У меня плохие новости: вы умрете. Я умру. Мы все умрем. Стив Джобс сказал: «Смерть – величайшее изобретение жизни». Бессмертие нельзя было бы считать жизнью. Но что, если есть люди, побывавшие по обе стороны? Люди, которые заглянули в темноту, прежде чем вернуться к новой жизни? Люди из редкого 6%-го клуба переживших остановку сердца без последствий[1]. Чему они могут нас научить? Жизнь толкает нас вперед, но чтобы лучше ее понять, необходимо начинать с конца.

Я никогда раньше не бывал на похоронах в свой день рождения. Этот раз окажется не последним. В годы, последовавшие за смертью тети Уин, моя жизнь сильно изменится и преобразится. Я потеряю себя, а потом снова найду, и все благодаря урокам, что я извлеку из опыта людей, оказавшихся на грани смерти. Пять лет спустя в свой день рождения я снова приду на похороны, которые помогут сделать мою жизнь лучше.

Тетя Уин умерла в возрасте девяноста семи лет. Она прожила необыкновенную жизнь, поэтому ее похороны не должны были быть печальными. Во многих отношениях они такими и не были, однако традиции и культурные нормы окрасили их в мрачные тона, подчеркивая утрату, а не наследие. Похороны прошли под угрюмым свинцовым небом, словно сама природа по ней скорбела. Шерстяные пальто и темные шарфы дополняли мрачную картину. Деревья без листьев, тянущие свои голые ветки к небу, были безмолвными свидетелями происходящего. Хруст подмерзшей травы под моими начищенными ботинками отбивал ритм, под который я и еще пять людей несли гроб с Уин на плечах. Каменная церковь предлагала убежище от холода, и запах сырой земли смешивался со слабым ароматом ладана. Когда гроб опустили, заморосило. Последние слова прощания шепотом прозвучали на ветру, неся в себе и печаль, и горькое напоминание о хрупкой красоте жизни. Я прочитал надгробную речь, которую составил в форме письма, чтобы развеять традиционную для похорон печаль:

Думаю, я достиг цели. Когда прозвучали последние звуки органа, произошла ощутимая перемена – церемониальная мрачность сменилась дружеским теплом. Скорбящие от могилы отправились к дому Уин. Мы делились друг с другом теплом и утешением. Атмосфера стала легче; гул разговоров смешался со звоном чайных чашек; влажный церковный воздух сменился ароматом свежеиспеченных булочек и вина.

На столе стояла фотография Уин, запечатлевшая момент радости из ее долгой счастливой жизни. Люди собирались вокруг, показывали на нее и делились воспоминаниями, в их голосах чувствовалась нежность и ностальгия. На фоне звучали любимые валлийские песни тети Уин. Дети тихонько играли в углу. Истории и смех переплетались в воздухе, невидимой нитью соединяя всех между собой и с Уин. Затем все обнялись и пожали друг другу руки, каждым жестом давая безмолвное обещание хранить память об ушедшей. «Мы скоро встретимся», – обещали они, зная, что следующий раз может быть уже на их собственных похоронах.

Скорбящие начали расходиться, унося с собой утешительную мысль о том, что жизнь во всей ее красоте и хрупкости лучше всего чтить, дорожа теми, кто остался. Это был прекрасный день. И тогда я понял: Уин бы это понравилось – музыка, люди, еда, чтения. Уин бы очень понравилось на собственных похоронах.

Я более двадцати лет работаю врачом интенсивной терапии, ухаживая за пациентами, которые находятся в густом тумане, балансируя между жизнью и смертью.

Хотя каждый пятый в итоге умирает в отделении интенсивной терапии, многие даже не знают, что это такое. Отделение реанимации и интенсивной терапии – или просто реанимация – это место, где необычное становится обычным, где жизнь висит на волоске и каждое мгновение приходится бороться с обстоятельствами. С другой стороны, это и обычное место: сотрудники приходят на работу, пьют чай, уходят на обед, бумага застревает в принтерах. Меня в какой-то степени поражает, что самые невероятные события происходят здесь благодаря самым обычным людям и вещам. Отделение интенсивной терапии – это микрокосмос жизни, многократно ускоренной.

В 1940-х годах, когда родился мой отец, отделений интенсивной терапии еще не существовало. Во время глобальной пандемии полиомиелита в 1952 году доктор Бьорн Ибсен вставил трубку в горло 12-летней девочке по имени Виви, что положило начало современной интенсивной терапии. Между тем, как это всегда бывает, не процедуры, аппараты или лекарства делают отделение интенсивной терапии великим, а люди, которые там работают. Виви выжила благодаря команде из 1500 студентов-медиков, которые часами, днями, неделями и месяцами сжимали мешок, прикрепленный к трубке в ее шее. Она вышла из больницы, выздоровела, влюбилась и путешествовала благодаря этим людям. И именно благодаря другой глобальной пандемии, произошедшей почти семьдесят лет спустя, врачи, работающие в отделениях интенсивной терапии, наконец были названы Оксфордским словарем английского языка «интенсивистами» – согласно статье, я являюсь «врачом, специализирующемся на интенсивной терапии». В конечном счете я просто человек, который ходит на работу в удивительное место с замечательными людьми.

Если вы войдете в отделение интенсивной терапии, то первым делом заметите симфонию звуков и гула сложного оборудования – аппаратов искусственной вентиляции легких, насосов для введения лекарств, аппаратов для диализа и мониторов, – все они работают слаженно, чтобы поддерживать жизнь пациентов. Каждая кровать – это вовсе не место для отдыха, а центр активности, окруженный современным оборудованием и, что самое важное, преданными своему делу медсестрами. Эти медсестры, малозаметные герои отделения интенсивной терапии, круглосуточно ухаживают за пациентами, обеспечивая постоянный мониторинг каждого удара их сердца, каждого их вздоха.

В отделении интенсивной терапии лежат пациенты в самом тяжелом состоянии с серьезными нарушениями функций жизненно важных органов: их легкие отказываются дышать, сердце дает сбои, почки не справляются с фильтрацией крови. Они поступают сюда с самыми разнообразными медицинскими проблемами: тяжелыми инфекциями, послеоперационными осложнениями, травматическими повреждениями, аутоиммунными состояниями. Неудивительно, что я зачастую чувствую себя неуверенно, ведь мне нужно одновременно удерживать в памяти 13 000 разных диагнозов, 6000 лекарств и 4000 всевозможных хирургических процедур. Я стараюсь поддерживать баланс между холодной логической стороной работы в отделении интенсивной терапии и необходимой человечностью. Я стараюсь не полагаться на интуицию и не принимать поспешных решений.

Отделение интенсивной терапии – это также пространство постоянных инноваций. Вдохновляясь авиацией и когнитивной наукой, здесь внедрили чек-листы и методики управления ресурсами персонала, чтобы свести к минимуму ошибки и обеспечить пациентам максимальную безопасность. Эти стратегии гарантируют каждому пациенту получение ухода высочайшего уровня, тщательно адаптированного к его потребностям, несмотря на происходящий вокруг хаос.

Это имеет свою цену. Одна ночь в отделении интенсивной терапии может стоить до 3000 фунтов стерлингов[2]. Но оно того стоит. Отделение интенсивной терапии спасает жизни. Средний уровень смертности тяжелобольных пациентов со временем снижается благодаря улучшению систем, повышению квалификации персонала, совершенствованию оборудования и применению методов лечения, основанных на доказательной медицине.

Но помимо затрат, технологий и процедур, в центре каждого отделения интенсивной терапии лежат более важные эмоциональные и этические аспекты жизни. Это место, где сосуществуют человеческая стойкость и хрупкость, где каждая победа дается с трудом, а каждое поражение глубоко переживается. Персонал, постоянно преодолевающий нескончаемые кризисные ситуации, демонстрирует удивительную стойкость, сочувствие и моральную силу, поддерживая пациентов и их семьи в самые мрачные моменты их жизни. Но мы здесь поддерживаем не только жизни. Нам также приходится поддерживать смерть. Мы играем свою роль в спасении жизни четырех из пяти человек, попавших в отделение интенсивной терапии, однако нам также нужно заботиться и о том одном из пяти, кто, к сожалению, не выживает.

Я повстречал сотни людей, у которых остановилось сердце – они умерли, а затем были реанимированы и возвращены к жизни. В долгие дни и короткие годы, прошедшие после похорон тети Уин, я начал понимать, что нам следует по-настоящему прислушиваться не к бизнес-гуру или инфлюенсерам в социальных сетях, а к этим пациентам, которые пережили незапланированную встречу со смертью. Уж они-то знают, что действительно важно.

Итак, после похорон Уин я начал собирать слова этих пациентов, их мысли и ответы на сложные вопросы. В маленькой красной тетради, которую я всегда носил с собой на работе, я записывал то, что я называю «шепотом жизни». Мы все слышали эти уроки раньше: в стихах, в текстах песен и из уст людей, которых мы любим. Но только после соприкосновения со смертью и столкновения с собственной смертностью мы можем по-настоящему их услышать. Жизнь толкает нас вперед, но чтобы лучше ее понять, необходимо начинать с конца. И с учетом того, что каждый год умирает один человек из ста[3], разве может быть лучшее время, чем сейчас, чтобы прислушаться к этим шепотам? Пока вы находитесь в числе тех девяноста девяти из ста, кто еще жив.

Я хочу рассказать вам об уроках, которые я извлек из общения с моими пациентами. Каждый из них умер по-своему: двоих друзей поразила молния, женщина осталась без сердца, рыбак утонул, мужчина оказался погребен под снегом, а врачу разбили сердце. Мы познакомимся с ними в их первой жизни, станем свидетелями их смерти и узнаем, как их реанимировали, а затем встретимся с ними в их второй жизни. Увидев, как они изменились, мы поймем, какие уроки можем извлечь, чтобы лучше наслаждаться оставшимся нам временем на этой маленькой голубой точке. Потому как мертвые не могут насладиться своими похоронами, а живые часто не умеют наслаждаться жизнью.

Эд помнит день, когда он умер. Для семнадцатилетнего подростка, увлеченного футболом и выросшего в маленьком английском городке, пятничный вечер означал только одно – паб с друзьями.

Спустя тридцать лет, когда Эду уже сорок семь, он несет на себе груз лет, отмеченных самыми свирепыми жизненными бурями, из которых он вышел израненным, но еще более стойким. Когда я встретил его снова, он был одет в синюю толстовку с капюшоном на яркой белой молнии, которая сочеталась с седыми вкраплениями на его ухоженной бороде и напоминала ту самую молнию, что тридцать лет назад ударила Эда и его лучшего друга Стюарта. Эд получил второй шанс, а Стюарт – нет.

Эд родился в маленьком городке Кенилворт в графстве Уорикшир, Англия. Его отец был трудолюбивым и практичным дипломированным инженером-электриком, в то время как мать оставалась дома, чтобы заботиться об Эде и его двух братьях. После нескольких переездов по стране из-за работы отца семья вернулась в родной город, когда Эду было десять лет. Его братья поступили в университет, и Эд фактически остался единственным ребенком в семье, однако у него было много дел, занимавших все его время. Хорошие оценки в школе давались ему нелегко, отчасти потому, что Эд изучал предметы, которые хотели его родители, а не те, что нравились ему. Между тем школа давала ему не только оценки, но и друзей, которые делали жизнь Эда очень веселой.

