Я, все еще желейная, бескостная, без сил на движения, лежу на полу и осматриваюсь: светлые стены, белая двухспалка, тумбочки по обе стороны, на одной – стопка книг. Подползаю к ним червем: все о Боге.

На стенах вспыхивает красноватое свечение. Перевожу взгляд на Дена с Верой и застаю их горящими. Громкое дыхание переходит в стон, их ноги уже в огне. Он поднимается по спинам, ярко, как будто плеснули бензина, поджигает волосы Веры и мое лицо. Тела трепыхаются, становятся черными на рыжем. Огонь забирает кровать, ползет по полу и подбирается ко мне.

Я боюсь огня. Я кричу Дену, будто он может мне помочь. Сама не бегу и не спасаюсь. Огонь охватывает мои ступни, мне не больно, не горячо. Снаружи, из-за двери слышу птичью трель, которая будит меня по утрам. Открываю глаза в своей комнате.

Хватаюсь за телефон, мое спасение от кошмаров. Прохожу внутрь карандашного портрета, захожу в диалоги, открываю сообщения от меня – обе галочки синеют. И снова засыпаю, в этот раз без снов.

Я часто вспоминаю один двор в нашем старом городе. Он был одним из немногих, возможно даже единственным, который закрылся от дорог и машин. Внутрь можно было попасть только через узкий проход между двумя домами, которые выстроились буквой «п», соединили рукава-пристройки, будто танцевали вальс, но стояли крепко, защищая громадой, как античные великаны. Их стены выцвели пятнами и напоминали черепаший панцирь, а верхушки оборачивали небо в прямоугольную рамочку из крыш.

Мы нашли это место с Деном и Егором случайно. Блуждали по городу, искали незаплеванные лавочки, зашли в проход и остались.

Двор был большой, словно парк, и здесь до конца сентября бурно росли цветы. Кажется, их никто не пытался приструнить, запрятать в покрышку или обложить кирпичами. Они были прирученными, но с диким нравом: разрастались кустами, крепкими стеблями подбирались к домам, крошили корнями асфальтовые дорожки и, кажется, хотели весь двор превратить в сад.

Самыми мятежными были разноцветные мальвы. Они сбились в заросли, вымахали до окон первых этажей и подпирали стены, чтобы те не выпячивались пристройками и балконами. Вторыми по силе были пурпурные астры. Башковитые, собранные из объемных зубчиков, они пылали ярко и росли вдоль дорожек охапками, вспучивая корнями асфальтные корочки. Петуньи с белыми каемками и густой фиолетовой сердцевиной, подбирали под себя землю и сплачивались в объемный цветистый шар. Иногда их прорежали дельфиниумы: синими башенками они протыкали холмик и возвышались над ползучими цветами.

Особой наградой нам, путникам, искавшим всего лишь чистую лавочку, стали жильцы. Как будто кто-то обошел полземли, стоптал дюжину ботинок, нашел самых добрых и заселил их в вальсирующие дома, оставив всех говнюков снаружи. Здесь жила врач, которая читала романы про ведьм, преподаватель истории в прямоугольных очках и с серебристой бородой, кошатница, увлеченная космосом, слегка сумасшедший пенсионер в велосипедном трико, со взъерошенными седыми кудряшками, муж с женой лет пятидесяти, которые разговаривали с голубями, молчаливый парень в кепке, вечно склоненный под капотом старенького «фольксвагена», и белая кошка Маруся – уличная, но с многочисленными привилегиями. Был еще кто-то, тоже прекрасный, но слишком тихий, чтобы я запомнила.

В самом центре двора, как главная достопримечательность, росла ива: огромная, с тяжелыми вислыми косами. Обычно ивы живут лет сорок, но этой было не меньше ста. Она стояла мудро и спокойно, молчаливая, с волосами до земли. Под ней дети строили себе шалаши из картонок, палок и кусков ткани и раз в неделю проводили экскурсии взрослым по билетам из листочков.

Даже бедность здесь была достойная – трещины в фундаменте, сношенные пиджаки, обмен кабачками и банками, – но без отчаяния и нищеты.

Мы околачивались здесь после школы и в выходные, до самых холодов. Никто из местных не спрашивал, почему мы бездельничаем, почему не беремся за учебу, за будущее, за ум. Никто не наставлял, что нам делать и как жить, и не пугал, что из нас не выйдет ничего путного. Этот двор мы объявили безъядерной зоной, всех людей в округе – родней. Мы писали здесь свои законы: не важно, кого ты любишь, сколько живешь, в кого ты веришь, чего добился; в этом месте ты будешь равен всем остальным. Ты можешь быть смешным и хорошим, любимым и добрым, сумасшедшим и помешанным, дураком и бездельником. Если на свете и был где-то компромисс между нашим утопизмом и действительностью, то он был внутри вальсирующих домов в старом городе.

В один из майских праздников, которые мы провели там, Ден сколотил простенький стол из кусков фанеры. Кто-то из местных, уже не помню кто, вынес бежевую скатерть, кто-то пузатый чайник с чашками из тонкой керамики, кто-то стулья. Пока наши сверстники травились паленым пойлом, мы по вечерам пили чай. Сначала мы перестали ходить на вечеринки, затем нас перестали туда звать. Прокуренным однушкам мы предпочитали тихую болтовню, разговоры с цветами, читки пьес и звезды в телескопе. Мы жили по-своему, не смешиваясь и не заимствуя.

Все произошло в пятницу, хотя, может, и четверг. Весна была уже такая теплая, что можно было лежать на земле. Мы с Егором валялись под ивой, черкали свои манифесты в тетрадях. Иногда приходила Маруся и терлась боком о плечи. Из перешейка между вальсирующими домами и улицей появился Ден. Он волочил что-то тяжелое: шел медленно, запинаясь ногами. Мы подорвались к нему, облепили, разделили ношу. Ей оказалось старое кресло. Оно пахло одинокой старостью и грязным прогорклым телом. Мы стонали, отфыркивались, боролись с тошнотой, но помогали тащить.

Его поставили недалеко от фанерного стола, тем самым намечая конечный пункт, но пока не забегая вперед: сначала нужно счистить грязь, выбить вонь, уподобить всему чудесному вокруг, а потом присоединить к столу. Не знаю, зачем нам понадобилось это злополучное кресло, за столом места хватало всем, но Ден уже упоролся, притащил его из какой-то дали, чуть не сломал себе хребет, поэтому нести обратно, как нам тогда казалось, было не меньшей глупостью, чем оставить.

Мы мыли кресло водой из садового шланга, терли его тряпками, сушили, перекрашивали и лакировали. И вот, когда оно стало «нашим» – светлым, красивым, приятно пахнущим, – объявился его прежний хозяин.

Наверное, его дом не вальсировал, а стоял трухлявой кучей под снос. Наверное, у него не было ни цветов, ни ивы, ни стола с чаепитием. Наверное, у него не было родных и любимых, или они были чудовищами. Мы не знали, откуда он взялся, как он узнал, где это кресло, с чего он вообще решил, что оно его, зачем оно ему было так нужно, и вообще, кто он такой. Какой-то черт в коричневой куртке с серым лицом, гнилыми зубами и облысевшей головой.

Когда он вошел во двор, вокруг потемнело и воздух моментально остыл. У него была с собой нагайка с шайбой на веревке. Он замахнулся, выпустил хриплый рык, стегнул по Марусе, и мы подскочили от кошачьего стона.

Он пошел на нас, и мы поняли, что договориться словами не удастся.

– Это мое!

Новый рык долетел до верхних этажей, оттолкнулся от крыши и вернулся скрежетом металла по стеклу. От таких звуков хочется бить себя по ушам, от таких звуков каменеет живот. Зло в том человеке было абсолютным, дистиллированным, очищенным от других примесей. Кресло даже, может, и не его было, но такими поводами устроить расправу не разбрасываются.

Мои реакции барахлили, я вкопалась в землю и считала: раз, два, три. На седьмой меня повалили, на девятый я услышала хруст, на одиннадцатый – крик, на тринадцатый – стон, на пятнадцатый – все потухло.

В больнице я узнала, что Ден закрыл меня собой. Мужик с нагайкой сломал ему зуб, вывихнул челюсть и раздробил ключицу. Ночью того же дня черт вернулся и поджег двор. Сгорели цветы, ива, детский шалаш и Маруся, которая забралась на дерево, металась по стволу и не давала себя спасти.

Мы больше никогда не возвращались в тот двор.

Кабинет в двадцать квадратов, четыре стола, один завален серыми, раздутыми от скоросшивателя папками, сверху герб, возле напечатанного «Дело № __» рукописный номер – один, восемь, три, шесть, пять, пять, два, семь – и каракули, среди которых опознать можно только «р» и «у». Пластиковая створка окна открыта вовнутрь, в щель влетает ветер, трепет серые вшитые страницы, которые торчат из картона.

Мужчина в голубой рубашке машет одной из папок, ткань на груди прилипла к коже и промокла насквозь. Он сидит на черном стуле. Когда наклоняется близко к столу, за ним на уровне спины видны глубокие трещины дешевого дерматина. Из них белыми реками торчат извилистые прожилки поролона. Мужчина шумно дышит, вытирает рукой капли со лба, подносит к носу и рассматривает их на пальцах. Одна крупная капля прокатилась непойманной по короткому носу и упала на белый лист, размыла синие чернила. Рубашка цыкнул, смял бумагу и закинул под стол пристрелянным броском.

– Перепишу все заново. Когда вы последний раз общались с Денисом Скуратовым?

Я смотрю на Рубашку, а затем на пол, в основание стула. У него не хватает трех колесиков и только черные куцые клешни торчат. Представляю, как Рубашка, брюхатый и потный, накрывает кого-то собой, тычется и роняет капли с носа.

– Лично – седьмого июня. Переписывались тоже только в этот день.

– А перед этим?

– Седьмого мая. А до этого – седьмого апреля, – отвечаю я на опережение.

Рубашка хмыкает, но не комментирует.

Через стол от него сидит худой мужчина и с нажимом корябает по белому листу. Он ставит две размашистые петли – поменьше и побольше – и передает бумагу Рубашке. Тот пробегает по строчкам, его брови удивленно ползут вверх и переходят в две складки до середины лба. Худощавый поднимает взгляд:

– Могу идти?

– Да, мы вас вызовем, если что-то еще потребуется.

Худощавый кивает, уносит хилое тело и закрывает дверь.

Я рассматриваю лицо Рубашки: нос вдавленный, носопырки вздыблены, как у пекинеса. Убеждаю себя: он скорее потешный, чем мерзкий. И решаюсь на вопрос, на который сама не могу ответить.

– Мне передали родственники Дениса, что на месте смерти нашли следы горючего. Правда?

Лоб Рубашки разрезается на три части продольными бороздами – сигнал натужной умственной работы.

– Да, был бензин. Но это не главное. Мог кто-то и поджечь же.

Рубашка отвечает спокойно, не бьет по рукам в духе «куда лезешь, сопля» или «следствие разберется». Не мудак, получается.

– А что главное? – пользуюсь я его расположением.

Рубашка опускает лицо, смотрит на лист, роняет еще одну каплю с носа и начинает после тяжелого выдоха:

– Записку нашли. Он ее запрятал в металлический футляр из-под губной гармошки, поэтому осталась целой. Запросили у родителей примеры его почерка, отправили графологам на экспертизу.

– А что он там написал? – делаю паузу. – Или не он, – говорю я и поджимаю губы, как будто сейчас случится что-то плохое.

Рубашка смотрит на меня внимательно рентгеновским взглядом. В воздухе между нами замирает горбатой тенью вопрос: «Почему я должен это тебе рассказывать?»

– Ден – мой лучший друг. Мы с ним дружим со школы, – торопливо отвечаю я.

– А я думал, девушка, – признается Рубашка и тоже поджимает губу, как будто ляпнул что-то скверное.

– Ну, я его один раз поцеловала, но мы не продолжили, – зачем-то откровенничаю я, и становится неловко. – Просто иногда дружба дороже, понимаете?

Рубашка кивает. Затем чешет кожу на макушке под потными волосами, вытирает влажную руку о штаны и уже сухой открывает папку, листает до середины, переворачивает вверх тормашками и пододвигает ко мне.

В развороте слева печатный текст, а справа – фотография. На ней коммунальная квитанция со значком «Газпрома» и таблицей платежей. Под ней текст от руки из сплюснутых острых букв: «Я умер, позвоните Оле».

Я в своей квартире. Три дня выходных, которые я взяла на работе по семейным обстоятельствам, истекли. Пишу тексты о сортах вина, которых никогда не пробовала, и о магических свойствах рун, в которые никогда не верила. Мне нравится эта работа: безымянная, почти невидимая, недоказуемая. Вот кто мне предъявит, что у этого вина нет ноток желтых яблок? Или что эта сутулая палка не означает сердечные испытания? В этой толще, подальше от правильного, объективного и рационального, я обитала, как летучая мышь в пещере. Эта толща была моим укрытием от той правды снаружи, с которой я не справлялась.

Я ковырялась понемногу внутри карандашного портрета. Аккаунт когда-нибудь заберут, поэтому доступ у меня временный, нужно поторапливаться. Но я боялась найти что-то такое, чего я не никогда не смогла бы оправдать и простить. Детское порно, скажем, или голые фотки Веры. Внутренности аккаунта я осматривала будто через киноэффект: одно резкое пятно в центре, а все остальное – запотевшее стекло. Так я нашла кусочек из библейского текста, который Ден хранил в избранном.

Текст показался мне красивым, а слова – волнистыми, поэтому я нашла его и прочла целиком. Бог там был злым и обещал послать катастрофы на землю за грехи. Такой бог мне не нравился. Чем он лучше обычного тирана? Один грозил концом света, а второй – ядерной булавой.

После истории с поджогом коврика, пожаром во дворе с ивой и перед тем, как увлечься аномалиями, мы с Деном ходили в книжный магазин, искали там духовную литературу и правили заглавные «Б» на маленькие. Нас бесил тот наклон головы, заложенный в большой букве. Бог – это же не имя, а что-то вроде роли или должности. Никто же не писал мать с заглавной… Будто страх перед чем-то всесильным был настолько большим, что все перестраховывались заглавными и ими же клялись в служении.

Нас вычислили не сразу. Какой-то священник через неделю купил книгу с нашей редактурой, пришел скандалить. Посмотрели камеры, а там мы, преданные покупатели, нас опознали без экспертиз и следователей. Наши с Деном семьи скинулись по десять тысяч и заплатили штраф. Дело замяли, и мы из магазина навсегда исчезли.

Страшное случилось потом: меня и Дена выследили по отдельности. Возможно, кассирша, напоминавшая больше продавщицу в церковной лавке – с серыми волосами, оплывшим лицом и блеклыми глазами, – слила наши имена из базы, и нас быстро отыскали. Парни в балаклавах, с нашивками поверх камуфляжа и с тяжелыми ботинками отбили нам животы.

Я не сопротивлялась, только свернулась гусеницей, прикрывала голову и думала: это их бог послал или они сами такие инициативные? Если первое, то мне не нужен такой бог. Если второе, то есть предложение: давайте без наместников и вещателей от его имени. Люди в рясах к заповеди «Не убий» уже сто исключений придумали[2]. Люди брали оружие, водружали святые лики на знамена и уходили с благословением убивать. Все напутали и переврали, и так в их «Господе» не осталось бога.

Я не знаю, что Иисус говорил две тысячи лет назад. Может, и этот Иоанн, передавший послание про апокалипсис, написал отсебятину. Во втором происшествии давайте как-нибудь без учеников. Я сделаю лендинг, и там бог опубликует текст для всех, с ошибками и зачеркиваниями, нетронутый чужой рукой.

Во рту собралась влага с привкусом гвоздей, а я все думала про нашивку, которую успела зацепить взглядом. На ней был кружок с бородатым Христом и надпись «С нами Бог». Почему именно с кем-то? Это что-то вроде приватизации? Он был со всеми, кто в него верил, а потом кто-то, считавший себя особым, лучшим и правильным, присвоил его?

Нас тогда не хотели убивать, только закошмарить, и им удалось. Мы окончательно отстранилась от всего, где есть фанаты, служители и власть.

Родителям я не рассказала, кто меня избил и что вообще со мной случилось. Может, считала, что со мной правильно обошлись, а может, была благодарна за впечатления. Родителям мое молчание не подошло, и они заперли меня в комнате.

Пару дней я отлеживалась, голова была цела, а вот внутри тела все ныло, словно органы посрывало с мест, они запутались и передавили друг друга, как в душном автобусе. Когда перестало тошнить, я решилась на побег. Слезла со второго этажа: один шаг на козырек, растяжка до водосточной трубы, вниз на раз-два по холодному металлу, обвивая ногами, и босиком за ворота, обувь же за запертой дверью, не достать. В этот день был мороз, я сильно застудила мочевой и, как точно подметили потом Егор с Деном, смыла позор кровью.

Звук сообщений мессенджера вернул меня в реальность. Заказчик писал большими возмущенными буквами: «КАКИЕ ЖЕЛТЫЕ ЯБЛОКИ?! ЭТО МЕРЛО». Я хмыкнула и отредактировала текст: желтые яблоки сменились на черную смородину.

Поздно вечером я снова залезла под карандашный портрет. В избранных сообщениях нашла список с заголовком «успеть до восьмого июля». Там были простые дела, как перед переездом: оплатить квитанции, купить сланцы, отдать вещи на переработку, раздать книги. Я немного выдохнула, не увидев ничего про почистить жесткий диск или помыть кафель в ванной, а потом прочла свое имя в перечислениях: «встретиться с Олей». А чуть ниже – «перевести все деньги со счета хозяину квартиры за ущерб».

Мысли сплелись в узел, били друг друга свободными хвостами, пока я не скомандовала: давайте по одной! Я обхватила голову ладонями и заговорила вслух:

– Ден собирался оставить деньги владельцу квартиры, видимо, на восстановление. Возможно, пожар он все же планировал, а может, и свою смерть в нем. Это раз. Вот только не в дату на могильном кресте, а восьмого. Поэтому он написал список и собирался встретиться со мной седьмого. Это два. Записку он мог написать и сам, фраза похожа на его. Но если он и хотел ее оставить, то восьмого. Получается…

Тут я зажала мысль между зубами и еще раз пробежалась по логике.

– Ден убил себя не сам.

