Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не несет коммерческой выгоды. Не пуб

Центр для несовершеннолетних правонарушителей Бриджуотера, Великобритания

Я ловлю его образ в тот самый миг, хрупкий и вечный, как осколок стекла, вонзившийся в сознание — он заносит руку, и бутылка с бензином и тряпкой описывает в промозглом воздухе короткую, роковую дугу. Пламя, рождённое в горлышке, отбрасывает на его лицо пляшущие, адские тени, выхватывая из полумрака детали, которые должны были бы пугать, а не гипнотизировать.

Кара

Ослепительный луч фонаря, холодный и хирургически точный, разрезает тьму и пригвождает меня к месту, застилая зрение белым пеплом — и в этот миг, липкий от адреналина, я с абсолютной, животной ясностью понимаю: меня нашли. Меня выследили. Ловушка, в которую я так беспечно заползла, захлопнулась. Сонная одурь смывается с сознания одним махом, будто кто-то дернул за трос, и на ее место хлещет ледяная, тошнотворная волна чистого ужаса, того самого, от которого, как говаривала мать, я «зеленела кожей». Этот страх опережает зрение, он проникает в кости раньше, чем я успеваю разглядеть их фигуры — лишь огромные, искаженные тени, отделяющиеся от ночного мрака, не люди, а воплощенная кара. И я всем нутром, каждой дрожащей клеткой, узнаю в них Патруль.

Они не дают опомниться, не произносят ни слова. Солдаты, чьи лица скрыты тенью, бросаются вперед, их движения отточены до бездушной эффективности. Чужие руки, грубые и неумолимые, вырывают меня из кокона спальника, швыряют на ноги, которые подкашиваются; мир кружится, не успев обрести форму. Свет фонарей бьет прямо в глаза, выжигая сетчатку, превращая всё вокруг в слепящее белое ничто. Потом — холодный, тупой укус металла на запястьях, щелчок наручников, звук окончательного пленения. Меня грубо заталкивают в зев джипа, и я падаю вперед, ударяясь лицом о грязный, маслянистый пол, впивая носом запах бензина, пота и пыли.

Сандра и Дениз, их доверчивые глупые лица, всплывают в памяти — их уверения, шепотом переданные в темноте: западная часть военной зоны безопасна. Сладкий, предательский яд их лжи теперь горчит на языке.

Они солгали.

Кара

Джип грохочет по разбитой дороге, его металлическое брюхо дребезжит и скрежещет, подбрасывая мое тело на жестком полу как тряпичную куклу, лишенную воли. Напротив, на скамейке, неподвижно, как изваяние, сидит солдат — его лицо скрыто в тени каски, но я чувствую на себе тяжесть его бесстрастного, лишенного всякой мысли взгляда. Пистолет на его коленях — не просто оружие, это продолжение этого взгляда, черное, холодное, бездушное отверстие ствола, направленное прямо в центр моего существа, обещающее мгновенное, неоспоримое решение. Вместо того чтобы смотреть в эту тьму, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании — пытаюсь вдохнуть и выдохнуть размеренно, загнать в ритм бешеный стук сердца, который отдается в висках ударами молота, пытаюсь контролировать дрожь, сжимающую внутренности в ледяной комок. Пытаюсь контролировать себя. Потому что мне чертовски, до тошноты, до полного оцепенения, страшно.

Я знаю, куда они меня везут. Знаю так же точно, как знаю узор трещин на потолке своей старой комнаты.

Легко было строить из себя крутую, язвить и бросать дерзкие фразы, сидя у нелегального, дымного костра в компании таких же беглецов, обмениваться байками и с показным безразличием рассуждать, что Патруль не способен придумать для меня ничего хуже того, что уже проделал со мной мой дорогой отец. Это был ритуал, бравада, необходимая ложь, которая согревала лучше огня. Но в тишине, в одиночестве рваного спального мешка, насквозь пропахшего страхом и сыростью, все менялось. Фантомные тени сгущались, шепча на ухо не обнадеживающие сплетни, а холодную правду. Уже несколько недель я просыпалась в холодном поту от кошмаров, живописующих именно этот момент — плен, беспомощность, конец пути. И теперь, когда кошмар стал явью, реальность ощущается не менее сюрреалистично и липко. В ушах стучит кровь, ее медленный, гулкий ритм заглушает все прочие звуки. В горле стоит едкий привкус желчи и невысказанных слов.

Я делаю еще один глубокий, дрожащий вдох. Я могу это сделать. Я должна сохранять самообладание, должна думать не о настоящем, а о том, что будет потом, после того как двери захлопнутся. Потому что пункт назначения мне известен — Йокогама. Не город, не порт, а тюрьма. Крепость из бетона и колючей проволоки, выросшая на отравленной почве страха.

Дорога тянется мучительно долго, а последние километры пролегают по такой ухабистой местности, что меня швыряет о металлические борта, и каждый удар отдается новой волной боли в уже помятом теле. Но всему приходит конец. Двигатель рычит на последнем издыхании и затихает. Грохот сменяется оглушительной, звенящей тишиной. Я ступаю на землю, чувствую под тонкими подошвами ботинок хруст гравия — звук, окончательный, как щелчок затвора. Когда распахивается дверь, слепящий белый свет прожекторов врывается внутрь, разрезая полумрак джипа. Мы во внутреннем дворе, замкнутом со всех сторон высокими стенами, увенчанными колючкой; со всех сторон бьют лучи, превращая ночь в искусственный, беспросветный день. Откуда-то еще исходит неровный, живой свет факелов — их подносят ближе, выжигая сетчатку, выявляя каждую морщинку страха на моем лице.

Воздух неподвижен и тяжёл. В нем нет запаха пыли или машинного масла — только резкая, соленая пронзительность морской воды, витающая над всем этим местом, как призрак свободы, которой здесь не будет никогда.

— Выходи, — говорит солдат. Его голос плоский, лишенный интонаций, как голос автомата.

Мое сердце все еще бешено колотится где-то в горле, но дыхание, тренированное годами сдерживания слез и криков, постепенно подчиняется воле. Я должна понять, с чем имею дело. Должна оценить, насколько эти люди жестоки, насколько далеко они готовы зайти, если я ослушаюсь. Информация — единственное оружие, которое у меня сейчас осталось. Поэтому я не двигаюсь. Остаюсь сидеть на холодном полу, спиной прижавшись к металлическому борту. Я не собираюсь вскакивать и танцевать под их проклятую дудку. Начинай так, как хочешь продолжать. Как я говорила остальным у того костра — Патруль не может сделать со мной ничего хуже, чем мой дорогой пап…

Движение солдата на скамейке стремительно, как удар змеи. Я едва успеваю моргнуть, как его рука в грубой перчатке впивается в мое предплечье. Он дергает с такой силой, что сустав хрустит, и я срываюсь с места, теряя равновесие; следующий толчок отправляет меня вперед, за пределы джипа. Я падаю лицом в холодную, вязкую грязь, руки, скованные наручниками, болезненно заламываются за спиной. Земля въедается в кожу щекой, ее запах — гнили, металла и отчаяния — заполняет ноздри.

Подняться без помощи рук гораздо сложнее, чем кажется. Но я делала это раньше. В боксерском зале, после особенно жесткого спарринга, когда все тело горело, а в глазах стоял туман. Я напрягаю мышцы кора, упираюсь коленом, с трудом, нелепо перекатываюсь на бок, а затем, рывком, отталкиваясь плечом и бедром, встаю на ноги. Грязь стекает с моего лица.

Я смотрю на солдат. Тот, что швырнул меня, теперь стоит рядом, его глаза, узкие и блестящие, сверлят меня взглядом, полным такого немого презрения, будто я только что плюнула в его тарелку с ужином. Я отвожу взгляд. Смотрю в землю, на свои грязные ботинки. Под эту мелодию не станцуешь, но свою шкуру поберечь можно. В этом человеке сквозит нечто нестабильное, опасное, и я не собираюсь быть спичкой, которая подожжет этот заряд.

С чем же я столкнулся? Со слишком многим. Чертовски, неподъемно многим, и от этого осознания дыхание снова сбивается, сжимая легкие.

Но настоящее головокружение, тошнотворный удар под дых, настигает меня только тогда, когда я вижу, кто ждет меня у ворот самой тюрьмы.

Ник

Я снова в одиночной камере.

Прошло два месяца с тех пор, как меня бросили в эту бетонную коробку, и я все еще не придумал, как ее покинуть навсегда. Никто не лезет ко мне с расспросами после той истории, когда я, черт возьми, размазал по стене того болтливого придурка, который считал себя вправе наседать на меня с самого моего прибытия — у нас с ним были свои, старые счеты. Остальные заключенные держатся на почтительном расстоянии, пара самых трусливых даже прижимается к стене, едва завидев меня в коридоре, и меня это чертовски устраивает. Может, позже я смогу использовать этот страх, чтобы заставить кого-то помочь мне с планом побега, ха-ха…

Солдаты, в отличие от зеков, от меня не шарахаются. Они придираются ко мне, кажется, каждую минуту каждого дерьмового дня, выискивая реальные и, что чаще, вымышленные проступки. Начало каждого дня ознаменовано разносом за то, что я не застелил кровать в соответствии с их идиотскими, выверенными до миллиметра правилами; затем следует наказание за остановку во время утренней физической подготовки — я в неплохой форме, но гребаные отжимания в ледяной полумрак шести утра выбивают из колеи кого угодно; далее — драка в коридоре по пути в столовую, хотя я просто обменялся взглядами с не тем человеком; проявление «угрюмости» на обязательном психологическом занятии; намеренное невыполнение заданий; еще одна драка, на этот раз в комнате отдыха, где меня спровоцировали; неповиновение, выраженное в тоне голоса; наглость во взгляде.

А потом был выход за пределы территории после отбоя. Это было серьезно. Этим занялся сам полковник. Здоровенный, краснолицый ублюдок избил меня, пока двое его приспешников держали, а потом бросил в карцер, предварительно удостоверившись, что его медик зашил мне рассеченную бровь — нельзя, чтобы заключенный истекал кровью насмерть, это неэстетично. К счастью для меня, полковник так и не узнал истинную причину моего ночного променада — я искал слабые места, слепые зоны, любую возможность для побега. Узнай он об этом — получил бы вдвое больше. А мог и просто исчезнуть, как те несчастные, о которых все говорят вполголоса по углам, словно в дешевом тюремном боевике.

Выбраться отсюда — задача номер один. Задача номер два? Отомстить. Предателям, которые подставили меня и сдали сюда. И тем, кто своим предательством заставил меня бежать, что в итоге и привело меня в эту яму. Кровь будет пролита. Я сделаю так, чтобы она хлынула рекой.

###

КАРЦЕР — это не камера, а каменный мешок. Крошечное пространство, где даже мыслям тесно. Маленькое зарешеченное окошко под самым потолком пропускает лишь жалкую полоску грязного света. На полу — тонкий, вонючий матрас, в углу — ржавый унитаз, от которого пахнет смертью. Выхода нет. Я проверяю дверь, едва она захлопывается за моей спиной, но, конечно же, она наглухо заперта, а металл слишком толст, чтобы его можно было взять голыми руками. Камера высоко на стене мигает крохотным красным огоньком — инфракрасный датчик. Он зафиксирует любое мое движение, даже в кромешной тьме, даже если я попытаюсь укрыться под этим колючим, бумажным одеялом. Похоже, о дрочке не может быть и речи, а я…

Прошло два месяца с тех пор, как я трахал девушку. Два долгих месяца с тех пор, как подо мной извивалось горячее, податливое тело, которое сначала умоляло быть помягче, а потом — входить глубже, сильнее, жестче. Они всегда перестают умолять, когда я начинаю давать им то, что они на самом деле хотят. Потому что я беру то, что мне нужно, без нежностей и сантиментов, оставляя их опустошенными, дрожащими, без сил и мыслей. Я не делаю сердечки и цветы. Не с тех пор, как мир показал мне свои настоящие зубы. Я трахаюсь жестко, яростно, как будто это последнее, что я сделаю в жизни, как будто в этом единственный смысл и спасение. От одной мысли об этом по мне пробегает ток, заставляя кровь приливать к паху.

И это возбуждение невозможно унять, даже если я буду дрочить до изнеможения, пока глаза не слипнутся, а член не опустится в бессилии. С такими темпами у меня яйца отвалятся — распухнут от нереализованного желания и просто отвалятся ночью, как перезрелые плоды. В этой адской дыре нет ни одной девушки, по крайней мере, в нашей, мужской части. Не то чтобы они были неспособны на дикость — если бы эти ублюдки знали некоторых девушек из моего прошлого, они бы пересмотрели свои примитивные представления. Но девушек держат в изолированном крыле, и пересекаться с ними можно разве что в столовой, да и то под бдительным присмотром. Попасть туда можно, только сбежав отсюда. А если уж сбежишь, то сбегаешь сразу и с базы, не оглядываясь.

Так что, похоже, моим сдерживаемым яростью и тоской эмоциям придется и дальше искать выход в кулаках и в бесконечном, бесплодном возбуждении.

Я с силой шлепаю по матрасу, отчего с него поднимается облачко пыли, и начинаю мерить шагами крошечную камеру — три шага вперед, разворот, три шага назад.

Кара

Я стою и смотрю на человека передо мной, и мир сужается до точки, где больше нет звуков, только оглушительный гул в ушах и леденящая дрожь, пробегающая по спине. Я в тюрьме. Два солдата — тот псих и второй, чуть менее откровенно безумный — хватают меня под руки и почти волокут в темно-серое здание, чья архитектура не оставляет сомнений в ее назначении: прямые линии, узкие окна-бойницы, ощущение подавленности, знакомое по кадрам из фильмов о старых психиатрических больницах. Они ведут меня по тускло освещенному коридору, запах которого — антисептик, старость и страх — въедается в одежду, и вталкивают в комнату.

Контраст ошеломляет. Это просторный, даже роскошный кабинет с полированным темным деревом письменного стола, заставленным молчаливыми мониторами и сложной аппаратурой. На одном из стеллажей даже стоит маленькая, искусно украшенная рождественская елка, и ее безмятежная, праздничная уютность кажется здесь таким чудовищным кощунством, что у меня перехватывает дух. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой чужой, такой абсолютно непраздничной.

За столом, спиной к двери, стоит мужчина в идеально отглаженной форме. Затем он медленно, как бы наслаждаясь моментом, поворачивается. Его губы растягиваются в холодной, расчетливой улыбке, обнажая ровные, слишком белые зубы.

— Кара, — произносит он мое имя, и голос его, знакомый до тошноты, звучит как приговор. — Значит, они наконец-то тебя привели.

У меня подкашиваются ноги; если бы солдаты не держали меня так крепко, я бы рухнула на пол. Я смотрю на него, судорожно хватая ртом воздух, который словно превратился в сироп.

Мистер Уэстон. Лучший друг моего отца.

Они знакомы с восемнадцати лет, с тех пор как вместе служили на одной военной базе в южном Лондоне. С тех пор они стали неразлучными приятелями, и, зная, чем именно занимается мой дорогой отец, я не доверяла мистеру Уэстону ни на грош. Но я понятия не имела, что он связан с Йоком. Конечно, до побега я слышала, как он хвастался своим «секретным заданием высшего уровня» и «жизненно важной работой для правительства», попивая виски с моим папочкой в гостиной. Его дочь Марси, моя ровесница и законченная стерва, тоже что-то мямлила о большом повышении отца. Но это? Быть частью этого механизма? Даже для Уэстона это было чертовски низко. Только садисты и законченные государственные ублюдки шли в Патруль добровольно…

Я, блядь, понятия не имела, что он замешан настолько глубоко. И, судя по нашивкам на его плече и почтительной, подобострастной атмосфере, исходящей от двух солдат, он не просто рядовой сотрудник, а кто-то высокопоставленный.

Я, оказывается, пиздец как в жопе.

Он кивает солдатам коротким, отточенным жестом.

— Можете оставить ее со мной, — говорит он, и его тон не оставляет пространства для вопросов.

Солдаты снимают с меня наручники, их пальцы грубы и безразличны, и выходят, закрывая за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Я остаюсь наедине с мистером Уэстоном. Наедине с ним в качестве его пленницы.

Я сглатываю комок страха, застрявший в горле.

Он дает мне время — несколько долгих, мучительных минут, чтобы я пропотела от страха, чтобы прочувствовала всю безвыходность своего положения. Мои глаза бегло скользят по комнате, выискивая хоть какую-то лазейку. Вдоль всей правой стены тянется французская дверь от пола до потолка, но даже отсюда видно, что она наглухо заперта на массивные болты. Единственный другой вариант — попытаться разбить окно, но я не настолько отчаялась. Пока что.

Наконец он нарушает тишину.

— Твой отец будет очень рад, что тебя привезли. Он был… крайне обеспокоен.

Готов поспорить, он был крайне обеспокоен тем, что его дочь пополнила ряды сбежавших из дома подростков, портящих ему репутацию. Моего отца никогда не волновало ничего, кроме того, что о нем говорят.

Я не отвечаю. Мне нечего сказать ему, и я не доставлю ему удовольствия видеть мою слабость.

— Ваш отец готов проявить снисходительность, — продолжает мистер Уэстон, и это слово заставляет меня насторожиться, как дикое животное, уловившее ложный звук.

Снисходительность? В Йоке не бывает снисходительности.

«Флагманский Центр для Несовершеннолетних Правонарушителей» — Йок, рифмующийся со словом «кок» — открылся в прошлом году под оглушительные фанфары пропаганды. Краснолицые старые политики в новостях ликовали, вещая о «новых временах» и «жестком подходе» к преступной молодежи. «Больше никаких объятий для хулиганов в толстовках с капюшоном!» — провозглашал премьер-министр, ухмыляясь в телекамеры с трибуны на Даунинг-стрит, в то время как журналисты жадно ловили каждый его слог для утренних заголовков.

Все произошло стремительно. Сначала комендантский час — всем лицам младше восемнадцати предписывалось находиться дома с наступлением сумерек. Зимой это означало темноту с четырех дня, летом — с шести вечера, без исключений. Затем появился Патруль — гибрид армии и полиции, набитый садистами и карьеристами, обладающий большими полномочиями, чем обычные стражи порядка. Банковские счета подростков заморозили, посещение школы стало стопроцентно обязательным, а для тех, кто бросил учебу, была только одна «стажировка» — вступление в ряды Патруля.

Первый Йок построили вскоре после этого. Тюрьма строгого режима, окруженная военной базой, колючей проволокой и пропагандой. Его изображение висело на плакатах в каждой школе. Сначала туда отправляли нарушителей комендантского часа. Затем, в течение считанных недель, — прогульщиков, детей, от которых хотели избавиться родители, и тех, кто просто оказался не в том месте не в то время. Граффити, кражи в магазинах, драки, просто «плохая компания» — дорога вела сюда. Минимум — год. Или до восемнадцатилетия.

А потом началась вторая фаза. «Превентивная опека». Теперь сажали тех, кто только мог нарушить закон. Были вялые протесты, марши, которые быстро разгонял Патруль. Объявили недействительными все проездные для несовершеннолетних.

Именно тогда я сбежала. По многим причинам, но это стало последней каплей. Два месяца я скрывалась, ночевала под открытым небом, и вот теперь удача повернулась ко мне спиной. Я в одной комнате с мистером Уэстоном.

Он все еще ждет реакции. Он может подождать, черт возьми.

Он поджимает тонкие губы, и в его глазах вспыхивает знакомый мне с детства огонек садистского удовольствия.

— Твой отец готов проявить снисходительность, — повторяет он, и на этот раз делает театральную паузу, словно ведущий дешевого ток-шоу, объявляющий главный приз. — Твой отец предложил нам на первое время забрать тебя на базу. Предполагается, что мы будем наблюдать за твоим поведением там и решим, что с тобой делать.

Он делает паузу, давая словам впитаться, просочиться в сознание, отравить его ложной надеждой.

— Вы будете соблюдать правила и вести себя хорошо, — говорит Уэстон, и каждое слово звучит как скрытая угроза, — и мы вернем вас под его опеку. Возможно, к Новому году. Возможно, весной. Вы не… — он делает едва заметное ударение, — а мы этого не сделаем. Мы переведем вас в основной корпус Йока минимум на один год. Вопросы?

Да, у меня есть вопросы. Что значит «вести себя хорошо» — плясать под их дудку, целовать сапоги, стать послушной куклой? Стать частью их больной системы? И если я каким-то чудом выдержу это — вернусь под опеку дорогого папочки, в его дом, который хуже любой тюрьмы? Что они сделают, если я снова сбегу — потому что я чертовски уверена, что это произойдет?

Я молчу. Его глаза, холодные и оценивающие, сверкают. Он делает шаг ближе, сокращая и без того минимальную дистанцию. От него пахнет дешевым виски и чесноком — запах власти и пренебрежения.

Я инстинктивно отступаю на шаг назад.

Его глаза вспыхивают яростью. Он движется с неожиданной быстротой, его рука впивается в мое запястье с такой силой, что кости хрустят, и я чувствую, как под кожей сразу же начинает наливаться синяк.

— Это уже перебор, Кара, — шепчет он, и его шепот страшнее крика. Его лицо так близко, что я вижу поры на его коже, прожилки на белках глаз. — Ты хочешь, чтобы я сообщил твоему отцу, что ты уже провалилась? Что ты неисправима?

И потому что я этого не хочу — потому что в этом оскале системы я вижу пока единственную, хрупкую ниточку, за которую можно ухватиться, — мое тело обмякает, сопротивление угасает, сменяясь ледяной, расчетливой покорностью. Он полностью контролирует ситуацию, и я понимаю — я в полном, беспросветном дерьме.

Ник

Когда я вхожу в комнату отдыха, только что выпущенный из карцера, воздух в помещении гудит от низкого, возбужденного гомона. Синяки на моих костяшках почти сошли, оставив лишь желтоватые тени.

Мои сокамерники чем-то возбуждены, и судя по томному, похотливому подтексту в их перешептываниях, причина — девушки. Это как войти в улей, где пчелы опьянены не нектаром, а смутным, запретным желанием.