Он рассказал мне об успокаивающем ритме жизни в маленьком городке: после школы ребята собирались в парке, в четверг планировали пятничный вечер, а в пятницу – субботний. В задымленных пабах все друг друга знали и приветствовали при встрече. Это напомнило мне о моем подростковом возрасте в суровом валлийском городке Нит, где по совпадению жила крестная мать Эда. Для подростка Эда все выходные проходили одинаково, за исключением одного судьбоносного дня в июне 1994 года.

В последние выходные июня в Кенилворт приехала ярмарка. Аттракционы, развлечения, неоправданно дорогие полусырые хот-доги, а также всевозможная утварь, которую люди покупают, но никогда не используют. Ярмарка, уютно устроившаяся на живописной лужайке Эбби-Филдс, была окружена холмами, с которых зимой катались на санках.

Посетив паб, Эд вместе с четырьмя друзьями отправился на ярмарку. Когда солнце начало садиться, компания пошла домой через поля в сторону главной дороги. Лучший друг Эда, Стюарт, должен был взять такси домой, потому что его родители уехали в отпуск в Европу. В шестнадцать лет Стюарт был самым младшим в компании, и его небольшое, но крепкое телосложение подходило для позиции флай-хава в местной команде по регби в Лимингтоне. Они с Эдом сблизились после того, как Стюарт поступил в местный колледж. Они часто пили вместе растворимый кофе с молоком в доме Эда, после чего Стюарт уезжал домой на велосипеде.

Когда шум ярмарки позади ребят затих, начался сильный дождь, быстро промочивший толстовки, которыми они прикрыли головы. Стюарт и его девушка укрылись под одним из больших дубов, растущих на поле, а Эд пошел вперед со своей подругой Эммой.

«И тут – бах!» – сказал Эд, подняв вверх руки ладонями ко мне.

Эмма отлетела назад, вытянув в стороны руки и ноги. Эд помнит, как увидел сияние, а затем его с силой потянуло вниз к земле. «Я почувствовал себя жестяной банкой, которую с силой сжимают», – рассказал он мне. А затем он умер.

Причиной остановки сердца от удара молнии часто является прямое повреждение клеток сердца, которые контролируют сердцебиение. Одно короткое замыкание может прервать связи, необходимые для поддержания сердечного ритма, – с похожими проблемами сталкивался отец Эда, занимавшийся ремонтом телефонных сетей по всей Европе. Молния также может вызвать сильные ожоги как на поверхности тела, так и внутри органов, а еще почечную недостаточность из-за разрушения мышечных клеток. И хотя человеку можно помочь, первым делом нужно успеть добраться до больницы – живым. Первостепенная задача – как можно быстрее восстановить сердцебиение с помощью сердечно-легочной реанимации (СЛР), чтобы минимизировать повреждение мозга. Чем дольше задержка, тем больше времени мозг остается без крови. А насыщенной кислородом крови мозгу нужно в три раза больше, чем сердечной мышце. Лишенные этой подпитки миллионы нервных клеток – крошечных проводников, обернутых жиром – погибают ежесекундно. Другими словами, чтобы предотвратить смерть, необходимо запустить сердцебиение, что позволит восстановить работу мозга.

Взрыв от удара молнии был настолько громким, что его услышали в пожарной части, расположенной в 200 метрах от места происшествия. Один из пожарных собирался сесть в машину и поехать домой, но, услышав взрыв, побежал сквозь дождь к месту происшествия, не зная, что его там ждет. Первым он увидел тело Эда. Он принялся проводить СЛР, когда увидел еще одно бездыханное тело под дубом. Поскольку Эда обнаружили первым, он выжил. Для Стюарта, к сожалению, было уже слишком поздно.

Вспомните все планы, которые вы когда-либо строили, списки «за» и «против», которые помогали вам принять решение, бессонные ночи, проведенные в раздумьях над вариантом А или В. Закончить отношения или устроиться на новую работу? Переехать за границу или остаться дома? Мы чувствуем, что контролируем свою жизнь. Мы ведем себя так, будто мы все решаем. Но это иллюзия.

Большинство важных поворотов в жизни происходят по чистой случайности. Начнем с самого начала: вы родились, несмотря на то что вероятность этого была ничтожно мала. Затем вам удалось не умереть в младенчестве или детстве. Вы не выбирали гены, которые сделали вас смелым, сильным, целеустремленным или ленивым. Вы, вероятно, влюбились в человека, встреча с которым – будь то в аэропорту, в школе, на работе или благодаря алгоритму дейтинг-приложения – запросто могла бы не состояться. Каждое событие в вашей жизни, каким бы незначительным оно ни казалось, провело вас через миллион дверей, чтобы вы могли прочитать эти слова здесь и сейчас. Это просто поразительно. Порой я думаю, что мы все сотканы из фортуны.

То, что Эд выжил, а Стюарт погиб, было чистой случайностью. Одному повезло, другому нет. Если бы Эд сидел у дерева, я бы разговаривал со Стюартом. Если бы тот пожарный ушел с работы пораньше, или заболел, или пожарная станция была бы на милю дальше, оба мальчишки погибли бы. Леди Удача не всегда ведет себя как леди. Так получилось, что Эду успели провести СЛР в течение нескольких минут после остановки сердца, и он выжил. Стюарту СЛР провели чуть позже, и он скончался.

Фортуна – штука переменчивая. Каждый день я ухаживаю за тяжелобольными пациентами в отделении интенсивной терапии, часть которых оказалась здесь в результате невезения, а часть – из-за принятых ими неправильных решений. Они слишком много выпили, слишком быстро ехали, совершили какую-то глупость. Но мне тоже доводилось напиваться, превышать скорость и делать глупости. Им не повезло. Они умрут или попадут в тюрьму, а я нет.

Оксфордский философ Дерек Парфит называет это «моральной удачей». Он описывает ситуации, в которых моральная оценка поступков человека зависит от факторов, не поддающихся его контролю. Парфит подчеркивает, что этическая оценка поступков варьируется в зависимости от их результатов, многие из которых зависят от случая. Два водителя могут действовать одинаково небрежно, но только один из них сбивает пешехода, который попадает ко мне в реанимацию. И причина этой разницы не в степени их халатности, а в обстоятельствах, не поддающихся их контролю, – в банальном невезении. Общество и закон судят водителя, попавшего в аварию, более строго, хотя оба водителя поступили одинаково безрассудно. Это вряд ли можно назвать справедливым. Признавая влияние неконтролируемых факторов, мы можем относиться к другим с большим состраданием и пониманием – эти комплексные факторы формируют нашу моральную картину мира.

Это позволяет нам видеть в людях не только их худшие ошибки. Нельзя судить о других только по результатам их худших моральных неудач. Осознание того, насколько наша жизнь зависит от воли случая, дает нам ту самую паузу перед принятием решения или проявлением эмоций; оно притупляет тщеславие, вызванное нашими успехами, но и позволяет не слишком сильно огорчаться из-за неудач. Никогда не стоит делать о человеке поспешных выводов. Если Бог существует, то он все-таки играет в кости.

Пожарный давил Эду на грудь, запуская сердце, способное направить кровь в его мозг, и Эд пришел в сознание.

«Его спасли!» – крикнул кто-то из толпы, набежавшей с ярмарки. Незнакомцы подняли Эда и понесли его вниз по холму под зонтиком. Свет уличных фонарей окрасился странным цветом, и Эд помнил, что ему казалось, будто его несут на резиновом круге в окружении мягких потоков света. Затем его сердце снова остановилось.

«Мы его теряем!»

После еще одной СЛР Эд очнулся в машине скорой помощи, которая доставила его в кардиологическое отделение ближайшей больницы Уорика. Ранним утром он никак не мог уснуть, и медсестра с добрыми намерениями спросила его: «Вы когда-нибудь раньше теряли друга?» Идя по коридору, Эд увидел одного из братьев Стюарта, который плакал, ожидая возвращения родителей из Европы. Стюарт умер от недостаточного кровоснабжения мозга всего за неделю до своего семнадцатилетия.

Чаще всего люди получают травмы от ударившей рядом молнии, разряд которой доходит до них через землю. Эд просто находился дальше от места удара, чем Стюарт. Возможно, его ударила боковая вспышка – ток перескакивает между предметом, например деревом, и человеком, вызывая так называемый «пробой». Эти два типа непрямых ударов гораздо более вероятны и гораздо менее смертельны, чем прямой удар молнии.

Когда же молния проходит напрямую через тело, сердце часто останавливается, и тогда поможет только сердечно-легочная реанимация. Чем быстрее, тем лучше, ведь каждая минута задержки снижает шансы на выживание на 10 процентов. Стюарту не повезло попасть под прямой удар молнии, а Эду повезло быстро получить первую помощь.

На следующий день Эда выписали из больницы. Эмме, которую отбросило взрывом в воздух, потребовалась лишь небольшая первая помощь на месте. Девушка Стюарта не пострадала. В сумке, с которой Эд возвращался из больницы, лежал рисунок, сделанный им в бессонные часы; на нем он изобразил собственное тело, лежащее на земле, вид сверху. Металлические пуговицы на джинсовой куртке Эда были деформированы, пряжка ремня – скручена и обожжена. На его настоящих вещах, которые ему показали родители, были точно такие же повреждения.

Пока полиция допрашивала Эда, у его дома дежурили репортеры. Тогда он впервые увидел настоящие эмоции своего отца, который сидел рядом, дрожа, и хотел взять Эда за руку во время допроса, но не знал, будет ли это уместно.

Теперь, гуляя по родному городу, Эд всегда чувствовал на себе взгляды. Он стал «парнем, которого ударила молния». Тем, кто умер, но выжил. Счастливчиком. Людям свойственно вешать ярлыки: так, в каждой компании всегда найдется тихоня, сумасброд, любитель танцев или тот, у кого язык без костей. Даже в пабе для Эда все было по-другому. Люди шептались, хихикали, переглядывались. Куда бы он ни пошел, он привлекал всеобщее внимание. Чтобы скрыться от него, Эд переехал в Лидс, однако вместо этого нашел утешение в алкоголе.

Психологический «эффект прожектора» описывает человеческую склонность переоценивать внимание, которое другие уделяют нашему внешнему виду, поступкам или ошибкам. Как и Эд, многие из нас могут чувствовать себя так, будто мы стоим на сцене, а прожектор направлен прямо на нас. На самом деле мы зачастую переоцениваем чужое внимание. Многим людям и вовсе нет до нас дела – и это может быть хорошо.

В классическом эксперименте, демонстрирующем этот эффект, участники надевали футболку с большим постыдным изображением Барри Манилоу, а затем входили в переполненную комнату. После этого их просили оценить, сколько человек в комнате заметили, что было изображено на их футболках. Большинство значительно переоценило количество людей, которые заметили футболку, предположив, что их число превышает 50%. На самом же деле оно составляло меньше 20%.