Я замерла с этим выводом, как дурак со стекляшкой: куда нести его теперь?

Ум воспользовался оторопью и увел в легкую, не требующую от меня действий сторону: в записке ни слова про Веру. Проходимка, случайность, просто портрет нарисовала. А потом стало так погано: бьюсь за любовь мертвого с мертвой. Где там это запоздалое горевание?

Над варевом мыслей всплыли два слова: самосожжение и Сириус. Их я забила в поисковую строчку.

Первая ссылка на статью из Википедии была про культовый суицид. В ней писали про массовые самоубийства под влиянием религиозных сообществ и приводили примеры. Среди них была и Секта воскрешения.

Было уже за одиннадцать, комнату освещал только экран ноутбука, в голове дребезжали мысли. Под их звон я закрыла крышку, легла на кровать и проспала до утра без снов.

Я завязала Дену глаза поясом от своего черного халата и страховала его на ступенях. Это был наш первый год после школы и переезда, седьмое сентября – его день рождения, почти летний день, только стемнело в девять. Мы спускались под землю, из-за стен валил панк с таким грязным звуком, будто его на консервных банках играли. На железной двери красовалась чудо-вывеска: фон из кусочка старой, сморщенной спины с синеватым оттенком и надпись – тату-салон «Мертвый дед». Я нажала на кнопку звонка.

Музыка стихла, в замочной скважине послышались ритмичные щелчки: оборот, второй. Дверь открылась вовнутрь, из помещения вырвался голубой свет и образовал короткий коридор, который преломлялся на ступенях. В проходе стоял крупный мужик с септумом, в черной майке без рукавов. По его голым рукам ползли оранжевые змеи и прятались под ткань на груди. Он мог бы быть мясником, дровосеком, водителем погрузчика, но выбрал тонкой иголочкой рисовать на телах.

– Здрасте, я вам звонила вчера, я Оля. А это, – скосила я взгляд на Дена, – именинник.

– Так, ну мы хотя бы под землей, а значит, ты не вытолкнешь меня со здания, как в прошлый раз, – включился Ден, ощупывая дверь.

Мы хитро переглянулись с крупным мужиком, словно не первый год уже работаем вместе и заманиваем в его подвал парней с небитой кожей. А потом кольщик прижался к стене, освобождая вход в салон. Мы с Деном, как неуклюжий кентавр – он спереди, мелкими шагами, а я сзади, оттаптывая ему пятки, – зашли внутрь.

Я сняла с него пояс с триумфальным «тада-а-ам!». Ден сощурился от света и только через щелочки глаз и козырек из ладони мог осмотреть стены, белые, они подсвечивались голубыми лампами. На них висели фотографии татуированных стариков.

– Что будем бить? Я, кстати, Юра, – вмешался мужик с оранжевыми змеями.

– У тебя есть пятьдесят четыре секунды это решить, – озвучила я Дену, а следом запустила заранее заготовленный таймер на телефоне.

Третий год подряд я устраивала Дену дни рождения. Тогда он увлекся музыкой, купил гитару и даже собрал группу «Радиодед», в которой назначил себя фронтменом и любимцем женщин. До того, чтобы это стало правдой, ему не хватало немного: таланта, харизмы, рубашки без катышков и татуировки. Ден и его «Радиодед» не оставили мне выбора: из всех названий салонов я выбрала единственно подходящий – «Мертвый дед».

Я думала, что это условие с таймером хотя бы озадачит Дена, что он впадет глазами в глубь себя, побродит по чертогам, выпотрошит все мысли по запросу «эскиз», но он был сразу готов.

– Твой номер, тонким стержнем, сбоку, на ноге.

Он наклонился и провел длинным пальцем по шву джинсовой брючины от коленки и вниз, до щиколотки, очерчивая направление и размеры.

Я вдавила уголки губ поглубже, чтобы остановить улыбку, но Ден не смотрел на меня. Он разглядывал татуированных стариков на портретах и вел себя так, словно его решение для нас обоих ничего не значило.

Из цоколя тату-салона мы переместились в цоколь бара. Остаток вечера я вовсю жалась к нему: села рядом, а не напротив; одновременно с его рукой тянулась к салфетнице; когда смеялась, прикладывала голову на плечо, как бы поощряя этим его шутку. Номер на ноге выдал мне официальное разрешение думать, что мы пара, а не просто двое.

Мне хотелось облокотиться на него, обрести за его счет прочность, стать вместе чем-то бо́льшим, чем возможно по отдельности. Мне казалось, что мы единый организм, соединенный невидимыми трубочками. А весь этот парад фактов – что мы пошли в один класс, сели вместе, дружили много лет, переехали в один город – естественный и закономерный.

Но это было до Веры, до слов Егора, до трещины во мне. А может, я просто нашла одного несчастного, который затыкал мои дыры, удерживал от несчастий, делал меня целой?

Ден, кажется, конфузился от такой близости. Может, он видел во мне сестру, а я подбивала его на инцест. Когда я напилась, я поцеловала его. Вот именно так: поцеловала, в одностороннем порядке. Коснулась его губ, почувствовала сухую, обветренную корочку и замерла на секунду. Время растянулось, стало вечностью, за нее мы с Деном прожили общую жизнь и состарились вместе. Секунда прервалась громким выдохом в мой приоткрытый рот. Воздух дрогнул, я отпрянула. Ден не успел спрятать взгляд, и я увидела его испуг. Он говорил мне глазами: как мы дальше после этого? А я отвечала без слов: давай просто по-другому?

В конце этой встречи он предложил увидеться ровно через месяц. Я не возражала и ничего не спросила, просто молчала и отсчитывала секунды ужаса – тридцать что я наделала шесть, тридцать отмотайте все назад семь.

С этого дня мы стали встречаться каждое седьмое число.

В затишье между рабочими задачами, в автобусе, перед сном, в очереди, во время еды и в перерывах на чай я искала информацию о Секте воскрешения.

Я читала урывками, а мое представление о религиозном учении собиралось из интернетных обломков. Так я дожила до субботы и сразу после торопливого завтрака стала соединять все факты о секте в общий гугл-док, который назвала «СВ».

Я лежала в кровати с ноутом на животе и добавляла скопированные и переведенные тексты из уже знакомых мне ссылок или мои интерпретации их, если текст мне казался полезным, но слишком чопорным.

Под каждый абзац я подбирала подзаголовок и делала структуру документа для быстрого поиска. Мой лонгрид начинался с кусочка текста под названием «Происхождение секты». Дальше – вольный пересказ на основе трех источников:

Под этим абзацем была ссылка, выделенная желтым, и три вопросительных знака. Это был архив газеты 1985 года. Файл не открывался, не скачивался и выдавал ошибку на любые попытки. Я еще раз попробовала подобрать к нему отмычку: установила пару программ, попробовала открыть через них, но в итоге выбесилась от своей немощности и написала Егору.

Егор не читал, молчал, и я уже смирилась, что мне он больше не поможет. Дружба – это все-таки взаимовыгодная сделка, где один ресурс меняют на другой, а мне давно ему за услуги платить было нечем: ни связей, ни ума, ни суперспособностей, ни заботы. Последние годы я «брала» у Егора в кредит, поэтому накопила долгов и нахватала раздражения, поэтому теперь буду справляться сама и как-нибудь.

Я выглянула в окно: люди ходили по жидкому солнцу, которое не успело подсохнуть на асфальте, а машины разбрызгивали желтые капли черными шинами, перемешивая солнце с грязью. Так бывает, когда ночью поливает дождь, а с рассвета прошло всего ничего. Сколько я не была на улице?

Я перечитала все, что хранилось в документе «СВ», и нашла абзацы, которые спорили между собой. В тексте с англоязычного новостного сайта я прочла, что основатель всадил в своего трехмесячного сына деревянный колышек, потому что верил, что он Антихрист. Через одну страницу, как бы в опровержение предыдущего источника, я приводила цитату из другой новости, где женщина, которая убиралась в доме основателя, утверждала, что сектант считал своего ребенка мессией и даже, по ее словам, соорудил ритуальный алтарь из его фотографий.

Помимо несостыковок в логике учения секты были еще и здоровенные дыры. Например, ни один из всех материалов, которые я прочитала, не объяснял, как происходит «переправка» на Сириус. Можно было напустить квантовой физики и трансгрессии, но, видимо, основатели не парились. Все сводилось к простому: верьте, и будет вам чудо, и будет вам спасение. А критические вопросы – от лукавого.

Нелепиц в учении тоже хватало, они топорщились и возмущали. Например, я не могла поверить, что фолловеры секты приняли казнь через сожжение за благо и рабочий рецепт от конца света. Я смотрела видео с горящими, и это худшая пытка. Не зря же грешников в аду истязали огнем.

А что остается от такой казни? Изуродованное, обугленное тело со следами агонии. Тогда что попадает на Сириус? Душа?

Я покопалась в «Гугле» еще, нашла кучу случаев самосожжения у старообрядцев и тоже добавила в гугл-док под заголовком «Сжигание как акт сопротивления».

Егор прервал мой ресерч сообщением. Я не открыла сразу и еще минуту тупила в стену возле кровати, чтобы отделаться от образов, где по пылающему городу бегут горящие люди и кричат так истошно, что хочется проткнуть себе перепонки. На обоях – фотки, приклеенные на двухсторонний скотч, там Егор, Ден и я, корчим рожи в темных комнатах, щуримся от света на лавках, мутнеем в облаках сигаретного дыма. Я нашла ту, где Егор один, и спросила вслух:

– Зачем ты вечно мне помогаешь? А потом говоришь, что больше никогда не будешь этого делать.

Возможно, он едет на нашей прежней дружбе, как на дохлой лошади, и просто возвращает долг бородатым дням, когда мы были лучшими друзьями. Нам невозможно остаться прежними, мы больше боимся и меньше рискуем, почти не встречаемся и мало разговариваем. Но кое-что навсегда останется со мной.

Например, как мы втроем, Егор, я и Ден, накуренные и заторможенные, лежим на ковре из белых макаронин, на телефоне играет Blowin’ in the Wind Боба Дилана, а на натяжном потолке показывают наше будущее. Там мы музыканты, художники и писатели, великие, большие и знаменитые, мир становится для нас послушным, пластичным, и мы делаем его справедливым, а людей в нем богатыми и добрыми. Больше нет нужды, войн, разделения на наших и чужих. Люди заботятся о каждом, делятся искусством и наукой.

Мы видим все это на потолке так натурально, что плачем от радости, жмемся друг к другу сырыми щеками. Торжествует абсолютное счастье, мы клянемся, что будем всегда вместе, сделаем из планеты лучшее место во Вселенной, станем самыми знаменитыми покойниками после долгой жизни и легкой смерти.

Мечты прерывает мама Егора. Мы все трое называем ее Мариной. Она учуяла едкий запах травы и пришла хлестать нас стухшей кухонной тряпкой. От ругани и ударов становится смешно, мы не боимся наказаний и гнева и даже не уворачиваемся от ударов, ржем до икоты и подставляем жопы.

Хозяйка дома вскидывает руки к потолку, шепчет себе под нос ругательства, которые мы читаем по губам, и снова закатываемся от них новым приходом смеха, а потом она отводит руку и щелкает Дена по носу вонючей тряпкой. Он картинно стонет, держась обеими руками за ширинку (он давно терпит, но трава пригвоздила к ковру), а Марина нарочито громкими шагами уходит из комнаты и, видимо, смиряется с нами как с упущенными возможностями: не засунуть обратно, не обменять на нормальных, не исправить. Перед тем как хлопнуть дверью, она бросает фразу, которая приводит нас в очередной восторг и которой мы с того момента будем всюду представляться: тоскливые недоделки.

Такое я больше ни с кем не переживу, никогда не забуду, ни на что не променяю. Я открываю диалог с Егором и хочу все это написать, но в глаза впивается длинный столбец текста, это журналистская статья о массовой смерти в частном загородном доме. В ней подробно, со всеми физиологическими деталями и даже с каким-то извращенным удовольствием описаны трупы, но самым страшным становится другое: «Из семидесяти семи погибших в пожаре сорок девять, включая четырех детей, были убиты. Экспертиза нашла на их телах следы от огнестрельных ранений».

Значит, отправиться на Сириус хотели не все. И тогда им «помогли уйти».

Рассуждения унесли меня от ковра и музыки. В моей голове закручивалась воронка мыслей. Как они могли на все это согласиться? Секта состояла из интеллектуальной элиты, сплошная профессура. Как эти умники могли поверить в дырявую теорию?

Я выглянула в окно: все подсохло до матовости и солнце блестело только на небе, и то на самом краю, закатываясь за многоэтажки. Скоро начнет темнеть, и день закончится. Я сегодня ела?

Поворачиваюсь к ноуту и снимаю мысли с паузы. В них все тот же вопрос: как можно было купиться на весь этот бред про звезду и переправу?

Хорошо, сделаем скидку на трудные времена, представим, что какой-нибудь декан перечитал новостей, загнался, разглядел всех всадников апокалипсиса, страдал депрессией, не видел выходов, не ждал спасения, пророчил за черным черное. И тут он встречает пару улыбчивых богачей. Они добродушные, говорят о спасении и предлагают надежду – оказаться на звезде, жить в бессмертии, в райском саду. Цена вопроса – самосожжение.

По идее, я их идеальная жертва, собрала бы все галочки у вербовщика: в глубоком кризисе, одинока, склонна к самоубийству. Но даже я, со всеми патологиями, засыпала бы их вопросами ради любопытства, может, сходила бы на пару встреч, но точно бы не отправилась на закрытую вечеринку с поджогами.

Ден тоже не мог. Наши границы реальности плыли и мерцали, но рассудок оставался недвижим.

Я еще раз перечитала список «успеть до восьмого июля». Мысли загудели, набрали скорость, а потом заглохли, будто впечатались в тупик. Мне нужно было с кем-то поговорить.

Я опять зашла в диалог с Егором. Хотела написать про тот день с нашим будущим на потолке, похвалиться, как много узнала, но не смогла: Егор добавил меня в черный список.

Если бы он не пускал меня в настоящую дверь, то я бы скреблась в нее, шаталась вокруг дома, кидала камушки в окна или канючила в замочную скважину. А что делать с черным списком?

Я написала в поддержку:

У меня седьмого июля умер друг, а теперь еще один запретил мне ему писать. Последний, конечно, имеет на это право, я довольно докучливая. Но мне нужно с ним поговорить, передайте, чтобы он послушал Blowin’ in the Wind, он поймет.

ПС. Простите, что вас в это впутываю, но мне плоховато, а я здесь ничего не могу без помощи.

Я перечитала сообщение, промотала в голове до худших последствий, согласилась на них и отправила.

Сразу после этого я написала брату Дена:

Эдик читает, пишет, мне приходит номер и адрес, без лишних букв и приветствий.

За окном включили фонари.

Я выбрала будничный день и пришла около пяти. Не помню, в чем была, не помню вообще, как одевалась. Хозяин квартиры Дена жил в панельке, на втором этаже, а под ним, на первом, я увидела окно в угольной траурной окантовке. На серой ребристой плите – все оттенки пожара от пепельно-черного до бурого. Вместо стекол – клеенка, которую уже успели порвать; мутный кусок отбился от натянутой глади, метался и зазывал внутрь местных мародеров. Подъезд открыт и из него тянуло гарью. То есть здесь жил и Ден? Пожар был седьмого июля, а сегодня уже двадцатое. Почему до сих пор воняет?

Как выманить хозяина из квартиры, я не придумала. Перепись населения? Проверка счетчиков? Надо быть ушлой теткой, чтобы через дверную скважину объяснить всю безысходность: либо впускаешь, либо нет. Поэтому я просто ждала.

Я протерла рукой пыльный подоконник, подвинула сухой, пожелтевший цветок с бледной землей и села на край, поставив ноги на облезлую батарею. Подъезд был грязный, пропахший сырыми сигаретами и кошачьей мочой.

Думать о секте я не хотела. Вместо этого я представляла улицы города и мысленно искала на них лендлорда Дена. Знала о нем какие-то крохи: ему за сорок, квартира досталась от бабки, а он сам, судя по всему, – унылый тип.

Я скользила по лицам, которые сама сгенерила. Вот набитый людьми автобус. В нем каждый жалеет о чем-то: не та работа, не тот муж, жена, не тот город, не та страна. Полный автобус праведных комментаторов, которые осуждают за ошибки, поступки, за факт существования («Лучше ты бы не родился»). Эксперты в чужой жизни, но бездари в своей. Но хозяина квартиры среди них нет. Где ты прячешься?

Ладно, отложим ясновидение, признаю фиаско. Разглядываю подъездные стены.

Надписей почти нет. Только номер, который выскребли ножом, а рядом – «спайс».

Я достала из кармана ключи, спрыгнула с подоконника, кончиком с насечками превратила «спайс» в «спиритические сеансы» и на всякий случай изменила пару цифр в номере: тройку на пятерку, девятку – на восьмерку.

Я отошла подальше и критически оценила метаморфозы: так лучше, но все еще не хватает полета.

Я опять зажала ключ между указательным и средним и начала царапать стих, который мне когда-то читал Ден на французском. Я тогда ничего не поняла, но на следующей день нашла перевод. Сюжет описывал еще одну мутантскую пару вроде нас с Деном. Я заучила стих на русском и иногда писала его в неподобающих местах: на остановках, заброшках и подъездных стенах.

Дописать я не успела. Мужик возраста моего папы пришел за четыре с половиной строчки до конца стиха и застал меня за мелким хулиганством. На его лбу блестела испарина, волосы, теряющие цвет, налипли на лоб редкой, будто нарочно выщипанной челкой. Он остановился у двери, посмотрел на меня сначала через плечо, а потом обернулся всем телом и зыркнул мне в лицо уже через косматые серые брови, которые сползли на глаза. Это был тяжелый взгляд хозяина квартиры, инспектора порядка, у которого власти не много, но он выжимает из нее все до капли. Казалось, сейчас он оттолкнется копытами от воздуха, побежит на меня в лобовую и насадит мое тело на свои невидимые рога.

Мое тело было тонким, как прутья, а хотелось стать большой, тяжелой и врасти в землю. Я представила себя глыбой, ровесницей земли, твердой и неделимой. Из своей толщи я сказала ему каменным голосом:

– В вашей квартире седьмого числа сгорел Денис Скуратов. За день до этого он отправил вам деньги. Вы про них никому не сказали. Иначе бы следователи усомнились в суициде, а вас заподозрили в убийстве. Когда вы хотели им во всем признаться?