— Что, черт возьми, происходит? — хрипло спрашиваю я у Джеза, который спит на соседней койке в нашем общем бараке. С Джезом все в порядке. Это он предупредил меня держаться подальше от Фредди-Придурка — он же Карл Парсонс, самопровозглашенный крутой парень из дерьмовой школы в моем старом районе. Я, конечно, не остался в стороне и хорошенько наказал того ублюдка. Но намерения Джеза я оценил.

— Им нужны рабочие на базе, — говорит Джез, и на его лице расцветает такая глупая, блаженная улыбка, будто нам только что вручили ключи от сокровищницы. — Двенадцать человек. До самого кануна Рождества будем работать там, готовить базу к какому-то важному приему…

— И что, блядь, с того? — прерываю я его, не скрывая раздражения.

Джез смотрит на меня так, будто я бутерброд, забытый на солнцепеке.

— Господи, Ник, — вздыхает он. — База? Девчонки? Все эти сочные, избалованные дочери патрульных ублюдков вроде Уэстона? Это будет как попасть в кондитерскую, где все сладости твои!

Я усмехаюсь, но в улыбке нет тепла.

— Как будто нас хоть на метр подпустят к гражданским, а уж тем более к их дочкам…

Джез на секунду выглядит огорченным, но потом снова оживляется, его глаза блестят азартом.

— Мы еще с ними встретимся, — настаивает он. — Увидишь.

Мне не хочется разочаровывать моего похотливого и наивного друга, поэтому я просто отворачиваюсь. Но в его словах есть доля истины, которую он сам не осознает. Никто, кажется, не думает о том, что база, при всей своей охране, — это не Йок. Там другие стены, другой распорядок, другие дыры в безопасности. Это может быть билетом на свободу. Шансом вернуться в Лондон и свести счеты.

Из Йока еще никто не сбегал. Но всегда бывает первый раз. И мне нужно попасть в эту рабочую команду.

###

В конце концов, удача — та самая, которая так долго от меня отворачивалась, — решила кинуть мне кость. Первую за все время моего пребывания в этой яме.

Мы ужинаем в общей столовой — три сотни человек, жующих безвкусную баланду под мерный гул голосов и лязг посуды. Внезапно в зал входит полковник. А за ним, подобострастно семеня, как верный мопс, плетется сам Уэстон.

Комната замирает. Все вскакивают со своих мест. Некоторые подпрыгивают рефлекторно, стремясь показать свою образцовую дисциплину и преданность. Некоторые встают медленнее, с достоинством, как Джез или ребята из моего блока. А некоторые, вроде меня, поднимаются с явной неохотой, с немым вопросом «что на этот раз?» в глазах, балансируя на самой грани открытого неповиновения, но не переступая ее. Мои синяки, полученные от полковника, еще не сошли, и повторения я бы не пережил. Нужно выбирать свои битвы.

Полковник разворачивает лист бумаги и начинает зачитывать имена. Двенадцать фамилий для «рабочей команды».

И вот она, моя удача — оказывается, эта работа не привилегия, а наказание. Четырнадцатичасовые смены, в основном на улице, в предрождественском холоде: покраска, установка декораций, уборка территории вокруг жилых домов, на главной площади и даже у базовой школы — я почти физически ощущаю, как у Джеза дергается член при этой мысли. Все готовится к какому-то важному мероприятию сразу после праздников.

И поскольку это наказание, в список попадают только самые нелюбимые, самые проблемные заключенные. Те, кого полковник рад бы видеть замерзающими на ветру. И кто возглавляет этот почетный список? Ваш покорный слуга.

Я буду работать. Буду вкалывать до седьмого пота, сколько бы это ни длилось. Потому что это не просто наказание. Это пропуск. Пропуск на территорию базы, в ее сердце. Я не могу позволить, чтобы меня оттуда отстранили. Побег, я иду. Ты уже близко.

Кара

Я думала, что хуже быть не может? Оказалось, я ничего, абсолютно ничего не понимала в этом мире.

Уэстон все еще стоит рядом, так близко, что я чувствую его горячее, отвратительное дыхание, пахнущее властью и презрением. Он ухмыляется, и по моей спине пробегает ледяная волна мурашек. Он знает, что пугает меня. Он делает это нарочно, и ему доставляет удовольствие видеть, как я пытаюсь не дрожать.

В Йоке есть не только парни. Есть и девушки. Другие девушки, которые, наверное, уже научились быть такими же крутыми и жестокими, как их сокамерницы, с татуировками, накачанными от отчаяния мышцами и пустыми, выжженными изнутри глазами. Они думают, что им здесь тяжело. Они никогда не узнают, каково это — быть девушкой и чувствовать этот особый, пронизывающий до костей страх, который скользит по коже, как ледяное лезвие, когда на тебя смотрит мужчина вроде Уэстона.

Он все еще пялится на меня, но наконец отступает на шаг. Совсем чуть-чуть — я все еще в зоне его досягаемости, и он хочет, чтобы я это поняла. Затем он поднимает запястье. На нем не часы, а какое-то устройство, похожее на массивный фитнес-трекер. Он нажимает на кнопку.

Почти мгновенно дверь открывается, и в кабинет входят двое солдат. Они отдают ему честь с такой показной, лихой резкостью, что при других обстоятельствах это выглядело бы карикатурно. Сейчас же это выглядит зловеще.

— Оформите ее, — бросает Уэстон солдатам, не отводя от меня взгляда. — А потом отведите в ее новую комнату.

Обе эти фразы прозвучали как самые зловещие, какие только можно себе представить, вещи в моей жизни — а планка, замечу, была высока, учитывая, чьей дочерью я являюсь. Но мне каким-то чудом удается сохранить каменное лицо, пока меня выводят из кабинета. Возможно, это самое сложное, что я делала в жизни — пока что — потому что внутри все уже давно расклеилось и превратилось в дрожащий студень.

Я могу это сделать, я должна это сделать. Я мысленно перебираю все дерьмо, через которое прошла за последний год: уход матери, травля в школе, ночевки в подворотнях, предательство Сандры и Дениз, растущий, как опухоль, террор со стороны отца… Я выжила во всем этом. Переживу и это.

Но эта ситуация другая. Она окончательная. Здесь нет пространства для маневра, нет друзей, нет надежды на помощь. Внезапно меня охватывает тошнотворная, физическая волна осознания: никто не знает, где я. Никто, кроме Уэстона и моего отца. Я исчезла.

Солдаты выводят меня из административного здания, проводят через тот же освещенный прожекторами двор, и мы идем по территории. Я видела достаточно репортажей о Йоке, чтобы понять: если мы идем в этом направлении, то направляемся либо в женский корпус, либо — что маловероятно — на саму базу. Оказалось — и туда, и туда.

Корпус для девочек — серая, уменьшенная копия главного здания, такая же безликая и мрачная. Солдаты вталкивают меня внутрь. Вестибюль, в который мы попадаем, выглядит так, словно его специально спроектировали, чтобы вызвать максимальное уныние. Поблекшая краска, пыль, ощущение заброшенности. И за массивной, исцарапанной стойкой — человек, который, если не считать Уэстона, является, пожалуй, самым отталкивающим типом, которого я видела. Он невысок, приземист, с мясистым лицом и… закрученными, старомодными усами. Это настолько нелепо и гротескно, что в любой другой ситуации я бы рассмеялась. Но сейчас моя способность смеяться, кажется, навсегда атрофировалась.

Потом они ведут меня в душ, и я понимаю, что, возможно, больше никогда не буду не только смеяться, но и чувствовать себя в безопасности.

Я не уверена, работают ли здесь вообще женщины. В этот просвещенный, блядь, двадцать первый век, наверное, должны. Но в этом конкретном углу ада я окружена морем тестостерона, агрессии и похоти, и никаких спасательных кругов в виде женской солидарности тут не предвидится.

Усатый тип ведет меня по холодному коридору и распахивает дверь. Комната, которую я вижу, заставляет кровь застыть в жилах. Ты, блин, издеваешься? Раздеваться? Принимать душ? Прямо здесь, пока этот Эль Крипо наблюдает?

Как и Уэстон, он просто стоит и смотрит. Молча. Возможно, этому — искусству давящего, оценивающего молчания — их учат на первом курсе патрульной школы. Затем он лениво подходит к шкафу, достает с полки сложенное полотенце. Оно не белое и не пушистое, а серое, жесткое. Он бросает его в мою сторону. Я ловлю его рефлекторно, а затем швыряю на пол, как будто оно кишит тараканами. Мои руки сами скрещиваются на груди — древний, инстинктивный жест защиты, знакомый каждой женщине, оказавшейся один на один с хищником.

Он ухмыляется, и его усы дергаются.

— У тебя есть пять минут, — произносит он хриплым голосом. — Начиная… — он преувеличенно медленно смотрит на передатчик на запястье, — …сейчас.

Я не двигаюсь, превращаюсь в статую.

— Четыре минуты пятьдесят секунд, — говорит он, и в его голосе появляется сладострастная нотка. — Ты можешь принять душ сама. Или я могу позвать солдат, чтобы они помогли тебе. Они с удовольствием помогут.

И в этот миг я вспоминаю свою цель. Если я сейчас сломаюсь, если покажу сопротивление, меня отправят не на базу, а в карцер, или, что хуже, в основной корпус Йока. Я не собираюсь проигрывать, не успев начать. Я не собираюсь сдаваться. Я доберусь до базы, изучу местность и уберусь отсюда к чертовой матери. Это план. Единственный план.

Я наклоняюсь и поднимаю полотенце с грязного пола.

Его глаза вспыхивают торжествующим, грязным блеском.

По крайней мере, в душевой есть кабинки — ряд жалких пластиковых перегородок вдоль стены этой ледяной, пустой комнаты. Я направляюсь к самой дальней. Расшнуровываю грязные ботинки, сбрасываю их, потом носки. Поворачиваюсь к нему спиной — это маленькая, ничтожная победа — и стягиваю с себя худи, джемпер, футболку. Потом снимаю бюстгальтер. Возможно, татуировки на моей спине — паук, опутанный колючей проволокой, и крылья, которые так и не смогли поднять меня в небо — скажут ему что-то, чего не скажет мое лицо. Это не образ послушной, исправившейся девочки. Это метки бунта.

Я стягиваю джинсы. Захожу в кабинку в одних трусиках, потому что будь я проклята, если позволю этому ублюдку увидеть больше. Сбрасываю их только тогда, когда ледяные струи душа уже бьют по коже, заставляя ее покрываться мурашками. Оставляю мокрый комок ткани лежать на плитке — пусть намокнет, но его руки не прикоснутся к нему.

Когда я выхожу, дрожа от холода и унижения, на скамейке лежит сложенный комплект одежды. Ярко-красный комбинезон, безликая футболка, тонкие носки, дешевые кроссовки. И трусики — безразмерные, хлопковые, какие носят в больницах или… здесь. Вишенка на торте — простой белый спортивный топ, который, как я могу судить с первого взгляда, будет мне откровенно мал.

Эль Крипо наблюдает, как я надеваю эту униформу пленницы. Во мне борются два противоположных чувства: ледяной холод сырости и пронизывающего сквозняка, и жаркая, сжигающая изнутри волна стыда и ярости. Я хочу кричать. Хочу разбить ему лицо. Хочу сжечь это место дотла.

Не суй нос не в свое дело. Веди себя прилично. Убирайся отсюда.

Эта фраза звучит у меня в голове как набат, как единственная мантра, способная удержать меня от безумия. Я делаю глубокий, дрожащий вдох.

Я могу это сделать. Я должна это сделать.

Это было до того, как я увидела Марси.

Ник

На следующий день начинается работа. Нельзя медлить, когда речь идет об особом методе пыток, изобретенном полковником, — ни в коем случае.

Мы выстраиваемся в предрассветной темноте, двенадцать человек, съежившихся в наших уродливых синих комбинезонах, похожих на униформу дворников. Наше коллективное дыхание клубится в морозном воздухе белесым паром. Джез тоже в списке — вероятно, попал в немилость из-за своей дружбы со мной, — и еще один парень из нашего блока, с которым я не особенно близок. Остальные — лица из других корпусов, незнакомцы от тринадцати до семнадцати лет, объединенные общим статусом изгоев.

И Фредди-Придурок. Из другой школы, с другого конца города. Мой вечный заклятый враг. Он снова начал выпендриваться, едва его физиономия зажила после нашей последней встречи. Он ведет себя так, будто ничего не было, или будто это был честный поединок, а не то, как я устроил из его лица кровавое месиво. Пока мы строимся, он сверлит меня взглядом, полным немой ненависти. Я отвечаю ему медленной, холодной ухмылкой, в которой нет ни капли веселья.

Позже, придурок. Сейчас не время.

Уже начинает светать, серым, неприветливым светом, когда нас строем ведут по территории к главным воротам базы. Я сканирую местность глазами, ищу слабые места, возможные пути отхода. Мы проходим мимо женского корпуса — большинство моих спутников безуспешно пытаются заглянуть в узкие окна, — затем углубляемся в полосу чахлого леса. Возможно, здесь можно будет спрятаться, если что-то пойдет не так. Но я не успеваю рассмотреть ничего толком — патрульный, идущий сзади, грубо толкает меня прикладом автомата в спину, как только я замедляю шаг.

База оказывается огромной. Намного больше, чем я представлял, целый автономный поселок. Маленькие одно- и двухэтажные дома, сгруппированные вокруг ухоженных лужаек, более крупные здания, похожие на склады или клубы. Есть ли здесь магазины? Или все необходимое — еда, одежда, оружие, наручники — выдается централизованно? Хотя мой список необходимого для побега явно отличается от списка снабжения патрульного…

Мысль о побеге снова зажигает во мне знакомое, острое возбуждение. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться, пока нас выстраивают в шеренгу перед одним из самых больших домов — явно офицерским. Мы стоим так, кажется, целую вечность. Я чертовски замерз, зол, и нас даже не покормили перед выходом. К черту все это.

Наконец дверь дома открывается. Сюрприз-сюрприз — это резиденция Уэстона. Потому что вот он, выходит на порог, медленно спускается по аккуратно подметенной дорожке, важный и напыщенный, как король этого замкнутого мирка.

А за ним, ступая по его следам, появляются две фигуры. Я понимаю, что это девушки еще до того, как успеваю их разглядеть. Мои товарищи по несчастью тоже это понимают — по шеренге пробегает волна сдержанного, похотливого ажиотажа, шепоток, приглушенного смешка.

И что-то оживает во мне тоже. Девушки. Всегда интересно…

Первая — типичная надменная кукла с пышными уложенными волосами и выражением лица, будто она постоянно нюхает что-то неприятное. Дочь Уэстона. Мэнди, Мэдисон, какая разница.

Но от вида второй у меня перехватывает дыхание. Она миниатюрная, но в ее позе, в том, как она держит голову, читается сталь. Длинные, почти белые волосы с синими кончиками — их еще не успели остричь под ноль, как это делают здесь со всеми. Она… в моем вкусе. Но не поэтому я вдруг замираю, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в висках начинает стучать кровь.

Я узнаю ее. Это единственный человек, с которым я мечтал встретиться с тех самых пор, как угодил в эту адскую дыру.

Вот она. Во плоти. Почти в пределах досягаемости.

Чертова Кара МакКейнн.

Кара

Остаток так называемой «обработки» проходит в мучительно быстром темпе, оставляя после себя лишь горький осадок унижения от того, что происходило под ледяными струями душа под пристальным, жаждущим взглядом Эль Крипо. Они берут у меня отпечатки пальцев, грубо проводят ватной палочкой по внутренней стороне щеки, их лица искривляются в гримасе раздражения, когда они замечают синяк на моем виске — подарок от солдата в джипе. «Сойдет», — бросает один из них, и это звучит как обещание, что подобных меток в будущем будет больше. Затем меня выводят из женского корпуса, и мы идем по узкой, промерзшей тропинке, пролегающей через чахлый, зимний лес по направлению к базе.

Я едва успеваю разглядеть низкие, аккуратные дома, выстроившиеся в молчаливом порядке, как Эль Крипо решительно направляет меня к самому большому из них. Он подходит к парадной двери и нажимает на звонок коротким, властным жестом.

И дверь открывает Уэстон. Уэстон. Это его дом.

Я не думала, что мое сердце может упасть еще глубже, но оно проваливается куда-то в ледяную пустоту под ребрами.

Это мои «покои»? Они заставят меня жить здесь, с ним?

Он окажется в пределах досягаемости раньше, чем я успею моргнуть, я это знаю. Что-то в Уэстоне — скользкое, ненавязчивое, но неумолимое — пробуждает во мне древний, животный инстинкт самосохранения, тот самый, что заставляет мелких зверьков замирать при виде тени ястреба. Я достаточно прожила, чтобы научиться прислушиваться к этому шепоту. Этот человек — гребаный хищник. Осторожный, расчетливый тип — он никогда не переступал черту там, где это могли заметить, — но я ни на йоту не доверяю ему.

Если я буду жить здесь, я надеюсь, что по крайней мере миссис Уэстон тоже будет здесь. Она законченная стерва, но пусть уж лучше она будет здесь и следит за своим мужем своими маленькими, злыми глазками-бусинками, чем совсем никакого присмотра.

Все эти мысли проносятся в голове за долю секунды. Но затем мое сердце падает так низко, что кажется, вот-вот выскользнет из моих уродливых, государственных кроссовок и упадет на аккуратно уложенную гравием дорожку.

Потому что позади Уэстона стоит Марси.

Марси Уэстон. Самая большая стерва в нашем городе. Возможно, самая большая стерва в любом городе. Она — мой персональный криптонит. Мой заклятый враг. Мой противник и мой антагонист. Все эти слова — лишь жалкие попытки описать простой факт: она законченная, бессердечная сука.

Она расхаживала с видом королевы, снисходительно взирающей на своих подданных, с тех пор как мы были детьми. Мы учились в одном классе, пока в начале этого года она не «перевелась», сопровождая это такой самодовольной ухмылкой, будто ее приняли в чертов Хогвартс или что-то в этом роде.

Теперь я понимаю. Она переехала на базу. Со своим отцом-извращенцем и самодовольной, двуличной матерью, чья жизненная философия сводится к тому, что ничто не имеет цены, если ты не можешь унизить того, у кого этого нет.

У меня есть список причин ненавидеть Марси Уэстон, длиной в жизнь. Есть вещи, за которые я желаю ей медленной и мучительной смерти — и есть моменты, когда я ловлю себя на размышлениях о том, как именно это можно было бы осуществить.

А теперь? Мы будем жить в одном доме.

— Внутрь, — рявкает Уэстон, и его голос не оставляет пространства для раздумий.

Я медлю на пороге, чувствуя, как холодный ветер бьет в спину, подталкивая меня в пасть зверя. Затем делаю шаг. Играй по правилам, Кара. Играй в их игру, притворись сломленной, а потом убирайся с этой проклятой базы и возвращайся на улицы — туда, где хоть есть призрачный шанс на свободу.

Переступить порог этого дома — все равно что шагнуть в глотку. Изысканную, вычищенную до блеска, но от этого не менее зловещую глотку, готовую сомкнуться и проглотить меня целиком.

Уэстон коротким, отрывистым кивком указывает на лестницу. Мое сердце начинает отчаянно колотиться, отдаваясь глухим гулом в ушах. Но Марси уже порхает впереди, ее пятки стучат по деревянным ступеням, так что пока, возможно, я в относительной безопасности.

Уэстон идет прямо за мной — я чувствую его взгляд, прилипший к моей спине, к изгибу поясницы даже сквозь бесформенный комбинезон. Он наблюдает.

Я следую за Марси наверх, в конец длинного, застеленного ковром коридора. Она останавливается у двери, поворачивает ручку и распахивает ее с театральным flourish.

Ты, блин, издеваешься.

Комната — это спальня. Она огромная. И она такого ослепительного, агрессивно-розового цвета, что у меня от боли слезятся глаза. Двуспальная кровать у дальней стены утопает в горках ярко-розовых подушек и пушистых пледов, а на ней, среди всего этого великолепия, восседают — серьезно! — плюшевые мишки и прочие слащавые игрушки. Обои — белые с розовыми розами, узор такой навязчивый и девчачий, что у меня начинает пульсировать в висках.

— Твоя каюта, — объявляет Уэстон, и на его лице расцветает отеческая, липкая улыбка. — Я познакомил тебя с Марси, чтобы она могла присмотреть за тобой, помочь влиться.

Марси издает короткий, высокий хихикающий звук.

Может, дело в этом розовом безумии, а может, в ярости и отчаянии, которые пульсируют у меня в голове, но зрение на мгновение затуманивается. Я «в одной комнате с Марси»? Я буду делить пространство с этой стервой?

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, заставляя легкие расшириться. Моргаю, прогоняя черные точки. Оглядываю комнату в поисках своего «места», потому что внутренний голос шепчет, что эта отвратительно-розовая, но безумно удобная на вид кровать — точно не для меня.

И я нахожу. Под единственным окном, затянутым морозным узором, стоит потрепанная походная раскладушка. На ней — тонкое, серое армейское одеяло, сложенное в аккуратный, бездушный прямоугольник. Ни кровать, ни одеяло не сулят ни капли комфорта.

На сиденье раскладушки уже лежит сложенная запасная красная униформа, а сверху — еще одна пара гигантских, бесформенных трусиков и еще один спортивный топ, который даже на вид кажется тесным. Рядом аккуратно разложены зубная щетка, жесткое полотенце и кусок дегтярного мыла.

Уэстон откашливается, привлекая мое внимание. Он почти подпрыгивает на носках от скрытого возбуждения — этому ублюдку нравится этот момент, нравится демонстрировать свою власть.

— Твой обычный распорядок, — начинает он, и его голос звучит как зачитывание приговора. — С начала января ты будешь посещать школу при молодежном центре, как только начнется новый семестр. До тех пор ты будешь работать над подготовкой к крупному мероприятию, которое мы проводим сразу после Рождества. Твои прочие обязанности — по дому. Ты будешь присматривать за домом, особенно за кухней, и выполнять все, что потребуется мне и Марси, пока миссис Уэстон не вернется из своей поездки. После этого приказы ты будешь получать от нее.