В повседневной жизни эта человеческая склонность может привести к ненужному стрессу и беспокойству. Я помню, как в медицинском университете во время особенно скучной лекции я упал со своего места. Я не заснул, а просто наклонился, чтобы поднять с пола ручку. Я скатился по лестнице, пролетев вниз двадцать рядов с самого верха большого лекционного зала. Я приземлился на спину и посмотрел вверх на довольно сердитого, но при этом озадаченного лектора. Мне было очень стыдно, однако, как я узнал во время обеденного перерыва, многие из моих друзей даже не заметили этого театрального трюка.

Понимание эффекта прожектора освобождает. Мы становимся более снисходительными к себе, признавая, что другие не так критичны и не так внимательны к нашим недостаткам, как мы того боимся. Приглушив воображаемый прожектор, мы можем с большей легкостью и уверенностью ориентироваться в социальных ситуациях, меньше сосредотачиваясь на воспринимаемых оценках и больше – на искреннем взаимодействии и самовыражении. Это осознание может привести к более здоровому восприятию себя и более искренним отношениям с другими, поскольку мы понимаем, что каждый является главным героем своей истории, а не зрителем в нашей.

Может быть очень полезно осознать, что на самом деле никому нет до тебя дела. Между тем бывают моменты, когда нам нужен кто-то, кому не все равно, нужен прожектор, который укажет нам путь или хотя бы согреет своим светом.

В дни, последовавшие за смертью Стюарта, Эд проводил второй акт своей жизни, сидя в комнате с задернутыми шторами. К нему приходили люди, но он не хотел их видеть. Вскоре состоялись похороны Стюарта, и Эд нашел в себе силы прочитать прощальную речь. Школа организовала автобус для детей, чтобы они могли приехать на похороны. Тогда Эд впервые вышел из дома, однако в окружении друзей его горе постепенно снова оказалось задернуто шторами.

Эд просто не знал, как пережить произошедшее, а окружающие не пытались ему помочь. Боясь сказать что-то неподходящее, большинство людей просто молчали. Между тем молчание – это всегда что-то неподходящее. Эд прожил несколько лет с тем, что теперь он называет «виной выжившего». В последующие годы он сделал много неправильных жизненных выборов, пытаясь ответить на вопросы: «Почему я?», «Почему он?», «Почему мы?».

Быть семнадцатилетним подростком и прокладывать себе путь в жизни и так достаточно сложно, но все становится еще хуже, когда ты носишь с собой груз смерти лучшего друга. Эд не вернулся на ярмарку ни в следующем июне, ни через год. Он то любил, то ненавидел грозы, в зависимости от настроения. Иногда Эд обходил Эбби Филдс и шел домой гораздо более длинным путем. Иногда он специально приходил туда и часами сидел под тем дубом. Эд больше не боялся смерти. Ему было все равно, проснется он на следующий день или нет. Он никогда не имел суицидальных наклонностей и был удовлетворен жизнью, которую вел в тот момент, однако перестал заботиться о последствиях своих поступков, считая, что ему нечего терять. Так он растратил часы и дни своей второй жизни на рок-клуб, алкоголь и наркотики, которые стали неотъемлемой частью его существования.

Сегодня многие стремятся избавиться от страха смерти. Психоделическая революция 70-х годов была маргинализирована благодаря действиям таких людей, как Тимоти Лири, прославившегося фразой «Настройтесь, отключитесь». Пятьдесят лет спустя психоактивные вещества снова начали назначать людям с неизлечимыми заболеваниями для облегчения их физического и морального состояния. Смерть, безусловно, помогает уменьшить тревогу, связанную с концом жизни.

В моей книге «Одна медицина»[4] мы познакомились с Крисом Лемонсом, глубоководным водолазом, который умер на 45 минут, лишившись доступа кислорода. Он лежал на дне океана, но выжил и смог рассказать об этом. После спасения Крис сказал о смерти: «Вы же знаете, что в этом нет ничего такого, так ведь? Это как засыпать. Мне было немного грустно, холодно, конечности занемели, но в остальном – очень похоже на отход ко сну. Это не так уж и плохо». На самом деле, восприимчивость к холоду может быть суперспособностью.

К сожалению, в отличие от Криса Леммонса, который не придал смерти особого значения, у Эда по ее поводу были совсем другие чувства. Он не боялся собственной смерти, но страдал от потери близких людей. В течение следующего года скончалась его девушка, один друг погиб в автокатастрофе, а другой покончил с собой. Эд остался один со своим горем. Кроме ежегодного обследования сердца, ему не было оказано никакой поддержки. Его сердце осталось больным, но не с медицинской точки зрения.

Я спросил Эда, что бы он сказал тому 17-летнему мальчику сейчас, тридцать лет спустя.

«Да многое, – произнес он, медленно кивая головой. – Я бы сказал: „Ты не один“. Я бы обнял его. Я бы сказал, что это пройдет». К счастью, в сфере здравоохранения поняли, что лечить тело и кости недостаточно. Осмотр сердца, который Эд проходил в местной больнице, не выявил никаких проблем, однако ему был нужен кто-то, способный выслушать, обнять. Тот, кто задал бы ему непростые вопросы:

«Как ты справляешься со смертью лучшего друга?»

«Хочешь поговорить об этом?»

«Расскажи мне о Стюарте. Каким он был?»

«По чему в нем ты скучаешь больше всего?»

Мы все лучше оказываем подобную поддержку теперь, однако этого все еще недостаточно. Хотя психологическая помощь предоставляется многим пациентам с хроническими заболеваниями, включая рак, и их родным, ее редко оказывают в случае внезапной смерти. Даже в отделении интенсивной терапии, где смерть – привычное явление, где умирает каждый пятый пациент, смерть иногда воспринимается как нечто второстепенное.

Между тем люди часто чувствуют себя одиноко, когда теряют близкого человека. Я очень горжусь тем, что являюсь амбассадором благотворительной организации 2Wish, которая стремится исправить эту несправедливость для тех, кто потерял близких в возрасте до двадцати пяти лет. Они оказывают поддержку в те часы, дни и недели, когда это действительно важно. Но это все же благотворительная организация. Является ли всеобщее здравоохранение действительно всеобщим, если оно заканчивается со смертью?

Эд неосознанно спас себя сам. Понимая, что за всеми плохими решениями кроется своя история, больница Уорика приняла Эда на работу в качестве волонтера спустя несколько лет после смерти Стюарта. В тихие часы Эд ходил по тем коридорам, где Стюарта оплакивал его брат, и разговаривал с людьми, которые переживали тяжелые времена. Со временем он перешел в социальную службу, где помогал детям, чьи родители были больны раком. Он уделял им время, задавал вопросы и оказывал ту поддержку, которую хотел получить сам, понимая, что иногда лучшее, что можно предложить, – это не слова, а свое присутствие.

Если вы знаете кого-то, кто переживает трудности, и не можете подобрать нужных слов, скажите хоть что-нибудь. Или не говорите ничего, просто будьте рядом. Скажите, что вы их любите. Скажите, что они вам небезразличны. Скажите, что вы рядом. Сделайте это сейчас. Потому что второго шанса может не быть.

Мы с Эдом разговаривали несколько часов. К вечеру белая молния на его толстовке уже не казалась мне такой яркой. Мне также стало ясно, что молния не главное в этой истории. Главное – последствия ее удара и люди.

«Я до сих пор думаю об этом каждый день, – сказал Эд. – Но теперь я живу с этим, а не переживаю заново».

«Если бы ты мог нажать кнопку, способную предотвратить все произошедшее, ты бы нажал ее?» – спросил я.

Он долго не отвечал, несколько раз ерзая на стуле.

«Я бы нажал, конечно, ради Стюарта и ради себя семнадцатилетнего. Но не ради себя сорокасемилетнего. Потому что благодаря этому я здесь. И мой сын Тоби тоже. Я не знал, хочу ли детей. Но мы с Тоби – одна команда с тех пор, как ему исполнилось три года. Только мы вдвоем. Мы отличная команда. Он – лучшее, что случалось в моей жизни».

Тоби только что исполнилось четырнадцать. Он тоже учится в школе Кенилворт. В выходные перед нашей беседой Тоби участвовал в параде памяти, прошедшем через Эбби-Филдс мимо того дуба. Пожарный, спасший Эда, шел рядом с ним.

Возможно, Эд видит Стюарта, когда смотрит на своего сына.

«Я никогда об этом не думал, – сказал он. – Но я каждый день говорю ему, что люблю его. Говорю, как сильно я им горжусь. И что я всегда буду рядом, что бы ни случилось. То же самое я сказал бы и Стюарту».

У нас две жизни. Вторая начинается, когда ты осознаешь, что у тебя вообще есть жизнь. Для Луки, 30-летнего итальянского фармацевта, живущего в Уэльсе, это осознание пришло в 2020 году, когда он умер от ковида.

Лука вырос в квартире, спрятанной в южной части Рима. Его мама работала учительницей, а папа – банкиром, и родился он в том же году, в котором была изобретена интенсивная терапия. Детство Луки прошло в компании друзей, в кинотеатрах и под насмешки за игнорирование национальной гордости – футбола. В детстве он любил науку, хотя часто пропускал школу из-за детских болезней. То, что для его друзей было лишь легким кашлем или простудой, Лука переносил очень тяжело, и ему требовалось гораздо больше времени, чтобы выздороветь. Именно недовольство Луки своим слабым здоровьем и привело его к профессии фармацевта.

Несмотря на любовь к своей работе, еще до столкновения со смертью Лука понял, что в жизни есть нечто большее, чем его красивый, но обыденный город. К 2011 году он уже забронировал билеты на самолет, чтобы променять итальянские Апеннины на зеленые холмы Уэльса. Его чемоданы стояли на полу в спальне, когда случайная встреча на вечеринке привела его к будущей жене, Арии. Лука быстро понял, что оставляет позади кого-то очень особенного, однако не хотел отказываться от своих масштабных планов, так что пара обменялась контактами и оставила будущее на волю случая, поцеловавшись на прощание после своей последней поездки в Венецию.

В жизни подходящее время не менее важно, чем сделанные нами выборы. Лука правильно поступил, когда решил улететь. Это ярко иллюстрирует вирусная фотография пожилой пары, спящей в гондоле на Гранд-канале в Венеции, где Лука и Ария провели свой последний день вместе. На этой фотографии запечатлена семидесятилетняя пара, крепко спящая в обнимку в гондоле, с улыбающимся гондольером. Возможно, они мечтали посетить Венецию десятилетиями, копили деньги, пока не наступил подходящий момент, когда сбережений было достаточно, а дети уже выросли и устроили собственные жизни. Когда же этот день настал, они оказались слишком уставшими и слишком старыми, чтобы в полной мере им насладиться. Их мирный сон во время уникального в жизни путешествия служит наглядным напоминанием о том, как важно не упустить подходящий момент.