Мужик подошел близко, ворвался в мой воздух кисловатым дыханием. Я не боялась, еще больше твердела, а потом каменным голосом повторила:

– Когда вы хотели во всем признаться?

Голос ударился о стены, оттолкнулся от верхнего пролета, вернулся строгим и устрашающим «ца». С мужика слетела злоба и сила. Он ссутулился, скукожился до старика, вспомнил про гарь в квартире, про допросы следователей. Вместе мы сели на ступеньки, ровно под надписью со стихом.

С виду ему лет пятьдесят. Типичный грустный мужик с безнадегой вместо зрачков, с ребристым носом, неустроенной жизнью, в серой майке с единственной хорошей для него надписью-новостью: «Все умрут, а я изумруд».

Жирный, никчемный и тупой. Лучше бы он сгорел в своей вонючей квартире вместо Дена. Минус один покупатель в «Пятерочке». У него из достижений – один продавленный матрас и трое сношенных штанов. Пока Ден под землей в гробу с красными воланами, этот… Да просто пусть умрет.

Меня трясло от злости, она жгучей лавой текла внутри и подначивала врезать мужику меж глаз. Правая рука, спрятанная в кармане, дернулась, готовая к удару, но в кармане завибрировал звонок.

Я поднесла телефон к уху, поднялась на один пролет, будто этот разговор был для меня очень важен, и немного послушала автоответчик банка. Голос на записи был ровным и уверенным. Я слушала его и шепотом повторяла за ним:

– Чтобы узнать подробности, нажмите «1».

– Чтобы узнать подробности, нажмите «1».

– Если вы не хотите получать такие предложения – нажмите «2».

– Если вы не хотите получать такие предложения – нажмите «2».

– Спасибо, что вы с нами!

– Спасибо, что вы с нами!

Вызов сбросился автоматически.

Я загуглила свои симптомы: неконтролируемая агрессия, недавняя потеря, потливость. Первая же ссылка определила мой диагноз: гнев, третья стадия горя.

Ну а что, надо же кого-то винить, ненавидеть и проклинать. Почему, кстати, не себя?

Возвращаюсь к мужику, не смотрю в глаза, сажусь на ступень и говорю в побеленную стену:

– Этот разговор останется между нами, но при условии: вы мне расскажете больше, чем следователю. Кого вы видели в день пожара?

Мужик поморщил лоб, поскреб его нестрижеными ногтями и спустя два вдоха начал:

– Утром, примерно в восемь тридцать, я шел на работу и столкнулся с парнем: молодой – может, около тридцати, может, чуть младше, высокий, он выходил из квартиры, где жил Денис. Лица не запомнил, потому что не придал значения. Хотя гостей у него я не припомню, девушка одна ходила, и все. Я пошел на работу, а через сорок минут узнал о пожаре. Сейчас жалею, что не рассмотрел. Этого я ментам не рассказал.

Я спрятала лицо в ладони и услышала, как мужик встал на резком вдохе, пару раз шаркнул подошвой и лязгнул напоследок железной дверью. Я осталась сидеть.

Через пару минут я услышала щелчки в дверном замке и жалобный скрип. Мужик вышел с холстом в руках. Он подошел и положил мне его на колени:

– Денис вытащил ее в коридор до пожара, поэтому осталась цела. Не хочу дома держать, нехорошо это, но и выбросить не могу.

Мужик постоял еще несколько секунд, ожидая то ли ответа, то ли благодарности, но я молчала. Он громко шмыгнул носом, сглотнул и ушел.

Я осталась сидеть на ступенях и рассматривала холст.

На заднем плане картины виднелся маленький сиреневый город с небрежными очертаниями зданий. Он был вырисован бегло, плоско, без деталей. Впереди, посреди цветочной поляны крупными густыми мазками – две пятнистые и размашистые многоэтажки. Они сплелись водосточными трубами в лодочку и немного расплывались, будто застыли в движении. Между домами-великанами, у их подножия я узнала зеленую иву с волнистыми, свисающими до земли ветвями. На ней в самом верху кроны сидела белая кошка.

Справа, в самом низу картины я нашла тонкую, почти без наклона подпись: «Вальс домов. Вера С.»

Я себя не кормила, не мыла, не меняла белье, жила на полпальца, которым шевелила по тачпаду. Я спала, работала, заказывала доставку и почти три недели не выходила на улицу. Самое простое – разогреть еду, встать под душ – стало невыносимым. Я больше не хотела разбираться в смерти Дена, мне стало все равно, убил ли он себя сам, или его убили. Если бы у меня была собака, то она бы умерла от разрыва мочевого или голода.

Я больше не копалась под карандашным портретом, никому не рассказала про секту и человека за сорок минут до пожара. Если бы это была не моя жизнь, а сериал, то на этом месте я бы разогнала всех зрителей. Кому понравится героиня в позавчерашних трусах, которая сама от трупа отличается немногим?

Дни сравнялись с моим темпом, стали вялыми, за окном остановилось движение. Люди замерли на пешеходных переходах с занесенными для шага ногами. Секундные стрелки больше не торопились. Так прошло две недели, а может, полгода.

В этом новом течении времени я ничего не успевала. День мог впустить один мой долгий вдох, затяжное моргание, а потом потемнеть и закончиться. Я засыпала на несколько дней, и мне снилась темнота. Во сне я думала быстрее и иногда впадала в ужас: вдруг я уже умерла и просто становлюсь мерзким трупом? И тогда не лежать мне румяной Белоснежкой под стеклянной крышкой. Даже мои родители будут смотреть на мое тело и брезговать ко мне прикасаться, как к дохлой кошке. Потом я просыпалась и водила теплыми ладонями по теплым рукам и нюхала уже несвежую, но еще не стухшую кожу. Так заканчивался очередной день.

Потом что-то поменялось. Я очнулась третьего августа и пошевелила всей рукой, четвертого – умыла себя и накормила, пятого – разложила в ванне и поводила по телу мочалкой, шестого – одела в свежее, а седьмого – повела в бар.

Я буркнула пароль на входе и села за стол. Охранник был в том же запустении: бульдожьи глаза опали вниз, вскрыв красную паутинку сосудов, вокруг – серо-коричневая окантовка, зрачок замер и не реагировал на входящих. Кажется, он пытался мне что-то сказать, но я не хотела его слушать.

В баре на стенах расцвели большие плесневые цветы. Они медленно покачивались, как водоросли, и слепили синевой. Вентилятор на потолке медленно вращал лопасти и раздувал по залу салфетки. Те комкались, слипались в снежную кучу и таяли. На полу разрослась глубокая лужа, превратилась в глубокое озеро, а потом – глубокое море.

Я черпала морскую воду стаканом прямо с пола и пьянела. Я слышала, как дышит охранник и гоняет по небу слюну, как колышется пух на плесневых цветах, как посетитель почесывает шершавую кожу под волосами. Я чувствовала, как изнутри на глаза напирает горе.

Бармен махнул мне рукой с перепончатыми пальцами и указал на стул рядом. Я помотала головой и приподняла полный стакан с морской водой.

Кто-то подошел ко мне сзади и ткнул острием в спину. Водяной пузырь вокруг меня лопнул, и кипяток с напором рванул из моих глаз, ноздрей и рта. Я стала легкой, как пыль, и свободной, как пыль. Горячая вода пролилась из меня, ринулась на пол и стала теплым течением. Я обернулась. За мной стоял парень-дохлая-рыба.

Мне тогда было шестнадцать. Я знала, что все новое принято начинать с понедельника, но убить себя решила в воскресенье. Не хотелось видеть очередную неделю и заново делать в ней все бесполезное и глупое. Я не могла объяснить, почему меня тянет умереть. Будто в моей комплектации просто не хватало жизнелюбия.

Помню историю, когда в девятом классе на какой-то тусовке, куда меня не позвали, изнасиловали знакомую девчонку из параллели. Она была так пьяна, что не сопротивлялась, а лишь неразборчиво и тихо просила ее отпустить. Ее сняли на камеру и выложили в «Двач». Я смотрела это видео, и оно было пыточным, как если бы мне вспороли брюшину и пинцетом отрывали от нее по кусочку.

Ей никто не помог, за нее никто не отомстил, хотя насильника знали в лицо. Вместо этого ее стали бить ногами в школьных коридорах и называть подошвой. В Интернете ее травили, поэтому она удалила все страницы.

После такого жизнь в маленьком городе невозможна. Согласно неистребимой для таких мест логике ты вымарана в грязи до смерти и ничем не отмоешься. Здесь десятки лет ничего не происходит, а когда случается, то мусолится годами, передается от отца к сыну.

Но та девчонка была такая крепкая, что из нее могли бы строить мосты. Она не просто вытерпела все, а еще и засадила уродца. На суде она в подробностях рассказала, как это было. Родственница обвиняемого, то ли тетка, то ли бабка, выглядела она, в общем, плохо, крикнула «шлюха» во время ее показаний. Девчонка замолкла на пару секунд, а затем продолжила нести свою чеканную и бронебойную правду. Судьей на процессе была моя мама, и мы никогда с ней не были так близки: гнобили насильника и желали ему тюрьмы. Поэтому я знала каждое слово, произнесенное в зале суда.

Слова адвоката, комментарии в соцсетях, перешептывания в школе, пересылы видео, травля, оскорбления, «сама виновата, знала, куда шла». На нее обрушились, будто она не жертвой изнасилования стала, а чуму в город принесла. Я не слышала никого, кто встал бы на ее защиту, кроме семьи. Я не могла поверить, что все эти люди такие. С такой злостью я не могла справиться и поэтому раскололась изнутри. Кусок, тот, что отвечал за веру в доброту, отвалился, пока я шла из школы. Это был обычный день, когда жертву насилия пинали грубыми ботинками в спину. Я шла и укладывала этот опыт в голове, а потом кусок отвалился от меня и упал на дорогу. Я переступила через него и огляделась в надежде, что никто не видел, какой я была наивной.

Я раскололась, от меня отвалился кусок, а девчонка осталась целой. На все суды она приходила с родителями: отец держал ее за руку, мама обнимала за плечи. Может, отсюда это бесстрашие и каменная уверенность? Парню дали два года колонии, а девчонка с семьей переехала из нашего «чудесного» городка. Я за ней приглядывала в соцсетях и убеждалась, что с ней все в порядке: там были фото с пляжа и из ресторанов, стеклянный офис и закаты большого города. Я мысленно гладила ее по плечу и говорила «ты моя девочка», хотя в жизни ни разу не подошла, не выжала из себя ни слова.

Тот урод-насильник вышел, заделал ребенка миловидной консультантке из супермаркета с косметическим барахлом, а через год замерз насмерть пьяным.

Эту историю я примеривала на себя и каждый раз думала: я бы не вывезла. Я бы сразу, как только оклемалась и увидела видео с собой, спрыгнула бы с крыши многоэтажки. Я бы не вынесла травли в школе, ни одного суда и ни одного разговора о случившемся. А она справилась.

Я могла бы ухватиться за эту историю как за повод для жизни: Оля, вот видишь, она вырулила из адского пиздеца, давай и ты найдешь в себе силы справиться со своими проблемами. Но на деле я только еще сильнее себя измучивала: у тебя даже причин реальных нет для самоубийства, в отличие от той девчонки, давай ты смиришься с жизнью и нормально ее проживешь? Отличная идея, но как?

Иногда мысль о смерти отступала, а иногда становилась единственным светом. Так было пару раз. В это время минуты превращались в вечность, все вокруг становилось пустотой, тело прирастало к кровати, и я не могла объяснить родителям ни что со мной происходит, ни причин этого.

В один такой раз я наглоталась обезболивающего. В пачке было семь таблеток, в другой – пять. Я выпила все и никого не предупредила. Мне было шестнадцать, нас с Деном недавно избили божьи наместники, я сбежала из дома босиком, всех подвела, застудила мочевой и писала кровью. Неделю моя голова ничего не думала о случившемся, а затем обрушила черноту, и я с ней не справилась.

Крутился то ли потолок, то ли я под ним, кровать стала вязкой и затягивала меня вниз. Я закрыла глаза и плавно двигалась к ядру земли, через все слои. Я слышала голос изнасилованной девчонки, она просила: «Пожалуйста, не надо», а старый голос на это ей отвечал: «Шлюха».

Я очнулась в воде. Ее лили мне в рот, рот ронял воду обратно, ромбики на ковре крутились и крутили мне голову, меня переворачивали, или я переворачивалась, ковер покрывался белой пеной, она бурлила крупными пузырями, и я захлебывалась в ней. Я вырывала из густого месива отчетливые детали: голубая бутылка, мамина лохматая голова, чья-то рука с почерневшим указательным пальцем и красной фенечкой. Потом мне разъело глаза, и я перестала видеть, мы, кажется, куда-то ехали или плыли, я лежала на холодном – возможно, это была льдина, потом стемнело вокруг и в голове, я уснула и проснулась дома.

Папа с мамой заходили по очереди, расспрашивали про самочувствие, приносили еду. Я провалялась несколько дней, а может, недель. Дни были такие одинаковые, что я их не отличала. Я пыталась следить за ними, запомнить хотя бы один, но каждый раз забывала, какой был вчера.

В школу я принесла липовую справку о том, что болела бронхитом. Я отдала ее классной и пошла на урок, подсела к Дену. Рядом с ним оставался пустой стул. Интересно, так было всегда, пока меня не было?..

А потом было странно. Ден смотрел на меня долго, рассматривал, даже когда я не смотрела на него. Я не подавала виду, но замечала его взгляд. Мне хотелось, чтобы он смотрел с любованием, но он смотрел по-другому. Взгляд напоминал мамин: нежный вроде, но обреченный. Как будто ему тоже жаль, что я такая.

Я не выдержала, повернулась к нему и спросила на весь класс: почему ты на меня так смотришь? Его взгляд стал еще нежнее прежнего, и он положил свою руку на мою. На его указательном пальце была зеленца, как от старого ушиба, а на запястье – красная фенечка.

Я очнулась в чужой кровати, словно в комедии, где любовь началась внезапно, а как именно – никто не помнил. Комната была светлой, от белого до оливы, как в новых квартирах со свежим ремонтом, и только пол елочкой, стертый до серого усохшего дерева, выдавал вторичку. Я помнила, как пошла в бар, но довольно плохо – все, что было в нем и до него.

За двадцать с лишним лет совместной жизни с этим телом, с этой дурью в башке я успела к себе привыкнуть и знала, что могло случиться. Со мной это было всего трижды, но один раз я чуть не убила себя. Это было еще в школе, мне было тогда шестнадцать, а сейчас мне двадцать четыре. Как я выпуталась тогда, я не знала. Не знать – было моим выбором. Расспрашивать про себя – блюющую и мерзкую – я не хотела, да и свидетели наверняка не хотели об этом вспоминать.

Я, возможно, была в опасности, но мозг был еще слишком вялым, чтобы паниковать. Как в комедии, где любовь началась внезапно, я заглянула под одеяло и осмотрела свое тело. На мне была белая футболка – кажется, моя, и трусы – точно мои. На стуле рядом носки в клубочке и свернутые джинсы. Если бы снимала я, то кинула бы их на пол и они валялись бы сплющенными шлепка́ми.

Мои воспоминания обрываются на парне с глазами дохлой рыбы. На нем плакала мама Дена, теперь я встретила его в секретном баре, о котором знают человек пятьдесят во всем городе, а к Дену за сорок минут до смерти приходил высокий парень лет тридцати.

Я вскочила с кровати и стала шарить по шкафам: открывала их рывками, бегло перебирала содержимое. Ровные стопки одежды, ящик с проводками и мелкой техникой, пакет с носками, шарфы и шапки, отложенные до ноября. К двери по ту сторону приближались шаги. Я закрыла дверцу шкафа. Та не собиралась меня прикрывать и поэтому оповестила о моих преступлениях скрипом. Времени хватило только на то, чтобы повернуться ко входу и встретить лицом продолжение истории, каким бы оно ни было.

Глаза у парня в этот раз были ясные. Серость в них стала чистой, без мутной оболочки. Он был в зеленых тапках и рыжих шароварах, расписанных индийскими слонами. Темная майка прохудилась от носки, разошлась мелкими дырочками. Через них торчала светло-желтая кожа, на контрасте с черной тканью это напоминало созвездия. Он молчал, поэтому вступила я:

– Привет, а я как раз подбирала пароль к твоему сейфу. Планировала тебя обчистить.

А он ответил:

– А, прости, я выйду, крикни, как закончишь.

Его звали Илья. Мы пошли пить кофе на кухню. Я сидела со скрещенными ногами, подавшись вперед, как самый заинтересованный собеседник, и задавала десятки вопросов. Я узнала, что он учился с Деном на переводчика. Вчера он пришел в бар, куда ходил с ним в любые дни, кроме седьмых чисел. Почему нельзя седьмого – Илья не знал. Но уже после похорон решил позлить мертвеца. Пришел, а там я, и тогда он все срастил и понял.

Со слов Ильи, выглядела я в тот вечер так себе, вела себя и того хуже: была пьяной еще до первого стакана, задерживала дыхание, называла его дохлой рыбой, опускалась на пол и обхватывала согнутые ноги в коленях.

– Что это была за фигура, кстати? – спросил Илья, доставая дрип-пакет из чашки.

– Поплавок, – буркнула я так, будто ответа было стыдно не знать.

Выпытать у меня адрес дома Илья не смог. Вместо улицы и дома я называла количество шагов до него. Информация была занятной, но бесполезной, поэтому он повез меня к себе. Поначалу я упиралась и требовала морской воды. А потом Илья сказал, что у него есть коллекция обломков астероидов, и я согласилась.

– Тут важно отметить мою бескорыстность. Драгоценности, роскошь и твое богатство меня не интересовали, – выпятила я свое достоинство, будто хотела ему нравиться.

А потом спросила у Ильи:

– Ты, случайно, Дена не убивал?

А он ответил:

– Нет, я даже не знал, что его убили. А ты?

И я честно ответила:

– Нет, хотя пару раз мне хотелось.