Вот оно. Так я и знала. Я — прославленный домашний раб. Что это за средневековый бред? На дворе, блядь, двадцать первый век. По крайней мере, в обычных школах мальчиков заставляют готовить и убирать наравне с девочками…

В памяти всплывает обрывок прошлогоднего новостного сюжета. Министр обороны, румяный и довольный, в программе «Ньюснайт» с энтузиазмом рассказывает о планах на первый учебный год в Йоке. Сначала, мол, принимали только мальчиков — забавно, они думали, с девочками проблем не будет, — но вот теперь открывают и женское отделение. «Нам нужно вернуться к традиционным ценностям в этой стране, — блеял он. — Их упадок — часть общего кризиса с одичавшей молодежью. Мальчики в новом центре будут изучать практические навыки — инженерное дело, электронику, столярку. Девушки — ту же академическую программу, но их практические занятия будут сосредоточены на ведении домашнего хозяйства».

Из-за демографического кризиса, конечно. Я не настолько тупа, даже если власть имущие уверены, что у всех, кому нет восемнадцати, мозг состоит из опилок. Низкая рождаемость, высокая безработица — вот они и хотят загнать женщин обратно на кухню и в детскую, чтобы те рожали солдат и рабочих, освобождая «серьезные» профессии для мужчин.

К черту это. Я могу подключить проводку, поработать дрелью и даже угнать машину не хуже любого парня. Я умею стирать белье так, что оно садится на два размера, и могу испортить любую кастрюлю, за которую возьмусь. Готовить? Я могу разогреть украденную сэндвич на нелегальном костре, и, насколько я понимаю, это единственный кулинарный навык, который мне когда-либо понадобится.

После того как мама ушла, папочка пытался — иногда с помощью ремня, иногда с помощью ледяного презрения — сделать из меня примерную маленькую домохозяйку. Но у него плохо получалось. До самого моего побега.

Марси тем временем наблюдает за мной, и ее ухмылка становится еще шире, еще самодовольнее, пока я осматриваю эту розовую камеру, жалкую раскладушку и уродливую униформу. Ей доставит удовольствие видеть, как я вынуждена носить что-то похожее на окровавленный мешок для трупов, потому что она всегда, в любой ситуации, должна быть самой красивой, самой стильной, самой сияющей. Она не выносит конкуренции. Не то чтобы я могла составить ей конкуренцию — я, Карa МакКейнн, — но у меня такое же хрупкое телосложение, такие же светлые волосы, и для ее болезненного самолюбия этого уже достаточно.

— Уже поздно, — говорит Уэстон, нарушая тишину. — Так что я оставлю вас, девочки, наедине. Марси, обязательно расскажи ей про завтрашний завтрак…

Пока я пытаюсь понять, что он имеет в виду под «расскажи про завтрак» — вряд ли речь о предпочтениях в хлопьях, — Уэстон выходит из комнаты.

Дверь за его спиной тихо, но уверенно щелкает. Этот звук — не громкий хлопок, а мягкий, окончательный щелчок замка — похож на захлопывание клетки.

И выражение на лице Марси меняется. Ее самодовольная ухмылка стирается, как будто ее смахнули ластиком, и на смену приходит другое — знакомое мне до боли, злобное, холодное и абсолютно властное.

— Завтра ты готовишь завтрак, МакКейнн, — говорит она, и ее голос звучит сладко, как яд. — Для меня и папы. И лучше бы он был именно таким, как мы любим. Потому что стоит мне шепнуть словечко о твоем… несотрудничестве, и я точно знаю, что произойдет. Ты мгновенно окажешься в основном женском корпусе Йока.

Черт. Значит, мне придется срочно подтягивать свои навыки ведения домашнего хозяйства, иначе мне конец. Если бы я когда-нибудь подумала, что моя свобода будет зависеть от того, как я взбиваю яйца или поджариваю бекон, я бы, может, и слушала внимательнее на тех проклятых уроках домоводства. И все же. Это кухня. Там будут ножи. И тяжелые чугунные сковороды. Может, я смогу ударить Марси по голове, потом, по акции «два по цене одного», приложу и Уэстона, а затем уберусь отсюда к чертовой матери. Потому что если меня отправят в основной корпус Йока — мне точно конец. Год, как минимум, за решеткой. А кто знает, не придумают ли они потом новый предлог, чтобы продержать меня там дольше? Я не вижу себя образцовой, исправившейся заключенной.

— В постель, — резко бросает Марси, обрывая мои мысли.

Она уже начинает раздеваться, стягивая с себя обтягивающий топ и короткую юбку. Она стоит ко мне спиной, как будто я буду подглядывать за ней, выискивая изъяны. Какой шанс.

Я перебираю небольшую стопку уродливой одежды на раскладушке. Под запасной униформой лежит ночная рубашка — длинная, белая, еще более безликая и отвратительная, чем комбинезон. Даже пижаму мне не удосужились выдать. Наверное, потому что в ночной рубашке сложнее бежать, сложнее перелезать через заборы с колючей проволокой.

Я поворачиваюсь к стене и быстро переодеваюсь. Ванная комната находится прямо за спальней — конечно, у принцессы Марси Уэстон есть собственная ванная — и я иду туда, чтобы почистить зубы жесткой щеткой под ледяной водой. Затем возвращаюсь и забираюсь на раскладушку. Она такая же колючая и шаткая, как и выглядит, и скрипит при малейшем движении. Она, наверное, заскрипит, даже если я просто вздохну.

Полагаю, о дрочке тоже не может быть и речи.

Марси щелкает выключателем, и комната погружается в темноту, нарушаемую лишь призрачным светом уличного фонаря за окном. Я лежу на спине, стиснув зубы, отчаянно борясь со слезами, которые жгут глаза и стучатся в горло.

Ты в полной, беспросветной жопе, Кара МакКейнн, думаю я, глядя в потолок, утопающий в тенях. Ты в такой жопе, что даже не представляешь.

###

Я ДУМАЛА, ЧТО Я В ЖОПЕ?

Ник

— Так что у тебя с этой панкушкой?

Джез снова крутится вокруг меня, как назойливая, жужжащая муха, от которой нет спасения. Первый рабочий день подходит к концу, и все двенадцать человек из команды стоят в общей душевой. Остальные обитатели нашего крыла Йока уже отбывают свой вечерний отдых, но нас, «рабочую деталь», сочли слишком грязными, слишком пропахшими потом и уличной пылью, чтобы допустить к основному потоку. Поэтому нас загнали сюда — отмыть, переодеть, стереть с кожи следы относительной свободы. Один из семнадцатилетних «префектов» — так их величают солдаты, я же называю их придурками с поблажками — хмуро наблюдает за нами из дальнего угла, его глаза блуждают по голым телам с выражением скучающей власти.

Я расстегиваю пуговицы на синем комбинезоне и позволяю грубой ткани соскользнуть с плеч, упасть на влажный кафельный пол. Затем стягиваю с себя нижнее белье — здесь это не боксеры, а дешевые, серые трусы, сидящие как мешок, — и сбрасываю их в ту же кучу. Я направляюсь к свободной кабинке, чувствуя на спине взгляд Джеза.

— Кертис! — шипит он, следуя за мной. Вода уже хлещет вокруг, заглушая его голос для остальных. — Что у тебя с этой панковской цыпочкой?

— С какой панковской цыпочкой? — бросаю я через плечо, включая ледяную воду. Она бьет по коже, заставляя вздрогнуть, смывая грязь, но не гнев.

Не знаю, зачем я его дразню. Отчасти — чтобы подразнить, увидеть, как он заведется. Но есть в этом и что-то другое, смутное и неосознанное, что я пока не готов обдумать.

Я не хочу о ней говорить. Не могу пока что избить ее до полусмерти, как она того заслуживает — мне светит дополнительный срок, хотя и ясно, что Уэстон ее терпеть не может, и ему, вероятно, все равно. Но это не в моих правилах. Я не мой отец. Я уничтожу ее, но не его методами. Медленнее. Точно.

Но то, что Уэстон ее ненавидит — это факт. Видно по тому, как он на нее смотрит — будто видит что-то гнилое, неприятное. Он знал ее и раньше. Этим можно воспользоваться. Когда-нибудь.

А пока, пока у меня нет четкого плана, я не хочу тратить на нее ни слова, ни мысли. Она должна оставаться призраком в моей голове, мишенью, а не темой для болтовни.

— Та цыпочка с синими кончиками волос! — настаивает Джез, его голос пробивается сквозь шум воды. — В чем дело? Ты ее трахнул, что ли?

— Прекрати болтать! — раздается грубый окрик префекта из глубины помещения.

Мне не приходится самому посылать Джеза, и в этом есть своя ирония. Но из-за этой отсрочки Джез, словно собака, вцепившаяся в кость, возвращается к вопросу о МакКейнн снова и снова.

Правила запрещают разговоры в коридорах, душевых, столовой, на спортивной площадке — везде, кроме комнаты отдыха и бараков. Но Джез умудряется задать свой вопрос раз пять-шесть: пока мы идем из душа в общую спальню, чтобы надеть чистую форму; пока строем идем в столовую за ужином — безвкусной баландой с кусочками чего-то, что должно было быть мясом; пока маршируем на вечернюю прогулку по промерзлому плацу.

Впервые, наверное, со дня прибытия, я свято блюду правила тишины. Потому что я должен остаться в этой рабочей команде. Потому я просто игнорирую его, раз за разом, пока он не начинает сходить с ума от любопытства и досады. Двойной удар, Джез. Заткнись, черт возьми.

Позже, уже в бараке, я слегка смягчаюсь. Совсем чуть-чуть. И только потому, что уши Фредди-Придурка на другом конце зала практически хлопают от напряжения, пытаясь уловить наш шепот. Единственный способ заставить Джеза замолчать — дать ему кроху. Я мог бы прижать его к стене, зажать ему рот, заставить замолчать силой — но, как я уже сказал, я останусь в этой команде, даже если это меня убьет. Я и так собирался это сделать, а теперь, когда я знаю, что МакКейнн здесь… это стало личным делом чести.

Я жду, пока сниму форму, аккуратно сложу ее — армейская привычка, въевшаяся в подкорку, — и положу на полку у изножья койки. Жду, пока возьму зубную щетку и пасту, потому что Фредди-Придурок все еще будет околачиваться в основном зале, и никто не услышит, что я скажу Джезу в тесной, пахнущей плесенью умывальной.

Как и ожидалось, Джез следует за мной по пятам.

— Я никому не скажу, — шепчет он, его лицо в полумраке кажется бледным и жадным.

— Отстань, Джез, — шиплю я, выдавливая полоску пасты на щетину. — Она училась со мной в школе, ясно? Из-за нее и еще пары сучек я здесь и оказался. И она, блядь, об этом пожалеет.

Его глаза загораются азартом, как у ребенка, которому показали запретную игрушку.

— И что ты собираешься сделать?

— Пока не знаю. А теперь, может, уберешься и дашь мне почистить зубы?

— Но что она сделала? Какие еще сучки?

— Не твое дело. Уйди с дороги.

Позже, лежа на жесткой койке в полной темноте, я прокручиваю день в голове. Появление МакКейнн добавило в мой список дел новый, жирный пункт, но это даже к лучшему — я и так собирался отыскать ее снаружи. Итак: разобраться с МакКейнн. Выбраться из Йока. Покинуть базу — угнать джип? Добраться до причала. А дальше? Плыть? Ждать отлива, чтобы попробовать перейти по дамбе?

Ах да. Я упоминал, что мы находимся на гребаном острове?

Кара

— Что у тебя было с тем татуированным бандитом, которого я видела сегодня?

Я не думала, что смогу возненавидеть Марси Уэстон сильнее, чем в те дни, когда она методично травила меня в школе.

Оказалось, те чувства были лишь бледной, детской тенью по сравнению с всепоглощающей, удушающей ненавистью, которую я испытываю к ней сейчас.

Мы в этой розовой, удушающей комнате, полной плюша и фальшивого уюта, и Марси явно не терпится поговорить. Она расхаживает взад-вперед по ковру в своей крошечной шелковой ночнушке, откручивая крышечки бесчисленных баночек и флаконов, нанося на кожу кремы с тошнотворно-сладкими запахами.

Я лежу на своей скрипучей раскладушке в безразмерной ночнушке, стиснув челюсти, сохраняя каменное молчание.

Марси это не нравится. Ей нужна реакция. Ей нужно мое унижение.

— Поговори со мной, МакКейнн, — говорит она своим особым, нарочито-медлительным голосом, который использует, когда хочет быть особенно ядовитой. — Поговори со мной, или я скажу папе, что ты не настроена на сотрудничество…

Я смотрю на нее, на ее фигуру, подсвеченную мягким светом лампы. Она похожа на дорогую, размалеванную куклу. Я думаю о том, чтобы ударить ее: резкий апперкот в подбородок, чтобы запрокинула голову, а затем левый хук в висок. Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки под тонким одеялом.

Эта стерва, эта Королева Стерв, была частью моей жалкой жизни с тех пор, как мы были детьми. Я ненавидела ее примерно столько же, сколько и она меня, и каждый раз, когда я ее видела, мне хотелось стереть с ее лица эту самодовольную ухмылку. А видела я ее за эти годы предостаточно.

Поскольку Уэстон и мой отец — «лучшие друзья», наши семьи постоянно сталкивались: бесконечные барбекю, походы, зимние прогулки. На этих мероприятиях Марси всегда шествовала впереди в своей идеально подобранной, дорогой экипировке, а я плелась сзади в рваных джинсах и старых кедах, тихо желая, чтобы ее поглотила земля.

Мне удавалось избегать ее вне этих семейных обязательств, пока нам не исполнилось по одиннадцать — она училась в какой-то частной началке для избранных, а я — в обычной районной. Потом ее отец, должно быть, прислушался к совету моего дорогого папочки «не тратить деньги на образование для девочек», и когда я перешла в местную среднюю школу (такую же отстойную), Марси оказалась там же.

В итоге мы оказались в одном классе. И, по злой иронии судьбы или по прихоти садистки-учительницы, — за одной партой.

Та рассадила нас так, думаю, просто из желания поиздеваться, потому что любой слепой увидел бы, что у нас с Марси нет и не может быть ничего общего. Я — в своей потрепанной, немереной форме из секонд-хенда, она — в сверкающей, новой, с иголочки. От нее даже пахло по-другому — запахом новизны, дорогой кожи ее ранца, ароматом денег и уверенности.

Когда я скользнула на место рядом с ней в первый день, Марси оглядела меня с ног до головы — медленно, презрительно — будто рассматривала что-то неприятное на подошве своего ботинка.

Она сморщила нос.

— Фу, от тебя воняет, — прошептала она так, чтобы слышали соседи. — Ты что, цыганка какая-то?

К концу первого дня весь класс скандировал «Джипо», и это прозвище прилипло ко мне намертво. Вонючая Кара МакКейнн. Цыганка. Бродяжка.

Все отчаянно пытались вписаться, отчаянно боялись стать изгоями, и я стала для них идеальной мишенью, их коллективной жертвой.

Не знаю, знали ли они на самом деле про мою бабушку. Она была наполовину из народа странников, и во мне течет их кровь. Вряд ли — я даже не уверена, рассказывала ли мама об этом моему отцу. Возможно, нет.

Скорее всего, не знали. То, что меня назвали цыганкой, было просто чудовищным, болезненным совпадением.

Я дралась с каждым, кто это произносил. Потом сдалась. Школа превратилась в место, куда я приходила, опустив голову, и где я училась, не произнося ни слова.

Первые несколько месяцев у меня были хорошие оценки. Потом они поползли вниз. Мне стало все равно.

Дело было не только в прозвищах. Я и правда была неряшливой, моя форма никогда не сидела как надо. Марси, как ни крути, была права — я не вписывалась. Но мама была не виновата, что у меня никогда не было формы нужного размера, а та, что была, редко бывала чистой. Жизнь с моим отцом могла вогнать в глубокую депрессию кого угодно. Он был скуп до мозга костей и никогда не давал маме достаточно денег на хозяйство. Ну, а ее пристрастие к бутылке тоже не помогало.

Мой дорогой папочка со своим вечным «а что скажут соседи?» и мама со своим… ничем. Я часто представляла, что он мне не отец. Просто не могла понять, как такая женщина, как мама, могла связать с ним жизнь. К сожалению, сомневаться не приходилось. У меня его глаза. Карие, с этими противными зелеными крапинками. Я их ненавижу.

На мгновение, когда Марси с торжествующей ухмылкой поворачивается ко мне, я ловлю себя на мысли: а где сейчас мама? Но она ушла за полгода до моего побега. И с тех пор я о ней ничего не слышала.

Я виню в этом и Марси. Не во всем, но во многом. Если бы не эта вечная, гложущая злость, если бы я не вымещал на маме всю свою ярость из-за травли, может, она бы не ушла. Может, она бы нашла в себе силы остаться.

— Поговори со мной, МакКейнн, — повторяет она, и в ее голосе появляется стальное терпение хищника.

Она распахивает дверцу своего розового шкафа. Раздается легкий звон стекла, и вот она уже стоит у моей раскладушки, держа в руках бутылку виски «Джек Дэниэлс» и две стопки.

— Расскажи мне, — говорит она, и ее голос звучит почти как дружеский. — Или же…

###

Я не знаю, почему Марси Уэстон вдруг решила поделиться со мной своим «Джеком», и мне, в общем-то, все равно. Я не пил с тех пор, как сбежал, — тогда я стащил бутылку лучшего скотча из коллекции моего дорогого папочки, чтобы отпраздновать начало свободы.

Он приберегал ее для какого-то особого случая, это было какое-то лимитированное издание с острова Айла, и я пил за его нездоровье с каждым глотком.

Марси, как выясняется, не особо любит крепкий алкоголь. Она потягивает свою стопку, слегка морщась при каждом «изящном», девичьем глотке.

А я? Я не изящная. Я не женственная. И я пью. Я опрокидываю свою первую стопку одним махом, чувствуя, как огненная дорожка пролагает путь к желудку. Смотрю на Марси, пока она, слегка удивленно приподняв бровь, наливает мне вторую. Я удивлена, что она это делает, но, опять же, мне плевать. Это «Джек Дэниэлс». Он согревает изнутри, разжигает тусклый огонек в груди.

Я опрокидываю вторую. На этот раз я сама тянусь за бутылкой.

Марси молчит, пока я наливаю себе третью. До краев. К черту все.

— Ну давай же, — подначивает Марси, удобно устроившись на толстом ковре у моих ног. — Что у вас с ним было?

То, что я делаю дальше, — большая ошибка. Одна из самых больших в моей жизни.

Я выпиваю половину третьей стопки, и мир становится чуть мягче, края — размытее. И я думаю: «К черту все это». К черту Ника Кертиса. К черту Уэстона. К черту отца. И какая-то часть меня — мне стыдно в этом признаться даже себе, но это правда — думает: «А не проще ли просто сдаться? Смириться со всем этим? Перестать бороться?»

И я говорю ей. Голос мой звучит хрипло, отчужденно.

Ник

Два месяца назад

Я сворачиваю последнюю сигарету, экономно рассыпая по бумажке скудные остатки табака. Потом протягиваю ее Пэту. Запасы табака на нуле. Нового не достать — мы всего на шаг впереди Патруля, и удача, та капризная сука, может отвернуться от нас в любую секунду.

Но нехватка табака — наименьшая из моих проблем.

К тому же, чертовски холодно. Я натягиваю на себя грязное одеяло, стараясь укутаться плотнее, и решаюсь выглянуть в узкую щель в потертой двери сарая. Снаружи — серый, промозглый свет позднего вечера. Ничего. Тишина. Может, они еще не знают, кого искать. Может, пронесло.

Ага, как же.

Я слышу голоса раньше, чем Пэт. Сначала — смутный гомон, потом — смех. Девчачий, высокий. Подходят все ближе.

Думаю, это могут быть патрульные, но потом слышу тот самый смех — беззаботный, глупый. Значит, нет.

И все же. Никто сюда не ходит. Это убежище я нашел почти случайно, и мы с Пэтом — единственные, кто о нем знает.

Похоже, я ошибался.

Я жестом показываю Пэту, чтобы он затушил сигарету — сейчас, немедленно. Он, широко раскрыв глаза, давит окурок ботинком о земляной пол.

Я подкрадываюсь к двери, прижимаюсь к грубой, холодной стене рядом со щелью. Ладонь сама нащупывает рукоять ножа в кармане куртки. Я вытаскиваю его. Холодная сталь успокаивает.

###

Это девчонки. Как я и думал, их трое. Первых двух трудно разглядеть как следует — они закутаны в шарфы, шапки, объемные пуховики. Но третья одета лишь в джинсы, поношенные ботинки и кожаную байкерскую куртку. И в ее силуэте, в манере держать голову есть что-то до боли знакомое.

Снова смех. Глупый, наигранный.

— Давай, Сандра!

Кусты и пожухлые папоротники трещат и ломаются под их ногами. Блядь. Они оставят следы, которые будет видно с орбиты. После этого нам придется уходить. Придется искать новое место.

Я проклинаю их про себя, каждую по отдельности и всех вместе. Это лучшее убежище, что я находил за все время скитаний, — заброшенный сарай на окраине старой промышленной зоны. А эти маленькие сучки из сериала «Сладкие долины» сейчас все испортят.

Снова смех.

— Я застряла! — визжит та, что впереди, — Сандра.

Они останавливаются, копошатся, пытаясь высвободить ее ногу из цепких веток. В этот момент их догоняет третья. Теперь я вижу всех троих в полный рост и узнаю их. По школе. Сандра Чемберс. Дениз Фентон. И Кара МакКейнн.

Они движутся прямо к сараю. Неотвратимо, как рок. Я тихо чертыхаюсь и отступаю от двери вглубь темноты. Старая древесина скрипит под их руками.