Книга «Четыре тысячи недель» самопровозглашенного фаната продуктивности Оливера Беркмана напоминает нам, что наше время на Земле ограничено – в среднем нам отведено около 4000 недель, или всего 28 000 дней. Этот конечный срок означает, что важно расставлять приоритеты, чтобы в нужный момент сделать то, что действительно важно. Ожидание «идеального» момента часто приводит к упущенным возможностям. Да, Лука мог отложить переезд за границу, но выпал бы ему такой шанс еще раз в будущем?

Каждое из этих решений требует не только правильного выбора, но и подходящего момента. Откладывание может привести к упущенным возможностям для роста. И даже если принятое решение вызывает у вас грусть, это вовсе не означает, что вы сделали неправильный выбор.

По сути, подходящие моменты и принятые решения – это переплетенные нити в ткани хорошо прожитой жизни. И для некоторых вещей в жизни существуют свои предопределенные временные рамки. Билл Перкинс в книге «Умри по нулям» утверждает, что наибольшее удовлетворение приносят вещи, которые произошли в подходящие моменты нашей жизни. Катайтесь на лыжах, пока молоды, даже если кажется, что вам это не по карману, потому что в семьдесят лет, когда денег будет хватать, ваши колени вам этого не простят. Путешествуйте и ищите приключений в молодости, инвестируйте в отношения в зрелые годы и наслаждайтесь моментами размышлений в старости. Такой подход гарантирует извлечение максимальной выгоды и радости из нашей жизни, действуя определенным образом на разных жизненных этапах.

Через два года после разлуки в Италии, после бесчисленных телефонных звонков, видеосообщений, полетов на дни рождения и праздники, Лука сделал Арии предложение на Сардинии. Они поженились в Риме летом 2016 года, и после непростой беременности Арии в мае 2019 года у них родилась прекрасная дочь София. Не прошло и года с тех пор, как жизнь Луки изменилась с рождением ребенка, как новое событие, на этот раз коварный микроскопический организм, вновь перевернуло ее с ног на голову.

В апреле 2020 года Лука работал сверхурочно фармацевтом в больнице, выдавая лекарства пациентам с Covid–19. В один из редких выходных дней ему было необычно тяжело толкать коляску с дочерью вдоль реки Тафф недалеко от дома. Вернувшись домой, Лука почувствовал, что кожа у него стала горячей. Ночью температура поднялась еще выше, и вскоре появился сухой раздражающий кашель. В течение следующих нескольких дней он боролся с болезнью, следуя собственным профессиональным рекомендациям: пил много воды, принимал парацетамол, чтобы снизить температуру и облегчить сильную головную боль. Несмотря на все усилия, в следующее воскресенье температура у Луки поднялась до 40 градусов, кашель не давал ему спать, а дыхание своим звучанием напоминало старинный церковный орган.

Лука сам доехал до моей больницы, и его быстро положили в палату для больных COVID–19, потому что он очень часто дышал. К полуночи уровень кислорода в его крови упал ниже, чем у альпинистов на вершине Эвереста. Его состояние требовало перевода в отделение интенсивной терапии для обеспечения подачи дополнительного кислорода в легкие.

«На самом деле я был рад, что меня перевели в реанимацию, – сказал он мне. – Я позвонил Арии и сказал, чтобы она не волновалась, все будет хорошо».

Через час состояние Луки не улучшилось, дополнительного кислорода все еще не хватало. Не желая будить жену, Лука отправил ей текстовое сообщение, в котором написал, что его подключат к аппарату жизнеобеспечения. Сообщение заканчивалось просто: «Я люблю тебя. Целую». Затем он отправил сообщение своему боссу: «Завтра я не выйду на работу».

В тот вечер я тоже позвонил Арии. Все было нехорошо.

В отделении интенсивной терапии нет амбулаторных приемных или листа ожидания. Даже часовое ожидание для пациента может быть смертельным, поэтому я редко пишу письма участковым врачам или отправляю выписки пациентам на дом. Большинство моих слов попадает прямиком в записи истории болезни. Раньше эти записи были сухими и шаблонными, испещренными маркированными списками и странными значками. Даже если бы мой почерк был разборчивым (что далеко не так), мои записки все равно напоминали бы египетские иероглифы, а не нормальный язык, и были абсолютно недоступны для понимания самими пациентами. Пандемия эту ситуацию изменила.

Весь мир пытался разобраться в происходящем, и мои больничные записи стали больше похожи не на академический учебник, а на страницы книги, найденной на столике в кафе. Я не пытался написать триллер или криминальный роман – лишь биографию пациента, за которым ухаживал, переплетая науку с человечностью, беспокойство с надеждой. Не зная, кто их прочитает в будущем, я хотел, чтобы мои записи были понятны всем. В конце концов медицина должна быть гуманитарной наукой, научным выражением человеческого состояния. Мои длинные списки и странные символы превратились в повествование, в содержательные абзацы, в которых я пытался объяснить происходящее другим врачам, себе и родным пациента. Маркированные списки позволяли мне сосредоточиться на болезнях, однако зачастую упускали самую суть. Так что теперь я пытался объяснить каждую историю словами. Я все так же выписывал рецепты, чтобы вылечить тело, однако теперь я писал и рассказы, чтобы вылечить душу.

Внедрив эти изменения, я заметил одну странность. Мы, врачи, стремимся поставить пациента в центр всего, что мы делаем. Однако бесконечная хроника клинических наблюдений вычеркивает самого пациента из его собственной истории. Медицинские записи адресованы другим врачам, они написаны о пациентах, но не для пациентов. Поговорив в тот вечер с женой Луки, я сделал то, чего раньше не делал никогда. Не знаю, что меня побудило – вряд ли я обдумывал это сознательно. Несмотря на то что Лука умирал, находясь в бессознательном состоянии, я адресовал свои записи ему, как будто писал ему письмо – точно так же, как я когда-то сделал это для своей тети Уин на ее похоронах. Я отчаянно надеялся, что эти слова не станут прощальной речью.

Привет, Лука. Сегодня вечером я долго разговаривал по телефону с твоей женой Арией и слышал на фоне голос твоей маленькой дочери Софии. Я объяснил, что ты в критическом состоянии и нуждаешься в дополнительном кислороде, который получаешь с помощью аппаратов жизнеобеспечения. Мы перевернули тебя на живот, но это не помогает. Я объяснил Арии, что твое состояние очень тяжелое и ты можешь умереть. Мне очень жаль. Она заплакала, услышав это, но я хотел быть честным.

Но надежда есть. Мы бы не поддерживали в тебе жизнь подобным образом, если бы ее не было. Я каждый день прихожу на работу, чтобы вернуть таких людей, как ты, к тем, кто их любит, к твоей жене и дочери Софии. Я рассказал Арии, что обратился к команде специалистов в Лондоне с просьбой о проведении процедуры под названием ЭКМО[5], и это наш последний шанс. Так мы сможем подавать кислород напрямую в кровь, минуя легкие, заполненные жидкостью и инфекцией. Не факт, что это поможет, и если не поможет, то ты умрешь. Но надежда есть. Это может помочь. И тогда ты можешь выжить.

Слова имеют силу. Всю мою жизнь то, что я читал и писал, оказывало на меня глубокое влияние. Эти слова каким-то образом обходят невидимый эмоциональный барьер, что помогает мне сохранять самообладание в разговорах с родственниками пациентов или во время выступлений перед большой аудиторией.

Я часто пишу о том, что сложно произнести вслух, и читаю о том, что больно слышать, – так я нахожу лазейку в собственной психологической защите. После того как я написал эти слова Луке, на странице передо мной осталась капля от моей слезы.

Слезы в больнице отыскать легче, чем питьевую воду. Но даже всех этих слез не хватит, чтобы получилось море. Чтобы наполнить олимпийский бассейн объемом 2,5 миллиона литров, нужно, чтобы каждый человек на Земле пролил по крайней мере пятьдесят слезинок.

Только люди плачут под влиянием эмоций. Слезы могут вызвать самые простые вещи: трогательное воспоминание, музыка или радость от встречи после долгой разлуки. Слезы призваны очищать глаза от раздражителей, однако эмоциональные слезы служат более глубокой, более загадочной цели. С их помощью организм избавляется от стресса – это безмолвный язык, выражающий наши внутренние переживания или радость.

Теория о том, что плач помогает нам справиться с утратой, подтверждается как психологическими, так и физиологическими данными. Известно, что эмоциональные слезы содержат более высокий уровень гормонов стресса, таких как кортизол. Проливая их, мы, возможно, физически избавляемся от стресса и успокаиваемся.

С психологической точки зрения плач может служить катарсисом, тем самым помогая пережить и принять горе. Он позволяет нам прочувствовать наши самые глубокие эмоции и выразить их, тем самым облегчая путь к исцелению.

Только ли люди плачут? Если коротко – нет, но есть оговорки. У многих животных слезы выделяются по физиологическим причинам, например, для увлажнения глаз или очищения от посторонних частиц. Однако плач в ответ на эмоциональные стимулы, по всей видимости, является уникальным для человека явлением.

Таким образом, человеческие слезы остаются одной из наших отличительных черт, смесью первобытного и глубоко человеческого. Они являются как биологической необходимостью, так и глубоким выражением нашей эмоциональной сложности.

Через слезы мы взаимодействуем, исцеляемся и выражаем то, что часто не может быть сказано словами. Та единственная слезинка, оставленная мной на странице, упала прямо на слово «надежда». Она размыла синие чернила, однако сделала это слово яснее, чем когда-либо.

Через несколько часов после моего звонка прибыла команда из Лондона. Они ехали по тихим улицам мимо закрытых магазинов и пабов, поскольку правительство из-за пандемии приостановило жизнь вокруг. В тот воскресный день были закрыты даже церкви. Возможно, это был первый случай, когда религия действительно прислушалась к науке.

Добавить в кровь Луки больше кислорода было не так-то просто. Первым делом его нужно было переместить из реанимации в операционную – и это в его шатком положении, балансирующем на грани жизни и смерти. Для подключения аппарата, добавляющего в кровь кислород, в кровеносные сосуды глубоко в паху Луки нужно было вставить толстые пластиковые трубки, ведущие к сердцу, словно подземные туннели внутри его тела. Безопасное введение этих трубок требовало полной стерильности и ювелирной точности – все действия было необходимо отслеживать с помощью рентгена, чтобы не повредить кровеносные сосуды и не допустить кровотечения, способного привести к смерти Луки.

Даже перемещение Луки вызвало сложности, поскольку из-за пандемии ближайшие к реанимации операционные были закрыты. Нам пришлось перевезти Луку в другое крыло, в операционную, где обычно проводят операции по замене коленного и тазобедренного суставов.

В тот день я был не только врачом интенсивной терапии, но и мастером по вскрытию замков, разыскивающим нужные ключи, электриком, включающим свет, и грузчиком, переносящим коробки с оборудованием. Нам нужно было восстановить работу операционной, чтобы вернуть Луку к жизни.