Тут я вспомнила, что Илья – мужчина, а я – женщина, к тому же сижу в одной футболке, и не факт, что в своей. Это была не новость, я чувствовала это сразу, но всему свое время: расспросы, кто он такой и что происходило в баре, были важнее.

Стало неловко, но исчезнуть или прикрыться не хотелось, а скорее, наоборот, распахнуть футболку, как халат, и показать себя голой. Илья смотрел на меня не как на мутанта, любителя цифр, морской воды и обломков астероидов, а как на ту, с которой можно целоваться и запираться в родительских спальнях.

Я заметила свое отражение в стеклянном шкафчике и заинтересовалась тем, как я выгляжу. Обычно я рассматривала себя на предмет, что со мной не так: след от засохшей пасты или прыщ. Но сейчас я смотрела и думала: мутант я первоклассный, а какая женщина? Ответа я не знала, поэтому спросила:

– А я красивая?

– Красивая, – буркнул Илья так, будто ответа было стыдно не знать.

– Спасибо. За это расскажу правду про дохлую рыбу. На похоронах у тебя были мутные глаза, как у рыб, которых вынесло на берег и они умерли без воды.

– Слушай, я тогда и правда пересох. Я странно плакал, слезы текли, но как будто были от кого-то другого: воды много, она текла долго, но от нее не становилось ни легче, ни спокойнее. Понимаешь?

Я кивнула, потому что правда понимала, и в этот момент я в него влюбилась. Скрывать с той минуты я от него ничего не могла, поэтому все рассказала: про секту, человека за сорок минут до пожара, про записку, про то, как трижды у меня все становилось пустотой, как когда-то, в один из таких разов я почти умерла и что сейчас я его, кажется, люблю.

Он ответил, что пустота – это, скорее всего, депрессия и что в такие моменты жить может расхотеться, и это нормально. А потом он еще раз сказал, что я красивая и что он хотел бы меня поцеловать.

Ночью мне снился сон, что мы – Ден, Вера, Илья и я – в комнате, куда ходят парами. Мы были все по очереди друг с другом, будто нет никаких предпочтений и вкусов, будто никто ничей и все друг друга. Когда я была с Деном и мы касались лицами, я спросила:

– Почему вы с Егором никогда не говорили, что я красивая?

Ден не отвечал, он был всегда однозадачный, но, когда все закончилось, он сказал мне в ухо: «Двадцать один, ноль два, двадцать три».

Ден умер седьмого июля, а сегодня уже двадцать первое августа. Он постоянно мне снился, но я уже не хотела его видеть и делала все, чтобы не засыпать, как в фильме про Фредди Крюгера. Мертвецы должны уходить, как бы их ни любили, их нельзя оплакивать вечно. После их смерти должна налаживаться отдельная от них жизнь, а не сплошное горевание. Но мой мертвец не хотел уходить.

Я проснулась после очередного кошмара и хорошо его помнила. В нем Ден лежал под ивой, писал что-то в тетради. Я подошла вплотную, присела на корточки и увидела тот же список пунктов «Сделать до восьмого июля», который я нашла у него в избранном, только рукописный. Его почерк – размашистые буквы с длинными соединительными палками. Под строчкой номер семь нашла свое имя: «Встретиться с Олей». Я хотела что-то у него спросить, но услышала крик. Мы оба обернулись и увидели черта, он нес гнутую, израненную вмятинами канистру. Ден сказал мне:

– Беги.

И я побежала. Обернулась только в перешейке между улицей и домами: ива пылала рыжим, огонь забирал Дена, он никуда не бежал.

Я проснулась и сразу встала с кровати. Меня покачивало, плотные занавески пропускали синеву, город спал, ему не снились кошмары.

Какой был почерк у Дена? Я просидела с ним много лет за одной партой, видела сотню раз его буквы, но не могла вспомнить: они были как в записке – острые и сжатые, или как во сне – широкие, с длинными соединениями. Я стала рыться в ящиках, листать универские тетради и искать чужие надписи. Вдруг Ден писал мне что-то в них, хотя бы «хуй» на полях. Чужого почерка я не нашла, но подвернулся чистый разворот. Я взяла ручку и своими торопливыми буквами записала:

Прости, Ден, я больше не хочу думать о тебе. Делать я это продолжаю, но скорее со стыдом: как я могу так спокойно жить, когда тебя нет? Я торчала на тебе, без отдельной жизни, собственных воспоминаний. Я впала в забытье, почти умерла, а потом пришла в бар, потому что всегда приходила, потому что надеялась на встречу с тобой, живым или мертвым. И там все плыло, я сошла с ума. Такое уже со мной было, ты же помнишь, но в этот раз я уже думала, что не вернусь. А потом появился Илья.

Если это ты все подстроил – спасибо. Даже на том свете ты продолжаешь быть мне другом. Но перестань, пожалуйста, мне сниться. Я очень хочу стать нормальной, и у меня немного получается: смотрю сериалы перед сном, перестала считать шаги, начала пить таблетки (ты знал, что у меня депрессия?), записалась в книжный клуб.

Я надеюсь, что ты будешь рад все это обо мне узнать и поэтому отвалишь. А все твои тайны я оставлю тайнами. Ты же не рассказывал мне при жизни о своей подружке, сектантах и планах отбыть на Сириус. Думаю, и после смерти ты бы не хотел никого в это посвящать.

Ты мечтал умереть загадочно, неожиданно, как Курт Кобейн. Я могу написать о тебе в «Битву экстрасенсов». Пускай ряженые чудики расследуют твою смерть. Обещаю, что тебя представят как фронтмена группы «Радиодед», филантропа и красавчика. Я выберу самое эффектное твое фото, то, где ты в черных очках, как Хэнк Муди, только перестань мне сниться.

Я дошла до прихожей, где с весны хранились куртки, а в одной из них – вещдоки моих старых привычек. В кармане плаща я нащупала пластиковый корпус. Он оказался теплым, будто чья-то рука только что выпустила его.

В утреннем сумраке фиолетовая зажигалка сливалась с черной кнопкой. Я дошла до раковины, нажала. Зашумел газ, его сразу подхватило желтое пламя. Двойной тетрадочный листок вспыхнул, по нему побежала копоть, а за ней – оранжевые лепестки. Обожженные кусочки темнели, становились легкими, опадали вниз, перемешивались с влагой, становились грязью.

У меня появилось тело. Оно было и раньше, но до этого я использовала его сугубо функционально: оно носило меня, я шевелила им. Когда сильно нервничала, тело было громоотводом. Я впивалась в него ногтями и расковыривала до крови. Между использованиями я его мыла, но не заботилась. Мне было плевать, пересохло ли оно, одрябли ли мышцы, нужен ли ему массаж.

Теперь у меня появилось тело, и я стала его рассматривать. Оно было угловатым, с тонкой кожей, рисунком по бокам из-за выпирающих ребер, с острыми коленями и маленькой грудью. Раньше мне оно казалось неполноценным, подростковым, будто до женского ему не хватало объема. Я гуляла по городу, мысленно раздевая прохожих и доказывая себе, что они могут быть какими угодно. Так я полюбила все тела, кроме своего. А потом появился Илья.

Он не пришел, не стал, не наступил, а появился. Собрался из тумана, из черноты подвала, из морской воды, из бумажного снега. Сначала он показался мне частью моего безумия, но со временем убедил в своей реальности.

Илья часто касался моего тела. Прокатывался по нему одним и тем же маршрутом: старт на щеке, тыльной стороной ладони, крутой спуск вниз до шеи подушечками пальцев, округлый поворот направо, обводя плечо, и вниз по руке, как с накатанной горки, до самого указательного пальца.

Илья говорил, что у меня красивое тело, особенно спина. Я выгибала ее по-кошачьи, рисунок ребер углублялся, и так ему нравилось еще больше. Он целовал веснушки на спине. Раньше мне они казались брызгами грязи, следами от размоченной глины. Их хотелось оттереть и смыть. Веснушки остались теми же, но появился Илья, и появилось тело. И тогда я разглядела в них хлебные крошки, раскиданные по спине узором. Илья их соединял пальцем в созвездия и говорил, что они указывают путь морякам.

В тот день на город обрушился штормовой циклон с ливнями. Его назвали женским именем «Мартина», наверное, чтобы сгладить бедствие. «Мартина» была в гневе: затапливала улицы и превращала машины в судна. От ливня стонали стекла, трещали деревья, падали дорожные знаки. МЧС слал эсэмэски про грозы, снег и усиление ветра. Заканчивался всего лишь август, а погода уже разыгрывала худший сценарий, напоминающий фильм о катастрофе. Мы с Ильей заперлись в его квартире, как в бункере, и наблюдали за всем из окна.

– Не хватает только летающих коров и Брюса Уиллиса, – обобщила я происходящий за стеклом пиздец. – Пошли погуляем?

Илья выдал мне резиновые сапоги, а сам надел кроксы с супергероями. Мы нацепили несколько слоев пестрой одежды – футболки, рубашки, свитера, толстовки, шапки, сверху напялили дождевики. Многослойностью мы делали себя тяжелее, чтобы нас не унесло в Канзас от порывистого ветра. А он, если верить МЧС, разгонялся до двадцати шести метров в секунду.

Мы вышли из подъезда. Перед ним плавали в глубоких лужах выломанные ветки, как будто останки кораблей после крушения, а мелкие палочки с плавными изгибами напоминали водяных змей. Вдали жалостливо и пискляво орала чужая машина. Возможно, на беднягу свалилось дерево и она так умоляла спасти ей жизнь. Ветер мотал меня по асфальту, как пустой пакет, и Илья держал меня за капюшон. Меня не спасал даже пуд одежды. Я растопырила руки, как белка-летяга, и спросила:

– Куда мы идем?

Илья облизал указательный палец, вытянул его вверх, задумчиво постоял, а потом ответил:

– Туда!

И мы пошли туда. Дождь хлестал с силой и яростью. Струи обрушивались хищными птицами, клевали в голову, вбивали в асфальт. В этом было что-то жуткое и ветхозаветное, как будто Бог напоминал о нашей слабости, о грядущей расплате, если мы не подобреем, а «Мартина» была его последним предупреждением. В следующий раз, если мы Его окончательно доконаем, Он раздавит нас потоками с неба и смоет с земли вместе с грехами. Мы станем праведными и мертвыми, отделимся от тела и рванем, надеюсь, в рай. Там я увижусь с Деном, он будет в своем белом вафельном халате, который спер из сочинского отеля. И мы встретимся там, чтобы не расставаться уже никогда.

Мы брели с Ильей под дождевыми пулями, как два последних уцелевших в этом городе. В профиль он напоминал мне Дена так сильно, что, чтобы не назвать его именем мертвеца, я проговаривала «И-и-илья» так вдумчиво, что напрягались виски. Он будто чувствовал, за кого я его принимаю, и еще больше становился похож: походкой, разговорами, жестами.

По дороге мы встречали обычное – панельки, «Пятерочки», забегаловки с шаурмой. Но ливень размывал силуэты, обесцвечивал яркие вывески и превращал улицы в павильоны со съемок кино про опустевший город.

Илья встал на бордюр и, перекрикивая ливень, объявил:

– Стих!

А потом начал горланить, перекрикивая дождь:

(Фонарь подкрасил косые струи в желтый, и дождь стал напоминать метеоритный. Лицо Ильи замерло, превратилось в восковое и двухмерное. Он смотрел на меня этим плоским лицом и ждал восторга, а мне хотелось сделать что-то свинское, чтобы смахнуть пафос выступления. К тому же моя кожа чесалась под слоями одежды, и уже невыносимо хотелось в туалет.)

(Ден тоже читал мне стихи, и они даже были похожи, но делал это так буднично, протискивая звук между зубов, лениво шевеля языком, без грома и поэтики, как будто рассказывал про осадки. А Илья так шумно, помпезно, как в старомодном театре.)

Я дотерпела кое-как до сникающей интонации, а после объявила:

– Мне позарез нужно в кусты!

Наверно, нужно было хоть что-то сказать про стих, условное «вау!». Он все-таки старался, скорее всего – сорвал горло, поел гвоздей. Но когда тебе хочется ссать, изящные мысли не приходят в голову.

Я отошла в темноту, под шапки деревьев. По ним лупил дождь и вколачивал в землю. Не знаю, связано ли это с их стойкостью и как вообще в мою голову забрела эта мысль, но я не стала садиться и прятаться, а вернулась и крикнула:

– Давай обоссымся вместе!

Не уверена, что это сказала именно Илье, скорее – его буйному духу, который в нем наверняка жил, раз они дружили с Деном. Илья мешкал с ответом, а я лопалась от излишков воды. Я перегородила ему дорогу и, собрав в кучу всю твердость, закричала:

– Все вокруг мокрое, мы станем мокрыми, пока дойдем до дома, «Мартина» нас сполоснет, одежду постираем, но зато произойдет нечто мощное и оголтелое! – кричала я так вдохновенно, будто продавала идею гениального стартапа, который изменит жизнь человечества.

– Обоссаться вместе? – уточнил Илья с тремя хмурыми рубцами на лбу, вдев обидчиво руки в карманы дождевика.

Я залезла в один из них, нащупала холодную руку и переплела с ней свои пальцы. Он вытащил свою в связке с моей, посмотрел на меня немного жалостливо, а потом кивнул легонько. Мы сняли дождевики, а я скомандовала:

– На счет «три» – открываем сфинктеры! Ра-а-аз, два-а-а, ТРИ!

Я отпустила жидкость, которая уже давно мешалась и давила на мочевой. Стало так хорошо, легко, что я подставила лицо ливню. Хлестал он с такой силой, что стало страшно за тонкие лицевые кости. На Илью же, напротив, снизошла благодать: он истерично хохотал, перекрикивал вихрь и смахивал на безумца. Он посмотрел на меня: мокрый насквозь, усыпанный каплями, в его глазах дрожали блестки от фонаря. Я испугалась, что свела его с ума, и поцеловала его: то ли в качестве противоядия от сумасшествия, то ли в качестве извинений.

Он стал целовать меня в ответ. Пока мы целовались, сменился режим, победил гуманизм, восторжествовала справедливость, пропала нужда. Это было счастьем и длилось вечность. А потом мы разомкнули губы, но не открыли глаза. По крайней мере я: стояла с опущенными веками в полном блэкауте. Когда я поцеловала Дена в баре, он отпрянул, засуетился зрачками по кругу. А сейчас смотрел ровно, спокойно и нежно.

Я открыла глаза и увидела Илью. Он смотрел на меня не отрываясь, с любовью, открыто и в полуулыбке. Я захотела вонзить себе в кожу ногти за то, что ищу в нем другого.

Мы брели домой, как тысячелетние души: ничему не удивлялись, ничему не противились. Мы разрешали стихии все: лить воду ведрами, греметь раскатами, бить молниями. Наши тела сначала продрогли и заледенели, а потом обернулись камнями и перестали чувствовать. Наши руки стали стальными крюками. Ими мы уже дома снимали одежду, и казалось, что порвать ее негнущимися пальцами проще, чем снять. Мокрую кучу мы разделили на две и отправили первую партию вращаться в иллюминаторе. А сами дубовыми скрипучими телами пошли отогреваться в душ. Горячая вода сначала размягчила наш каменный панцирь, затем растопила лед под ним.

Вечер казался нереальным и расходился по швам от количества и величины событий. Мой ум разогнался до бешеной скорости, гремел, сиял фейерверком, зачем-то просчитывал десятки вероятностей будущего наперед и выуживал случайные воспоминания из прошлого.

Меня распирало поделиться с Ильей одной историей, которую я не могла забыть. После пережитого за сегодня казалось, что мы теперь могли говорить о любых вещах. По крайней мере в теории, на практике я села на подоконник, закрыла себя занавеской и из засады начала рассказывать.

– История давняя, еще со школы, о девчонке из параллельного класса, которую изнасиловал один мудак, а потом другие мудаки, не такие плохие, конечно, но все же мудаки, били ее ногами и обзывали подошвой.

Я выглянула из-за ткани и зыркнула на Илью. Нужно было свериться с его лицом: брови опали, округлились глаза – он в ожидании худших новостей.

– Не бойся, я в этот раз без треша, – успокоила я его, – просто странная история. Так вот, после насилия и травли, которые пережил другой человек, произошло кое-что со мной. Это будет звучать бредово, но от меня отвалился кусок. Он был невидимым, но ощутимым. Это произошло в момент, когда я пыталась смириться с произошедшим, которое никак не билось с моим пониманием всего. Понимаешь?

Илья быстро угукнул из-за шторки.

– Я шла домой, а он грохнулся на асфальт. Был только звук, но сам кусок остался невидимым. Я почувствовала это рассоединение, но без него стало лучше, если честно: нигде не болело, не жгло, ни за что не хотелось бороться, ничего не хотелось менять. Ну изнасиловал и изнасиловал, мне-то что? Ну травили и травили, чем я могу помочь? Я выбрала стать хуже, потому что так проще, понимаешь?

Илья не ответил, я затихла – молчание. Выглянула из-за укрытия – никого.

Я спрыгнула с подоконника и с громким топотом пошла искать Илью. Его нигде не было, а из открытой входной двери тянуло прошлогодним табачным душком из подъезда.

Илья вернулся минут через двадцать. Зашел обутый, с протянутыми руками, словно с подносом. В ладонях не было ничего, но лицо сияло.

– Я нашел!

Я молчала. Не любила додумывать и договаривать за других.

– Твою отвалившуюся часть! – прояснил он. – Ее, видимо, принесло ветром или ливнем, на улице шторм и летает всякое, даже такое. – Илья приподнял вытянутые руки и еще раз показал мне что-то несуществующее. – Мне, конечно, повезло, большая удача, давай тебе примерим.

Он перевернул воздушную массу в руках и приложил мне ее с левого бока, я покачала головой. Он обошел меня сзади и приложил мне «кусок» к спине. Я повернулась к нему и кивнула.

– Подержи так, плиз.

Илья потянул мою руку, приложил к воздуху, а сам торопливо ушел. Вернулся он из соседней комнаты со скотчем и в несколько обмоток приладил мне «кусок».

В скотче я легла спать. Илья настоял, что так нужно, чтобы обратно прижилось. Было неудобно, под липучкой чесалось, но я была согласна потерпеть.

Утром я проснулась целая, вновь захотелось менять мир, прямо в восемь утра. Я открыла компьютер, чтобы посмотреть, кому прямо сейчас нужна помощь. Спросонья я кликнула на другой браузер; пока я искала крестик, открылся аккаунт Дена и я увидела сообщение: «Как там на Сириусе?»