— Ее заклинило!

— Дай-ка я попробую!

Если бы она была одна… я бы рискнул. Выскочил, заткнул ей рот, пригрозил ножом, заставил бы молчать. Но трое — это слишком. Слишком большой шанс, что одна вырвется, закричит.

С громким скрежетом дверь подается и распахивается. Я замираю на месте, сливаясь с тенью, ожидая их. Нож зажат в руке так крепко, что костяшки белеют.

Когда мои глаза привыкают к серому свету, ворвавшемуся внутрь, они входят. Щурятся, вглядываясь в полумрак. Проходит несколько секунд, которые тянутся как часы.

— Здесь кто-то есть!

Пэт, не выдержав напряжения, вскакивает на ноги.

И вот мы, пятеро, стоим и смотрим друг на друга в грязном полумраке заброшенного сарая. Они — испуганные, застигнутые врасплох. Мы — как загнанные звери.

— Это Ник Кертис! — выдыхает Дениз, и в ее голосе смесь страха и странного торжества. — Ты была права, Кара! Мы нашли его!

И тут я совершаю ошибку. Хотя действую быстро. Я делаю рывок вперед и хватаю Дениз Фентон за воротник ее дурацкой розовой парки. Прижимаю ее к стене, к шершавым, холодным доскам. Поднимаю нож так, чтобы она его видела, чтобы холодный свет лезвия блеснул у нее перед глазами.

И она видит. Ее глаза становятся огромными, круглыми от шока и чистого, животного страха.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — рычу я ей прямо в лицо. От нее пахнет жвачкой и дешевыми духами.

Дениз Фентон оказалась совершенно бесполезной в экстренной ситуации. Она начинает рыдать еще до того, как пытается что-то сказать. Сквозь всхлипы и лепет я вылавливаю обрывки: они искали место, где можно выпить, чтобы их никто не увидел. Кара сказала, что знает такое место на восточной окраине, куда никто никогда не ходит, кроме нее. Она думала, что Ник Кертис может сейчас прятаться там от копов, и Сандра сказала: «Давай проверим!»… И вот они здесь.

Не отпуская воротник Фентон, я оборачиваюсь и бросаю взгляд на МакКейнн. Она стоит чуть позади, ее лицо в тени, но я вижу, как она смотрит на меня. Не испуганно, а… оценивающе. Значит, это она. Это она привела этот шабаш сюда. Это ее вина.

И тут я замечаю, что Чемберс в сарае больше нет.

И Пэта тоже.

Я швыряю Фентон от себя — она падает на пол, всхлипывая, — и выбегаю наружу.

Но уже слишком поздно.

Убежище было хорошим — заброшенная промзона с ржавыми табличками «Вход воспрещен» и забором из колючей проволоки. Но у него был один фатальный недостаток: оно находилось слишком близко к дороге. К главной дороге. Которая вела к базе Патруля.

Дороге, до которой добежала Сандра Чемберс.

Она стоит посреди полосы, размахивая руками, отчаянно пытаясь остановить машину. Любую машину.

Пэт рядом с ней, пытается оттащить ее назад, в кусты, но она вырывается.

И — о, черт, нет — это же патрульный джип. Он резко тормозит, визжа шинами. Солдаты высыпают из него.

Она рыдает, жестикулирует, что-то кричит.

И указывает. Прямо на сарай.

Я понимаю, что для меня уже все кончено, даже когда хватаю свой рюкзак и бегу. Даже когда патрульный джип, ревя двигателем, прорывается через проволочное ограждение, как в каком-то дешевом боевике.

Я бегу. Бегу, пока легкие не начинают рваться на части от боли. От здания к зданию, по грудам мусора и битому кирпичу. Но это не имеет значения, потому что джипов становится больше. Их уже несколько. Потом — десяток.

Они выслеживают меня, как дикого зверя. Окружают. Я пытаюсь драться, но их слишком много. Их дубинки опускаются на меня, по спине, по ногам, по голове.

Я лежу на холодном, грязном асфальте в наручниках, тяжело дыша, чувствуя вкус крови во рту. Они волокут меня к джипу, швыряют на металлический пол.

И пока двигатель рычит, увозя меня в неизвестность, я даю себе клятву. Молча, сквозь боль и унижение.

Я отомщу. Всем трем сучкам, которые привели их ко мне.

Но особенно — Каре МакКейнн.

Кара

Наступает утро после той пьяной, роковой ночи. И мне требуется всего одна минута в тусклом, сером свете рассвета, чтобы с леденящей ясностью понять, насколько глубоко и непоправимо я облажалась.

На улице еще темно, когда я резко просыпаюсь от того, что Марси щелкает выключателем. Ослепительный свет врывается в комнату, заставляя меня зажмуриться. Она напевает себе под нос какую-то беззаботную мелодию, пританцовывая на месте, собирая вещи с туалетного столика. Мои глаза слипаются, голова тяжелая и пульсирующая от четырех стопок бурбона, выпитых накануне, но даже сквозь эту похмельную муть до меня доходит — что-то не так.

Марси выглядит еще более самодовольной, чем обычно. Ее улыбка слишком широка, глаза блестят с каким-то хищным, ликующим огоньком. Она бросает на меня быстрые, украдкой взгляды, каждый из которых словно говорит: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты». И каждый раз, когда я ловлю этот взгляд, ее ухмылка становится еще шире, еще слаще.

Когда она наконец убеждается, что я проснулась и все вижу, она натягивает свой пушистый, розовый халат и, не сказав ни слова, выходит из комнаты. Легкие, быстрые шаги по коридору замирают у двери кабинета Уэстона.

Я знаю. Я точно знаю, куда она идет и что будет говорить.

Она рассказывает Уэстону о Нике Кертисе. О нашей «истории». О том, что я случайно проговорилась в пьяном угаре.

И что бы ни последовало за этим, ничего хорошего для меня оно не сулит.

###

Я НЕ ЗАСТАВЛЯЮ СЕБЯ ЖДАТЬ, чтобы узнать, насколько все плохо.

Как и вчера, мой день начинается с кухонного рабства — я должна приготовить завтрак, прежде чем мы с Марси отправимся «помогать» на работе. Как и вчера, Уэстон выводит нас из дома к шеренге из двенадцати угрюмых, замерзших парней и кучке солдат Патруля, курящих в стороне.

Но на этом сходство заканчивается.

В отличие от вчерашнего дня, нас не разбивают на привычные группы.

— Сегодня вы будете работать в парах, — объявляет Уэстон своим скрипучим, властным голосом. Он стоит перед нами, заложив руки за спину, и его взгляд скользит по нашим лицам, выискивая признаки неповиновения или слабости. — Вы будете выполнять различные мелкие работы в домах на территории базы. Немедленно найдите себе партнера и ждите дальнейших указаний.

Логично было бы предположить, что мы с Марси составим пару — две девочки, чтобы не путаться под ногами у «трудных» подростков. Но, судя по самодовольному, едва сдерживающему злорадство выражению ее лица, этого явно не произойдет.

Десять парней почти мгновенно разбиваются на пары, образуя пять молчаливых, недовольных дуэтов. В итоге остаемся только мы вчетвером: я, Марси, Кертис и тощий, испуганный на вид парнишка лет тринадцати, который, кажется, мечтает раствориться в воздухе.

Марси, с торжествующей улыбкой, берет за руку испуганного парнишку.

Мне достается Ник Кертис.

Или, если смотреть правде в глаза, это он достается меня. Его темные глаза встречаются с моими, и в них нет ни капли удивления — только холодное, ожидающее удовлетворение.

###

НАШЕ ЗАДАНИЕ — покрасить спальни в доме по соседству с резиденцией Уэстона. Все необходимое уже на месте, мурлычет Уэстон, и нам лучше не тратить время попусту и приступить к работе немедленно.

Едва эти слова срываются с его губ, как я разворачиваюсь и направляюсь к назначенному дому. Ноги несут меня быстро, почти бегом, но это не попытка сбежать — это ярость, выливающаяся в движение.

Я чертовски зла. Зла на Марси Уэстон, эту ядовитую змею, которая, очевидно, побежала к своему папочке с пикантной новостью о том, что Ник Кертис имеет зуб на Кару МакКейнн. Зла на Уэстона, который разыгрывает из себя кукловода, расставляя нас, как пешки, совершенно не заботясь о том, что может подвергнуть мою жизнь реальной опасности. Зла на себя — за ту слабость, что я проявила прошлой ночью. За то, что позволила алкоголю и отчаянию развязать мне язык. За то, что хоть на мгновение подумала, что сдаться — это выход.

Я больше не совершу этой ошибки.

Теперь все ясно. Марси поделилась бурбоном не из щедрости. Она вытягивала информацию. Она в этой рабочей команде не просто так — она шпионка, глаза и уши своего отца.

Что ж, Марси может идти к черту. А если я снова покажу хоть каплю страха перед Ником Кертисом — мне крышка. Вчера он застал меня врасплох. Сегодня я буду начеку.

Пусть попробует что-нибудь. И он увидит, как я умею драться по-настоящему.

###

Мы с Кертисом заходим в дом — аккуратный, ничем не примечательный двухэтажный коттедж. Дверь захлопывается за нами, и нас окутывает тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в гостиной. Ни один солдат не следует за нами внутрь. Похоже, за нами не будут присматривать каждую секунду. Отлично.

Но Кертис не нападает сразу. Вместо этого он ведет себя странно спокойно. Он медленно проходит по первому этажу, заглядывая в каждую комнату — гостиную, столовую, кухню, — словно изучая местность, оценивая слабые места, запоминая планировку. Я почти слышу, как работает его мозг, просчитывая варианты. Наверное, он думает о побеге. Ищет выходы.

Хорошо. Может, мне стоит ему помочь — помочь убраться отсюда подальше, чтобы он исчез из моей жизни навсегда.

Я тоже начинаю осмотр, но с другой целью. Я проверяю каждую комнату на предмет укрытий — на случай, если мне понадобится запереться где-то, спасаясь от него. Но также сканирую пространство на предмет путей к отступлению для себя. Потому что, черт возьми, я тоже уйду отсюда. И чем скорее, тем лучше.

Я также ищу оружие. Что-нибудь тяжелое, острое. Оно может понадобиться против Кертиса, да и вообще я хотела бы спрятать что-то на будущее. Мне не понравился тот взгляд, который Уэстон бросил на меня за завтраком, — слишком долгий, слишком оценивающий.

Осмотрев нижний этаж, я навострив уши поднимаюсь по лестнице. Слышен лишь скрип половиц под моими ногами и приглушенные звуки телевизора откуда-то с улицы. Наверху три спальни: одна главная с двуспальной кроватью, одна поменьше и одна детская с односпальной кроватью. В главной спальне уже приготовлены две стремянки, банки с краской, валики, кисти, тряпки. Краска во всех комнатах одного оттенка — тускло-бежевого, безопасного, скучного, как сам Йок.

Я нахожу Кертиса в главной спальне. Он уже вскрыл одну из банок с краской консервным ножом. Он стоит ко мне спиной, его широкие плечи напряжены.

Видит ли он меня?

Я замираю в дверном проеме, наблюдая за ним, пытаясь понять его намерения, угадать следующий шаг. Как я могу от него уйти? Как одолеть, если придется?

Краска брызгает ему на руку, и он тихо, но выразительно чертыхается. Затем выпрямляется, отставляя банку в сторону, и… я моргаю, не веря своим глазам. Он что, раздевается?

Я застываю, наблюдая, как он с неожиданной, почти кошачьей грацией начинает снимать уродливый синий комбинезон. Расстегивает пуговицы, стягивает ткань с плеч, позволяет ей упасть на пол. Сбрасывает с ног грубые кроссовки, стягивает носки. Отбрасывает все это в угол.

И вот он стоит посреди комнаты, потягиваясь, в одной тонкой белой хлопковой футболке и стандартных белых тюремных трусах.

Я скорее сгорю в аду, чем произнесу это вслух, но у Ника Кертиса чертовски хорошее тело.

Очень хорошее.

Я никогда не видела его в боксерском зале в нашем городе, но помню, как Сандра трещала о том, что у него за плечами несколько официальных боев еще в старой школе. И множество неофициальных. Судя по всему, он сейчас занимается ММА. Он, конечно, уничтожал любого в нашей школе, кто осмеливался бросить ему вызов. Как и я, он дрался с первой же недели своего появления там.

Я стою в дверях и смотрю. Потому что, черт возьми, почему бы и нет? Его плечи, широкие и мощные, бицепсы, выступающие под тонкой тканью футболки, напрягаются, когда он наклоняется, чтобы поднять банку с краской. Его бедра не такие монументальные, как у спартанца из фильма, но они крепкие, мускулистые, впечатляющие. Его задница, даже скрытая свободными трусами, выглядит упругой и сильной.

И татуировки. Их теперь видно лучше. Дракон, извивающийся по всей спине и плечам, его чешуйчатый хвост теряется где-то в районе поясницы. Рукав на правой руке, ниже локтя — переплетение узоров, символов, лиц. Татуировки на обоих предплечьях, спускающиеся к запястьям, даже на тыльные стороны широких, сильных ладоней и кончики пальцев.

— Нравится то, что видишь? — раздается его голос, низкий и насмешливый. Он даже не обернулся.

Я вздрагиваю, пойманная на месте преступления. Начинай так, как хочешь продолжать, Кара. Не показывай слабости.

— А что тут должно нравиться? — огрызаюсь я, заставляя голос звучать презрительно. — Бандит в мешковатых трусах?

Я заметила, что парни ненавидят, когда их нижнее белье называют «трусами». Это как-то бьет по их мужскому самолюбию, сравнивает с девчачьим. Полезное оружие, если нужно поставить на место зазнайку.

Я думала…

Но на Кертиса это не действует. Он лишь бросает через плечо короткий, презрительный взгляд и закатывает глаза, прежде чем вернуться к своему занятию — теперь он выливает краску в лоток. Я так и не узнаю, что он хотел сказать, потому что в этот момент снизу доносится громкий хлопок входной двери и тяжелые, размеренные шаги по лестнице.

Я быстро вхожу в комнату, хватаю второй лоток и делаю вид, что усердно готовлюсь к покраске, примерная, послушная девочка.

Когда патрульный солдат появляется в дверях спальни, его взгляд скользит по комнате. Он видит Кертиса, застилающего мебель старыми простынями, и меня, перемешивающую краску.

— Зачем разделся? — рявкает он на Кертиса.

Тот пожимает плечами, не прекращая работы.

— Не хочу испачкать казенную форму, — говорит он ровным, почти почтительным тоном. — А потом получить наряд за неряшливость, сэр.

Солдат пристально смотрит на него, пытаясь определить, не скрывается ли в его словах дерзость. Вероятно, он раздумывает, не избить ли его тут же — эти ублюдки явно не стесняются пускать в ход кулаки, судя по желтеющим синякам вокруг глаза Кертиса и свежему шву на его губе.

Если бы этот солдат ударил Кертиса вместо меня, я бы, наверное, упала на колени от благодарности.

Но вместо этого солдат переводит взгляд на меня. На мою ярко-красную униформу. Его глаза сужаются.

Черт.

Неужели Кертис так убедительно втерся в доверие насчет бережливости казенного имущества, что этот ублюдок заставит раздеться и меня?

От этой мысли и от его затянувшегося, тяжелого молчания у меня в горле поднимается ком тошноты.

Ник

Я собираюсь трахнуть Кару МакКейнн, как только мы останемся наедине без лишних глаз, и это утро за покраской — идеальный шанс.

Но, думаю, ей будет полезно попотеть и понервничать сначала. Это даст мне время обдумать, как именно я это сделаю. Потому что я, черт возьми, не ожидал, что мне так повезет уже на второй день нашего «знакомства». Мне нужно быть умнее. Не поддаваться первому импульсу. Потому что я не собираюсь получать дополнительный срок из-за этой сучки.

Тем не менее, я могу заставить ее понервничать прямо сейчас. И я делаю это, раздеваясь до футболки и трусов. Я и правда не хочу пачкать форму — полковник, тот садист, найдет за это тысячу способов сделать мою жизнь адом. Но в основном мне просто хочется вывести ее из равновесия. Пусть гадает, что у меня на уме.

Заставить ее попотеть оказалось верным решением. Мы пробыли в доме всего несколько минут, прежде чем патрульный придурок заглянул с проверкой. Я едва сдержал смех, глядя на выражение лица МакКейнн, когда солдат увидел меня в нижнем белье. Она так явно испугалась, что он может приказать и ей раздеться.

Он думал об этом. Я видел это по его лицу. Я бы назвал его садистом, но кто я такой, чтобы судить. К счастью для нее (и к разочарованию для меня), он лишь хмыкнул и вышел из комнаты, не отдав никаких приказов.

Ничего. Я и сам могу с ней справиться.

Мы с МакКейнн замираем, слушая, как тяжелые ботинки солдата спускаются по лестнице. Внизу, в гостиной, включается телевизор — приглушенные звуки ток-шоу.

Значит, он остается. Уэстон явно хочет свести нас в паре, но он не настолько глуп, чтобы оставить меня наедине с ней без всякого присмотра. Пока что.

Я обдумываю варианты, медленно начиная красить одну из стен. Она может и не закричать, если я нападу. Вчера не кричала. Ладно, я прикрывал ей рот рукой, но все же… И все-таки я не уверен, что хочу рисковать прямо сейчас. Не здесь.

В конце концов, все происходит почти само собой, без долгих раздумий.

Я откладываю валик, делаю шаг к двери и тихо, но уверенно захлопываю ее. Звук щелчка замка кажется в тишине комнаты оглушительно громким.

Затем я поворачиваюсь к ней.

Она стоит у окна, валик в руке, и ее спина напрягается, когда она слышит звук закрывающейся двери. Но она не успевает обернуться.

Я делаю два быстрых шага, хватаю ее за запястье и резко притягиваю к себе. Сегодня она собрала волосы в хвост — синие прядки все еще торчат у висков, и как, черт возьми, ей это до сих пор сходит с рук? — и я захватываю этот хвост свободной рукой, сжимая волосы в тугой кулак у самого затылка.

Она сопротивляется моментально, инстинктивно. Ее колено резко взлетает, целясь мне в пах, но я ожидал этого — вижу это за версту — и отбиваю ее бедро своим, прижимая ее ногу к стене. Теперь я прижимаю ее всем телом к прохладной поверхности, превращая ее в пленницу между мной и штукатуркой.

Кажется, у меня начинает получаться.

Эти глаза — карие с противными зелеными крапинками — впиваются в мои. Я вижу, как в них мелькает паника, затем ярость, затем холодный, быстрый расчет. Она взвешивает шансы и понимает: сейчас они не в ее пользу. Одной рукой я держу ее за волосы, заставляя запрокинуть голову, другой упираюсь ладонью в ее горло — не сдавливая, но и не давая пошевелиться.

Она перестает вырываться. Ее тело все еще напряжено, как тетива, но она замирает.

— Хорошо, — рычу я, и мое дыхание горячим облаком касается ее лица. — Мне нужна информация.

— Отпусти! — вырывается у нее, голос хриплый от ярости, а не от страха.

Надо отдать ей должное — она крепкая маленькая сучка. Фентон в той промзоне рыдала, шмыгала носом и чуть не обмочилась от страха, когда я поставил ее в такую же позу.

Это уже второй раз, когда я вижу МакКейнн в подобном положении, и что-то подсказывает мне, что слез от нее не дождешься…

— Отпусти! — повторяет она, и в голосе слышен металл. — Спрашивай, о чем хочешь, черт возьми, но отвали от меня!

Я игнорирую ее требование. Интересно, почему мой член начинает наливаться, упруго упираясь в ткань трусов, когда я так близко к ней. Два месяца вынужденного воздержания дают о себе знать… Это наводит на определенные мысли.

Но я откладываю их на потом. Сначала — информация.

— Почему ты здесь? — выпаливаю я. — Почему на базе? Уэстон тебя подослал? Ты шпионишь за нами? Потому что если это так, клянусь, я прибью тебя этим шпателем к стене.

— Я не шпионка!

Верю ли я ей? Может быть. А может, и нет.

Пока что — нет.

Я наклоняюсь еще ближе, так близко, что наши губы почти соприкасаются. Чувствую, как она замирает, задерживает дыхание.

— Говори, — шепчу я. Слово вырывается на выдохе, обжигая ее кожу.

— Отпусти, и я скажу!

Я взвешиваю риски. Затем ослабляю хватку и отступаю на полшага. Что она может сделать? Разберу на части, если что, и она это знает.

Она отскакивает от стены, потирая горло, ее глаза сверкают ненавистью.

— Зачем ты здесь? — повторяю я, не давая ей опомниться.

— Потому что меня поймали, ясно?! — выкрикивает она.

— Где поймали?

— На западном участке! Я бежала туда после… после того случая с Сандрой и Дениз в промзоне.

После того, как ты, сука, меня сдала? Я не произношу это вслух, но мы оба это слышим в тишине комнаты.

— Зачем? — не унимаюсь я.

— Потому что… потому что отец достал. Мама свалила…

— Не виню ее ни капли, — вставляю я ядовито.

Она игнорирует мою реплику. Я внутренне ухмыляюсь.

— Мама ушла, — продолжает она, и ее голос, сначала тихий, становится громче, тверже, по мере того как она выдает ответы. — А отец вел себя как последний ублюдок, и я больше не могла это терпеть. А когда Сандра и Дениз сказали, что ты меня ищешь, чтобы отомстить… я просто сбежала.

Я не спрашиваю про то, что она сбежала отчасти из-за меня. Использую это позже. Пока продолжаю допрос, сыплю вопросами, как пулеметными очередями.

— И как именно «доставал» твой батя? Почему?

Она сглатывает, и я вижу, как напрягаются мышцы ее шеи.

— Он… он говорил, что я позорю Йок. Что мое поведение — любая моя оплошность — плохо отражается на нем. Он не разрешал мне ничего, бил, когда я пыталась сопротивляться.

Я запоминаю и это — на будущее. Потом меняю тактику.