Мы осторожно перевезли мужчину по самому длинному коридору больницы в Европе; он все еще лежал на животе, подключенный к бесчисленным проводам и трубкам аппарата жизнеобеспечения. По прибытии в операционную вся команда понимала, что следующий час будет решающим для жизни Луки. Прежде чем ввести новые трубки, мужчину нужно было перевернуть на спину, однако это привело к еще большему падению уровня кислорода. Монитор завыл, когда уровень кислорода в крови Луки упал с 80, что уже было критически низким показателем, до 70, а затем до 60. Эти цифры несовместимы с жизнью. Сердцебиение Луки дало сбой, замедлилось и остановилось. На мгновение жизнь покинула его: посиневшее тело выглядело мертвым. Я мысленно подготовился к своему следующему разговору с женой Луки, представляя, как она в этот момент держит на руках их дочь. Слова проносились у меня в голове: «Умер». «Безболезненно». «Сожалею». Затем я подумал о своей дочери Эви. Это был ее день рождения. Я обещал вернуться домой вовремя, однако прошло уже несколько часов с тех пор, как она задула свечи на торте.

Затем сложный аппарат, привезенный лондонской командой, начал свою работу. Насосы зажужжали, трубки ожили, забирая из тела Луки темно-синюю кровь цвета лазурной краски на тонкой фарфоровой вазе, образующей замысловатые узоры, – прямо как вены в человеческом теле. Голубая кровь Луки поступала через прозрачные трубки в самое сердце аппарата, откуда она выбрасывалась бурной рекой ярко-алой крови с другой стороны. Обновленная кровь дышала энергией, словно полыхающий огонь, пронизывая своим теплом вены Луки, будто неумолимое пламя.

Этот красный поток поступал Луке в ногу и поднимался дальше по телу, возвращая цвет жизни его мертвенно-бледному лицу. Истерика сердечного монитора сменилась ровным высоким тоном, когда уровень кислорода в его крови впервые за неделю поднялся до нормы. Мы начали замедлять подачу лекарств, поддерживающих жизнь Луки, и через несколько минут все шприцевые насосы можно было полностью выключить. Это был момент между прошлым и будущим. Момент, который мы называем жизнью. Волшебство. Команда начала готовиться к транспортировке Луки, все еще подключенного к аппарату, в Лондон.

В те годы пандемии Лука стал счастливым несчастливчиком. Многие не успевали вовремя получить подобное лечение, и команде специалистов часто приходилось отвечать отказом на звонки с просьбой о помощи, поступающие со всей страны. Я привожу историю Луки, потому что он стал исключением, но и не забываю других пациентов, старых и молодых, которые не выжили. Хотя многие из нас разговаривают с умершими, мне они отвечают только в снах; идут годы, и их становится все больше. Возможно, или даже наверняка, именно поэтому я почувствовал необходимость изменить собственную жизнь.

Через год после того как я вылечил Луку, мой друг и коллега Джек Перри-Джонс запустил проект, в рамках которого за каждого пациента, попавшего в нашу больницу во время пандемии, высаживали дерево. Для многих погибших это было одновременно данью памяти и символом надежды на новую жизнь. Одним ветреным днем мы с моей младшей дочерью отправились помогать сажать эти деревья в живописном городке, уютно разместившемся в красивой долине Уск. Мы посадили по одному дереву на каждого пациента, о котором заботились в течение последнего года, и на каждого сотрудника, работавшего без устали. Таким трогательным способом мы почтили их память и борьбу, а также установили осязаемую связь с целебной силой природы.

На этот проект Джека вдохновила книга Виктора Э. Франкла «Человек в поисках смысла». Франкл, австрийский невролог и психиатр, переживший Холокост, знал, о чем говорил, когда утверждал, что всем нам в жизни необходим смысл. Именно благодаря этому он смог пережить ужасы концентрационного лагеря. Для Луки смысл жизни заключался в отношениях с его женой и дочерью. Для других он кроется в работе или духовности и религии, возможно, в личностном росте или во вкладе в общество, а кто-то находит смысл в творчестве и самовыражении, опыте и приключениях или даже в наследии.

В период пандемии смысл и надежда исчезали из жизни и смерти людей. Джек обратился в благотворительную организацию Stump Up For Trees, так как подумал, что посадка деревьев поможет придать смысл и почтить память пациентов и нашего персонала, а также компенсировать часть углеродного следа, оставленного нашим отделением интенсивной терапии.

Теперь на валлийском склоне растет роща из 1400 местных деревьев: лещины, дикой вишни, терна, каштана, дуба и боярышника. «Нам нужен мир, в котором стоит жить, и природа с ее разнообразием помогает придать нашему существованию ценность», – сказал мне Джек в тот ветреный день. Отделение интенсивной терапии – это жизнь на пределе, неразрешимые проблемы, постоянный водоворот напряженности и стресса. Приятно замедлиться в окружении зелени и осознать, что посаженным деревьям потребуются десятилетия, а не секунды, чтобы вырасти. Это было нечто большее, чем просто посадка деревьев: это была трогательная дань памяти тем, кого мы потеряли, а также терапевтический процесс для тех, кто остался.

Посадка деревьев издавна ассоциируется с пользой для физического и психического здоровья. Я познакомился с замечательным Джеймсом Вонгом – британским этноботаником с валлийскими и малазийскими корнями, который обучался в лондонских Королевских ботанических садах Кью. Мы с ним участвовали в панельной дискуссии на фестивале в Хэй-он-Уай – это яркий фестиваль литературы и искусств, который превращает этот город в оживленный творческо-мыслительный центр. Это десятидневное мероприятие, которое часто называют «Вудстоком ума»[6], начинается в конце мая и привлекает писателей, мыслителей и любителей книг со всего мира.

Мы с Джеймсом вместе участвовали в прямом эфире комедийной радиопередачи BBC, где гости спорили о том, что является «лучшим лекарством» в мире. Я утверждал, что животные являются самым мощным двигателем медицинского прогресса, после того как написал книгу «Одна медицина», в которой исследовал глубокие связи между здоровьем человека и разных животных. Я был убежден в своей победе не в последнюю очередь потому, что вооружился фактами, вроде того, что у самок кенгуру три влагалища, а пенис кита называют «Пинк Флойд».

Джеймс же выступил с блестящими альтернативными аргументами, покорил публику и унес домой трофей. Он показал, как природа играет решающую роль в нашем эмоциональном и физическом благополучии. По его словам, садоводство является лучшим лекарством для человека. Зеленое окружение помогает снизить уровень стресса, понизить кровяное давление и улучшить общее настроение. Эта связь с природой особенно важна в кризисные времена, такие как пандемия, когда многие люди обращаются к зеленым насаждениям в поисках утешения и восстановления сил, как это сделали мы, сажая деревья. Возможно, причина, по которой я был так счастлив в тот день на фестивале, заключалась не в книгах, которые меня окружали, не в зеленой комнате, заполненной моими любимыми знаменитостями из мира литературы, и даже не в мороженом по сильно завышенным ценам. Я был счастлив, утверждал Джеймс, потому что мы находились в сердце пышной природы Центрального Уэльса, где трава действительно зеленее.

Даже человеческий глаз в ходе эволюции научился различать гораздо больше оттенков зеленого, чем любого другого цвета. Эта эволюционная особенность позволяла нашим предкам отличать ядовитые растения от съедобных, а теперь она усиливает наше восприятие природного мира. Джеймс поделился результатами увлекательного исследования, в ходе которого организаторы замеряли уровень стресса участников, пока те бегали на беговых дорожках и смотрели на разные картинки. Те, кому показывали зеленые пейзажи, утверждали, что упражнение дается им легче; они лучше себя чувствовали и демонстрировали более высокую самооценку, чем те, кто смотрел на черно-белые картинки и изображения, полученные с помощью красного фильтра. Это показывает, как сильно зеленые пространства каким-то образом влияют на наше восприятие и настроение.

Неудивительно, что общественные сады сильно помогают бороться с одиночеством и изоляцией – ключевыми факторами проблем с психическим здоровьем. Занятия садоводством даже интровертов побуждают к социальному взаимодействию. Конечно, целительная сила природы для каждого своя. Главное – найти свой собственный, глубоко личный контакт с ней, будь то через пышный сад или простое растение на подоконнике, или же, как для меня и моей дочери, через посадку деревьев в память о том, что мы потеряли, и для того, чтобы думать о надежде на будущее и планировать торт на ее следующий день рождения, к которому я надеюсь успеть домой вовремя.

Итак, хотя Джеймс и одержал надо мной победу, мое поражение стоило того, чтобы я понял: время, проведенное за созданием нового леса, было чем-то большим, чем просто посадка деревьев. Это было исцеляющее путешествие. Сам процесс посадки, ощущение почвы под ногами и совместная работа с другими людьми, разделявшими нашу скорбь и надежду, имели глубокий терапевтический эффект. Посаженные нами деревья станут свидетельством стойкости и восстановления, предлагая умиротворенное место для размышлений в этой и следующей жизни. По мере своего роста на протяжении десятилетий и поколений они также будут способствовать улучшению окружающей среды, поддерживая местные экосистемы и очищая воздух. Эта инициатива подчеркивает двойную пользу таких проектов: дань памяти тем, кого мы потеряли, и одновременное укрепление психического и экологического здоровья.

Кроме того, эта инициатива согласуется с более широкими выводами о том, что городские зеленые насаждения способны значительно улучшить здоровье населения. Исследования показывают, что увеличение площади лесного покрова в городских районах коррелирует со снижением уровня стресса и уровня преступности и улучшением общего психического здоровья. Этот проект в Уэльсе – шаг на пути к созданию более устойчивого и благоприятного для психического здоровья сообщества. В конце концов ветреный день, проведенный с дочерью за посадкой деревьев, стал днем обретения связи: с природой, друг с другом и с памятью о тех, кого мы потеряли. Я осознал, что обсуждать с коллегами сложные темы из тех мрачных дней и ночей COVID-пандемии было гораздо легче, гораздо менее устрашающе, потому что мы не смотрели друг другу в лицо. Я не видел их глаз, а они не видели моих. Движение и окружающая обстановка создавали успокаивающий фон, благодаря которому было проще открыться. Это напомнило нам, что горе может порождать рост, а потери – новую жизнь.

Мы хотели дать нашему лесу название, которое бы глубоко резонировало с его целью и духом. Чтобы отдать дань уважения нашему наследию и местному сообществу, было принято решение выбрать название на валлийском языке. Мы решили, что название должно отражать память, мир и благодарность, которые мы хотели выразить через этот лес. После долгих раздумий мы сузили выбор до четырех названий: Coed Cofio (Деревья памяти), Llecyn Llonydd (Мирное место), Dail Diolch (Листья благодарности) и окончательного победителя – Gwreiddiau Gobaith (Корни надежды). Талантливый местный столяр Мик, страдавший от постковидного синдрома, вырезал скамейку из местного бука и каштана. Она гордо возвышается на вершине участка, откуда открывается вид на растущий лес. Недавно я сидел там, рядом с табличкой, переведенной на многие языки, на которых говорят наши сотрудники, включая испанский, урду, польский и португальский. «Наряду с биологическим разнообразием этого леса для нас так же важно и людское разнообразие», – сказал мне Джек, когда я сидел и смотрел на табличку с названием.