Страница пользователя «Виолетта Мирская» была создана еще в семнадцатом году, но никогда не велась, или ее подчистили. Можно было узнать, что человек за ней не курил, придерживался консервативных взглядов, а любимой книгой считал «Бесов» Достоевского. Из фоток – только мужская ширинка с горбиком, младенец, заклеенный смайлом, и фотка мужика с мышиными волосами в салоне авто. Не альбом, а общественный срез, не хватало только фото дачных тюльпанов, чтобы свести с ума тех, кто залез в чужие потемки.

Я не хотела больше копаться в аккаунте Дена. Он был открыт в другом браузере, который я случайно открыла. Закладка была в мессенджере, а там это сообщение – как почерневший глаз из потустороннего мира, который влез в мой новый, почти идеальный. Утро хотелось переписать или откатить до вчера, где все хорошо. Но как бы я ни противилась намечающимся бедам, я все сделаю, чтобы в них попасть. Такая неисправимая тяга к разрушению, которую никаким коротеньким облегчением не исправить.

Я открыла чат, и меня затянуло в ту реальность, где у меня мертвый друг, убийство, выданное за суицид, или суицид, который не бьется по датам. Мне стало стыдно, что я сплю с Ильей, ем пиццу, гуляю под ливнем и живу. Точнее, жить-то можно, но желательно как-то убого, в вечной скорби и с единственной целью – найти виновников и наказать.

Что бы написал Ден? Он немногословный, хоть и улыбчивый. Он едкий, как хлорка, но только в шутку или с козлами. Он приставляет к буквам странные, неподходящие смайлы, наверное, чтобы все ломали голову, он говорит о своих увлечениях так восхищенно, будто выбрал их навсегда, а потом находит новое и переобувается. У него сорок рубашек в клеточку, словно он купил их на развес, и все дурацкие.

Как я по нему соскучилась.

Было восемь утра, Илья спал, зарыв нос в подушку. Истерика застала меня в кровати, и я даже не успела отползти подальше, чтобы обойтись без свидетелей. Убиваться по одному парню в постели с другим нельзя, разбудить – тоже, оставалось тихонько корежиться, будто во мне взрывалась пиротехника, и сдерживать взрывы.

Сообщение смотрело на меня из браузера и требовало ответа. Я обняла себя за плечи, немного пораскачивалась. От этого стало легче, спокойнее, я высушила слезы и убаюкала нервы.

На страницу Дена я заходила через приложение, которое делало меня невидимой, а дату последнего посещения – неизменной. Никто не видел страницу в онлайн, и для всех пользователей соцсети Ден не заходил в нее два месяца. То есть эта «Виолетта» писала в пустоту, без расчета на ответ, зная, что Ден мертв.

Я тоже писала ему в первые дни. Письма мертвым – обычное дело, когда не веришь в смерть, скучаешь или нужно высказать, что не успел при жизни. «Виолетта» знает про Сириус, знает про пожар, она с той стороны, но ей мне нельзя отвечать, но надо все выяснить, но не сразу, чтобы себя не выдать. Перебор с «но».

Я вытерпела кое-как день и для верности еще один. Сообщение «Виолетты» поломало мое спокойствие, выцепило из новой и уже привычной реальности. Я ходила задумчивой, раскладывала сценарии, по которым никогда не снимут фильмы, врезалась в открытые двери шкафчиков, забывала про еду, Илью и работу. А потом, через два дня, нашла «Виолетту» со своего аккаунта и написала:

«Виолетта» отвечала почти два часа, все это время я пыталась отвлечься на другие занятия, но каждый раз возвращалась к ноуту, чтобы проверить страницу.

Третий день мой мир шел прахом, начальник писал на капслоке «ТЫ ГДЕ» с шеренгой вопросительных, Илья волновался и раз тридцать в разных местах квартиры подходил ко мне, всматривался в лицо и, не отыскав ответа, спрашивал, что случилось. Я хотела быть с ним открытой, особенно после потопа и скотча, но Илья не одобрил бы встречу с сектанткой. Я ему ничего не сказала и пошла на встречу с «Виолеттой» одна.

Илье торопливо наплела про бардак дома и деньги, которые я должна отдать моему лендлорду. Он, кажется, не поверил, стоял в коридоре, кивал, но недоумение не сходило с лица. Напрямую он ничего не спросил, может, не хотел меня подставлять или сталкиваться с правдой. Он хороший, ему не повезло со мной.

С собой я взяла картину Веры в качестве той самой вещи, которую Ден просил ей передать. У меня она будет в руках, это опознавательный знак, я знаю предысторию, автор работы тоже им не чужой человек, раз сожгла себя. В общем, будет о чем поболтать.

Мы договорились встретиться в кофейне, посреди торгового центра. Она без стенок – лишь кресла, столы и барная стойка посреди зала, – поэтому проглядывается со всех сторон. Я выбрала людное место на случай, если меня даже уговаривать не будут, а просто потащат жечь. Не знаю, как это бывает, может, два крепких бугая представятся Виолеттой, возьмут меня под руки скажут что-то вроде «пикнешь – вкручу штопор меж ребер».

Но это худший сценарий. Хотя бы в самом начале контакта, если верить моим источникам, сектанты должны прикинуться дружелюбными и внимательными, чтобы на фоне равнодушия и цинизма вокруг казаться семьей. Но может, им некогда заваливать меня любовью, у них рейс до Сириуса, а еще столько людей не завербовано, не убито, поэтому вежливых приглашений не будет, только силовые.

Я не знала, как выглядят сектантки. Воображение металось от старообрядки в льняном сарафане до тетки с мертвыми глазами, с вопросами про бога и брошюрами с сияющим лучом на обложке. На краешке стола появился черный кофе, когда мне его успели принести? Оля, выберись уже из своей головы, покрути ей по сторонам.

В торговом центре странных людей мало, все усредненные, ни одной рясы, юбки колоколом и белых одеяний, только джинсы, куртки, худи. Но я постаралась и отыскала: парень в зеленых трениках, свитере крупной вязки, в шляпе-котелке. Он был похож одновременно на алкоголика и на поэта: волосы до плеч, черты лица тонкие и красивые, как у принца. «Виолетта», это ты?

Смотрю на него пристально, от моего взгляда расступается толпа, наши взгляды соединяются в невидимый луч, как на сектантской брошюре. Сейчас по задумке режиссера должны включить песню с приторным голосом, а ассистент раздует мне вентилятором волосы. Только моя жизнь – трагикомичный триллер, а не ромком, а я чепушила, а не сердцеедка. Тем временем мой партнер по съемкам – чудик и красавец – принял взгляд за призыв и двинулся ко мне.

Я вздрагиваю и судорожно придумываю, что ему ответить. Между нами из ниоткуда вырастает девчонка: глаза почти круглые, серые, а волосы короткие, выглядывают заостренными кончиками из-под желтой шапки с подворотом. Она тянется ко мне и аккуратно касается моего плеча. Я отворачиваюсь от «принца» и смотрю на нее, чуть выше глаз: на верхних веках сиреневые сосуды просвечивают через тонкую кожу. Она нагибается ко мне через стол и протягивает ладонь. На пальцах – мелкие татуировки: точки, палочки, колечки. И говорит: «Привет, я Маша».

Красавец в котелке, тормозит так резко, как будто увидел обрыв за шаг до падения, разворачивается и уходит не оглядываясь.

– Ты уже кого-то успела охмурить? – спрашивает Маша-Виолетта с улыбкой, всматриваясь в спину «принца».

Она ведет себя так, будто мы сто лет дружим, выручали друг друга тампонами и деньгами. Хочется воды и рявкнуть ей: «Мы на „вы“!» Но сама идея, что я соблазнила парня в котелке, мне льстила. «Она – убийца Дена», – привожу я себя в чувства. Ненависть должна меня бодрить, если вдруг Виолетта-Маша и эти все сектанты спланировали применить ко мне свои трюки.

Я пожимаю плечами и протягиваю свою руку без татуировок:

– Оля.

Маша садится напротив. Я вжимаюсь в мягкую спинку. Она молчит. Я вспоминаю, что сама ее пригласила, и начинаю тараторить:

– Не знаю, рассказывал ли обо мне Ден…

– Рассказывал, – говорит Маша с улыбкой, будто знает секрет о нас, и усиливает мою догадку кивками.

Хочется расспросить, что она знает, но нельзя.

– Так вот, вы, наверное, знаете, что он убил себя, – говорю я так буднично, что становится тошно. – Перед этим он послал мне по почте заказным письмом список дел. Одним из пунктов было подарить тебе картину.

Картина Веры все это время лежала у меня на коленях лицевой стороной вниз. Подушечками пальцев я постукивала с боков по холсту, натянутому и затверделому от слоев краски. А после рассказа подняла подарок повыше над столом.

– Можно? – робко спросила Маша и протянула руки.

Мне понравился ее тон, как будто она присмирела и уже не подбиралась близко. Я перевернула картину и переложила на стол.

– Восто-о-орг! – затянула она. – Очень красиво! Узнаю стиль Веры. Она любит рисовать пятнами, а потом уже уточняет тонким контуром. А что за дома?

– Это…

Тут я задумалась, что и зачем мне стоит рассказать. Прикинула, что личная история должна вызвать доверие, и продолжила:

– …вроде укрытия. Городок, где мы жили с Деном, был не приспособлен для благополучия. Мы видели столько несчастных, загубленных и передавленных, что казалось, что и нас ничего хорошего не ждет. А потом мы нашли этот двор. В нем сплелись два дома, будто танцевали, а в центре росла столетняя ива. Там мы спаслись, и так мы выгребли.

Конец истории я недоговариваю. Наверное, я, как и Ден, хочу оставить то воспоминание без катастроф, как на картине: все живы и все цело.

– А у меня похожим местом был сад с прелыми яблоками. – Маша смотрит не на меня, а через весь зал, сквозь людей. – Их никто не убирал, они падали и медленно портились. И этот яблочный запах – мой самый любимый. Чувствуешь мои духи? – Маша подается вперед, вытягивает шею. – Это садовые яблоки, только со спиртом.

Я бездумно наклоняюсь к ней через весь столик, подношу нос к шее и вдыхаю: Маша-Виолетта пахла сухим сидром, как будто капала его она себе на кожу прямо из бутылки.

Еще шесть раз я напоминала себе, что она убийца Дена, и с каждым разом мне все меньше в это верилось. Наивная, слишком жизнерадостная для будущей самоубийцы. Скорее всего, она просто не отличает обычное зло от зла под видом добродетели. Ей сказали, что мир погряз в грехах, что очищение неминуемо, что она не такая, как все, – лучше, светлее, буквально избранная и у нее есть шанс на спасение. Это даже звучит пошло и противно (в уши ссут, глиттером сверху посыпают), но не все, как я, росли в добровольном отречении, в вечном бунте и потому вертели все эти заливания и обещания, все чужие, даже самые выразительные и правдоподобные слова. Видимо, ей подобный бред заходит как родной, клеится к сознанию, крепчает, разрастается и подменяет правду. Почему я вообще ее защищаю? Нельзя сочувствовать ей. Нельзя пытаться понять логику секты, нельзя думать о том, что происходит после «отправки», – это все банальность зла, а они все преступники.

– Как думаешь, как там Ден? – спрашивает она вновь с отрешенным взглядом.

– Не знаю, – выбираю наименьшую из неправд.

– Мы хотели вместе полететь: он, Вера и я. Но нас в разные экипажи распределили, я не была готова, не научилась летать.

Маша мнет в пальцах пакетик одноразового сахара со стола. Бумага истончается в местах сгиба, рвется, и сахар просыпается на стол. Маша берет салфетку, слюнявит подушечку указательного пальца и собирает песчинки.

– А ты когда улетаешь? – спрашиваю я и сразу жалею ее. Она хоть и дура, но смерти я ей не желаю.

– Уже скоро, через неделю. Ужасно жду.

Я продолжаю на нее смотреть, и, наверное, взгляд у меня такой вопросительный, что ей хочется продолжать. Она снимает шапку, на лбу остается отпечаток от резинки, она трет его, и лоб становится красным. Волосы короткие, все перемешались, хочется их пригладить. Возможно, она брилась налысо.

– У меня мама недавно умерла. – Маша осекается. – Точнее, давно, год прошел, но я никак не привыкну. В квартире отчим остался. Она вписала его при жизни, и мне теперь его не выгнать. Он буянит, дружков водит, козлов каких-то из пожарки, они отмечают каждый новый вызов, после которого они живыми остались, а могли сгореть, придумывают новые даты рождения, типа заново родились, им нравится опасность и край перед смертью, а еще отчим пристает. Мне нужно скорее свалить.

На последней фразе Маша смотрит на меня. У нее совиные глаза, до краев заполненные серой водой. Кажется, что сейчас она моргнет и жидкость выльется на меня, как из кувшина. Но Маша улыбается, Маша дурочка.

– А что там, на Сириусе, у тебя будет, знаешь? – спрашиваю осторожно.

– Нам рассказывали, что там любой дом можно себе найти, хочешь – бунгало, хочешь – маленький, одноэтажный, с верандой, а хочешь – огромную резиденцию, как у короля. Вообще, я всегда мечтала о двухъярусной квартире, чтобы на первом этаже устраивать вечеринки и приглашать друзей, а на втором – жить в одиночестве, когда тусоваться надоедает. Я так и не могу определиться: одновременно хочу жить с новой семьей, потому что она у меня наконец появилась, и одна, потому что все время делю с кем-то метры. Надеюсь, на Сириусе есть дома с квартирами.

– На Сириусе все есть, – поддакиваю я каким-то риторическим приемом, завалявшимся в памяти. – А Ден о каком доме мечтал?

Маша поднимает лицо вверх, смотрит через прозрачный потолок торгового центра в ясное небо.

– Кажется, сам дом как место, где есть кровать, шкаф с вещами, холодильник с продуктами, его не интересовал. Его вообще не беспокоили комфорт и уют. Он говорил, что хотел бы жить при обсерватории с минимумом для быта: матрас на полу, запас орехов, чтобы долго не думать о еде. Важны лишь прозрачный купол, куча телескопов и чтоб можно было наблюдать за небом, а все остальное – не важно. Он много об этом говорил, почти столько же, сколько о тебе.

Я глотнула остывший кофе. Между зубами я зажала вопрос: так что он обо мне говорил? Сдержалась. Заглянула в будущее, где Маша рассказала мне что-то очень важное и приятное, я стала лелейной от благодарности и от жалости к ней, и готово – Оля-неофит, забирайте, поджигайте.

– Что еще есть на Сириусе помимо домов всех видов?

– Там есть Бог, это самое главное. Когда мама умерла, я лежала на полу в ее комнате и думала: либо я сейчас тоже умру, потому что моя психика не выдерживает, либо я соединюсь с чем-то бо́льшим. Эта вера в нечто большее – это, наверное, главное, что меня спасло. Поэтому я хочу отправиться из этого темного мира на Сириус, к Богу.

Я плотно сжала губы, чтобы не задать кучу вопросов, которые рвались из горла: почему бог есть там? почему его нет здесь? как самосожжение приближает к богу, если суицид – страшный грех? интересовалась ли она историей секты? не смущают ли ее пули в телах ее предшественников? почему она верит на слово тем, кто сам ни разу себя не сжигал?

Я боялась, что все это недоверие читается у меня на лице, и отвернула его от Маши, оперев на локоть, будто задумалась о собственной жизни и месте бога в ней. Я знала, что перед ней нельзя сомневаться в сектантском учении. Иначе Маша отдалится, схлопнется в себе, я стану чужой, невежественной, не готовой к истине и никогда не узнаю, что произошло с Деном. Паузу смяла Маша:

– А ты, кстати, не хочешь вместе с нами? Сейчас группу готовят, встречи каждый четверг в семь вечера, места пока есть.

– Хочу, – согласилась я слишком быстро и неожиданно для себя самой.

Любые секреты между двумя обретают голос и видимость. Тебе может казаться, что хорошо его спрятал, все продумал, отрепетировал, сказал без заикания, но на самом деле секрет громко ходит за тобой, гремит ключами, роняет кружки, сбивает с мысли, торчит из карманов, из телефона, из мыслей, из-под диванов, выкатывается из-под задних сидений машины. Рано или поздно секрет дожмет тебя до признания или любыми путями выплывет правдой.

Я сказала Илье, что в четверг иду в бар со знакомыми и буду поздно. Пока я это говорила, секрет вырывался: бил по вискам. Я стояла к нему спиной и одной рукой держалась за столешницу, другой за немытую тарелку. Илья ничего не спросил. Мне показалось, он тоже изменился: стал уходить из квартиры, когда я приходила, стал все меньше говорить, все чаще писать записки.

Маша попросила меня неделю не пить алкоголь, не курить сигарет и не есть сутки до встречи. Сказала, что все это будет мне мешать. Я выполнила условия. Подумала, что могу чего-то не увидеть, чего-то важного себя лишить, если нарушу.

В среду Маша написала мне адрес. Я посмотрела по карте и поняла, что нужно будет ехать на окраину города, в торговый центр со странным названием «Вверх», а встреча пройдет на месте запустелого роллердрома. Туда я ходила на единственное свое свидание с парнем из универа. Может, он пересмотрел мелодрам, где пара, держась за руки, с ветерком катается под романтическую песню, и потащил меня на роллердром. Парень не учел, что стоять на роликах я не умела, а сам роллердром доживал последние дни и напоминал пустую и бесхозную заброшку. Поэтому наше первое свидание провалилось, а на второе не пошла. Правда, к роллердрому я как-то прониклась (не может же такая махина просто исчезнуть?) и следила за новостями о нем. Так я узнала, что он обанкротился и тащил за собой сам торговый центр, который теперь работал лишь на треть. Это объясняло выбор сектантов. Странно проводить собрания деструктивной секты посреди великолепия и благополучия. А вот распад и заброшенность – то, что надо.

В четверг накануне встречи пришло сообщение от Егора.

Егор – мой личный бог из машины. Он проникает сквозь пространство, стены и двухфакторные аутентификации, врывается в самый пик беды и спасает. А моя роль в его жизни – складывать худшие обстоятельства в непоправимую череду, повисать на волоске и мешать ему меня спасти. Пока я отлично справляюсь.