— Почему ты на базе, а не в основной тюрьме?

Я прищуриваюсь, слушая, как она, запинаясь, объясняет, что это ее «последний шанс». Что ее поместили на базу, чтобы посмотреть, сможет ли она «вписаться», а если нет — прямиком в Йок. Что Уэстон — лучший друг ее отца, поэтому ее и поселили в его доме. Что она ненавидит Уэстона. И его дочь тоже.

Она пытается доказать, что не шпионка. Но я не верю. Почему именно ее, а не кого-то из сотен других несчастных, которых закинули на этот остров? Очевидно, не меня. Мой «последний шанс» закончился много месяцев назад. Почему не Джеза? Не Уилсона? Не того трясущегося пацана, которого привели вчера? Что такого особенного в Каре МакКейнн?

Мне еще нужно выяснить, как она узнала про мое убежище, но эта история с базой не сходится.

И еще кое-что не дает покоя — то, что она сказала минуту назад.

— Какое отношение репутация Йока имеет к твоему отцу? — спрашиваю я, и в голове щелкает какая-то шестеренка, но картина еще не складывается. — Почему ему должно быть дело до твоего поведения?

На ее лице появляется странное выражение — смесь жалости и презрения, как будто она смотрит на самого тупого человека на земле.

— Ты что, совсем тупой, Кертис? — говорит она, и каждый звук падает, как камень. — Полковник. Полковник — мой отец.

Кара

Три месяца назад

Его губы впиваются в мои, жадные и нетерпеливые, мы вваливаемся в темный проем сарая и прислоняемся к грубой двери, захлопывая ее с силой наших сплетенных тел. Я срываю с него школьный пиджак, потом рубашку, пуговицы отлетают с тихим щелчком. Он сдирает с меня блузку, его руки грубы и торопливы. Мои глаза скользят по его обнаженному торсу, пожирая взглядом рельеф мускулов, широкие плечи, подтянутый, упругий живот.

Он — придурок, самоуверенный мажор из частной школы на другом конце города. Но его тело чертовски прекрасно. И в данный момент этого достаточно.

Он уже третий парень, которого я привожу в это свое убежище за последние месяцы. Я привожу их сюда, чтобы они взяли меня, чтобы забыться в этих безумных, жарких минутах, когда я могу раствориться в чистом физическом ощущении, в наполнении, в боли-удовольствии, которое заглушает все остальное.

Мы валимся на грязный, пыльный пол сарая, как животные. Он задирает мою школьную юбку, его пальцы рвут тонкий хлопок моих трусиков. Слышится шуршание обертки от презерватива — у меня хватает ума настоять на этом, всегда. Затем — о, чертово, пустое блаженство — он входит в меня. Его член скользит внутрь, и это ощущение знакомое, почти успокаивающее в своей предсказуемости.

Я стону, приподнимаю бедра навстречу, чтобы он вошел глубже, сильнее. Он трахает меня жестко, грубо. Не настолько, чтобы я могла забыть все — это никогда не работает, даже если бы я переспала с половиной города, — но достаточно, чтобы на время заглушить гул в голове.

Он вдалбливается в меня, его дыхание хрипит у меня в ухе. И вот оно — знакомое натяжение, вспышка где-то внизу живота, разливающееся тепло. Я впиваюсь ногтями в его потные плечи, когда кончаю, тихо, сдавленно. В грязном сарае, в полной темноте, под завывание ветра в щелях.

Ник

То, что МакКейнн поделилась со мной информацией, оказалось не единственным сюрпризом этого проклятого дня.

Весь второй день на работе прошел в каком-то напряженном ожидании. Следующий сюрприз поджидал уже по возвращении нашей разношерстной команды в Йок, в стены главного корпуса.

И снова вопросы о МакКейнн. Но сегодня вокруг меня вьется не Джез в поисках пикантных подробностей. Нет, сегодня это Фредди-Придурок, он же Карл Парсонс.

Потому что он хитрее Джеза — что, впрочем, не так уж сложно. Он ждет. Ждет, пока погаснет свет после ужина, после вечерней прогулки, после того, как уйдет дежурный префект, этот законченный придурок, и мы, заключенные, останемся одни в общем бараке, погруженном в звенящую темноту.

— Кертис.

Он может шептать, потому что его койка стоит рядом с моей. А я сегодня не валюсь с ног, как обычно после дня, полного муштры, наказаний и солдатского произвола. Мои глаза широко открыты в темноте. Мозг лихорадочно работает, прокручивая, сортируя, планируя, как использовать информацию от МакКейнн, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.

И в этой каше мыслей снова всплывает ее лицо. Я не могу понять, почему. Не то окаменевшее от ненависти «отвали», которое я видел в своих мыслях каждую ночь с момента ареста и которое заставляло меня давать клятвы мести. Нет. То лицо, которое я видел сегодня, с этими полуобритыми волосами и чем-то еще в глазах…

Пораженность. Вот подходящее слово. Она выглядела пораженной. Как будто с ней что-то случилось.

Хорошо. Так ей и надо, что бы это ни было…

Поэтому я изначально игнорирую Парсонса. Но затем он быстро привлекает мое внимание самым прямым образом.

— Я трахнул ее, — шепчет он в темноту, и в его голосе слышно похабное самодовольство.

— Какого хрена? — отзываюсь я, хотя мне плевать.

— Та девчонка, что была с нами в рабочей команде. Не дочь этого вояки, а другая. Та, с кем ты в паре.

Меня это по-прежнему не волнует.

— Отвали, Парсонс, — огрызаюсь я.

Но он не отваливает.

— Я ее трахнул, — повторяет он настойчивым шепотом. — Она подцепила меня в баре, увела куда-то на восток, в заброшенное поместье. Я даже не знал, что такое есть. Это типа ее личная… секс-хата.

Поместье? Типа промзоны? Хата? Типа сарая?

Теперь я слушаю. Внимательно.

— Она похотливая маленькая сучка, — выдыхает он, и его дыхание слышно даже через промежуток между койками. — Жаждет члена. Не может насытиться…

Я устал. Мне нужно думать о важном. И это Фредди-Придурок. И я в тюрьме.

— Ну и что? — огрызаюсь я. — Расскажи кому-нибудь, кому не все равно.

— Тебе будет не все равно, когда ты услышишь, о чем я думаю…

— Я и не знал, что ты вообще умеешь думать, Парсонс, — фыркаю я. — А теперь отвали и дай поспать…

На секунду воцаряется тишина. Потом из темноты доносится его голос, уже без шепота, громче, наглее:

— Ты хочешь ее трахнуть? Я могу это устроить. Мы могли бы попробовать ее вместе…

Я чувствую, как Джез на соседней койке оживляется, словно собака, уловившая команду «гулять».

— Кого трахаем? — весело вставляет он.

Теперь все в бараке слушают. Я скорее чувствую, чем вижу, как Парсонс раздувается от гордости в своей темноте.

— Ту синеволосую сучку, что работает в паре с Кертисом, — объявляет он. — Она еще та шлюха. Думаю, мы все могли бы ее трахнуть. Хочет она того или нет. В конце концов, кому она пожалуется?..

Я не помню, как вскочил с койки. Помню только оглушительный шум крови в ушах. Грохот, когда я стаскиваю Парсонса с его постели на бетонный пол. Тусклый свет ночника, выхватывающий его перекошенное от удивления и страха лицо. Тупой звук моих кулаков, встречающихся с его плотью. Его кровь, теплая и липкая, на моих костяшках.

Потом — крики, топот, руки, хватающие меня сзади, срывающие с Парсонса. Троим патрульным пришлось оттаскивать меня от него.

А потом — вкус моей собственной крови, металлический и густой, когда они избивают меня в ответ, и я сплевываю алую слюну на пол одиночной камеры.

Кара

На следующее утро Кертиса не было на работе. Слава богу. По крайней мере, одна проблема временно решена.

Я встала, приняла ледяной душ, надела уродливую униформу, приготовила и подала завтрак так быстро, как только могла. Потом выскочила из дома — черт возьми, Уэстону точно не представится другого шанса напасть на меня в этих стенах сегодня.

Рабочая группа еще не прибыла, но я жду снаружи, притоптывая ногами по промерзшей траве, пытаясь разогнать кровь и прогнать дрожь. Я все еще не оправилась от вчерашнего, но загоняю все мысли об этом глубоко внутрь, в самый дальний угол сознания. Запри эту дверь. Выбрось ключ. С тобой такого больше не случится.

Я сразу замечаю отсутствие Кертиса, когда группа наконец появляется в сером утреннем свете.

На секунду мне интересно, почему, но затем становится все равно. Его отсутствие — благо для меня. Некому будет меня допекать. И, если повезет, он уже что-то натворил и теперь лежит избитый в одиночке.

Потом я замечаю взгляды остальных парней. Более пристальные, чем раньше. А раньше они смотрели довольно настойчиво, учитывая, что они заперты без доступа к женщинам.

Карл Парсонс — хуже всех. Он ухмыляется, как дурак. Ладно, Парсонс, мы с тобой однажды переспали. Это не значит, что я тебе чем-то обязана.

Может, они пялятся на мои волосы. Признаю, есть в них что-то от жертвы неудачной стрижки. Или, может, они надеются, что теперь, когда моего «партнера» нет, у них появится шанс познакомиться с девушкой поближе.

Но им не повезло. Возможно, из-за отсутствия Кертиса меня снова загоняют на кухню Уэстонов — на этот раз готовить обед, а потом и ужин под присмотром очаровательной матери Марси. Хотя я и не наедине с Уэстоном — пока что — это все равно кошмар. Она ожидает, что я разбираюсь в кулинарии, словно это знание передается по вагинальному осмосу, и злится, когда я не справляюсь. Отвари картофель, протуши мясо, мелко нарежь чертов лук.

Она не говорит «черт». Это все я.

День тянется долго, мрачно, уныло. Единственный лучик света, не считая отсутствия Уэстона, появляется ближе к вечеру, когда я убираю со стола после обеда.

Миссис Уэстон открывает заднюю дверь кухни и коротко приказывает вынести мусор. Я почти не обращаю внимания на ее пренебрежительный тон. Я смотрю на то, что за дверью.

Задний двор. Длинный, узкий сад тянется так далеко, как я могу видеть, и упирается в высокий забор. Забор, через который можно перелезть.

Интересно, что за ним. Интересно, как до него добраться.

Я совсем не думаю о Кертисе и о том, чтобы рассказать ему об этом.

###

МОЯ УДАЧА — если это можно так назвать — продлится только до вечера.

Я надеялась, что то, что сделал Уэстон на кухне вчера, было разовой выходкой, попыткой поставить меня на место, показать, кто здесь хозяин. Я надеялась, он не планирует повторения. Я ведь дочь его лучшего друга. Он знает меня с детства. Даже если я для него ничего не значу, разве он захочет причинить боль моему отцу?

И, конечно, мой отец не хотел бы, чтобы Уэстон причинил мне боль?

Еще несколько дней назад я бы ответила «да». Что даже если я не нравлюсь отцу — а это чувство чертовски взаимно — он бы не хотел, чтобы мне причиняли вред. Не такой вред.

Теперь? Я уже не так уверена. В конце концов, это же дорогой папочка отправил меня сюда. Это он приказал доставить меня на базу, а не домой, когда меня нашел Патруль. Какое ему дело до того, что его лучший друг набросится на меня?

Наверное, он думает, что это пойдет мне на пользу…

Я размышляю об этом весь день, за обедом, за ужином. Мы сидим за столом — я, Уэстон, миссис Уэстон и Марси, — и мой мир медленно, но верно рушится.

Я съеживаюсь в конце стола, стараясь как можно незаметнее отправлять в себя еду, а Уэстон наблюдает за мной с другого конца. Его взгляд тяжелый, липкий, как патока.

Марси и миссис Уэстон, кажется, ничего не замечают. Марси лепечет что-то о сухой коже, жирных волосах, неровных ногтях или какой-то другой ерунде, а ее мама воркует в ответ.

Когда я слышу слово «спа», я почти не обращаю внимания — очевидно, это не имеет ко мне никакого отношения.

Но я ошибаюсь.

— Ты ведь как-нибудь развлечешь себя, пока мы с Марси будем в спа? — говорит миссис Уэстон своему драгоценному мужу.

— Сегодня вечером? — переспрашивает Уэстон, и у меня в животе все сжимается в ледяной комок. — Да, думаю, справлюсь.

Оказывается, на базе есть оздоровительный клуб, который работает до десяти, чтобы солдаты и их семьи могли «расслабиться и восстановить силы» перед очередным тяжелым днем заточения подростков. И Марси с мамой собираются туда.

Сегодня вечером. Сейчас.

— Вообще-то, — говорит Уэстон, и его взгляд прилипает ко мне. — Думаю, Каре пора отчитаться о первых днях пребывания здесь. Кара? Загляни ко мне в кабинет, как только уберешь со стола.

Я хочу отказаться, но мое горло словно пережато. Воздух с трудом пробивается сквозь него, когда я хрипло выдавливаю «да». Во рту пересохло, будто набито ватой.

Воздух в комнате словно наэлектризован опасностью. Как миссис Уэстон может этого не чувствовать? Она что, не знает, какой у нее муж?

А может, знает. Может, этот поход в спа — способ убрать их с дороги. Но я не могу поверить, что даже она…

Я тяну время у раковины, как только могу. Но если я не приду, он сам найдет меня.

И вот я иду по коридору к его кабинету, как на эшафот.

Дверь приоткрыта, когда я подхожу. Уэстон подходит к ней. Закрывает. Тихий, но окончательный щелчок замка звучит как приговор.

Он кладет ключ в карман.

Я сглатываю. Пытаюсь собраться. Делаю пару глубоких вдохов, как перед выходом на ринг.

Подхожу к его массивному столу в центре комнаты, стараясь держаться с показным безразличием.

Он приближается. Садится на край стола прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Стол освещен двумя лампами на кожаных подставках. Справа, чуть за кругом света, в пределах досягаемости, я замечаю что-то. Небольшой, изящный предмет.

Нож для вскрытия писем. С тонким, острым лезвием.

Он тоже в пределах моей досягаемости.

— Кара, — говорит Уэстон.

Он ухмыляется.

Но игры кончены. Его атака стремительна, без прелюдий, без попыток меня уболтать. Он просто бросается вперед.

Через мгновение он уже на мне, его руки сжимают меня, прижимают к себе. Толстые пальцы впиваются в мое лицо. Его влажные, мясистые губы находят мои, его язык, грубый и требовательный, пытается проникнуть в мой рот.

Я не думаю. Я просто реагирую.

Резко, со всей силой, я отшатываюсь, заставая его врасплох. Делаю бросок к столу. Моя рука нащупывает холодную металлическую ручку ножа для бумаг.

Все происходит как в замедленной съемке. Пальцы сжимаются вокруг рукояти. Я срываю его со стола.

Вижу движение — свое собственное? — с невероятной четкостью. Вижу, как свет лампы скользит по лезвию, когда я заношу руку.

Какой-то звук — может, это я? — гул в голове.

Я кричу.

Уэстон кричит — резко, неожиданно, больше от шока, чем от боли.

Нож для писем торчит у него в плече.

Ник

За последние два месяца я провел в одиночной камере так много времени, что, наверное, мог бы пробежать марафонскую дистанцию, просто расхаживая взад-вперед по этому крошечному пространству. Взад-вперед, взад-вперед. Все быстрее. Отжимания. Приседания. Отжимания от края унитаза. Ходьба, снова ходьба, снова отжимания, прыжки, бег на месте, пока не начинает тошнить.

Мне нужно быть в форме, чтобы выбраться отсюда.

Мне также нужно сохранять хладнокровие. Не могу поверить, что поддался в бараке. О чем я думал? Это же Фредди-Придурок. Он просто выводит меня из себя. Но все равно это было глупо. Чертовски глупо. Я не протяну здесь долго, если не научусь держать все под контролем. Не протяну, потому что либо нападу на полковника, либо сделаю что-то еще, после чего просто исчезну. Мне нужно убираться отсюда, пока это не случилось.

Я никогда не признаюсь в этом вслух, но одиночка меня никогда особо не пугала. Не считая, конечно, сопутствующих пинков от патрульных или самого полковника. Это время подумать. Побыть наедине с собой, вдали от постоянного шума, напряжения, необходимости следить за каждым своим шагом, каждым взглядом. Время накачать мышцы и мозг.

На этот раз я отделался сравнительно легко — насколько это вообще возможно при полковнике. Наверное, потому что он сказал патрульным не заморачиваться из-за драк между заключенными. Наказывать, конечно, будут, но, готов поспорить, это для галочки. Губа снова разбита, нос распух, но я переживу. Возможность сбежать от Фредди-Придурка, Джеза и всех остальных, кто ко мне липнет, стоит нескольких синяков.

Но я в ярости и отчаянии от того, что меня, скорее всего, отстранят от работы. Теперь, когда у меня есть рычаг давления на МакКейнн, я мог бы выжать из нее столько полезного… Сначала, конечно, она бы попыталась нести чушь, но я бы быстро положил этому конец. Она бы достала мне чертежи, или я бы узнал причину, почему…

Значит, нужно исходить из худшего. Что меня отстранили. Возможно, я все еще смогу добраться до нее, выбить информацию, но сейчас это кажется маловероятным.

Придется полагаться только на себя.

Я расхаживаю по камере и думаю. Побег. Как? Где?

Это должно быть связано с базой. С одной стороны острова — скалы, вряд ли этот вариант, если только я не научусь летать. Причал — на противоположной, обращенной к материку.

Итак: выбраться из Йока через главный вход (как?), пройти через лес к причалу… и…? Наверное, лучше всего будет угнать джип, добраться до дамбы и по ней на материк, пока меня не поймали.

Если поймают… думаю, могут убить.

Люди здесь исчезали. Может, это слухи, может, правда. Но те, кто сидит с самого начала, говорят, что двух-трех заключенных просто… не стало на следующий день. Официально — перевод. Но никто не верит.

Стоит ли все равно пытаться?

Мозгу требуется миллисекунда, чтобы ответить: «Да». Черт возьми, да. Я выберусь отсюда или умру, пытаясь это сделать.

И кажется, у меня начинает складываться план.

Кара

Я отступаю от Уэстона, глаза выпучены, дыхание прерывистое, сердце колотится где-то в горле. Он тоже смотрит на меня широко раскрытыми глазами, его дыхание хриплое, прерывистое. Его пальцы тянутся к рукояти ножа, торчащей из его плеча.

Я ударила его.

Я ударила его ножом.

Он умрет?

Нет, не от такой раны. Не может…

Но крови много. Темная, алая, она быстро пропитывает ткань его рубашки цвета хаки, стекает по руке, капает на дорогой ковер.

Я отступаю к двери. Если бы не шок, парализовавший меня, это был бы мой шанс. Пока миссис Уэстон и Марси нет, а Уэстон ранен.

Но я в шоке. И у Уэстона есть ключ.

Он движется ко мне, и я отскакиваю в сторону. Но я сейчас не в его приоритетах. Он, пошатываясь, подходит к двери, левой рукой роется в кармане. Ключ в его окровавленных пальцах, когда он вставляет его в замок, поворачивает и распахивает дверь.

Я вижу все это в той же замедленной съемке, все еще не в силах пошевелиться.

Дверь захлопывается за ним. Слышен щелчок поворачивающегося ключа снаружи.

Я заперта.

А потом… вой сирены. Пронзительный, нарастающий, разносящийся по всей базе.

###

Проходит, наверное, час, прежде чем ключ снова поворачивается в замке. Я провожу это время, метаясь по кабинету, стуча в дверь, отчаянно ища любой способ выбраться, потому что понимаю — я в полной, беспросветной жопе и сейчас отправлюсь прямиком в настоящую тюрьму. Пытаюсь разбить окно тяжелым антикварным креслом Уэстона, но не могу поднять его как следует. Осматриваю оконную раму, когда слышу шум в коридоре.

Шаги. Приглушенные голоса. Уэстон вернулся с подмогой? С патрулем?

Щелчок замка.

Я отпрыгиваю от окна и отступаю за массивный стол, накрываюсь им как щитом. Никогда в жизни не была так напугана. Чувствую запах собственного пота, страха, паники.

Что они со мной сделают?

И как Уэстон отомстит мне за это?

Я знаю, как…

Дверь открывается. Первым входит Уэстон. Он прихрамывает, демонстративно морщится от боли. На нем нет пиджака, на плече — огромная, нелепо белая повязка. Он выглядит театрально страдающим.

Тень в дверном проеме за ним высокая, прямая, подтянутая.

Кажется, я поняла, что будет дальше, еще до того, как увидела его лицо.

Это мой отец.

###

Он входит в комнату, и его взгляд, холодный и пронзительный, тот самый, от которого у меня всегда стыла кровь в жилах, находит меня мгновенно. Я пытаюсь выдержать его взгляд, но годы дрессировки, годы страха берут верх…

Потом я думаю: «К черту все». Я и так в дерьме. Моя реакция — единственное, что у меня еще осталось.

Я поднимаю голову. Смотрю на него. На полковника. На моего отца.

Он не тратит время на прелюдии. Ему не доставляет удовольствия играть со мной, как Уэстону.

— Ну что ж, Кара, — его голос режет воздух, как лезвие. — Похоже, ты заработала себе перевод. Не так ли?

Я пытаюсь сдержать дрожь в коленях, в губах, пока он выносит приговор.

С завтрашнего дня меня переводят в основной корпус Йока.

Также будут предъявлены обвинения. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Нападение с применением оружия.

С последним ничего не поделать — единственное, чем я «владела», был этот нож, и то лишь несколько секунд, которые потребовались, чтобы выхватить его и вонзить Уэстону в плечо. И это не оружие, а чертова открывашка для писем.

— Я не хотела! — вырывается у меня. — Он напал на меня!

Он поднимает руку в том самом жесте «заткнись», который я ненавижу. Ненавижу за то, что он использует его только с женщинами — ни за что не посмеет так сделать с Уэстоном или кем-то из своих армейских приятелей. Мама тоже его ненавидела, и меня пронзает такая острая тоска по ней, что на глаза наворачиваются слезы.