Некоторых пациентов или их родных забыть невозможно. Наверное, это прежде всего те, кто в тот момент напоминает о твоих близких. Когда моей дочери было три года, я ухаживал за трехлетней девочкой, которая не выжила после пожара. В неделю, когда умерла тетя Уин, я сообщил печальные новости семье, проживавшей в той же деревне, на соседней улице с Уин. У меня частенько возникает желание узнать, что произошло в их жизни после этого.

Уже минул месяц, как Луку доставили в Лондон, и через наше отделение интенсивной терапии прошли сотни других пациентов. Я часто думал о Луке, его жене и дочери. Он стал одним из тех, кого мы, медработники, носим в своем сердце. Я все собирался позвонить в Лондон, чтобы узнать, как дела у Луки, выжил ли он, однако нескончаемый поток пациентов, пандемия и моя собственная жизнь все время вставали у меня на пути. А может быть, я просто не хотел знать ответа. Многие говорят, что их убивает не отчаяние, а невыносимая надежда. Я не согласен. Для меня в неопределенности есть своя сила, потому что неопределенность подразумевает надежду.

Я до сих пор помню, как впервые признался в любви. Я вырос в любящей валлийской семье, где слышал эти три слова бесчисленное множество раз. Но сказать их самому впервые – уникальное событие. Ты пытаешься выбрать подходящий момент, но иногда слова вырываются неожиданно, заставая врасплох и тебя, и их адресата.

Если «Я люблю тебя» – три самых важных слова в жизни, то «Я не знаю» – три самых важных слова в медицине. Несмотря на всю их важность, используются они слишком редко. Их сила заключается в признании того, что врачи не знают и попросту не могут знать всего. Впервые я признался в своей неуверенности семье пациента после его смерти от сепсиса. Будучи врачом отделения интенсивной терапии, окруженным современными аппаратами для диагностики и сканирования, я все равно не мог ответить на самый простой и важный вопрос его близких. Пытаясь осознать случившееся, его мать спросила: «Почему он? Почему он умер?»

В медицине часто приходится сталкиваться с неизвестностью. Пациенты и их семьи то и дело просят нас предсказать будущее, спрашивая: «Она выживет?» или «Когда я смогу уйти домой?» Подобно квалифицированным метеорологам, мы, врачи, сочетаем науку, историю и интуицию, чтобы оценить вероятность, которая, как мы надеемся, совпадет с реальностью.

Возьмем, к примеру, прогноз погоды, который предсказывает 90%-ю вероятность дождя. Если небо остается ясным, прогноз не был ошибочным – просто правдивыми оказались оставшиеся десять процентов. Открытость в отношении неопределенности способствует пониманию: 90%-я вероятность дождя может побудить вас взять с собой зонтик, однако ответ «Я не знаю» дает начало более глубокому и детальному разговору.

Сказать «Я не знаю», глядя пациенту или его родственнику в глаза – задача не из простых. Эти слова даются тяжело. Трудно признать пределы своих знаний, а иногда это означает намек на ограниченность медицины в целом.

Пациенты и их семьи часто ожидают от врачей однозначных ответов, полагая, что современная медицина может их вылечить. Они удивляются, когда это оказывается нам не под силу.

Эти слова также несут в себе риск. Когда стоишь на твердом фундаменте разума, неопределенность может его подорвать. Можно запнуться, оступиться и потерять хватку. Признавшись в своем незнании, врач может почувствовать себя дезориентированным и впасть в глубокий самоанализ.

Вместе с тем эти слова обладают огромной силой: силой надежды, предполагающей шанс на выздоровление. Они также вдохновляют на поиски лучшего понимания неизвестного. Даже когда надежда угасает, а вопросы остаются без ответов, честность по отношению к себе и тем, кто вам дорог, сама по себе представляет ценность – хотя я не совсем в этом уверен. Я не знаю.

Вскоре мне больше не нужно было гадать. В конце очередного напряженного пятничного дня в мою палату завезли нового пациента. Его доставили на скорой, он выглядел истощенным и слабым, но дышал самостоятельно. «Неудачное время, – подумал я, – новый пациент под конец рабочего дня. Очередной день, когда я вернусь домой поздно». Однако мельком увидев затылок пациента по пути на пересменку, я не поверил своим глазам. Это был Лука. Он вернулся из Лондона. Вернулся с того света. Даже сейчас, когда я пишу эти слова, на моих губах появляется улыбка.

Лука был полностью отключен от аппаратов жизнеобеспечения, его глаза были открыты, он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, кто он и где находится. Пытаясь рассказать мне о своих безумных снах, в первом из которых он был окружен безжизненными манекенами, а в другом его кусали осы, он постоянно переключался с английского на итальянский. Но самое страшное воспоминание вовсе не было бредом или галлюцинацией. Это был вид Биг-Бена в окне машины, когда его везли обратно в Кардифф, а он не мог понять, как вообще оказался в Лондоне и что произошло.

Лука не зря испугался знаменитой часовой башни. Официально она называется Элизабет-Тауэр и находится рядом с резиденцией правительства, которая во время пандемии была самым опасным местом в Великобритании. Не для тех, кто находился внутри, занимаясь политическими интригами и привилегиями, а для всей нации, пострадавшей от целой череды неудачных решений и некомпетентного руководства. Лука показал мне последнее сообщение на своем телефоне, отправленное месяц назад: «Завтра я не выйду на работу». В отличие от сообщений политиков, оно не было удалено[7].

Обосновавшись в своем новом временном доме в больнице Кардиффа, Лука связался со своей женой Арией; их роман снова превратился в отношения на расстоянии, как это было много лет назад. На этот раз их разделял не океан, а ограничения, связанные с пандемией, из-за которых двери больницы были закрыты для родственников. Лука разговаривал с Арией по видеосвязи на итальянском и сказал ей, что теперь он гораздо ближе к дому. Когда разговор подходил к концу, я попросил Луку передать мне трубку. Я хотел поговорить с Арией – возможно, из эгоистичных соображений, – чтобы помочь ей и себе понять эту историю. На этот раз наш диалог сложился куда лучше прошлого. Она снова плакала, но теперь по совершенно иной причине. После разговора с Арией я снова пролистал старые медицинские записи Луки, лежавшие у меня на коленях, и нашел страницу месячной давности, где все еще было видно размазанное моими слезами слово «надежда». Я задался вопросом: я пишу для того, чтобы общаться, или для того, чтобы сохранить память? Я открыл чистую страницу и написал:

Привет, Лука. Сегодня я снова разговаривал с твоей женой Арией. Я сказал, как рад, что ты вернулся из Лондона после лечения, которое спасло тебе жизнь. Болезнь отступила, и тебе больше можно не бояться смерти. Впереди еще долгий и извилистый путь к выздоровлению, но сегодня ты вернул себе жизнь, твоя жена вернула своего мужа, дочь – отца, а я вернул себе надежду.

Я едва узнал Луку, когда он подъехал на велосипеде к деревянному настилу кафе, располагавшемуся над водой, где мы встретились. Прошло почти пять лет с тех пор, как он чуть не умер. Мы поболтали о погоде, заказали кофе, поспорили, кто будет платить. А потом проговорили несколько часов.

«Моя жизнь теперь другая, – сказал Лука. – Совсем. Даже лучше. Я рад, что это случилось».

Жизнь до ковида казалась ему сном. Он был пассажиром в поезде своей жизни, а сцены из реальности мелькали перед его глазами, как мои слова, размытые слезами. Столкновение Луки со смертью, тяжелый период восстановления и воссоединение с семьей привели к тому, что теперь он жил настоящим. Он вылез из окна поезда и прыгнул в свою жизнь. Лука остро осознал, что он жив.

«Я очнулся», – улыбнулся он.

Выздоровление шло медленно: в мае его выписали домой, но на работу он вернулся только в октябре. Но и эта сфера жизни тоже не была прежней.

«Я по-прежнему работаю фармацевтом и люблю это дело. Но самая важная работа для меня теперь – это работа над собой».

Для меня это совершенно новый взгляд. Я понял, что в жизни всегда будет больше дел, чем позволяет время. Вся записанная история человечества умещается всего в шестьдесят столетних жизней, что ясно показывает, насколько короток наш век и как многое мы просто не успеем. Каждый отдельный человек на самом деле не так уж и важен.

Вместо того чтобы оставлять след во вселенной, как утверждает Беркман в конце своей книги, более важно «внести свой небольшой вклад в улучшение окружающей среды, своего района или политической культуры».

Меня поразило, что из 4000 недель моей жизни 1800 будут посвящены работе. Тысяча восемьсот недель работы. Осознание того, что всю карьеру можно свести к этой простой цифре, помогает перейти от прошлого года к следующему с совершенно иным взглядом на свое отношение ко времени, к людям и к самому себе. Не все, что нас тяготит, нужно нести на своих плечах.

Лука это понял. Вернувшись домой из больницы, он начал поглощать книги. «Первой книгой, которую я прочитал по возвращении домой, была ваша – „Реанимация“»[8]. Моя первая книга, «Реанимация: истории на грани жизни и смерти», опубликованная незадолго до пандемии, приоткрыла завесу больничной жизни и раскрыла мои профессиональные и личные истории из мира интенсивной терапии, где на карту поставлены жизни людей. Для Луки читать мои слова было непросто, ведь он сам прошел через многое из того, о чем я писал – и через жизнь, и через смерть. Но ему было необходимо осмыслить, чтó пережили его тело и разум. Его рассказ за чашкой кофе по-настоящему тронул меня. Я старался не показать этого. Я никогда не думал, что слова, написанные мной много лет назад после встречи с моими прошлыми пациентами, однажды будут иметь такое значение для моих будущих пациентов. Я достал из сумки смятый лист – это была ксерокопия моих медицинских записей о состоянии Луки. Мне показалось правильным прочитать Луке слова, которые я написал ему, когда он был слишком болен, чтобы их услышать. В конце концов я хотел писать для пациентов, а не о них.

«Спасибо, что записали мою историю», – сказал он, прочитав все от начала до конца.

Я смотрел на белую церковь вдалеке, которая напомнила мне о другом рассказчике, улучшившем жизнь миллионов людей, включая моих собственных детей, благодаря своим историям. Один из моих любимых вопросов к начинающим врачам во время обходов – о связи между Кардиффом, «Большим и Добрым Великаном» и реаниматологией. К удивлению, немногие знают, что Лиандафф – соборный квартал в миле от наших палат – был домом для всемирно известного детского писателя Роальда Даля[9]. Он родился в Кардиффе и был крещен в норвежской церкви в Кардиффском заливе, где мы встретились с Лукой. Но наследие Даля выходит далеко за рамки его литературных достижений. Жизнь, полная личных трагедий, стимулировала его вклад в медицинскую науку, который часто остается незамеченным.