А потом я вспомнила повторяющийся сон и добавила:

Я отправила оба сообщения, дождалась серых галочек, отключила телефон и пошла на встречу. Не люблю окликов в спину, попыток вернуть, переубедить, экстренных разговоров, когда решение уже принято. Чем бы мне ни грозило это решение – я принимаю на себя все риски и обещаю расхлебывать последствия в одиночку.

Наверно, так думал и Ден. Тоже никому не говорил, ни с кем не советовался, тихо готовился к смерти, тихо умер или был убит. Хотел ли он подкинуть лично мне, например, боли? Точно нет. Но выпилиться из жизни бесследно невозможно. Даже самые одиночные, обособленные и закрытые люди вплетены в жизнь других. Этих других смерть коснется, оборвет их ритуалы и связи, кого-то из них сделает на время несчастным, доведет до болезней и бессонниц. Нам кажется, что наша жизнь принадлежит только нам, но, если дернуть за хвост эту мысль, раскрутить хитросплетения, то оказывается, что мы несем ответственность перед десятками людей, чьих жизней мы касаемся.

Захотелось позвонить маме или папе. В конечном итоге они расплачивались за все мои выходки: выхаживали после попытки самоубийства, платили штраф в книжном, навещали в больнице после избиения. Если сейчас со мной что-то случится, то их найдут по моему паспорту, вызовут на опознание в морг или в качестве свидетелей в суд.

Но я не позвонила.

Я ехала больше часа на автобусе и в этот раз думала не об аварии, а о людях вокруг. Если добираться общественным транспортом до этого района каждый день и возвращаться домой, пять дней в неделю, то за год здесь – в неудобной обуви, среди оценивающих взглядов, иногда стоя, а иногда приткнутый кем-то зловонным – проводишь пятьсот двадцать восемь часов. Как раз останется еще пару раз отстоять очередь на почте, дождаться нескольких заказов с «Алиэкспресса», и вот уже помирать пора, отличная вышла жизнь, нужно повторить.

У окна стояла женщины в синем пальто. Из ее черного пакета за восемь рублей медленно вытекала белая жижа. Она виновато терла ее ногой, смешивая с грязью. Сметана? Каша? Протекший контейнер с обедом? А потом в салон вбежали четверо мальчишек лет одиннадцати и сразу сели. Они были взмыленные, с красной рябью от бега на щеках, с криво надетыми шапками, будто они дрались с воробьями. Один из них достал монетку, положил между указательным и большим пальцем, подцепил ногтем большого и подкинул вверх. Она подлетела сантиметров на десять выше головы мальчика, сделала четыре оборота и упала на его ладонь. Тот продемонстрировал монетку перед лицом троих, как фокусник, и объявил:

– Я не плачу́.

За ним подбросил следующий, но после приземления монеты он цыкнул, и стало понятно, что ему повезло меньше. Мальчик поплелся к терминалу на поручне в центре автобуса и приложил красную карту четыре раза.

Откуда у них монеты? Для них, наверно, они уже сувенир, а не деньги.

Мы с Деном тоже подкидывали монетку в детстве, но только для того, чтобы решить, кто из нас первым понарошку умрет. Если у него выпадал орел – он ложился на лавочку, складывал ладони на груди, закрывал глаза, а я должна была на ходу сочинить прощальную речь о своей невосполнимой утрате. Мне хотелось его насмешить, чтобы «покойник» заржал, а я бы доказала, что смех возвращает с того света. Мы пытались сделать смерть нестрашной, и, наверно, у нас получилось, раз на моем счету одна попытка суицида, а Дена уже два месяца нет в живых.

Я вышла за одну остановку до конечной, было ужасно холодно. Спальный район продувался осенними ветрами. Они не находили сопротивления на таком большом пространстве, разгонялись до вихрей, становилось злыми, проникали под одежду, студили до костей. Я застегнула куртку до подбородка, натянула рукава до кончиков пальцев и ускорила шаг.

Тэцэшка работала вяло, все, кого я в ней увидела, ждали, когда этот день закончится: баристка слегла на стойку, продавец островка с православной атрибутикой залип в телефон, пара девушек из посетителей в похожих, будто сестры, лакированных куртках бродили растерянно, словно просто второй день искали выход, охранник смотрел в пол и, если судить по пустому взгляду, блуждал где-то в собственных мыслях.

На эскалаторе, который вез наверх меня одну, я почувствовала слабость: сначала качнуло вправо, затем что-то сжалось в голове. Я вцепилась в поручни двумя руками и удержала тело от падения. Временами я забывала про еду, но специально никогда от нее не отказывалась. Кажется, на последнем этаже была пекарня. Может, успею быстро перехватить какую-нибудь булку? Сколько у меня осталось времени? Достаю телефон: четыре минуты.

Мысли о еде вытеснили все остальное. Я шла спокойная, как будто собиралась выбрать новые кеды в обувном. Роллердром находился на третьем этаже. Еще со ступеней я увидела, что стеклянная витрина, которую я помню с последнего визита, теперь была завешена тяжелыми шторами из темно-фиолетовой ткани.

Я сошла с эскалатора и направилась к шторам, отыскала место стыка. Я подковырнула ткань и заглянула за нее: под ней было прозрачное стекло, а за ним – огромное темное помещение со световыми проекциями, напоминавшими звездное небо. Они подкрашивали сумрак зала в фиолетовый и пускали по полу, стенам и потолку дорожки созвездий. Кто-то подошел ко мне со спины и тронул за плечо. Я вздрогнула и обернулась: Маша.

– Заходи быстрей, скоро все начнется, – подгоняла она меня.

Я стояла то ли растерянная, то ли завороженная и никуда не шла. Маша заметила мой ступор, взяла за руку и мягко повела вдоль стекла, под занавесом. У нее была теплая сухая ладонь, я сжала ее сильно, и только в этот момент поняла, что все-таки боюсь. Хотя в голове, как и раньше, было пусто и тихо. Маша на ощупь нашла ручку среди стекла, открыла дверь, вошла и потянула меня за собой.

Мы оказались внутри роллердрома, которого я не узнавала.

Седьмого июня Ден впервые и единожды опоздал на встречу. Он зашел в бар кривой походкой, сел мимо стула, свалился на пол, утянул за собой стол, бутылку с пивом и картонную коробку с салфетками. Я много раз видела его пьяным: он всегда оставался веселым и с обезглавливающей улыбкой рассказывал про кратеры Луны или кольца Сатурна или порол псевдонаучную чушь с заумным лицом, не всегда держался на ногах, но всегда мог в остальном сойти за трезвого.

Но в тот день я увидела другого человека: чужого, пустого, с вынутой душой. Он двигался беспорядочно, шел, шатаясь по сторонам, смотрел куда угодно, но не на меня. Я не вмешивалась, только наблюдала, не грохнется ли он по дороге. Но он дошел. За несколько секунд до падения Ден перевел на меня взгляд, бездумный и тупой. Его словно проели изнутри черви, как солитерную рыбу, и теперь он бродит одной вялой оболочкой – ни жив ни мертв.

Я дернулась к нему, но меня опередили. Охранник выпрыгнул из ниоткуда, вытянул Дена с пола, приподнял за грудки и усадил на стул, как тряпичную куклу. Глаза Дена все это время были прикрытыми и неразумными, такие я видела однажды у человека с деменцией. Ден оперся локтями о поверхность стола, стараясь выпрямиться, а потом, обессилев, уронил голову на нее, будто столешница – железная, голова – магнитная и столкновение неминуемо.

Четверо редких посетителей и бармен смотрели на Дена так, что мне хотелось накрыть его чем-то непроницаемым. «Ему бы домой. Его кто-то привел и втолкнул в бар», – кинул в воздух охранник, будто это всех касалось, и вернулся к двери. Я хотела бросить в уходящую спину: «А что с ним? И кто его втолкнул?» Но не смогла. Так и осталась сидеть растерянная.

Ден сидел напротив, подперев голову, и смотрел сквозь меня. Я позвала его по имени, спросила что-то простое, положила ладонь на щеку. Он вертел головой, отвлекался то на меня, то на шумы вокруг, но не задерживался глазами ни на чем долго и продолжал смотреть вперед и как-то сквозь.

Мы посидели немного молча, Ден не очухался, а я так и не придумала, как ему помочь. Он выискивал на столе крошки и клал их в рот. Я заказала ему салат, и он ел его руками, испачкался в масле, и мне пришлось оттирать его пальцы салфетками, как ребенку, чтобы он не засалил себе одежду. Я испугалась, что он навсегда останется таким. Я загуглила его симптомы и наткнулась в основном на побочки от наркотиков и побоялась везти в больницу. Я вызвала такси и попросила охранника мне помочь. Ден на все соглашался, шел к машине смирно, был безвольным тюфяком.

«Добровольно таким не станешь, кто так с ним?» – сказал охранник, усадив нас на заднее сиденье. Вопрос был философским, ответа охранник решил не дожидаться. Я пожала плечами, машина тронулось, и вопрос остался навсегда подвешенным.

Я отвезла Дена к себе. Так было нельзя, но выбора не было. Еще в машине я учуяла от него церковный душок, а в квартире, без вытяжки, запаха кофе и пива, я ощутила его еще острее. Я разула его, довела до кровати, раздела до трусов (он не сопротивлялся).

Я смотала его вещи в ком, затолкала в стиралку и хорошенько вымыла руки. Я не знаю, кто подкинул Дена в бар, кто мог знать о наших встречах и виноват ли этот кто-то в таком состоянии Дена. Не знаю, кто и что с ним сделал, но я была ему даже благодарна: Дена привели ко мне, а я хотя бы могу о нем позаботиться. В таком состоянии он мог попасть в любые неприятности: ограбление, авария, драка с летальным исходом; ограбление приравнивалось бы к легкому испугу.

Я попробовала дать ему еще еды: протянула кусочек оставшегося с завтрака пирога из пекарни. Ден вырвал его из рук по-дикарски, полностью запихнул в рот и проглотил, почти не жуя. Хоть что-то в нем работало. А потом он задрожал крупными судорогами, сжался, свел плечи к ушам, скорчился в туловище, опустился на пол на четвереньки и выблевал хлебное месиво с желтой жижей. Я сдавленно зарыдала от беспомощности, прикрывая лицо.

Полночи я носилась по квартире, занимала руки: убирала рвоту, умывала Дена, развешивала его вещи, следила за ним и его состоянием, пока не захотела спать. Последние полчаса Ден пялился в стену с фотками, где были и наши общие: до переезда и после, еще с Егором и уже без него. Ум к Дену не вернулся, но впервые за вечер его зрачки успокоились, не мельтешили.

Я расправила кровать, уложила его, накрыла одеялом и легла сама рядом, сняв джинсы. Его нога коснулась моей, и в голову выстрелили стыдные мысли. Тепло Дена передавалось через кожу, поднималось по мне, как на лифте, затопляя внутренности.

Рядом лежал человек, к которому меня давно тянуло. В этот раз он бы не отпрянул, не посмотрел бы на меня ошалело, не спросил бы, что я наделала. Теперь он бы не стал ничему противиться, а может, даже наоборот: его тело откликнулось бы на прикосновения, рефлексы подсказали бы дальнейший ход и все бы было почти добровольно, возможно, бурно.

Тепло, затопляющее тело, дошло до горла, потом до головы, мысли стали пьяными и такими сильными, что побеждали здравомыслие. Под их натиском я подвинулась к Дену так близко, что мой подбородок уткнулся в его грудь, моя рука легла на его живот, а моя согнутая нога прикрыла сверху его ногу. Я легонько прошлась пальцами по его животу, и он немного дернулся, как от щекотки. Моя рука спустилась вниз: его мышцы на животе стали твердыми, напряглись. Я дошла до места, где начиналась ткань, перехваченная резинкой. Здесь его живот немного расслабился, подался вперед, как от легкой конвульсии.

Я замерла за секунду от ошибки, которую не смогла бы себе простить, испугалась и задуманного, и уже содеянного и вскочила с кровати. В горле застрял ком, который не проходил и не сглатывался. Я впилась ногтями в свое плечо, а хотелось отдавить руку чем-то из мебели. Ден вряд ли будет что-то помнить, никто не узнает, но у меня появится страшный секрет и мучительная вина.

После я не могла уснуть. Во мне скопилась вязкая слабость, она напирала изнутри, ныла и тянула. В ней роилось стыдное. Я пыталась себя успокоить: зажала ладонь между ног, думала о старых и сморщенных грибах, а потом сдалась: пошла в ванную и, представляя нас с Деном в чужой родительской спальне, выпустила слабость наружу.

Утром Ден очнулся собой обычным и дико злился на все: что я привела его домой и нарушила все правила, что он в трусах, что я в трусах, что его вещи так и не высохли и ему не в чем уйти сейчас. Ему отшибло память, он не помнил, как оказался здесь, что было в баре, кто его привел, а на вопросы, что было до, не отвечал.

Мои попытки объясниться, каким он был немощным, как я испугалась и что его нужно было спасать, лишь злили его еще сильнее. Он все отрицал, обвинял меня, называл насильницей, что я специально его споила и затащила в постель, пыталась заполучить его молодое тело и что он напишет на меня заявление. Грань между шуткой, раздражением и провидением я уже не отсекала, и мне оставалось выслушивать весь этот бред, жалеть, что я от паники не сняла его на камеру, и рассчитывать, что в следующую встречу мои слова подтвердит охранник. Но следующей встречи не было.

В павильоне торгового центра было душно и пахло то ли ладаном, то ли просто дешевыми благовониями. От этих запахов – грубых, вычурных и приторно-сладких – мой пустой желудок попытался вывернуться наружу, и мне пришлось сглотнуть подступающую горьковатую жижу, смесь слюны и желудочных соков.

Маша прошла вглубь, до людей, сидящих прямо на полу, присела на корточки рядом и потянула меня вниз за собой. Я нагнулась и осмотрелась – одни женщины, слишком разнородные, чтобы обобщать: полные, худые, пожилые и школьницы, человек тридцать, все в обычной одежде, без лохмотьев, халатов и вообще без странностей. Мне хотелось осматривать их прямо и смело, но я боялась их смутить: пялюсь неприкрыто, как на экзотическое племя. Лучше было смешаться, раствориться, не выделяться и замереть. Но я так не умела.

В близком доступе у меня была только Маша. Я задумалась, сколько ей лет. На первой встрече я искала в ней признаки сектантки, а все человеческое пропускала. Детская одутловатость, нежная кожа, рот, сомкнутый немного кривовато и обидчиво, будто она борется со слезами, – ей лет восемнадцать.

Даже в слабом свете на стенах угадывались граффити. Такие, немного в стиле Бэнкси. На них черно-белые люди с капюшонами на голове замерли в прыжке на роликах и скейтах. Сейчас, в полумраке, эти темные силуэты, люди без лиц, сами напоминали сектантов – обезличенных и безвольных.

Пол был холодным, из шлифованного бетона, изрезанный следами от чужих падений и трюков. Снова писать кровью я не хотела, поэтому садиться на него отказывалась. Маша сняла с себя куртку, свернула и опустилась на нее, как на подушку. Я повторила за ней.

Заиграла музыка. Сначала тихо, потом все громче. Это была даже не музыка, а шум с рваными торопливыми ритмами, напоминающими случайные колебания. В шуме прорезался то ли шелест, то ли снежный хруст, добавились высокие звуки пунктиром. Я невольно стала покачиваться, улавливая какой-то порядок в этом мерцающем хаосе. Не знаю, сколько это продолжалось, но головокружение слилось со звуками, и я стала частью невидимого потока. Все материальное вокруг расплылось, превратилось в мутные пятна. Зал потерял очертания, стал темной бездной.

Какие-то древние инстинкты выстрелили в мою кровь адреналином. Гармония внешнего и внутреннего рассыпалась, я рассоединилась с музыкой, сердце разогналось, вырвало меня из вялости и помутнения. Остатками рассудка я приказала себе сопротивляться. Я дернулась, прикусила себе язык: жестоко и нарочно. Привкус крови ударил по рецепторам. Я очнулась.

Хотелось бежать и одновременно остаться. Какой-то уродливый интерес перемешался с пудовым ужасом. Я выбрала ничего не делать.

Поодаль, метрах в пятнадцати, сидели мужчины. И опять никакой специальной одежды и схожестей. Сложно сказать, сколько их там было. Я пыталась пересчитать по головам, но они вставали с мест, заходили куда-то в темноту (видимо, там стояла стенка или ширма, которая что-то прятала), возвращались оттуда и разносили по залу какие-то предметы. В темноте и издали казалось, что они разносят камни.

Проекции звезд блуждали по залу, и если смотреть долго, то начинало казаться, что это мы летим мимо них.

Мужчина лет тридцати пяти в темной водолазке подошел ко мне и протянул раскрытую ладонь. Он держал большой темный камень с крупными черными порами, как у воздушного шоколада или пемзы. Я заглянула мужчине в глаза в поисках безумия, а не найдя (зрачки не мечутся, желваки спокойны), взяла «подарок» – моя ладонь дернулась вниз: камень был тяжелым, словно набит болтами.

Я повернулась к Маше и спросила: «Это зачем?» Маша поднесла палец к губам, шикнула и еле слышно шепнула: «Просто делай, как все».

Мужчины расселись обратно по местам, и начали вставать женщины. Женщины тоже пропадали в темноте и возвращались. Они шли медленно, несли в руках что-то хрупкое. Мне показалось, что это распустившийся цветок с длинными лепестками, которые стелились по коже. Женщины по одной подходили к мужчинам и протягивали сложенную лодочкой ладонь. Одна из них, в мешковатом платье до пола, заметив мою неподвижность, подошла ко мне. Она поднесла сначала сжатый кулак, а потом распрямила ладонь: в углублении лежал кусочек чего-то засушенного, оно напоминало какой-то странный сухофрукт: серое, обезвоженное и скрюченное. «Ешь», – сказала женщина. Вроде бы мягко, без нажима, но я сразу поняла: отказываться нельзя.

Я взяла двумя пальцами кусочек и поднесла к ноздрям. Пахло лесом. «Ешь», – еще раз повторила женщина, но в этот раз прибавила: «Это унесет твои печали». Я положила угощение в рот и спрятала за щекой. Женщина кивнула и исчезла в темноте.