Отец говорит, что мой перевод не обсуждается. Ничто не обсуждается. Суда по предъявленным обвинениям не будет — приговор огласят сразу после Рождества, до которого осталось всего несколько дней.

Он не спрашивает, почему я воткнула нож в Уэстона. Не спрашивает, что могло заставить его дочь, его собственную кровь, воткнуть лезвие в мужчину, что, вероятно, обеспечит ей тюрьму до совершеннолетия.

Может, он догадывается. Может, ему все равно.

Позже, лежа на скрипучей раскладушке в свою последнюю ночь в этом доме, я хорошенько об этом подумаю.

Спальня пропахла духами, как дешевый бордель, — Марси только что навела марафет.

По крайней мере, если я не буду жить в доме Уэстона, он не сможет до меня добраться. Наверное.

Может, его не пустят в женский корпус. Я думаю об Эль Крипо, наблюдавшем за мной в душе, но отгоняю эту мысль — это, наверное, было разовое поручение.

Если я буду подальше от Уэстона… я согласна на перевод. Согласна на любой приговор. Согласна на что угодно, лишь бы больше его не видеть.

Ник

На следующее утро меня выпустили из одиночки. Я не могу этого понять — я никогда не отбывал там меньше трех суток.

Либо полковнику и патрульным плевать, что мы избиваем друг друга, либо у них сейчас другие заботы…

Как бы то ни было.

Меня выпускает сам Уэстон в сопровождении двух патрульных, будто ожидая, что я наброшусь и перегрызу ему глотку.

У него рука на перевязи, и он двигается осторожно, с гримасой боли. Я с интересом наблюдаю, гадая, что же случилось.

Не знаю, куда меня ведут, но предполагаю, что обратно в общий блок, раз уж меня, скорее всего, отстранили от работы на базе. Но нет. Уэстон и его прихвостни ведут меня по длинным коридорам в тыльную часть здания, в административный блок, прямо в апартаменты полковника.

Я-то думал, мне повезло, раз выпустили так рано. Оказывается, не повезло вовсе.

Полковник вещает о «мерах ужесточения режима».

По его словам, имели место серьезные нарушения дисциплины. Правда? Хорошо им, кто бы это ни был. Прошлой ночью, в одиночке, я слышал вой сирены над базой. Интересно, связано ли это с перевязью Уэстона.

Полковник продолжает бла-бла-бла о падении нравов, об угрозе безопасности. Я пропускаю это мимо ушей. Пока не слышу слов о «продлении сроков». Тут я начинаю слушать внимательнее.

Дальше — обычная риторика об исправлении и безопасности улиц. Но я слышу главное. То, что касается меня.

— Мы продлеваем ваше пребывание здесь, — говорит полковник, и на его лице появляется та же холодная, садистская ухмылка, что была во время избиения. — До достижения совершеннолетия.

Они оставляют меня здесь. До восемнадцати.

Кара

На следующее утро я взвинчена, как на кокаине, ожидающая удара… и ничего не происходит.

Я принимаю ледяной душ, надеваю униформу, спускаюсь вниз и, как всегда, готовлю завтрак под ядовитым взглядом миссис Уэстон. Все это время в голове стучит одна мысль: вот-вот придут и заберут меня. В любую секунду.

Почему они этого не сделали? Почему не сделали вчера вечером? Они что, играют со мной? Или у Уэстона есть какой-то свой, особо извращенный план?

Если он снова приблизится ко мне, я убью его. Правда. Убью. А потом меня посадят до восемнадцати, потом переведут в большую женскую тюрьму на материке, и там мне конец, как только узнают, чья я дочь.

Но даже это будет лучше, чем позволить Уэстону делать со мной все, что он захочет.

Изнасилование.

Я впервые позволяю этому слову оформиться в мыслях по отношению к себе. Я никогда его не использовала. Даже после того, что случилось два года назад. И что-то щелкает у меня в голове. Сломалось, но и прояснилось.

Что бы ни случилось, этого не будет. Сначала умру я.

Мне нужно выбраться отсюда.

###

После завтрака Уэстон дает понять, что игра не окончена.

Я мою посуду, вытираю стол, подметаю пол, и кухня сияет так, как может сиять только кухня миссис Уэстон. Марси «помогает», размахивая полотенцем, будто все это ниже ее достоинства. Она обходит меня стороной, держится на расстоянии. Она не подходила ко мне с прошлой ночи, когда они с матерью вернулись из спа в приподнятом настроении и обнаружили, что их любимого отца и мужа пырнул ножом в плечо «малолетний маньяк».

Как и в случае с «дорогим папочкой», ни одна из них не додумалась спросить, почему я вообще взяла в руки нож для бумаг.

Я только заканчиваю, как рядом появляется Уэстон.

Его губы кривятся в усмешке, но в глазах — осторожность, настороженность. Будто он смотрит на кусок дерьма, который может внезапно укусить.

— Кара, — говорит он и хватает меня за локоть. Ведет из кухни.

На безумную секунду мне кажется, что он ведет меня наверх, чтобы закончить то, что начал прошлой ночью. Что он действует с полного ведома и разрешения моего отца, и так они меня накажут.

Но он выводит меня на улицу.

Рабочая группа уже там, ждет указаний на день. Среди них — Кертис.

Я пытаюсь поймать его взгляд, подать сигнал, потому что у меня теперь есть что сказать по этому поводу. Но хотя он смотрит прямо на меня, его взгляд мрачный, наглый, ничего не выражающий. Не могу понять, то ли он не замечает, то ли просто отлично владеет собой. Но что-то случилось — у него свежая ссадина на губе, и кто-то явно успел пару раз ударить его по лицу.

Но это не имеет значения. Потому что Уэстон тащит меня к шеренге и объявляет, что сегодня я снова в рабочей команде. В паре с Кертисом.

— А сегодня вечером, — добавляет он, — тебя переведут в женский корпус.

Он говорит это громко, чтобы все парни в строю услышали. Они ухмыляются, наблюдая, как у меня горят щеки, когда все узнают, что я влипла по полной.

Но сначала мне придется провести день с Кертисом.

Почему?

Все происходит слишком гладко. Уэстон и мой отец все еще хотят, чтобы здесь что-то случилось. Они видели, что Кертис на меня зол, и подают меня ему, как суши на блюде.

Глаза Кертиса сужаются в лучах восходящего солнца.

— МакКейнн, — говорит он. — Пошли.

Ник

Что-то здесь не так. Почему меня оставили в рабочей команде? Почему МакКейнн переводят? И если она влипла в такое серьезное дерьмо, почему ее до сих пор не забрали?

Вселенная явно выстраивается так, чтобы мы оставались вместе. Или, точнее, кто-то ее выстраивает. Скорее всего, ее отец. Мой любимый полковник.

Он хочет, чтобы МакКейнн проводила время со мной. Наедине.

Я усмехаюсь про себя. Меня это более чем устраивает.

— МакКейнн, — говорю я. — Пошли.

###

Я едва даю ей время перевести дух, прежде чем наброситься. В основном чтобы выяснить, есть ли у нее новая информация, но отчасти — должен признать — чтобы помучить ее немного, увидеть, как вспыхнет гнев на ее щеках. Да и просто любопытно, что же она натворила.

Двое рабочих были в этом доме вчера, пока я сидел в карцере, и покрасили стены с такой скоростью, будто хотели медаль. Ублюдки. Я специально тянул. Осталось только закончить главную спальню вторым слоем. Но с моей напарницей я уверен, что смогу развлечься.

Я заставляю МакКейнн подниматься по лестнице впереди меня — просто чтобы посмотреть на ее задницу. Она это знает, вижу по напряженной спине.

У двери в главную спальню жестом предлагаю ей войти первой.

Внизу уже включен телевизор, и наш вечный патрульный придурок, скорее всего, устроился перед ним. Нас никто не побеспокоит.

Я закрываю дверь.

Она слегка вздрагивает, но затем расправляет плечи. Интересно. Решила перестать бояться большого злого волка?

Я лениво, с интересом смотрю на нее.

— Значит, МакКейнн, — протягиваю я. — Тебя переводят в Йок, как и всех нас? Кого ты так разозлила, что даже папочка не смог отмазать?

Она удивляет меня, но я не подаю виду. Она отталкивает меня — черт возьми, отталкивает! — от двери. Подтаскивает стремянку и припирает ею дверь, как импровизированной баррикадой. Набрасывает на перекладины банки с краской.

— Если это должно помешать солдату войти, то…

— Заткнись нахрен, Кертис, — выдыхает она, стараясь говорить тихо. — Мне нужно с тобой поговорить.

###

Я приподнимаю бровь. Во-первых, с какой стати она так со мной разговаривает, а во-вторых, почему толкает? Пусть уж лучше у нее будет чертовски ценная информация для операции «Побег», раз она так лезет на рожон.

Она говорит быстро, взволнованно.

— Ты ведь все равно собираешься сбежать, да? Когда?

Я смотрю на нее.

— Не твое гребаное дело, — медленно говорю я. — И вообще, как, по-твоему, я что-то сделаю, если у меня нет ни планов, ни информации, которую ты должна была мне предоставить?

Она игнорирует это. Ее глаза встречаются с моими.

— Я хочу с тобой.

Я смеюсь ей в лицо.

— Ни единого чертового шанса.

Она делает шаг ко мне. Она ниже — намного ниже моих шести футов — но выпрямляется и смотрит мне в лицо.

— Мне нужно убираться отсюда.

— Почему? — усмехаюсь я. — Потому что сегодня идешь в спортзал и не можешь играть со взрослыми девочками? Вот дерьмо…

Она хлопает себя по бедру.

— Мне нужно убираться отсюда, Кертис!

Я снова смеюсь.

— Нам всем нужно убираться отсюда, дорогая. Что делает тебя такой особенной?

Меня осеняет.

— А, ты же переезжаешь в Йок. Больше никаких уютных посиделок с Уэстоном, жизни в его доме. Значит, ты все равно не сможешь дать мне никакой информации.

Черт. Черт. Перевод МакКейнн в Йок похоронит мои шансы так же верно, как и ее.

Она хватает меня за комбинезон, но я резко отмахиваюсь.

— Что бы ты ни натворила, — рычу я, — это похоронило мои планы. Так что нет, со мной ты не пойдешь. Мне повезет, если я выберусь отсюда вообще без какой-либо инсайдерской информации…

Она снова хватается. На этот раз я отшвыриваю ее так сильно, что она отлетает к стене. Замираю, прислушиваясь к любым звукам внизу, к признакам, что солдат идет выяснять, в чем шум.

Она снова передо мной.

— Кертис, — говорит она. — Я все равно буду кое-что знать. О том, чего мы, может, еще не осознаем. О том, что поможет нам вырваться отсюда. Распорядок Уэстона. Распорядок моего отца…

Я обдумываю секунду, затем качаю головой. Конечно, у нее больше информации об этом месте. Но я сомневаюсь, что это поможет.

Она ругается. Опускает взгляд, тяжело дыша. Потом поднимает глаза. Она что, сдерживает слезы? Крутая МакКейнн?

— Я сделаю что угодно, — говорит она.

Я снова усмехаюсь.

— Например? Как будто ты можешь сделать что-то такое, черт возьми, что заставит меня захотеть взять тебя с собой.

Она снова тянется к моему комбинезону. Но на этот раз не к груди. К члену, который (предательски) тут же встает по стойке смирно.

— Вот так, — говорит она.

###

Я отворачиваюсь, уклоняясь от ее рук, подхожу к банкам с краской в центре комнаты. Вскрываю одну, делая вид, что сосредоточен, глубоко дышу.

Я говорю себе, что заставляю ее попотеть, прежде чем снова рассмеяться ей в лицо и послать к черту, но это неправда. Я не собираюсь игнорировать ее предложение, хотя и делаю вид. Но мой член торчит, как ветка, яйца пульсируют — если не трахнусь в ближайшее время, сойду с ума. А тут МакКейнн, предлагающая себя на блюдечке. Она меня предала, и я хочу отомстить. Что делает мысль о том, чтобы трахнуть ее, еще слаще. Милая маленькая ненавистница, которая сама идет ко мне.

Решение приходит мгновенно.

Я поворачиваюсь к ней.

— Давай посмотрим, на что ты способна, — ухмыляюсь я. — А там видно будет.

Я не собираюсь брать ее с собой. Дочь полковника или нет, но все, что она знает, не стоит риска тащить за собой лишний груз. Она будет обузой.

Не то чтобы я собирался ей это говорить. Пока что.

Она все еще стоит у двери, широко раскрыв глаза.

Я прищуриваюсь.

— Я сказал, давай посмотрим, на что ты способна! — рычу я. — Снимай комбинезон. Сейчас же.

Я испытываю ее. Но она не дрогнула. Снимает красную униформу, сбрасывает кроссовки, стягивает носки — плавно, уверенно.

Чертовски сексуально — видеть девушку, которая не боится показать тело.

И тело хорошее. Тонкая талия. Пышнее в груди и бедрах, прямо песочные часы. Длинные, стройные, но мускулистые ноги. Она боксерша, я слышал. У нее определенно фигура для этого. Или была — после пары месяцев в бегах без тренировок она, кажется, не в лучшей форме.

Все равно. Неплохо. Мой член дергается при мысли о ней на ринге.

Но нижнее белье… Тюремный бюстгальтер и трусы, большие, белые, бесформенные. Видел и посексуальнее на веревках у бабушек. И лифчик ей явно мал — грудь вываливается из него.

— Сними лифчик, — приказываю я.

Она глубоко вдыхает и стягивает его через голову, бросая на пол. Грудь вываливается.

Они хороши. Спелые, тяжелые, с большими темными сосками, уже затвердевшими от холода в комнате. Или она просто возбуждена от мысли, что я ее трахну.

Хочется взять их в руки, прежде чем прикажу раздеться полностью. А потом взять ее целиком…

— Иди сюда, — рявкаю я.

Она подходит. Я разглядываю ее, не торопясь, член пульсирует в ожидании.

На ее груди синяки. Много. Свежих, небольших. Они покрывают кожу, как узор. Маленькие, свежие синяки, похожие на отпечатки пальцев.

Теперь, когда я их вижу, замечаю — такие же есть и на ее руках. Тоже отпечатки пальцев. Тоже свежие. На запястьях тоже пара, но на них не обращаю внимания — это, наверное, от моей хватки вчера.

Но другие синяки…

Я хмурюсь. Но, с другой стороны, в Йоке синяки — обычное дело. Не знаю, почему меня удивляет, что девушек тоже бьют. Не буду лить слезы из-за того, что с МакКейнн плохо обошлись.

— Значит, тебя учат хорошим манерам так же, как и меня, — замечаю я, больше чтобы что-то сказать, растянуть момент, посмотреть, смутится ли она, стоя передо мной в одних трусах.

Ее лицо заливается румянцем. Но это не смущение. Это ярость.

Она указывает на свое тело.

— Ты же все чертовски понимаешь! — шипит она. — Это Уэстон! Ясно?

Впервые в жизни я теряю дар речи.

Смотрю на эти синяки, и — бац! — все встает на свои места. Почему МакКейнн была на базе, а не в Йоке. Почему ее держали в доме Уэстона. Даже — бац, да — почему старая миссис Уэстон отрезала ей половину волос, а не просто убрала синие пряди. Чистая, простая ревность.

Черт.

Уэстон охотится за МакКейнн. Хочет ее трахнуть. И — бац! — она дала отпор, когда он попытался. Вот что означала сирена прошлой ночью. Вот почему у Уэстона сегодня перевязана рука. Вот почему МакКейнн переводят сегодня.

И — бац, бац, бац! — вот почему ужесточили режим. Почему я теперь застрял здесь до восемнадцати.

Я никогда еще так сильно не хотел ненавидеть кого-то, безжалостно трахать, пока он не станет молить о пощаде.

Но через секунду понимаю — нет. Я не Уэстон. Я не мой отец. И как бы мне ни хотелось выместить на МакКейнн свою злобу, по совести, я не могу винить кого-то за то, что тот воткнул нож в старшего патрульного. Я бы и сам сделал, будь у меня шанс.

— Одевайся.

МакКейнн моргает, не понимая.

— Я сказал, одевайся! — огрызаюсь я. — Этого не будет.

Кара

Я стою, дрожа в одних трусах, предлагаю свое тело парню, которого ненавижу. Смотрю на него. Этого не будет? Как будто это только его решение?

Я теряю самообладание.

Груди колышутся, когда я бросаюсь на него. Застаю врасплох, впиваюсь когтями в горло. Он спотыкается о банку с краской, отшатывается, и я наваливаюсь сверху, сбивая с ног. Бью кулаком в лицо.

— Этого не будет? — шиплю я. — Значит, ты тут главный, да? Потому что ты, блядь, мужик? Пошел ты!

У меня есть преимущество, может, на три секунды. Потому что после удара следующее, что я вижу, — это я лежу на ковре, а не он, и он сверху, прижимая меня своим весом. Он заламывает мои запястья над головой. Я сопротивляюсь, как дикая кошка, пытаясь сбросить его.

— Пошел… ты… — задыхаюсь я. — Слезь… черт… возьми!

— Не раньше, чем ты успокоишься, — рычит он. — Хочешь, чтобы сюда ворвался весь патруль? Чтобы нас обоих запихнули в карцер на неопределенный срок?

Я перестаю вырываться, потому что это бесполезно. Мне плевать на карцер, и уж точно плевать, окажется ли там Ник Кертис. Пусть гниет.

Он слегка ослабляет хватку, и я, воспользовавшись моментом, сбрасываю его. Поднимаюсь на колени, но он снова на мне — черт, он быстр — делает выпад, валит на пол. Его дыхание обжигает шею.

— Одевайся. Сейчас.

Приказывать мне? Может, сразу трахнуть. Я извиваюсь под ним.

Но затем он отступает. Быстрыми движениями спрыгивает с меня, идет к двери, срывает банки с краской с моего импровизированного барьера из стремянки. Отодвигает лестницу, а я, тяжело дыша, поднимаюсь, обдумывая следующий шаг.

— МакКейнн! — рявкает он. — Солдат идет. Одевайся, черт возьми, сейчас же!

И до меня доходит. Что будет означать для меня карцер. Что будет означать для Уэстона. Неужели я думала, что мне плевать? Это самая глупая мысль с тех пор, как я решила, что Уэстону очень пойдет перочинный нож в плече.

Кертис быстр, как ниндзя, но я не отстаю. Хватаю с пола комбинезон — некогда надевать лифчик — и натягиваю.

Когда солдат открывает дверь, мы с Кертисом перемешиваем краску в лотке, невинные, как дети в песочнице.

— Что здесь происходит? — стучит в дверь солдат. — Что за шум?

Я трушу. Наверное, это единственный раз в жизни, когда я так струсила. Не хочу, чтобы солдат смотрел на меня. Допрашивал. Понял, что моя история не выдерживает критики. Вывел из этого дома и вернул Уэстону, где моя жизнь закончится, как только он добьется своего.

Я не переживу этого снова.

Поэтому молчу. Смотрю в пол.

И тут вмешивается Кертис. Берет вину на себя. Что-то банальное про то, что споткнулся и опрокинул стремянку. Очень жаль, больше не повторится.

Вижу, как ему тяжело быть вежливым с солдатом. Но он делает это.

Солдат оглядывает комнату. Ничего явно не на своем месте. Мой лифчик подмигивает ему с ковра, но он у меня под ногой, и я аккуратно наступаю на него. Смотреть не на что, проходите мимо.

— Еще одно нарушение, и вы оба отправитесь к полковнику…

— Да, сэр, — говорит Кертис. — Извините, сэр.

Наверное, это первый раз, когда Кертис говорит «сэр» без сарказма с тех пор, как он здесь. Может, это подействовало, потому что, бросив на нас последний подозрительный взгляд, солдат уходит. Дверь захлопывается.

Кертис возвращается к перемешиванию краски. Проходит несколько минут — солдат, очевидно, снова у телевизора.

— Ты собираешься рассказать, что, черт возьми, это было? — выпаливает Кертис.

Я все еще в ярости — в бешенстве — но меня также сильно напугал солдат, так что я решаю перестраховаться. Немного.

Бросаю на Кертиса сердитый взгляд.

— Какое тебе, черт возьми, дело?

Его глаза вспыхивают.

— Мне плевать на тебя, МакКейнн. Но мне не все равно, если на меня набросится какая-то психованная сучка. Мне не все равно, если меня снова посадят в карцер и отстранят от работы. Я прикончу тебя, если ты все испортишь.

Я не хочу рассказывать ему, что, черт возьми, это было. Я немного успокоился, и мне стыдно. То, что это было — спусковой крючок. Вот и все. Похороненная травма останется похороненной. Ник, черт возьми, Кертис не вытащит ее из меня. Ник, черт возьми, Кертис, который только что взял вину на себя ради меня… Я прогоняю и эту мысль.

Вместо этого перехожу в атаку.

— Вчера тебя не было на работе. Почему?

К моему удивлению, он ухмыляется. Холодная, циничная усмешка, но все же сбивает с толку.

— Карцер.

— Почему?

Он снова ухмыляется.

— Кто-то сказал что-то, что мне не понравилось. Но не меняй тему, МакКейнн. Что, черт возьми, это было? Ты сказала, что сделаешь что угодно. Почему так взбесилась, когда я сказал «нет»? Так сильно меня хочешь?

Я фыркаю.

— Ты — последнее, чего я хочу.

Но это неправда.

Я не хочу Ника Кертиса, но Уэстон мне нравится еще меньше. И если Кертис не возьмет меня с собой, когда сбежит…

Меня снова охватывает ярость. Но за ней — страх. Поэтому я говорю тихо, глядя на него.

— Думаешь, тебе здесь тяжело? — рычу я. — Вы, гребаные мальчишки? Вы ни черта не понимаете. Знаете, каково здесь быть девчонкой, с каким дополнительным дерьмом нам приходится иметь дело? Тебя могут избить солдаты, подумаешь. Вам ничего не угрожает…

Я замолкаю, потому что голос сейчас дрогнет.