Жизнь Роальда Даля, хотя и благополучная с материальной точки зрения, с ранних лет перемежалась тяжелыми испытаниями. Когда ему было три года, его сестра умерла от сепсиса, вызванного разрывом аппендикса. Во время Второй мировой войны Даля едва не унесла смерть, когда его биплан Gloster Gladiator разбился в египетской пустыне, в результате чего он получил перелом носа, черепно-мозговую травму и сотрясение мозга. Пятилетие 1960–1965 годов стало особенно тяжелым. Его трехмесячный сын Тео получил черепно-мозговую травму, после того как его сбило такси в Нью-Йорке. Затем, в 1962 году, вспышка кори унесла жизнь его 7-летней дочери Оливии, после того как вирус распространился на ее мозг, вызвав энцефалит. К его бедам добавилось еще и то, что его жена, актриса Патриция Нил, перенесла тяжелый инсульт, будучи беременной их пятым ребенком.

Даль справлялся с каждым кризисом с удивительной решимостью. Чтобы помочь своему сыну с гидроцефалией – заболеванием, при котором в мозге скапливается жидкость – Даль обратился к специалисту по гидравлическим системам Стэнли Уэйду и нейрохирургу Кеннету Тиллу, и вместе они разработали клапан Уэйда – Даля – Тилла – устройство, значительно улучшившее лечение гидроцефалии, предотвращая закупорку путей оттока жидкости из мозга. Это изобретение по-прежнему помогает пациентам во всем мире.

Смерть дочери глубоко потрясла Даля и побудила его стать страстным сторонником вакцинации. Книга «Большой и Добрый Великан», посвященная Оливии, была опубликована через четырнадцать лет после внедрения вакцины от кори, которая могла бы спасти ей жизнь. В 1986 году Даль написал искреннее письмо, призывающее к повсеместной вакцинации, которое до сих пор используется в кампаниях по охране общественного здоровья для подчеркивания важности иммунизации.

Стремление Даля повлиять на медицинский прогресс на этом не закончилось. Недовольный ненадлежащим уходом за женой после инсульта, он разработал интенсивную программу реабилитации, которая сыграла решающую роль в ее выздоровлении. Патриция Нил не только смогла восстановить речь и двигательную активность, но и вернулась к актерской карьере, получив номинацию на «Оскар» через три года после инсульта. Их инновационный подход к реабилитации после инсульта заложил основу для современных методов и способствовал созданию Ассоциации по борьбе с инсультом.

История Роальда Даля напоминает нам, что писатель может изменить мир не только словами, но и своими действиями. Его медицинские инновации, порожденные личной трагедией, продолжают спасать и улучшать жизни людей, показывая, насколько сильное влияние может оказать один человек в самых разных областях.

Осмыслив произошедшее с ним, Лука начал планировать свой дальнейший жизненный путь.

«Когда я понял, что произошло, я захотел стать лучше. Лучше, чем раньше».

Дочитав мою книгу, Лука продолжил формировать свой литературный вкус. Он купил бесконечное количество книг по самопомощи, саморазвитию и самосовершенствованию.

Книги изменили не только внутренний голос Луки, сделав его менее застенчивым и более готовым высказывать свое мнение, но и начали преобразовывать его тело. Просыпаться в 5 утра, чтобы заняться спортом, – это теперь его новая суперспособность, позволяющая преодолеть временные ограничения, связанные с ролью вечно занятого отца не только Софии, но теперь и их второй дочери, Грации.

Именно слова помогли ему достичь этих успехов. Слова имеют силу.

После разговора с Джеймсом Вонгом на фестивале о силе природы я встретил другого участника дискуссии – профессора Нила Фруда. Будучи клиническим психологом, увлеченным книгами, он разработал «библиотерапию» – мощный инструмент в лечении психических заболеваний. Этот инновационный подход использует преобразующую силу литературы, чтобы утешить и направить тех, кто страдает от психологических проблем.

Фруд не первым преобразовал силу книг в физическую реальность. Мексиканский архитектор Хорхе Мендес Блейк наглядно показал силу книги с помощью своего инсталляционного проекта «Замок» в 2007 году. На первый взгляд он напоминает обычную кирпичную стену. При ближайшем рассмотрении в середине 75-футовой конструкции виден тонкий изогнутый выступ. Если посмотреть вниз от арочного верха, то можно увидеть, что причиной этого искажения является одна-единственная книга, помещенная у основания стены. В фундаменте без раствора между основанием и первым слоем кирпичей застряла копия романа Франца Кафки «Замок».

Благодаря своему архитектурному образованию и любви к книгам, Блейк отдает дань уважения Кафке, поместив его роман у основания и деформировав монументальную конструкцию из красного кирпича.

Слова действительно имеют силу. Это тем более трогательно, так как Кафка писал только для себя и никогда не собирался публиковать свои произведения: «Замок» увидел свет после смерти автора благодаря его другу.

Фруд использовал книги по-другому – не в качестве предмета искусства, а для практической помощи своим пациентам. Его проект «Книги по рецепту» революционизировал подход специалистов в области психического здоровья к лечению. Эта поддерживаемая правительством программа, в рамках которой врачи могут назначать книги по самопомощи вместо таблеток, основана на обширных исследованиях и клиническом опыте Фруда. Она по-прежнему обеспечивает доступное и недорогое лечение. Пациенты могут погрузиться в повествования и советы, которые резонируют с их опытом, получая практические стратегии для лечения таких состояний, как депрессия, тревога и стресс. Книги не менее эффективны, чем дорогостоящие лекарства, при заболеваниях в легкой и средней форме, однако не несут никаких побочных эффектов.

Я только что вернулся из ежегодной семейной поездки на литературный фестиваль в Хэй-он-Уай. Эта традиция началась, когда моя дочь увлеклась книгой Джулии Дональдсон «Груффало»[10], но с течением времени ее вкусы изменились, и теперь она интересуется темами любви, секса и убийств, характерными для молодежной литературы.

Так же традиционны, как и сама поездка, были сопровождавшие ее дожди, заставлявшие нас бежать под шезлонги, где мы ели, читали и где я начал писать эту книгу. Я был окружен словами: словами надежды на будущее, просьбами о помощи из зон военных конфликтов, словами, ищущими понимания, и словами, вызывающими улыбки. Эти слова были написаны и произнесены на более чем 800 мероприятиях за одиннадцать дней 700 людьми: от Бонни Тайлер до Терезы Мэй. К счастью, обошлось без танцев. Были проданы тысячи книг, и триста тысяч посетителей читали миллионы слов каждый день.

Однако все эти цифры меркнут по сравнению с тем, что происходит за один обычный день в моей больнице.

Каждый день в моем отделении приемов пациентов происходит больше, чем мероприятий на этом фестивале, осмотров – больше, чем выступлений, и о пациентах пишется больше слов, чем посетители, вроде меня, сидящие на шезлонгах, способны прочитать. Только вот медицина часто забывает о силе простых слов, отвлекаясь на важность навыков устного общения, тренингов с симуляциями реальных ситуаций и лекций о влиянии человеческого фактора. Конечно, все это важно, однако давайте не будем забывать о миллионах написанных слов, которые каждый день затрагивают наших пациентов и персонал.

Ранее я сотрудничал с валлийским художником Натаном Уайбурном, чтобы показать вредное влияние слов ненависти на медицинский персонал. В его художественной инсталляции Words Bruise (Слова, оставляющие синяки) покрасневшее лицо медицинского работника образовано из сотен негативных слов и фраз, отправленных через социальные сети. При этом те же самые сотрудники, в защиту которых направлена инсталляция, часто используют в своей повседневной работе фразы, которыми неосознанно ранят пациентов.

К сожалению, в медицинских записях часто встречаются такие привычные выражения, как «прикованный к дому», «занимающий койку» и «жалующийся на», а не «страдающий от». Хуже всего, пожалуй, «плохой анамнез», то есть пациенты, которые не могут четко описать свою историю болезни. Мы забываем, что врачи, проучившиеся в университете шесть лет и проработавшие долгие годы, зачастую сами с трудом могут пересказать историю болезни, и будто ожидаем, что пациенты будут нас консультировать, пока борются за свою жизнь.

Мой личный заклятый враг, которого я готов «убить» – прямо как в сюжете новой книги моей дочери, – это понятие «потолок лечения». Во-первых, медицинская помощь не должна иметь ограничения, даже если возможности по лечению ограничены. Но больше всего меня раздражает идея иерархической лестницы медицинского вмешательства: будто бы более простые методы лечения чем-то уступают «передовым» и лучшие средства находятся на вершине лестницы, до которой не каждый пациент может дотянуться финансово.

На самом же деле для многих моих пациентов достаточно небольшого количества лекарств и подключения к нескольким аппаратам, а не ко всем сразу. Тщательно взвесив наши пожелания и то, что будет оптимально для пациента, мы часто приходим к выводу: больше не значит лучше, скорее наоборот. Как видите, фраза «потолок лечения» не только неуместна и бесчувственна, но и формирует неверные представления об оказании медицинской помощи.

Письмо тете Уин было не первым моим посланием. Когда пандемия COVID охватила мир, я постоянно слышал в СМИ такие высказывания: «Не волнуйтесь, вирус затронет только пожилых, слабых и уязвимых». Эти люди – ядро нашего общества. Они – мои пациенты, друзья и близкие. Разве я не должен о них беспокоиться? Мы что, должны просто о них забыть?

Вернувшись домой из больницы после долгого тревожного совещания по планированию мер реагирования на пандемию в отделении реанимации, я опустился на старый кожаный диван в заваленной вещами гостевой комнате нашего дома, которая служит кладовкой для лишних стульев и старых фотоальбомов. Глядя в окно на темное небо, я думал о брате моей жены, передвигающемся на инвалидной коляске, затем о своих друзьях, больных раком, и о родителях, чей возраст уже превысил среднюю продолжительность жизни. Я хотел сказать им что-нибудь о том, что может принести будущее. Я достал ноутбук, быстро набрал текст, делая множество ошибок, но не останавливаясь, чтобы их поправить. За несколько минут я написал им письмо, не отрывая пальцев от клавиатуры. Слова лились из меня рекой, потому что были правдивы, просты и искренни. Перед сном я отправил это письмо своему шурину, родителям и друзьям в виде текстового сообщения.

На следующее утро я проснулся от бесконечного потока звонков, сообщений и уведомлений. Мое письмо, адресованное лишь узкому кругу, попало на глаза бесчисленному количеству людей. Представители СМИ столпились у моего порога, и в течение недели мое открытое письмо пациентам во время пандемии прочитали более полумиллиона человек по всему миру, а после показа по телевидению его просмотрели три миллиона раз. Если плохие слова ранят, то хорошие исцеляют.

Привожу текст своего послания:

После того как мы с Лукой проговорили несколько часов, я задал ему последний вопрос: «Что бы ты сказал старой версии себя, еще не попавшей в реанимацию?»

«Я бы сказал две вещи. Во-первых, живи настоящим. Жизнь порой бьет под дых настолько неожиданно, что ты не сразу можешь осознать, что происходит. Изменения приходят внезапно, без предупреждения».