Я выждала немного, осмотрелась и выплюнула неизвестное в ладонь. Слюна успела высвободить вкус и стала пряной. Я сглотнула ее, и мозг сбросил на меня резкое удовольствие: то ли оттого, что в меня впервые за сутки поступило что-то съестное, то ли оттого, что оно оказалось наркотическим.

Из темноты появился мужчина. Он тоже сел на пол, в центр зала, перед всеми нами, подогнув под себя ноги. Он был высоким, худым, в черной рубашке, с запущенной стрижкой: из-под волос торчали только мочки ушей, кончики с затылка ожерельем оплетали шею. Слишком молод для мессии, апостола и проповедника. Образом своим он не заигрывал ни с одним из известных мне богов, и я мысленно похвалила его за оригинальность.

Незнакомца встретили тишиной, но несколько человек – кто был в первых рядах – упали на холодный пол, расправились ровной складкой, лицом вниз. Их руки раскинулись по полу, будто корни деревьев, которые тянутся к воде.

Маша не падала лицом в бетон, но смотрела на мужчину пустыми совиными глазами, вытянувшись замертво. Я легонько тронула ее за локоть, но она не дернулась, не повернулась и, кажется, вообще не заметила.

У мужчины в черном была книга в ветхой обложке. Выглядела она так, будто ее намочили, а потом высушили под жгучим солнцем: расслоилась, вздулась, рассохлась в корешке, выцвела до палевого. Мужчина открыл ее и громко зачитал без приветствий:

Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего, и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко…

Эти строчки я знала.

Его низкий голос напирал со всех сторон, возвышался над «музыкой», вторил своим же словам, как в гулком коридоре, будто весь павильон был отлит из бетона. Только потом я разглядела бежевый микрофон у его лица. А чудеса сегодня будут? Голос мне отвечал:

Иоанн семи церквам, находящимся в Асии: благодать вам и мир от Того, Который есть, и был, и грядет, и от семи духов…

Это тот текст я читала сама, после того, как нашла цитату у Дена в избранном.

Люди вокруг стали кланяться: лицом до пола и обратно. Они делали это так быстро и неистово, будто игрушки на батарейках. Я испугалась, что они смогут насмерть расшибить себе лоб, так и не дождавшись вылета на Сириус. Я не кланялась.

…находящихся перед престолом Его и от Иисуса Христа, который есть свидетель верный, первенец из мертвых и владыка царей земных.

На этом месте раздался гром: примерно шестьдесят пористых камней вдарили по бетону, а сидящие занесли руку для следующего удара. А потом еще и еще, в отрыве от слов и «музыки», по однообразному ритму: раз, раз, раз, раз. Удары были оглушительные и жуткие, вводили вначале в оторопь, а потом в забытье.

Я не трогала камень.

Пол дрожал и хотел нас всех с себя скинуть. Гром заполз мне под одежду, в уши, в мозг, сотряс все внутренности, вибрировал внутри. Голод, запертый страх, горе и ужас, сладкая вонь – все сплелось, накинулось и одолело.

Тело оторвалось от ума, перестало слушаться и начало барабанить вместе с другими. Я смотрела на все из глубины себя, заткнутая в запертый угол, с ужасом: мое тело было словно чужое, оно выгибалось неестественной волной с каждым ударом, и казалось, что сейчас переломится в хребте, как ветка, треснет на части. Я кричала изнутри, просила и плакала, но тело уже не принадлежало мне.

Ум, свободный от тела, напротив, стал ясным и быстрым. Я вдруг выстроила в ряд факты, которые до этого не укладывались в общую логику: меня встретила Маша – невинная, с одиночеством и мечтой «спастись из этого мира»; мы с ней чем-то похожи, никто не удивился мне; никто не говорил со мной, никто меня не боялся, они знают, что я знаю, они ждали меня; я в беде.

Бой камней я стала ощущать кожей. Синхронный толчок впивался в колени и ступни, резонировал с телом, разносился вверх. Звук голоса, музыка и гром превратились в писк. А потом я услышала голос Дена и свой собственный, который напоминал счет:

Один, два, три, четыре. Лучше бы я позвонила маме.

Шесть, семь, восемь, девять. Папа, я опять попала в историю.

Десять, одиннадцать, двенадцать. Это моя самая легендарная переделка.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Если я выберусь отсюда живой, то перестану играть со смертью.

Шестнадцать, семнадцать. Егор, а ты где? Мне опять нужна помощь.

Мужчины продолжали бить камнями по бетону, а женщины встали и начали танцевать. Мое тело подчинилось потоку и задергалось ломаными электрическими движениями, свободно, почти не оглядываясь на музыку, под внутренний ритм.

Я смотрела из своего тела, как из кабины с потерянным управлением, и кричала немым отчаянным воплем. Вокруг десятки женщин, слитых в многорукий морок, прошитых невидимыми нитями, связанных общим безумием, без репетиций и договоров танцевали хаотично и одновременно отточенно своими полыми, как пустые вазы, телами. Космические проекции скользили по ним цветовыми сгустками и звездами, моргали, двигались и вплетались в общую истерию. Помещение тоже двигалось: крутилось и пульсировало. Мы сливались в одну точку, становились горошиной среди бесконечности, а потом разрастались до Земли, до Вселенной, превращались в кометы, летели вперед и покрывали собой космос.

Я отыскала взглядом Машу: она билась в припадке, хрипела, будто кто-то встал ей на грудь, и танцевала на скорости икс-десять, раскидывая руки в стороны так, будто хотела от них избавиться. Те болтались веревками, с захлестом били ее тело. Через ткань ее футболки сочился пот. Маша была мокрая, взмыленная и трясла волосами, от которых разлетались капли. Мужчина в центре встал и направился ко мне, не отрываясь от книги и не прекращая чтения. Его голос – грубый, но пластичный – отражался от стен, затягивал все трещинки, казался монолитным и беспредельным. Он окружал со всех сторон, сцеплял всех нас в круг и сдавливал горло. Мужчины продолжали сотрясать зал раскатами грома.

Он прошел мимо меня, и запахло жженым сахаром. Он встал рядом с Машей и начал водить вокруг ее головы свободной рукой: то описывая круги, то рисуя в воздухе зигзаги. Маша повторяла траекторию, словно от его пальцев к ее телу крепились лески. За них сектант дергал все быстрее, мучая и без того выдохшееся, стонущее хрипом тело. Маша рухнула на бетон, подергалась еще немного лежа и окончательно обессилела. К ней подошли двое мужчин. Они подхватили ее за руки и ноги и унесли, как раненого с поля.

Мужчина в водолазке не пошел за ними. Он посмотрел на мое тело, подошел ближе и стал читать мне прямо в ухо.

И как ты сохранил слово терпения моего,

Я разглядела серебряный крестик на его груди.

Шлифованный бетон стал вязким. Меня затянуло по пояс, а я все продолжала бить по трясине. В меня летели серые брызги и липли прямо к глазам. Я хотела позвать на помощь, позвать кого-нибудь, кто мог слышать и помочь. А потом все покрылось черным.

Я оказалась на иве во дворе, где вальсировали дома. Я была в шкуре Маруси, и кошачье тело, в отличие от моего, было послушным. За мной гнался огонь, поднимался по дереву. Я карабкалась выше, запрыгивала на ветки, успевала убегать. Но ствол закончился, я замерла на верхушке. Огонь дотягивался до меня, подпаливал шерсть и жалил хвост. Я прыгнула вниз.

В ушах гудела сирена, и требовательный голос с металлическим хрипом повторял:

Внимание, пожарная тревога! Срочно покиньте помещение!

Я открыла глаза и попробовала приподняться. Повсюду стоял плотный дым, в горле скопилась горечь. Я кашляла ей, плевалась и выдавливала из себя. Глаза слезились. Я посмотрела на свои ладони: они были грязными, но целыми. Я прощупала ими свое тело: в порядке. Я позвала Машу, но губы шевелились без звука. Плечами я касалась других тел, но больше никого не слышала. Я приподнялась и заглянула в лицо лежащим рядом людям: открытые глаза, замершие зрачки – они без сознания. Нас сложили вплотную друг к другу, как склад трупов. К нам подбежали люди в белых масках, человек десять, в основном мужчины. Они грузили людей на носилки и тащили к выходу. Я встала сама и пошла за ними. Они что-то говорили, но я не слышала и просто шла.

На улице стояли три машины «скорой помощи». Я села в открытый кузов ближайшей «буханки» вместе с врачами. Они что-то говорили, но я не слышала и по губам не понимала. Из джинсов я вытащила телефон, включила и прочла два сообщения. Первое от Егора:

Второе от мамы:

Люди, которых вынесли на носилках из роллердрома, теперь лежали на металлических кушетках возле меня: мужчина лет пятидесяти и женщина лет тридцати. У последней правая рука была сжата в кулак. Вокруг них суетились два врача. Они друг другу что-то говорили, но я не слышала и почти привыкла к тишине.

Я дотянулась до руки мужчины: теплая.

Женщина в белом халате отвлеклась от лежачего и пощелкала пальцами у меня перед лицом. Щелчка я сначала не слышала, но женщина продолжала, и звук стал появляться, но где-то вдалеке. Где-то вдалеке появились и голоса. Я крутила головой и пыталась соединить их с людьми, но звуки оставались позади. Другой врач протянул мне планшетку с разлинованным листом. Там было написано от руки:

Я кивнула.

А потом врач дописал:

Я опять кивнула и написала номер Ильи.

На стене возле моей кровати вздулась побелка. Я подцепила ее ногтем, отодрала пластинку и положила в рот. Кусочек был слишком сухим, скрипел на зубах и царапал нёбо. Я разломила его зубами, размочила слюной и проглотила. Все же лучше, чем больничная еда, тут хотя бы кальций есть. Рубашка скривил рот, но воздержался от комментариев.

Я не удивилась, что пришел именно он, я уже ничему не удивлялась. Увидела его в дверях и ничего не почувствовала, будто он старая тумбочка и всегда там стоял. Я оперлась на локоть, заглянула в окно и стала изучать больничный дворик под фонарями: облезлая деревянная веранда, два ржавых бака, две лавочки, калитка на улицу, заезд со шлагбаумом, лысеющие деревья, листья на земле, пара одиночных гуляк, один из них – на костылях. Рубашка вошел, сел на подоконник и начал без вступлений:

– Зачем вы шестого числа пришли в роллердром?

Он ведет следствие по делу Дена, и сейчас, после пожара в ТЦ, его прислали ко мне. В обоих случаях пожар, а еще я, которая маячит то там, то тут. Ну а вдруг случайные совпадения? Что они знают про секту?

– Статья пятьдесят первая, – ответила я, не отрывая взгляда от дворика, вид на который частично загородил Рубашка.

Он достал из кармана толстую связку ключей и перебрасывал их по кольцу, словно четки. Ради этого я отвлеклась от вида за окном: первый – желтый и длинный – встал на дыбы и звонко лег на обратную сторону, второй – медный, с квадратными зазубринами – пошел следом и рухнул со стеклянным звуком, третий – маленький серебристый – застыл на пальце.

– Связан ли ваш визит в роллердром и смерть Дениса Скуратова?

– Статья пятьдесят первая.

Рубашка накрыл связку пальцами и сильно сжал.

Ко мне вернулась речь, а желание разговаривать – нет. Рубашка торопливо и часто выдыхал воздух через нос. В этот раз на нем был синий китель с погонами и тремя звездами. Потливости стало меньше, но лицо все блестело испариной и оплывало вниз.

– У вас есть новая информация по делу Дениса Скуратова?

– Статья пятьдесят первая.

Кисть с ключами сделала круг, как будто разминалась перед ударом. Рубашка опустил взгляд, сдерживая гнев.

– Зачем вы приходили к Рыжову?

Я закрыла глаза, надеясь, что этот неизвестный мне Рыжов возникнет в памяти и я пойму, что знает Рубашка и насколько плохи мои дела. Но в мыслях было пусто. Я вернулась из темноты и ровным, глухим голосом сказала:

– Извините, у меня посттравматический синдром, ожог, я плохо себя чувствую и мало помню. Можете дать мне свой номер? Я наберу вас, когда мне станет лучше.

Рубашка громко выдохнул, потер брови пальцами и тихим, осторожным голосом, на остатках терпения выдавил:

– Оля, так уж вышло, что вы единственная, кто способен отвечать на вопросы. Во время пожара сгорели пять человек. Остальные тридцать два второй день блюют и срут под себя, отравленные какой-то дрянью. Они в бреду и бесполезны для следствия. По крайней мере сейчас. Меня донимают десятки оголтелых родственников, воют в трубку, угрожают, требуют, а у меня нет для них ответов. Я не сплю вторые сутки, и у меня не остается сил на любезности. Я, кажется, был с вами вежлив в прошлую встречу. Могли бы и вы быть в эту?

– Да, и я вам сочувствую, – соврала я, – и очень благодарна, – опять ложь, – но я не знаю, как мне еще вам сказать, что не готова к разговору. Может, мне тоже обосраться? Я могу.

Рубашка наклонился ко мне и посмотрел в упор: взгляд его был уставшим, а в зрачках пылали огоньки от лампочки. В моих глазах он, видимо, ничего не прочел, или это было устрашающим трюком, но я слишком тормозная, чтобы отшатнуться. Я просто подождала, пока ему надоест. Рубашка сдался первым: резко встал, громкими шагами вышел из палаты и хлопнул дверью.

После его ухода вошли две соседки: обе взрослые, у одной свалялись седые волосы на затылке от лежки, она давно здесь; у второй – забинтованная рука: облилась кипящим бульоном из мультиварки, ожог первой степени. У меня с ногой дела еще хуже: вторая степень, под белыми тряпками на ноге подожженная кожа в пузырях и желтой липкой сукровице, перемешанной с густой кровью. Это обнаружили только в «скорой». Кажется, мне повезло и мой личный бог из машины сработал четко. Спасибо, Егор.

Седовласая с колтунами протянула мне листок:

– Мужчина в форме велел передать, – пояснила она.

Я развернула записку. Там был номер: в нем две двойки, две шестерки, на конце – два нуля, остальные цифры – некрасивые, вразброд. Козырный, ментовской. Я смяла листок и швырнула уже в спину соседки. Легкий комочек отрикошетил от ее цветастого халата на уровне копчика, упал на пол и закатился под ближайшую кровать. Теперь черт – это я. Женщина ничего не заметила. Она этого не заслужила. Что дальше? Подожгу чужую иву?

Егору я только сегодня написала, что жива, что теперь торчу ему жизнь, может, даже две, а маме – что со мной все в порядке и что я ее люблю. Она отправила мне сердечко с трещинкой в ответ. Надеюсь, это значит «и я», а не то, что я опять разбиваю ей сердце долгими ответами и участием в сектантских сходках. Надеюсь, она ничего не знает, и я ей ничего не скажу. Родительские сердца надо беречь.

В новостях заметке о случившемся в торговом центре:

Занятие по йоге?

Количество жертв неизвестно?

Неисправность проводки?

Во всем виноват собственник?

Я вытащила свои вещи из тумбочки, оделась, втиснула больную ногу в кроссовку и перетерпела покалывания.

– Ты куда? – спросила соседка с перебинтованной рукой.

– К ебырю, – вбросила я, даже не обманув, и вышла из палаты.

Коридор был пустой, выход к лестнице свободный. Я захромала в больничный дворик, нашла калитку и сбежала из больницы безо всяких сложностей, будто невидимка.

Я не собиралась домой, хотя мне туда было нужно. Я пошла к Илье.

Я уткнусь в него лбом, расскажу, как все было, извинюсь, что скрывала. Он знает правильные слова, он найдет объяснение моим путаным поступкам, назовет их все каким-то специальным словом, которое возьмет на себя всю вину и оправдает меня, он скажет, что все позади, что все будет хорошо, что мы справимся, что вообще есть эти «мы».

Хорошо, что я попала в больницу, а не в тюрьму, что я была в палате, а не в камере, что была под присмотром, а не под стражей, что я все еще пока могу убежать, почти не привлекая внимания санитаров, что за мной не будут бегать менты, хотя наверняка я устроила переполох. В общем, у меня пока есть выбор.

Обожженная кожа терлась о колодку кроссовки и отдавала толчком в спину. Идти было невозможно. Я вызвала такси.

По дороге я писала сообщение Илье, хотела его предупредить, чтобы он был готов к моему возвращению. Но предложения с точками пугали, со смайлами – упрощали, а любые фразы о разговоре уводили мысли в другую сторону и запутывали дело. Поэтому я просто пришла, без предупреждения.

Я слышала звонок, но к двери никто не подходил. Достала ключ, открыла сама. Сложнее всего оказалось снять кроссовку с обожженной ноги: нога слиплась с бинтами, носком и кроссовкой. Верхний слой засох, а под ним все продолжало сочиться. Боль проявлялась слабым отзвуком, напоминая, что я все-таки смертная, хоть и нечувствительная.

На кухонном столе черствый тост, в холодильнике – одинокий сыр, лимон и два яйца. Меня не было сутки, а тут уже все съедено и разграблено. Я пошла в спальню: кровать не заправлена, одеяло скомкано, подушка на полу. Я автоматически наклонилась за ней и увидела ноут, который серебристым уголком торчал из-под кровати. Я выудила его и поставила на простыню, а сама села на пол, выпрямив обожженную ногу. Экран засветился ярким с лиловыми разводами, маленькая квадратная иконка с киношным Тором и под ней строчка для пароля.

Мой внутренний черт сказал: «Давай взломаем?» И я кивнула. Егор, как ты это делаешь?

Я полезла за телефоном и в чат с Егором: ничего не ответил. А как же: «Слава богу, что ты жива» – и смайлик с руками в молитве? Пролистываю переписку с ним и нахожу цифры из сна, которые отправила перед ТЦ. Я ввожу их наобум, хотя не верю в мудрость мертвых и записки с того света. Но пароль подходит.

Я в ахуе смотрю на экран рабочего стола. Я будто в компьютерной игре и сейчас пройду на новый уровень за разгадку. Это какой-то сюр.

Я лезу в переписки и среди чужих иконок ищу знакомые. Нахожу «Виолетту Мирскую», палец дрожит на тачпаде. Последнее сообщение в чате с ней от Ильи, шестого сентября: «Набери мне со звезды, как долетишь», и смущенный смайлик. Минуту разглядываю клавиатуру, выковыриваю пыль между кнопками.