Его каменное лицо на миллисекунду меняется — удивление? Шок?

Нет.

Это похоже на гнев.

— Что не угрожает? — спрашивает он.

Я не отвечаю.

Он быстро подходит.

— Что не угрожает, МакКейнн?

Я не могу сказать. Не произносила это слово вслух уже два года.

Дрожу и ненавижу себя за это.

Он грубо поддевает мой подбородок двумя пальцами. Приподнимает мое лицо.

— Что не угрожает?

Ник

Я понимаю, что она хочет сказать. Какая угроза висит над ней здесь, как над девушкой. От кого она в опасности.

Но она не скажет. И — мысль вспыхивает в голове — здесь, сейчас, со мной, она хочет сделать выбор. Решить нечто подобное сама. Если уж заниматься сексом в этой тюрьме, то на своих условиях. По крайней мере, сейчас.

И вообще, это не моя проблема.

Она не Анна. Я ей ничего не должен.

Опять же, я быстро принимаю решения. Может, МакКейнн поможет, а может, и нет. Может, возьму ее с собой, а может, и нет. В любом случае она мне поможет. Я ее заставлю. Ей есть что терять, и она мне должна. И я хочу трахнуться.

И это всё? — язвительно шипит голос в глубине сознания, тот самый, что пахнет пылью и разочарованием. Снова эти детские фантазии о спасении? О рыцарстве? Надеешься, что на этот раз, облагодетельствовав страждущую, не окажешься в роли дурака, не увидишь в её глазах того же презрения?

Нет.

Ник

Ник

Ник

Сказать, что я «с нетерпением жду» Рождества, было бы чудовищной ложью, приправленной лицемерным оптимизмом, которого во мне не осталось. Потому что что может быть праздничного в клетке? Но старые зэки, отсидевшие здесь больше года, шепчут, что это лучший день в календаре Йока. Относительно приличный ужин, даже если это будет сушёная, безвкусная курица вместо сочной индейки. Фильмы до и после еды на проекторах в столовой. Отсутствие обязательной маршировки из одного угла ада в другой. Возможность просто сидеть, не двигаясь, дышать, не думая о плане, как выбраться отсюда к чёртовой матери. Мы позавтракаем, как обычно, а потом сможем остаться в столовой или разбрестись по комнатам отдыха. Даже патрульные сегодня не такие ебучие — им тоже хочется спокойно провести день.

Всё это означало одно: сегодня идеальный день, чтобы окончательно отшлифовать план побега.

Идеальный день, чтобы допросить МакКейнн.

На этот раз она скажет мне то, что я хочу услышать, или познает на себе все прелести моей благодарности.

Но эти соображения испаряются из моей головы через две секунды после того, как мы втискиваемся в столовую на завтрак. Девчонки уже там, и МакКейнн сидит на том же месте, что вчера, лицом к двери, спиной к стене.

Чёрт побери.

Она сопротивлялась. Её нос слегка смещён от центра, а под глазом уже наливается гематома, обещая превратиться в фиолетово-жёлтый шедевр.

Я прохожу мимо её стола по пути к кухонному люку за кувшинами с водой, и на губах у меня появляется короткая, одобрительная усмешка. Непослушная, непослушная девочка.

Но помимо кривого носа и будущего фингала я замечаю и другое.

Царапины на её костяшках. Чёткие, свежие, говорящие о том, что она наносила удары, и не один. Она дала сдачи. Я узнаю следы рукопашной за версту — в прошлом у меня самого их было предостаточно. Эти отметины остаются, когда ты не просто защищаешься, а бьёшь, снова и снова, встречая кулак с кулаком. У МакКейнн, судя по всему, был полноценный бой, и я готов поспорить на свой рождественский ужин, что её оппонентке досталось куда сильнее.

И есть ещё кое-что. Дело не в её позе — она сидит выпрямившись, будто у неё в позвоночник вставили стальной прут, хотя это я тоже отмечаю.

Нет, дело в том, где она сидит. На том же месте, да, но теперь по обе стороны от неё — пустота. Девчонки, сидящие ближе всех, через несколько мест, бросают на неё взгляды, от которых мог бы загореться лёд, а она делает вид, что не замечает, уставившись в свою тарелку.

МакКейнн, судя по всему, в полном, беспросветном дерьме.

Кара

Голова плывёт, шатаясь, я возвращаюсь в столовую, и каждый шаг отдаётся гулким эхом в висках. Я знаю, как выгляжу — точно так же, как я себя чувствую: только что трахнутая, использованная, с разбитым лицом. От меня пахнет сексом, потом и дешёвым виски, будто я провела ночь в самом вонючем пабе на окраине.

Я останавливаюсь у женского туалета в коридоре рядом со столовой. Зеркала нет, но я опускаю руки под ледяную струю крана и приглаживаю то, что осталось от моих волос. Набираю воду в рот, сплёвываю, снова набираю. Если от меня учуют спиртное — я, блять, труп. Решат, что я общалась с Дорогим Папочкой и другими патрульными. А если кто-то подойдёт достаточно близко, чтобы почувствовать запах секса — я точно, наверняка, окончательно покойница.

Несколько колючих, враждебных взглядов впиваются в меня, когда я возвращаюсь и нахожу свободное место на скамье. Но почти все рассеяны и поглощены следующим фильмом — «Челюсти», какого чёрта? — слишком увлечены, чтобы портить себе день стычкой с сокамерницей. Даже если она дочь полковника.

Чёрт, должно быть, на моей стороне, потому что в этот день случается ещё кое-что.

Впервые — когда тощая задохлица из моего общежития толкает меня в очереди за ужином. Я разворачиваюсь к ней с таким выражением лица, что она мгновенно бледнеет. Чёртовски хорошо. Я не смогу так справиться со всем общежитием, если они решат напасть позже, но то, что я вырубила Конвей, должно добавить мне очков в репутации.

Второй раз мне везёт после ужина, и это вызывает переполох.

Полковник входит как раз, когда мы заканчиваем, за ним, как тень, семенит Уэстон. Внутри всё сжимается в ледяной ком, и мой рождественский ужин грозит вернуться на свет божий. Может, он пришёл, чтобы рассказать всем, как я послала его к чёрту в двенадцать лет, или как нассала на ковёр в его кабинете в три.

Но нет. Он делает объявление, будто это нечто грандиозное.

То самое событие, ради которого наша рабочая группа вешала мириады гирлянд? Это визит премьер-министра. Первый визит в этот Йок, да и в любой другой по стране. Наш славный лидер прибывает на следующий день, в день подарков. Завтра — очевидно, дорогой папочка не доверяет нам, мятежному отребью, больше подробностей.

Внутри всё переворачивается, но уже от другого чувства — острого, хищного возбуждения. Мне, конечно, плевать на премьер-министра, этого гламурного консервативного ублюдка, подписавшего бумаги на открытие этого ада, чья политика и сокращения сначала сделали нас нищими, а потом и дикими. Но официальный визит — это слом рутины. День, отличный от других, день новых возможностей.

День, когда двух заключённых могут недосчитаться.

День, когда двое могут сорваться с цепи.

###

Я так возбуждена — и от секса, и от мысли о побеге — что едва могу усидеть на месте. Приходится глубоко, медленно дышать, чтобы успокоить бешеную скачку мыслей и не выдать всего лицом. И выдыхать не слишком сильно, чтобы не окутать соседей аурой дешёвого виски.

Моё настроение «да, чёрт возьми» держится в общей сложности полтора часа.

После ужина — ещё один фильм. «Приключение «Посейдона»».

Патруль действительно издевается, или это больное чувство юмора моего отца, но мне всё равно. Мне нужно, чтобы в зале было темно, пока идёт фильм, чтобы я могла расслабиться и думать о нашем побеге. Мы с Кёртисом толком не обсуждали тактику…

Когда свет включают, я ищу его глазами. Он сидел в мужской секции, пройдя мимо меня в зале с небрежным видом. Сидел ко мне спиной, плечи напряжённо расправлены, пока Карл Парсонс что-то язвил ему в спину. Но теперь он встаёт и идёт к раздаче, проходит мимо…

Он игнорирует меня.

И чёрт с ним.

Нашу связь надо держать в тайне, это очевидно. И я не собираюсь вскакивать на стул и объявлять на весь зал, что трахалась с Ником Кёртисом. Но люди общаются, разговаривают, это нормально — если двух заключённых видят вместе…

Не думая, я отодвигаю стул. Все смотрят, как я спешу к раздаче, пока Кёртис не ушёл.

Он наливает воду из диспенсера. Я беру стакан.

Теперь эта его привычка говорить вполголоса и правда напоминает фильм про тюрьму. «Большой побег».

— Кёртис, — шиплю я.

Делаю шаг ближе.

— Кёртис. Ты слышал, что полковник сказал про завтра? Про визит премьера. Тогда мы сможем сорваться, я уверена…

Он уже отворачивается.

— Кёртис!

Он не смотрит на меня, когда говорит. Его голос плоский, как лезвие.

— Нас нет, МакКейнн. Я никогда не говорил, что ты пойдёшь со мной.

Ник

— Я видел тебя.

Я игнорирую этого чёртова Карла Парсонса, но он, как прилипчивая муха, продолжает блеять и скулить, этакая бледная пародия на энергичного урода.

— Я видел, — повторяет он. — Ты выходил со столовой с той, МакКейнн. Вы оба вернулись только через час…

Я чищу зубы, пока он бормочет, и сплёвываю в раковину, прежде чем развернуться к нему. Проигнорировал бы, но в последние пару дней он стал слишком самоуверенным; нужно напомнить, кто здесь главный.

— И что?

Он ожидает, что я буду всё отрицать, и моё равнодушие его сбивает. Он начинает горячиться.

— Что вы делали? Трахались, да?

— Не твоё собачье дело…

Выражение его лица меняется с «попался» на «козырную карту».

— И от тебя пахло выпивкой, когда вернулся. Где ты её взял? У МакКейнн? Она это у папочки стырила? К ней особое отношение, как к гребаной маленькой стукачке…

Я быстрым взглядом проверяю, нет ли поблизости патрульных, и мой локоть врезается в Парсонса прежде, чем он успевает понять, что происходит. Бью точно, разбивая нос за полсекунды. Всегда был одним из моих самых эффективных приёмов.

Парсонс отлетает к стене с детским воплем. Снаружи доносятся торопливые шаги — патрульный спешит посмотреть, что случилось. Ещё через полсекунды я поднимаю Парсонса за шиворот у раковины и разворачиваю его спиной к двери.

— Ещё один звук, и я прибью тебя, клянусь всеми чёртовыми богами…

Патрульный врывается в уборную. Я оглядываюсь с невинным видом, приклеив к лицу пустую улыбку. Ничего не происходит, не на что смотреть, твой главный нарушитель спокойствия просто мирно чистит зубы…

Парсонс — мудро — молчит, пока патрульный не уходит.

Затем — неразумно — снова открывает рот.

— Я тебе за это отплачу, Кёртис, — фыркает он, кровь сочится из носа. — Тебе и твоей шлюшке.

Кара

К вечеру я почти протрезвела.

Это, наверное, и спасло меня от смерти.

И, наверное, спасло Ника Кёртиса от того, чтобы я вырвала ему глаза, когда он выложил свою чёртову бомбу у раздачи.

Он не смотрит на меня, когда говорит, что я не пойду с ним. Не смотрит и после. Просто уходит, легко возвращаясь к своему столу, а я остаюсь стоять у раздачи, разинув рот.

Какого чёрта?

Какого, блять, чёрта?

Нет, он не говорил, что возьмёт меня. Но, чёрт побери, мы же только что лежали обнявшись после того, как он меня трахнул! Он обнял меня — я не цеплялась за него!

Мы пили виски. Делились мыслями. И по какой-то причине последний глоток дался труднее всего.

Взгляды уже устремлены в мою сторону, поэтому я наполняю стакан водой и возвращаюсь на место. На экране начинается последний фильм дня («Челюсти-2»), как раз вовремя, чтобы приглушить свет и скрыть моё искажённое лицо. Я смотрю на экран невидящим взглядом, мозг лихорадочно крутится, как крыса в колесе.

Когда начинаются титры, я понимаю две вещи.

Первое: я выберусь отсюда. С Ником Кёртисом или без. Даже если придётся кого-то убить — в моём нынешнем состоянии это кажется не такой уж плохой идеей.

Мозг замирает на втором осознании, но лишь на мгновение.

Ник Кёртис отсюда не уйдёт. Какими бы ни были его планы, я их уничтожу.

###

Я не планировала снова лезть в смертельную драку.

Эта тощая стерва — Фаулер — не оставляет в покое тему Конвей. Может, у них что-то было, а может, Фаулер просто сука, но я у неё на первом месте в чёрном списке.

Она отступила на весь вечер после моей демонстрации в столовой, но к тому времени, как нас наконец загнали в общежитие, она снова обрела храбрость.

Сначала ничего. Как и прошлой ночью, за нами присматривает староста, пока мы готовимся ко сну. Как и прошлой ночью, я сижу на койке после того, как свет гаснет.

Кулаки сжаты. Я готова драться насмерть.

Но я не спала прошлой ночью.

А днём выпила изрядное количество виски…

Удар по лицу вырывает меня из полудрёмы.

Перед глазами взрываются звёзды. На какую-то безумную секунду мне кажется, что я снова в Вест-Энде; патруль пришёл арестовывать меня…

Грубая ткань простыни на бёдрах возвращает к реальности.

В тюрьме. В комнате общежития, где меня могут прикончить.

Я вскакиваю с койки в ту же секунду. Сегодня я проявила мудрость — не надела длинную ночнушку, а легла в бюстгальтере и трусиках, чтобы ничто не сковывало движений, если понадобится. И понадобилось. Я бросаюсь на фигуру в темноте. Вижу, что это Фаулер, ещё до того, как она заносит кулак для второго удара.

Я набрасываюсь на неё первой.

Сейчас не время для правильных ударов, уклонов, комбинаций. Как и прошлой ночью — время дикой, грязной борьбы.

Если бы мы дрались по правилам, мы были бы в одной весовой категории, но Фаулер выше, и мне трудно дотянуться до её лица, не подставляя рёбра. Я прижимаю локти к телу и бью ниже — два быстрых удара в живот, почти в печень, добавляю хук справа в грудь.

Она ахает, но молчит, и я тоже, когда её кулак снова встречается с моим лицом.

Ни одна из нас не хочет шуметь.

Ни одна не хочет, чтобы нас прервали.

Мы обе хотим закончить это — так или иначе.

И остальные в общежитии тоже. Даже когда я всаживаю Фаулер апперкот в подбородок — раз, два — я вижу, как в кроватях приподнимаются силуэты, смутные тени в полосе света от прожектора снаружи.

Но никто не вскакивает. Никто не издаёт звука, чтобы не привлечь патруль.

Так я понимаю, что дело пахнет жареным.

И ещё — блеск в полумраке.

Блеск стали.

Я умею драться, но это значит конец, если у противника в руке нож.

Я уворачиваюсь от удара Фаулер, но ей достаточно одного верного движения. А я не могу выбить нож, не подставившись, не дав ей схватить и повалить.

Она бросается. Я отскакиваю тенью. Она набрасывается. Я заношу левую для хука…

И кто-то сзади хватает меня за запястье.

Кто-то встал с койки и вмешался. Может, это было подстроено, а может, спонтанно, но, чёрт возьми, какая разница, потому что в следующую секунду я получаю удар сзади — каблуком по икре — и падаю, а чьи-то руки сковывают мои запястья. Я бьюсь, вырываюсь, но не могу подняться, а потом чувствую тёплую, режущую боль в животе и влажность растекающейся крови.

Ник

Праздник окончен. День подарков, и всё грёбаное начальство на работе.

Сегодня двадцать шестое декабря. День визита премьер-министра.

Я ещё не отточил план до блеска, но знаю — сегодня что-то произойдёт. К лучшему или к худшему, к жизни или к смерти. Мне бы не помешал кто-то, с кем можно обсудить эти банальности.

В этот «праздничный» день не было зарядки в шесть утра — слава богу за мелкие милости, — поэтому нас рано загнали в столовую на завтрак и инструктаж перед приездом Великого Человека. Потом несколько часов уборки, снова проверка этих чёртовых гирлянд, снова уборка… затем нас построили по общежитиям и повели на базу, на большую плац-площадь.

Сейчас ещё только день, но естественного света — дерьмо, он уже несколько недель как дерьмо, поэтому, когда Уэстон включает гирлянды на площади (делая драматическую паузу, будто член королевской семьи зажигает ёлку), это немного сбивает. Тысячи огней оплетают ограду, мерцая празднично и жутко, будто мы на концерте. На концерте в тюрьме. Тюремный рок.

Я замечаю всё, как всегда. Вот сцена, освещённая ярче, чем главная арена «Уэмбли». Уже установлены телекамеры, вокруг снуёт съёмочная группа. Уэстон суетится у подиума, постукивает по микрофону, важно откашливается. Рядом с ним — начальница женского крыла, капитан Парр, и какая-то девчонка из Патруля лет восемнадцати, которая смотрит на нас так, будто умирает от желания врезать дубинкой по нашим преступным головам. Мамаша Уэстон тоже на сцене, в костюме матери невесты — на ней даже есть эта грёбаная шляпа, — и кукла Барби Уэстон, щебечущая в платье, которое сочли бы слишком коротким, если бы его надела любая из здешних девчонок.

В голове всплывает образ Кары МакКейнн в коротком платье…

За сценой, кажется, выстроились все патрульные ублюдки, какие есть. Они стоят вдоль забора, перед сценой и в глубине площади.

Место охраняется лучше, чем монастырь; выбраться сегодня будет адски сложно.

А ещё есть мы. Все триста или около того обитателей этой первой в стране тюрьмы для несовершеннолетних — флагманского подросткового лагеря — выстроены, как скот на бойне. Разделены по возрасту: от тринадцати до семнадцати.

Пацаны занимают две трети площади, сливаясь в синее море, а девчонки, выстроенные тонкими красными линиями справа, выглядят меньше и уязвимее.

Я не ищу МакКейнн.

Я видел её за завтраком, всего на секунду, прежде чем отвернуться. Она стояла неподвижно, синяки от драки в канун Рождества, наверное, уже проступили во всей красе. Я не встречался с ней глазами, но чувствовал её взгляд, прожигающий меня насквозь через весь зал. К чёрту её. Я никогда не говорил, что возьму с собой. Я ничего не обещал. Она умеет плавать, но, чёрт возьми, управлять лодкой не так уж сложно, и ещё есть вариант с джипом…

Впервые я задумываюсь, как прибудет премьер-министр. И думаю: «Чёрт, если он приплывёт на лодке — мне конец, причал будет кишеть охраной…»

Среди заключённых поднимается ропот, переходящий в гул. Что-то происходит.

Патрульные выпрямляются, готовые к действию. Должно быть, это оно, премьер прибыл…

Но я смотрю не на сцену, потому что справа начинается движение.

Четверо патрульных направляются к женской части площади, и все вокруг замирают, потому что, чёрт возьми, кто не запаникует, когда на тебя идут четверо вооружённых солдат. На секунду я ничего не вижу, затем скопление красных точек расступается, и я понимаю, что происходит.

Это МакКейнн. Четверо патрульных уводят её.

Она идёт — вроде как — тихо, и, чёрт побери, Конвей, должно быть, хорошо её отделал. В той драке МакКейнн сильно досталось по рёбрам, потому что она едва поспевает за патрульными, хотя двое из них схватили её за локти и почти волокут. Они оттаскивают её к боковым воротам и скрываются из виду.

Волна — паники? страха? беспокойства? — прокатывается по толпе на плацу. Потому что это жутко — видеть такое. Зловеще и пугающе, как в «Голодных играх». МакКейнн выбрали наугад, чтобы принести в жертву ради Великого блага Йока.

И в каком-то смысле это оказывается правдой.

Кара

Никто не узнает, что меня пырнули ножом.

Никто, кроме стерв из моего общежития, конечно. И Фаулер, и та сука Стивенсон, что держала мои запястья, — и от них не будет никакого толку, когда они увидят всю эту кровь.

Фаулер бросает нож после того, как режет меня, лезвие со звоном падает на пол, когда они со Стивенсоном отскакивают обратно на свои койки. А я? Я довольно долго лежу на полу, задыхаясь. Когда наконец поднимаюсь и, шатаясь, иду в уборную, вижу, что из трёхдюймовой раны на животе хлещет кровь, стекая по ногам, как при самой ужасной в мире менструации.

Я срываю с себя бюстгальтер и прижимаю его к ране, пытаясь остановить кровь. В темноте не видно, нужно ли накладывать швы, но даже если нужно — я не стану включать сирену, чтобы патрульные повели меня к медику Йока.

Я не позволю запереть себя в карцере за драку, только не сейчас. Мне нужно выбраться. К этому времени завтрашнего дня…

Даже если мне придётся прорубать себе путь ножом.

Фаулер — тупая стерва, раз оставила нож на полу.

###

К тому времени, как нас вывели на плац и построили, кровотечение, кажется, замедлилось. Я старалась не напрягаться всё утро, пристраиваясь к раковине для мытья посуды, когда в нашем общежитии объявили кухонный наряд. Так я могла держаться в стороне и прислоняться к чему-нибудь, если нужно. Старалась не попадаться на глаза капитану Парр, но, раз уж пришлось просить свежие простыни из-за крови, у меня было оправдание — обильные месячные — чтобы скрывать любые гримасы или бледность.

Этот визит важной шишки — полный провал. Площадь, на которой мы стоим, — это мини-тюрьма: со всех сторон заборы с колючей проволокой. Я ищу глазами полковника, но, думаю, он встречает премьер-министра, и они вот-вот появятся на сцене под аплодисменты.

Патрульных — повсюду, и все вооружены.

Атмосфера накалена, в воздухе висит напряжение и страх.

Я не замечаю четверых солдат, пока они не оказываются прямо передо мной.

Не реагирую, пока они не хватают меня.

Тогда я начинаю реагировать — как гребаная олимпийская чемпионка. Пытаюсь сопротивляться, но шансов нет, вокруг кружат фигуры в форме, они хватают меня, и — чёрт — по животу снова течёт кровь. Унизительно, когда тебя уводят, унизительно перед Фаулер, Стивенсон и всеми остальными. И Ник Кёртис тоже смотрит…

Унизительно?

Это цветочки по сравнению с тем, что будет дальше.

Солдаты утаскивают меня с площади за кулисы.

Двое крепко держат за руки — и мы ждём. Чего — не знаю.

Пытаюсь вырваться, но они дёргают так сильно, что я сдаюсь, боясь снова разбередить рану.

Ждём.

Дрожу от холода и боли.

Затем с площади доносится дикий рёв аплодисментов и улюлюканья.

Звук похож на рок-концерт, когда зажигается новая гирлянда, сияющая и мигающая вокруг сцены.

И это что, грёбаный саундтрек?

Да. Аплодисменты и улюлюканья с площади звучат как запись разъярённой толпы. А я-то думала, большие колонки только для микрофона на подиуме…

Я лишь мельком вижу сцену со своего места за кулисами. Вижу, как мой отец — полковник — выходит на неё, сияя, за ним — кучка вооружённой охраны, а затем и премьер-министр.

Звуковая дорожка обрывается.

Я не слушаю речи и последующие похлопывания по плечу. Я и так знаю, что он скажет. Для меня большая честь принимать премьер-министра. Надеюсь, вам понравится. Могу ли я воспользоваться моментом, чтобы, бла-бла-бла…

Я не жду, что вы запомните моё имя. Но я жду.

Я, блять, слушаю.

И солдаты толкают меня к сцене.

Ник

МакКейнн похожа на кролика, попавшего в свет фар на целой автостраде, пока двое солдат тащат её на сцену.

Я, чёрт возьми, её не виню. Возбуждённый гул заключённых, что был пять минут назад, теперь сменился ропотом гнева, пробежавшим по синим и красным шеренгам, как рябь по воде. Среди нас поднимается бормотание— патрульные на площади даже не пытаются его заглушить.

Я говорю «нас». Я не имею в виду себя.

Тюремная политика никогда не была моим стилем.

А это именно она, в чистом виде.

Полковник подходит к МакКейнн, кивает солдатам, те ослабляют хватку. Он обнимает дочь за плечи и подводит к трибуне. Подходит к микрофону.

— Как я уже говорил, премьер-министр, — гремит он, — мы не делаем исключений для тех, кого сюда помещаем. Подростки, которые не могут находиться в обществе — это привилегия, а не право! — содержатся в центрах для несовершеннолетних правонарушителей. Никаких «если», никаких «но»…

Премьер-министр многозначительно кивает.

Полковник подводит МакКейнн ещё ближе.

— Включая мою собственную дочь. Мы не проявляем фаворитизма…

Чёрт. Я вчера сказал МакКейнн, что её отец бросил её. Но это? Это буквально.

Ропот на плацу становится громче, когда премьер-министр лучезарно улыбается МакКейнн и пожимает ей руку. Она напряжена, не идёт на контакт… пока Полковник не наклоняется и не шепчет что-то ей на ухо.

И она замирает, будто её ударили током.

Кара

Однажды я прочитала строчку в каком-то рассказе: «Если бы у меня был пистолет, я бы застрелилась прямо сейчас».

Эта фраза крутится у меня в голове, как оса в банке, пока Полковник — мой чёртов отец — наклоняется ко мне.

— Будь мила, Кара, — шепчет он, и его голос — это яд, просачивающийся прямо в мозг. — Или я избавлюсь от тебя, как избавился от твоей матери.

Мозг отключается. Тело замирает, вот так просто.

И я просто стою на сцене, пока премьер-министр пожимает мне руку и улыбается, его слова доносятся сквозь толщу воды. Он говорит о блестящем примере, о лидерских качествах и, возможно, о будущей кандидатке в Патруль, не так ли, полковник?

И тут начинается шипение.

Ник

Когда нас наконец отпускают в столовую на обед, МакКейнн среди нас нет. Менее циничный человек мог бы решить, что её держат подальше, чтобы оградить от гневной толпы, но я не менее циничен, и я думаю, что её заставили обедать с её отцом и премьер-министром.

И толпа действительно гневна. Как и вчера, сегодня нам разрешено говорить в столовой.

И все разговоры — только о предательнице Каре МакКейнн.

Я навострил уши и держу рот на замке, вылавливая каждую крупицу информации. МакКейнн получит по заслугам. Её убьют. Её уже пырнули ножом прошлой ночью — слухи разносятся со скоростью лесного пожара.

К чёрту всё это дерьмо. Людям нужно кого-то ненавидеть, и сегодня эта ненависть сфокусировалась на дочери полковника.

Меня это не касается.

Пока я не замечаю Парсонса и Джеза, сгрудившихся у кухонного люка и быстро переговаривающихся. На лице Парсонса — мерзкое, самодовольное выражение, от которого у меня сжимаются кулаки.

Я остаюсь на месте и жду. Я знаю Джеза — он не удержится.

Конечно, не проходит и пары минут, как он пристраивается на сиденье рядом со мной. Его глаза горят, рот не закрывается.

Парсонс планирует «разобраться с МакКейнн». Разобраться «по-мужски». Так, как ей, шлюхе, наверняка понравится…

В деле уже четверо парней. Они собираются напасть сегодня днём. Нам разрешено свободно перемещаться по столовой и комнате отдыха, как вчера, но после обеда нас выпустят во двор — чтобы полковник мог показать начальству, какой у него здесь «здоровый режим».

Будь то столовая, комната отдыха или двор — у Парсонса есть банда, готовая к атаке.

Они будут ждать, пока МакКейнн не уйдёт в туалет. Фаулер и Стивенсон проследят за ней, обезвредят, а потом впустят пацанов…

— Ты с нами? — спрашивает Джез, и в его голосе слышно и возбуждение, и страх.

Я сжимаю челюсти, не позволяя ни единой эмоции просочиться на каменную маску лица.

Но этой атаки не будет.

МакКейнн — не Анна. Но я не позволю этому случиться у меня на глазах. Не снова.

У меня есть примерный план побега, и я думаю, он может сработать. Но сейчас? Я заберу МакКейнн с собой.

Чёрт.

Чёртова Кара МакКейнн.

Я говорю Джезу, что согласен. Я в деле.

Кара

Это самая роскошная еда, которую я видела за последние месяцы. Но я не могу проглотить ни куска.

Я сижу в кабинете полковника, прислонившись к краю его обеденного стола, пока он, Уэстоны и Марси воркуют вокруг премьер-министра, как гоблины вокруг Саурона. Стол ломится: жирная индейка, три вида картофеля, четыре вида овощей и подливки столько, что в ней можно утопить линкор.

Всё это освещено дрожащим светом свечей, которые Уэстон с горделивой важностью зажигал своей зажигалкой, хотя за окном — день. Я ковыряюсь в еде, пока премьер-министр задаёт вопросы, а я пытаюсь отвечать, пытаюсь казаться сговорчивой. Но он хочет услышать о двух месяцах, что я провела в бегах. С кем общалась, кто ещё был в Вест-Энде, всё, что я могу ему сообщить для их операций.

Моя ложь застревает в горле вместе с куском индейки; я знаю, что отец видит её насквозь. И что будет со мной, когда премьер-министр уедет? Когда на острове останутся только заключённые и солдаты? Когда я сегодня вечером вернусь в общежитие, а Конвей выйдет из карцера? И даже если Конвей и Фаулер не прикончат меня, кто сказал, что этого не сделает мой отец? Ему это сойдёт с рук. Здесь меня никто не будет оплакивать.

Вероятно, полковник раздражён моими односложными ответами, потому что после обеда он отпускает меня. Он, премьер и Уэстоны перемещаются на диваны с кофе.

Поднимается лёгкий шум, когда я неловко опрокидываю свечу на обеденном столе, но меня уже выпроваживают за дверь к капитану Парр, которая ведёт меня обратно в столовую.

— Мне нужно в туалет, — говорю я, голос звучит приглушённо.

Парр хочет отказать мне просто из вредности, но у меня, предположительно, месячные — она не может. Она ведёт меня к ближайшему женскому туалету и заходит следом. Я бросаюсь в ближайшую кабинку и на её глазах достаю из лотка у раковины гигиеническую прокладку — чистую, к счастью.

На этот раз я не проверяю рану. У меня есть только секунды.

Я прячу зажигалку Уэстона в чашку лифчика.

###

Вернувшись в зал, я понимаю — происходит что-то плохое.

И это что-то плохое — я.

Со всех сторон на меня сыплются грязные, ненавидящие взгляды. Я держу голову высоко, плечи расправлены, и бросаю ответные взгляды, полные такого же ледяного презрения. Они не тронут меня без боя. Не убьют, пока я стою на коленях…

Не ища его специально — потому что он мне не нужен, — я нахожу глазами Кёртиса.

Он смотрит прямо на меня. Впервые на его лице нет ни привычной усмешки, ни волчьего оскала. Он выглядит… озабоченным? Напряжённым?

Игра света.

Но его глаза всё равно пытаются что-то мне передать.

Я игнорирую его.

Пошёл ты, Ник Кёртис. Пошёл ты со своими грёбаными планами побега в одиночку…

Проходит около часа, прежде чем он подходит ко мне. Он направляется прямо к моему столику, за которым я сижу одна, как дура, без друзей. Садится напротив, и все взгляды вмиг прилипают к нам.

— Отвали, Кёртис, — рычу я. — Мне нечего тебе сказать…

Я никогда раньше не слышал такого его голоса. Ни насмешки, ни цинизма, ни ленивого сарказма. Его голос тихий, плоский, неумолимый.

— МакКейнн, послушай меня. Заткнись на хрен и слушай.

Я кривлю губы, смотря на него. Но я не собираюсь устраивать сцену в столовой, поэтому жду, какую очередную гадость он выдаст.

Он говорит быстро, отрывисто.

— Ничего не говори. Не реагируй. Но слушай. У меня есть план, как выбраться отсюда сегодня. Сейчас. И ты пойдёшь со мной.

— Ты, блять, издеваешься? — выплёскиваю я.

— Кара, пожалуйста…

Ник Кёртис, который говорит «пожалуйста» таким тихим, настойчивым, лишённым язвительности тоном, что я замираю на месте. Только позже я замечаю, что он назвал меня Карой.

Сердце начинает бешено колотиться, ударяя в рёбра.

Здесь происходит что-то важное. Что-то большее, чем просто побег.

Но то, что Кёртис говорит дальше, — последнее, чего я ожидаю.

— Не ходи в туалет.

Я широко раскрываю глаза. Какого хрена?

Но я молчу. Позволяю ему продолжить.

— Не ходи в туалет одна. Не ходи туда, где тебя не видят патрульные. Как только нас выпустят после обеда — сразу во двор. Жди моего сигнала…

Значит, мы уходим. Сейчас. Кёртис берёт меня с собой?

Я колеблюсь. С одной стороны — побег. Подальше от неминуемой, почти гарантированной гибели.

С другой — Ник, мать его, Кёртис.

Я думала, что после вчерашнего, после виски, мы были на одной стороне. Я думала, мы выберемся вместе. Но после того, как он проигнорировал меня у раздачи, я поняла, насколько он безжалостен.

Я думала, что мне плевать. Но это не так.

Потому что ясно — Кёртис всё ещё ненавидит меня. Он всё ещё жаждет мести, он должен её получить.

И хотя я в опасности здесь, в тюрьме, по крайней мере, есть свидетели; меня не могут просто ранить или убить без отчёта и, возможно, хоть какого-то возмездия потом. Но если мы уберёмся с острова? Кёртис сможет делать со мной всё что угодно, и никто никогда не узнает…

Мысли скачут, как бешеная белка в колесе. Я могу остаться с ним, выйти с ним… а потом сбежать от него.

Раздобуду оружие. Сделаю заточку. Что угодно. Как только мы уберёмся с этого острова, я больше никогда не увижу Ника Кёртиса.

А если он будет возражать? Что ж, у меня будет оружие или заточка…

Он смотрит мне в лицо. Прямо в глаза, будто читает мои мысли.

— Решай сама, — говорит он. — Но поверь мне, тебе нужно с этого острова.

Мой рот говорит раньше мозга.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я пойду.

На его лице мелькает что-то. Было ли это облегчением?

Нет. К нему вернулось привычное выражение — то, которое он носит, когда не нуждается в маске. То, что было у него в первый день, когда он с холодной важностью вошёл в нашу школу. Наглое. Высокомерное. Властное. Даже с синяками от последней драки, ещё не сошедшими с лица.

Будто он правит этим местом и всеми в нём. Будто ему никогда не говорили «нет».

Он усмехается.

— Хороший выбор, — говорит он. — Но план мой, значит, я главный. Во всём. Ты делаешь то, что я скажу, когда скажу, иначе я тебя брошу. Мне плевать, что мы посреди чёртова моря — если выкинешь что-нибудь или перечишь, брошу…

— Отлично! — огрызаюсь я.

Его тёмные глаза сверлят меня, как лучи прожекторов. Верит ли он мне? Видит ли вспышку ненависти в моём взгляде?

Если и видит, то не показывает. Его лицо снова становится бесстрастным, как каменная стена Йока.

— Тогда жди сигнала. Сегодня днём.

Он встаёт, но я останавливаю его шепотом, подражая его же тихой, настойчивой манере.

— У меня есть нож. И зажигалка.

Ник

МакКейнн не до конца на моей стороне, и я это чувствую кожей.

Согласится на побег? Да. Но сбежать со мной, с тем самым ублюдком Кёртисом, который трахнул её, обнял — а на следующий день отвернулся? Здесь нет и намёка на доверие.

Вот чёрт. Я — её лучший шанс, и она это знает. И лучшим решением было проигнорировать её после вчерашнего, чтобы на неё не пала тень нашей связи.

Но я не герой, потому что часть меня надеется, что я внушил ей достаточно страха, чтобы она делала, что говорят, и не пыталась перечить.

И потому что я доставлю её на материк, но как только мы ступим на твёрдую землю, она будет сама по себе. Мы квиты.

###

В столовой с ней было говорить легко, и сейчас во дворе — тоже.

Мы все под присмотром вооружённых патрульных, а МакКейнн стоит одна, прислонившись к забору, будто пытаясь слиться с серой штукатуркой. Я подхожу к ней. Я уже сказал Джезу, что веду с ней игру — заманиваю, чтобы затащить в ту самую кладовку для уборки, которую я «случайно» обнаружил утром. Он, конечно, верит. И Парсонс тоже. Они оба уверены, что я её трахаю, а у Парсонса настолько больное воображение, что он считает, будто я использую это, чтобы подставить девчонку под нападение пятерых пацанов.

Но осторожность всё равно не помешает. Парсонс и его шавки думают, что всё поняли, и не задают вопросов, почему я общаюсь с МакКейнн, пока остальные её сторонятся. Моя репутация бойца удерживает большинство от сомнений. Но в любой толпе найдутся один-два отчаянных идиота.

Так что я готов к проблемам. К драке.

У меня был примерный план, но теперь, после слов МакКейнн о ноже и зажигалке, всё изменилось.

И теперь, когда полковник объявил расписание на остаток дня — строевая после ужина — я знаю, что всё начнётся сегодня вечером.

МакКейнн не смотрит на меня, пока я набрасываю ей контуры того, что от неё требуется. Она чертит что-то пальцем в пыли на полу, делая вид, что полностью поглощена этим. Но по тому, как она неловко сидит, с лёгким наклоном в сторону, мне в голову приходит то, о чём шептались в столовой.

— Где ты взяла нож?

Её лицо на мгновение меняется.

— Кто-то… выронил.

Но в её выражении есть что-то ещё.

Я хмурюсь.

— Выронил после того, как попытался им воспользоваться?

Её молчание — достаточный ответ.

Я тихо ругаюсь сквозь зубы. Затем задаю вопросы, от которых зависит жизнь сегодня вечером.

— Ты можешь двигаться? Бежать?

###

ВРЕМЯ ДЛЯ ГРАНДИОЗНОГО ФИНАЛА. Он станет куда грандиознее, чем планировал полковник, если у меня получится.

После ужина нас строят по общежитиям и под усиленным конвоем ведут на главную базу. Мне удаётся втереться в начало своей шеренги, чтобы держать в поле зрения МакКейнн, которая идёт в хвосте своей колонны, в нескольких метрах впереди.

Потому что Парсонсу и его шайке насильников не удалось схватить её днём, а этот лесистый участок между базой и Йоком — идеальное место, чтобы наверстать упущенное. Четверо парней могут многое успеть с одной девчонкой за те считанные минуты, пока их хватка.

Сегодня вечером в актовом зале — торжественная речь премьер-министра, а затем для нас, заключённых, — «фильм». По тому, как полковник произносит это слово, ясно — это не «Челюсти-3». Скорее, какая-нибудь пропагандистская муть.

Я ловлю взгляд МакКейнн, когда мы рассаживаемся. Как я и надеялся, рассадка идёт по тому же порядку, что и построение, так что мы с ней оказываемся через ряд друг от друга. Я заставляю Джеза подвинуться, чтобы сесть прямо позади неё, и бросаю на МакКейнн взгляд, который должен говорить: «Не оборачивайся. Не двигайся».

Свет гаснет.

На сцену выходит полковник.

За ним — премьер-министр.

И начинается «Большой побег» — вживую.

Кара

Сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвёт рёбра, но разум холоден и ясен, отточен до лезвия.

Я чувствую, что сейчас могла бы перевернуть мир. Сейчас или никогда. Вырваться или умереть в попытке — и от этого ощущения все чувства обостряются до болезненной чёткости, будто я могу видеть в этой кромешной тьме и слышать каждый сдерживаемый вздох.

Забавно, как угроза смерти фокусирует сознание.

Я начеку, отслеживаю позиции вооружённых солдат на сцене и вдоль стен, жду любого резкого движения со стороны Фаулер, сидящей через три места слева. Я даже замечаю Карла Парсонса в конце ряда позади — он весь день строил мне такие мерзкие, алые ухмылки, что по спине бежали мурашки.

И Ник Кёртис, которого я чувствую прямо за спиной, даже не видя, ощущая его присутствие, как сгусток напряжённой энергии, даже без того лёгкого, намеренного толчка в спинку кресла, который он совершил, делая вид, что борется за место со своим приятелем-болваном.

Я делаю вид, что слушаю полковника.

Делаю вид, что внимаю премьер-министру.

Делаю вид, что смотрю тот правительственный ролик, что пошёл следом — кадр за кадром про счастливых обитателей Йоков по всей стране, о том, как тюремное заключение преображает подростков.

Я в сотый раз прикасаюсь к бюстгальтеру, проверяя «Зиппо».

Жду, пока фильм перевалит за середину, может, полчаса. Затем приступаю.

Пока сидела, я разорвала обе свои запасные футболки на длинные полосы. Теперь, медленно, под прикрытием темноты и движения на экране, я расстёгиваю комбинезон и вытаскиваю их. Разматываю ту, что туго перетягивала ножевую рану. Быстро снимаю все три с тела и сминаю в плотный, бесформенный комок в ладони.

Это — растопка.

Теперь — горючее.

Я как собака на привязи, жду сигнала от Кёртиса, собранная, чёртовски готовая. Теперь в одной руке — «Зиппо», комбинезон снова застёгнут. Никому нет дела до моих телодвижений. Как и предсказывал Кёртис, все будут поглощены фильмом в темноте, этими удобными креслами, возможностью хоть на миг забыться после дневной суеты и вчерашнего адреналина. Они будут стараться не шелохнуться, чтобы не схлопотать дубинкой по голове.

Я знаю, что сигнал близок, ещё до того, как Кёртис его подаст.

Лёгкий, точный толчок в спинку кресла, мой собственный резкий вдох… и колёсико «Зиппо» щёлкает в тишине, которая мне одной кажется оглушительной.

Три полосы ткани вспыхивают одна за другой, жадные жёлтые языки, пожирающие хлопок.

Я оборачиваюсь и протягиваю одну горящую полосу Кёртису. Он хватает её, не моргнув, не обращая внимания на то, как огонь лижет его пальцы. Как и у меня, в его другой руке уже лежит камень, до этого припрятанный под униформой. Он взвешивает свою горящую связку, я — свою. Люди уже начинают кричать, вскакивать с мест, отшатываться от нас.

Нам чертовски легко поджечь сиденья вокруг — набивка жадно впитывает пламя. А затем мы швыряем наши импровизированные коктейли Молотова в толпу, в паникующую массу тел.

Я вижу его в тот безумный миг, когда он замахивается для броска.

Его глаза горят в отблесках пламени, в них — чистая, необузданная ярость, на лице всё ещё проступают чернильные пятна старых синяков.

И он чертовски, пугающе прекрасен.

Теперь здесь хаос. Очаги пламени небольшие, но их много, и они расползаются.

Мы с Кёртисом вырываем набивку из соседних кресел, швыряем её, поджигаем всё, до чего можем дотянуться.

Всё это занимает, может, пятнадцать секунд.

Чей-то голос — полковника — ревёт, приказывая эвакуироваться — «В КОМНАТЫ! НЕМЕДЛЕННО!» — но никто не слушает, триста обезумевших заключённых несутся к дверям, сметая на своём пути одного из патрульных…

Я вскакиваю, Кёртис делает то же самое, и мы сливаемся с толпой, никто не знает, куда бежать в этой давке, в этом дыму.

Никто, кроме нас.

Я не свожу с него глаз, пока мы вываливаемся из зала и несёмся в сторону базы.

Солдаты пытаются навести порядок, но заключённые разбегаются веером, как испуганный табун.

В клубах дыма и полумраке Кёртис хватает меня за запястье. Его пальцы — стальные тиски.

— МакКейнн. Двигайся.

И мы бежим. Бежим через базу, к свободе, к воде.

Бежим к призраку надежды.

А потом начинается стрельба.