Мотаю чат в начало. В глаза лезут красные сердца без трещинок. Меня знобит.

Первое сообщение Илья отправил шестого апреля:

Маша отвечает скупо:

Спустя пару месяцев Маша пишет уже тепло:

А Илья совсем горячо:

Еще через пару недель Маша отправляет свои фотки: она в зеркале в черных трусах и прозрачном лифчике, а Илья пишет ей инструкции:

Маша все исполняет. Маша дура.

Это было три месяца назад, мотаю до наших дней. Маша пишет, что ей страшно лететь, что ненавидит огонь из-за отчима и что он опять приходил к ней ночью. А Илья ей отвечает:

В недавних сообщения нахожу новые инструкции, в этот раз без дрочки:

И добавляет:

Маша возражает, говорит, что это будет за несколько дней до вылета, что ей страшно, что не хочет больше никаких заданий, и спрашивает, почему это не сделает он сам. Илья явно ссыт ей в уши:

Маша молчит восемь минут, а потом пишет:

И Илья отправляет фотку.

МОЮ ФОТКУ.

Я закрываю лицо руками, но они не лежат ровно, дергаются, впиваются ногтями в щеки.

В день встречи в роллердроме Илья написал Маше два сообщения:

Через одиннадцать минут:

Сука.

Я захожу к Маше-Виолетте на страницу: «была в сети шестого сентября», а сегодня уже восьмое.

Маша умерла. Машу убили. Машу убил Илья.

Я фоткаю переписку на телефон и отправляю Егору безо всяких пояснений.

Кручу чаты до начала июня и нахожу имя, которое больше всего боялась найти, с карандашным рисунком на аватарке. Последнее сообщение от шестого июля, меньше чем за день до смерти. Ден пишет:

Перед этим – восемь сообщений от Ильи:

А перед этим столбиком из строчек Ден отправляет:

Я фоткаю, но уже не вижу, что именно, в глазах стоит вода, картинка мутнеет, я просто жму, чтобы все это было не зря, и отправляю Егору. Он не читает.

Я закрываю ноут, прижимаю его к себе, как драгоценность, и ввожу номер на телефоне по памяти: восемь, четыреста двадцать два, шестьсот шестьдесят один, пятьдесят восемь, два нуля. Руку крупно потряхивает, я кладу на нее вторую и прижимаю.

– Алло.

– Алло, это Оля из больницы. Вы сейчас где?

Рубашка тупит.

– Быстрее, пожалуйста, я Оля: Денис Скуратов, пожар в роллердроме. Мне очень срочно нужно знать, где вы, – прошу я уже жалостливо, сникающим голосом.

– Э-э-э, центр, сейчас. – (Шелест в динамике.) – Декабристов, восемнадцать.

– Выйдите на улицу. Ждите курьера.

Я вызываю такси и с ноутом выхожу в подъезд: кроссовка на одной ноге, на второй – только носок. Подъезжает желтый «рено», отдаю компьютер водителю и пишу Рубашке пароль от него сообщением. Сама возвращаюсь в квартиру.

Девятнадцать процентов заряда на телефоне. Подключаюсь к колонке, ищу музыку в приложении долго и вдумчиво, будто у меня вся жизнь впереди и полная батарея, и злюсь, что в песнях такие долгие вступления. А потом просто прошу Алису включить что-то старое, про разбитые мечты. На шестую попытку Алиса включает «Sweet Dreams» в оригинале. Я смиряюсь, что лучше не будет, ставлю ее на повтор, врубаю на всю громкость. Звучат бодрые ритмы и оптимистичный женский голос.

Все это настолько несовместимо с творящимся пиздецом, что становится смешно. Смешно быть такой несуразной, как эта песня: жить с убийцей друга и не уходить из его квартиры, когда он может вернуться.

Я достаю из ящика под раковиной молоток и бью окна, бью стеклянные дверцы шкафчиков, экран телевизора, стул, стол, посуду в шкафу.

Меня осыпает колючими брызгами, крупные стекляшки и мелкий бисер летят в меня и на пол, я хожу по осколкам из комнаты в комнату, из разбитых окон врывается ветер. Он поднимает в воздух стеклянную крошку, кружит ее смерчем. Я зажмуриваюсь и бью на ощупь, как конвейерный механизм.

Ветер успокаивает, мне становится легко и весело.

Everybody's looking for something

Посреди катастрофы, в самом ее эпицентре, я превращаю свои неудачи и беды в катастрофу, лечу прямиком в тотальный беспросветный пиздец, умножаю риски до максимума, пробиваю дно худшего, все как мы с Деном представляли.

Это даже круче, чем автоавария или китчевые похороны с веселушкой-тамадой, я смеюсь сквозь всхлипы, топчусь по стеклам, бью по всему подряд, до сколов, до дыр, до трухи, до осколков, желаю раскрошить все останки жизни до мелкого мусора на полу, перетоптать их в пыль.

Я обещала, что больше не буду играть со смертью, и вот я здесь. Я неисправимая, конченая, принцесса в беде, не выношу это все и не могу закончить.

Я бью по колбе от кальяна: толстое стекло не бьется и не портится. Я впадаю в ярость и продолжаю долбить, но ритм ударов становится медленным и непривычным.

Музыка смолкла, я поднимаю голову. Выглядываю в коридор и вижу на пороге Илью.

Он взъерошенный, волосы вздыблены. У него в руке гнутая, израненная вмятинами канистра, он в куртке и обут. Только что вошел.

Мы молчим под вибрации телефона. Рубашка, это ты названиваешь?

У Ильи взгляд дохлой рыбы: застывший, в мутной оболочке. Я не могу от него оторваться, смотрю завороженно и выдавливаю из себя:

– Прости за беспорядок.

Он отвечает:

– Полетишь вместе со мной?

Тишина.

Илья добавляет:

– Ден там тоже будет.

Я, не отрывая взгляда от его лица, очень медленно проговариваю:

– Там никого не будет. И ты просто умрешь.

Илья улыбается, качает головой и протягивает ко мне руки.

Я вспоминаю того Илью, который вернул мне кусок, называл красивой и соединял веснушки в созвездия. Он не мог во всем этом врать. Я подхожу и обнимаю его. Мы стоим в коридоре, как столетние души, без прошлого и земного.

Он отпускает меня первым. Я отхожу, не расцепляя с ним взгляда. Илья крутит вентиль канистры и льет на себя мутноватую воду. Она делает серую куртку темнее, стекает медленными струйками на пол. Илья шагает вперед до ванной с туалетом и щедро заливает жидкостью весь коридор по периметру, не оставляя сухих мест на старом паркете.

Ветер доносит до меня запах бензина, я столбенею, закрываю глаза и слышу только голос: «Возьми мое тело, сохрани мой дух». А дальше шипение, хруст и жар.

Открываю глаза. Передо мной пламя. Илья напоминает чучело, которое жгут на Масленицу. Он не кричит и не убегает. Огонь забирает его с головой, тело покрывается волдырями и красными струпьями, изворачивается, неестественно выламывается, будто разрядами электричества, а потом рушится на пол, растягивается в коридоре среди остального огня и ползет змеей к ванной. Пахнет паленой проводкой, жженой синтетикой и костром. Илья тянется до двери горящей мясистой рукой, хрипит, я вижу оранжевые угли среди горящей плоти. Он будто пытается добраться до крана, будто передумал, понял, что нет никакого полета и нет звезды после сожжения, но замирает, сникает, мертвеет и скоро станет прахом, по которому его даже мать с трудом узнает.

Коридор пылает, отрезая путь в подъезд, все вокруг в дыму. Я закрываюсь на кухне, обливаю дверь водой из кастрюли и из нее же – пол. Подхожу к окну: деревянная рама выломана, из нее остроконечными вершинами торчат стекла. Внизу люди сбились в толпу: у всех лица задраны вверх и однообразные темные куртки. Они что-то кричат, но шум огня перебивает голоса.

Дверь разгорается, дым заполняет небольшую кухню, щиплет глаза, и я все ближе подхожу к окну. Красная машина подъезжает к подъезду, внизу бегает Рубашка, размахивает руками в своем синем кителе. Из кузова пожарки растет лестница. Она вырастает, тянется до моего пятого этажа и с пятой попытки выравнивается по моему окну. По ней карабкается пожарный в каске, у него за спиной баллон, за ними ползет шланг.

Меня не тянет прыгнуть с высоты. Мысль о смерти мне больше не кажется светом.

Мы с Деном не будем вместе, не поедем на свадебном автозаке и не состаримся в одном доме, но у меня останется моя жизнь, лет сорок впереди как минимум, и надо хотя бы их не проебать.

Кричу в окно, перебивая сирену:

– Дальше буду я!

Пожарный в каске добирается до меня, хватает за руки и кричит, одновременно сбивая серой перчаткой остатки острых стекол на деревянной балке.

– Обопрись на меня и вылазь!

Я киваю и кричу:

– Сейчас!

И ныряю обратно в дым, по мокрому и хрустящему полу, к столешнице, где лежит телефон, кладу в карман и в два прыжка на одной ноге оказываюсь у разломанного окна. Пожарный достает меня и ставит на жердочку лестницы. Нога очухивается от шока и начинает пульсировать. Я медленно ковыляю по лестнице спиной вперед, еле перебирая уже обеими ногами. Всю дорогу вниз играет музыка из кармана, но ее сносит ветер. Я ее не слышу и пою невпопад:

Внизу меня на руки берет Рубашка. Он принимает меня на руки и уносит от пожарной машины. Откуда-то появляется одеяло, мельтешат руки и лица, голоса сливаются в грязный гул, я не выхватываю из него отдельных слов, на все киваю. Рубашка заносит меня в «скорую». Второй раз за неделю тут. Утыкаюсь взглядом в свои ноги: на правой через бинты пробилась кровь и успела засохнуть, а на второй свежая – грязно-красный носок с дырками и кусочками стекла.

Рубашка хлопает дверями-створками и пропадает. Теперь, когда суета из звуков осталась снаружи, за слоем металла, наконец слышу из кармана бодрые музыкальные ритмы и голос, который поет про сладкие мечты. Ко мне подходит врач, садится на корточки, одной рукой берется за мою кроссовку, а второй изображает ножницы из пальцев. Я, кажется, понимаю, что будет дальше (освободит ногу с присохшей тканью), и киваю. Выключаю музыку и пишу маме на последние три процента:

Мама отвечает через минуту:

Улыбаюсь и пишу:

Мама:

Я смотрю на свои ноги после двух пожаров – искалеченные, но целые, в свежих бинтах – и думаю: а ведь правда хранит. Может, он правда Бог?

Я в городе, из которого уехала и не хотела возвращаться. В комнате Егора.

Рядом с его домом, сколько себя помню, не горят фонари. По легенде, их разбил гопник с соседнего района: кидался щебенкой в лампочки, пока не потухли два двора. В одном из домов без уличного света, опять же по слухам, жила его экс-девушка: ушла к другому, разбила сердце хулигану. После этого перед ее домом появилась эпичная надпись, выведенная коричневой краской на асфальте: «Аня Ч. жрет говно». Так художник выразил чувства к обидчице и иносказательно предупредил район о ее неблагонадежности.

Сюжет так приглянулся добрым людям, что они начали надпись беречь, подкрашивали, когда та выцветала и стиралась от дождей. Как и в «Кентервильском привидении» у краски менялись цвета, но неизменной оставалась истина в авторском исполнении: Аня Ч. все еще жрала говно.

Кажется, в нашем маленьком городе эта надпись стала единственной достопримечательностью, если не считать деревянную, вросшую в землю лачугу с ажурными ставнями, где, по рассказам местных старожилов, останавливался Булгаков. Прошло уже лет десять с истории про Аню, фонари не починили, и я находила в этом умысел: разбитые, утратившие свет, они были элементом знаменитой легенды и доказательством ее подлинности. Если бы местные власти решили все поправить – заменить битые лампочки, закрасить надпись, – то лишили бы себя единственной туристической жемчужины.

Мы с Егором не включаем свет, хотя все вокруг стало тусклым и сизым, сумрак высвечивает только настольная лампа. Под нами овальный ковер с белым ворсом, который похож на закрученные макаронины, слишком нежный для мужской комнаты, будто его сперли из детского уголка с игрушечной кухней из розового пластика. Играет «Blowin’ in the Wind», мы подпеваем только куплету и отдельным словам из строчек, хотя знаем эту песню наизусть. Мы снова говорим о будущем, снова в комнате Егора, только нас теперь двое.

Мы строим трехэтажную обсерваторию из лего: круглый купол, телескопы, обзорная площадка. В этот раз не курим. Мама Егора не мутузит нас вонючей тряпкой, а приносит чай и бутерброды с маслом. Егор делает глоток из чашки и выплевывает мне его в лицо мелкой россыпью; я валяю палец в сливочном масле и делаю ему жирного Вилли в ухе. Он кидается на меня и прижимает к ковру, электризует волосы рукавом. Деремся легонько и доигрываемся до шишки на моем лбу. Мы никогда не повзрослеем.

Егор рассказывает, что поступил в Вышку и на следующей неделе уезжает в Москву. Я молчу, потому что знаю, что у него все получится: он умник и задрот, его ждет большое будущее, где мне не будет места. Я выжимаю из себя дежурное: «Отличные новости! Наконец-то ты свалишь из этой мрачнухи». А самой становится стыдно, что не могу издать достаточной радости.

Мне нужно чем-то крыть, но масштаб моих новостей сильно меньше. Я рассказываю про реабилитацию, что учусь не торчать на адреналине, опасности и других людях, не загонять себя в беды и находить поводы для жизни, вроде получается. Егор отламывает кусочек от масляной булки и лепит мне на грудь:

– Твоя медаль за заслуги.

Хлебная частичка – легкая, не успевшая размокнуть и потяжелеть – удерживается на липком масле, не падает, а я выдыхаю и даже немного радуюсь, что Егор в дружеской поддержке тот еще кретин, и на его фоне мои рыхлые фразочки – вершина заботы.

Вместе мы долго, минут тридцать, идем на кладбище. Сентябрьский воздух затаился безветрием и ждал указов от гидрометеоцентра: в какую сторону и как сильно ему дуть. Я дышала им часто и быстро, без пауз между вдохами, как загнанный пес. Мы с Егором могли взять такси, доехать за десять минут, но выбрали побыть вместе подольше и пройтись пешком, перед тем как разъехаться. Тем более у нас был повод потянуть время, важный для обоих: день рождения Дена.

Мы нарочно, чтобы не столкнуться с его родней, пришли поздно, уже на потемневшее кладбище, подсвеченное десятком фонарей и нашими телефонами. Даже в ночи, в короткой минутной дороге между входом и могилой Дена, мы замечаем пару свежих насыпей. Кто-то умер снова, но не мы.

Мы проходим за оградку, на нас с овальных портретов сердито смотрят разбуженные родственники Дена. Мы извиняемся, обходим их, вжав шею, и становимся перед крестом с датой смерти из семерок.

Ден на фото щурится. То ли от света, то ли тоже от недовольства, что мы взбаламутили тишину. Гасим фонарики, молчим, мнемся и стесняемся говорить вслух.

Так делали взрослые, когда мы были детьми, и это выглядело как помешательство и беспомощность. Словно среди живых не осталось слушателей. А теперь мы сами эти взрослые, и разговор с мертвецом стал для нас обычным, но не вслух, не при свидетелях. Мы, как и прежде, складываем новости для Дена в карманы и ждем момента, чтобы вывернуть их. Но наедине и не здесь.

Вначале мы просто ставим пластиковую обсерваторию без слов рядом с крестом, под взгляд портрета, чтобы он точно увидел. А потом я смотрю в овальную фотку и начинаю тихо: «Мы собрали эту штуку для тебя, с днем рождения, Ден». И Егор эхом повторяет: «С днем рождения». Становится странно, грустно и светло, я чувствую, что надо говорить, что он нас слышит.

Я рассказываю Дену, что мы уговорили тетю Лену сделать ему памятник в форме гитары и написать всю правду о нем: «Денис Скуратов, фронтмен группы „Радиодед“, филантроп, красавец, любимец женщин, первоклассный мутант, тоскливый недоделок и член ордена нищенствующих вандалов».

Егор кивает, подхватывает и обещает, что фотку мы тоже поменяем, потому что на этой Ден будто японского хрена объелся.

Наши карманы пустеют. Мы еще немного стоим молча, уже не зная, что добавить. А потом, махнув одновременно головой в сторону ворот, уходим с кладбища. За оградой Егор меня обнимает, и мы идем вместе, сросшись плечами. Наши ноги не стыкуются, идут вразнобой, мы косолапим, заплетаемся, как пьяницы, и расцепляемся от неудобства.

Вместе мы доходим до развилки: мне прямо, а Егору налево. Мы ничего друг другу не обещаем: что будем звонить, приезжать друг к другу и писать. Я лишь прошу выменять мой долг перед ним в две спасенные жизни на два кабачка с родительского огорода. Егор торгуется, добавляет к ним еще клятву, что я ни с кем больше не буду слушать «Blowin’ in the Wind». Я соглашаюсь.

Мы бьем по рукам и расходимся, но я только делаю вид, что ухожу: шагаю пару раз и разворачиваюсь в его сторону. Он отдаляется, смешивается с чернотой и пропадает. Я немного вглядываюсь в однообразный мрак и гадаю: обернулся не обернулся. Но слишком темно для любых предположений.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду к своему дому. Он уже виднеется. Вижу кирпичные стены и окна. В них горит свет.

Следующей ночью во дворе дома, где сто лет не горят фонари, поверх надписи про Аню появилась новая:

Что будет дальше?

Дальше буду я.

3-я глава «Откровения» Иоанна Богослова (Откр. 3: 10, 11 и 12).

В этом абзаце – отсылки к стихотворению «Молитва 21 века» Натальи Пивоварчик.

Фрагмент из стихотворения «Двое» Ивана Голля, которое входит в книгу «Седьмая роза» (1928). Перевод Вальдемара Вебера.

Здесь и далее цитируется стихотворение Ивана Голля из сборника «Стихи о любви». Пер. Вальдемара Вебера.

Здесь и далее – цитаты из Откровения Иоанна Богослова, также известного как «Апокалипсис». Главы 1–3.

Песня «Sweet Dreams (Are Made of This)» британского поп-дуэта Eurythmics.