Жить настоящим не означает брать на себя все проблемы мира, скорее, следовать принципу «не моя битва». Присутствие в настоящем позволяет твердо стоять на земле, даже если она полна трещин.

«Во-вторых, я бы посоветовал выбирать слова, которые говоришь и читаешь, так же тщательно, как рассчитывать лекарства на работе. Слова важны, особенно те, что мы говорим сами себе».

Я по-прежнему пишу то, что мне трудно высказать вслух, но что важно для других. Мне повезло – я могу делать это через свои книги. Но писать может и должен каждый. Главное – начать. Принимайте слова и позвольте им изменить вас. В моем медицинском мире, одержимом наукой и технологиями, важно помнить, что в глубине души мы все сотканы из историй. Если разрезать меня пополам, помимо органов и крови я буду наполнен словами. Так же как и вы.

В жизни каждого человека есть два тяжелых дня – день, когда ты понимаешь, что твои мечты не сбудутся, и день, следующий за их исполнением. В жизни Коди было все, чего только можно пожелать, но для него ничего из этого не имело значения. Поэтому он и исчез в красной пыли Австралии в поисках чего-то стоящего. Моя жизнь, напротив, была полна смысла, но и я отправился в похожее путешествие.

Историю Коди пересказывали множество раз с тех пор, как на берега Австралии ступили первые чужеземцы, решившие назвать ее своим домом. Его прапрадед сбежал из нищеты моего родного Южного Уэльса за 9000 миль от дома в Новый Южный Уэльс в поисках богатства. Уголь, поддерживающий промышленную революцию, прозвали черным золотом, но семьям, добывавшим его из валлийской земли, он не принес ни блеска, ни процветания. А вот желтое золото, добываемое в Австралии, могло превратить полное лишений существование в жизнь, где можно было выбирать свое будущее.

Три поколения спустя 18-летний школьник Коди, бросив учебу, также отправился на поиски богатства в подземные шахты Западной Австралии. История, может, и не циклична, однако некоторые тенденции определенно повторяются. Неутолимое стремление мира к новым технологиям привело к литиевой лихорадке, уничтожившей родину коренных народов Австралии. Подростки, такие как Коди, не видели смысла учиться в школе, потому что могли зарабатывать больше своих учителей, водя грузовики по покрытому красной пылью ландшафту в поисках этого нового белого золота.

Бросив школу, Коди дал себе обещание: работать усердно и с умом, не высовываться, пока не получит все, чего никогда не было у его семьи. Он представлял свое счастливое будущее: как он сидит в своем красивом доме, смотрит на свой участок земли в четверть акра, носит дорогие часы, разговаривает по телефону последней модели, работающему благодаря добываемому им литию, ездит на красном грузовике к своей лодке, а затем, потягивая пиво, возвращается в ослепительно белых кроссовках домой, где его ждет распашной холодильник, полный еды.

Я встретил Коди в отделении неотложной помощи Королевской больницы Перта. Этот медицинский центр заполнен передовым оборудованием, заботливым персоналом и социально неблагополучными пациентами. Здесь во всей красе видны последствия колониальной эксплуатации населения: наркозависимость, бедность и утраченная свобода здесь встречаются так же часто, как высокое кровяное давление – и зачастую являются его главной причиной. Несмотря на суматоху, девиз больницы Servio («Служу») оправдывает себя в полной мере – мне довелось работать с невероятной группой людей, которые заботятся о своих пациентах, об этом городе и о будущем. Это необычайное место.

Жизнь не всегда была такой. В школе Коди любил спорт. Он был талантливым спринтером и баскетболистом, но попал в плохую компанию, и это положило конец его спортивной карьере. Его жизнь постепенно стала вращаться вокруг пяти человек, с которыми он проводил больше всего времени. Мы часто забываем о том, какое влияние на нашу жизнь может оказывать наше окружение. Подумайте обо всех людях, местах и культурах, что вас окружают. Вероятно, они стали частью вашего обычного фона, воздуха, которым вы дышите. Возможно, вы вписали себя в их культурный контекст, а если различия между вами слишком велики, то помните, что пытаться вписаться любой ценой – все равно что стараться втиснуть квадратный гвоздь в круглое отверстие – поврежденным окажется гвоздь.

А еще подумайте о конфликтах в жизни, о людях, с которыми вы спорите. Порой, чтобы избежать ущерба, лучше отступить. Или, как сказал Джордж Бернард Шоу: «Не стоит бороться со свиньями. Не так страшно то, что можно испачкаться, как то, что это доставит им удовольствие».

Скоро Коди начали оставлять после уроков за плохое поведение. Затем его исключили из баскетбольной команды. Потом он стал участником драки, закончившейся разборками с полицией. Увидев в местном парке объявление о высокооплачиваемой работе в горнодобывающей австралийской компании, для которой требовалось только водительское удостоверение, Коди оказался не в том месте не в то время.

Он устроился водителем грузовиков в отдаленных горнодобывающих поселках, где работал три недели, а затем уезжал на неделю домой, но эта деятельность не приносила Коди никакого реального удовлетворения, кроме солидного банковского счета. Свои дни дома он проводил в бесконечных тусовках и похмелье, тратя много денег и боясь наступления следующего утра. Это приносило ему мимолетное удовольствие, но когда блеск его новых золотых часов померк, Коди оказался потерян. Он пил все больше и больше: сначала на смену пиву пришел крепкий алкоголь, а затем наркотики.

«Был мой день рождения. Я проснулся утром, предвкушая, что это будет лучший день в моей жизни. Мне доставили новый грузовик, и я ушел в двухнедельный отпуск. Я думал, что имею все, но потом осознал: у меня нет ничего».

Так что в тот день он пил и употреблял наркотики, после чего умер под покрытым красной пылью кустом в окружении незнакомцев. С днем рождения, Коди.

«Я видела многих мужчин, обративших свое золото в дым, но вы первый, кто обратил дым в золото». Эти слова, по преданию, сказала королева Елизавета I сэру Уолтеру Рэли 400 лет назад, после того как он представил табак английскому двору. Это растение, Nicotiana tabacum, родом из высокогорных Анд – вероятно, из Боливии или Северной Аргентины – появилось около 6000 года до нашей эры. К 5000 году до нашей эры майя уже использовали табак в своих религиозных ритуалах: курили, жевали и даже ставили с ним клизмы.

Христофор Колумб поначалу не осознал ценность листьев табака по прибытии в Новый Свет. Их потенциал в 1492 году обнаружил один из его испанских матросов, Родриго де Херес. Современная сигарета в том виде, в каком мы ее знаем, появилась в 1830 году, когда южноамериканская «папелате» стала популярной во Франции.

Наше современное отношение к курению отражает древние обычаи майя, ведь для большинства это ритуал, скрашивающий повседневность. Между тем табак является самым опасным растением на планете, а курение – основной причиной предотвратимых случаев смерти по всему миру. Ежегодно курение уносит жизни почти 8 миллионов человек, 10% из которых умирают от пассивного курения. Заболевания, связанные с табаком, являются причиной каждой пятой смерти, а курильщики умирают в среднем на 10 лет раньше, чем некурящие.

Злоупотребление психоактивными веществами является причиной трети случаев госпитализации в отделения интенсивной терапии и 40% связанных с этим расходов. Из них почти 15% связаны с табаком, следом идет алкоголь (9%) и наркотики (5%).

Коди не планировал умирать. Он просто искал смысл в алкоголе, а затем в наркотиках. Дожив до сорока лет, он, как и многие из нас (как и я сам), впал в экзистенциальный кризис. Двадцатилетние хотят стать миллионерами, а большинство миллионеров желают снова стать двадцатилетними. Работа в отделении интенсивной терапии, где смерть окружает со всех сторон, напоминает, что самое важное в жизни – это не материальные вещи. Осознать это многим помогает лишь крайне тяжелое событие или наступление нового жизненного этапа.

Количество наркотиков, с помощью которых Коди пытался придать своей жизни подобие смысла, превышало возможности его коронарных артерий. Последняя доза кокаина растаяла в кровеносных сосудах его носа, а затем по кровотоку попала в лимбическую систему мозга, мимолетно вызвав те ощущения, за которыми гнался Коди. Но затем наркотик достиг сердца, заставив его сжаться с силой буровой установки, рядом с которыми Коди работал в шахтах. Этот спазм перекрыл кровоснабжение его перевозбужденного сердца, и без того испытывавшего недостаток кислорода. Перенеся обширный инфаркт и остановку сердца, Коди умер. В тот летний день в сорокоградусную жару его собутыльник безостановочно давил на грудь Коди, пытаясь реанимировать его, действие наркотика постепенно ослабело – и сердце вновь забилось. Двадцать минут спустя его борющееся за жизнь тело оказалось в отделении неотложной помощи, где я впервые его встретил.

Когда мне исполнилось сорок, я не планировал эмигрировать. В нашем доме было полно современных излишеств, о которых мечтал Коди, пускай и без австралийского климата. Мне нравилось работать врачом и писать книги. Мои родственники жили неподалеку, а друзья еще ближе. Моя жена обожала свою работу учительницы начальных классов в местной деревенской школе, а дочери любили там учиться. У нас была любвеобильная собака и кошка, гуляющая сама по себе. И все это имело значение. Наша жизнь была полна смысла. Мы были в безопасности. Мы неплохо устроились и жили предсказуемо хорошо. В этом-то и была проблема.

В своей книге «Взгляните снова» американский ученый Касс Санстейн утверждает, что полноценная хорошая жизнь состоит из трех важных элементов: вещей, смысла и разнообразия.

Осязаемые «вещи», которые придают нам уверенность – наше окружение, имущество и физические аспекты наших повседневных взаимодействий, – играют важную роль. Эти элементы дают успокаивающую стабильность, являются краеугольным камнем, формирующим, подобно аппарату жизнеобеспечения в моей палате интенсивной терапии, базовый уровень, по которому мы ориентируемся в хитросплетениях жизни.

Второе мерило хорошей полноценной жизни выходит за рамки физического и охватывает наши ценности, убеждения и цели, которые мы формируем на основе нашего общения и опыта. Разумеется, для каждого человека смысл свой, но он определенно нужен всем. Это не обязательно должно быть что-то грандиозное. Смысл жизни может заключаться в таких простых вещах, как уход за небольшим огородом, тренерство спортивной команды, работа, приносящая удовлетворение, или дети, о которых мы заботимся.

Однако именно третий элемент, который Санстейн считает ключевым для полноценной жизни, подтолкнул нас к эмиграции – это разнообразие. Неопределенность и разнообразие опыта – это далеко не риск и не источник стресса, а важная часть жизни.

Как и многие семьи, мы пережили годы карантина, неопределенности и ограничений. COVID–19 не только унес жизни более 7 миллионов человек по всему миру, но и лишил многих разнообразия. На страницах дневника нашей семьи за этот период остались пробелы, которые раньше заполнялись поездками на выходные и дальними перелетами. Парадоксально, но этот период тоже подарил нам многообразие, особенно для меня и моей жены, работающих в сфере образования и медицины. Во многих смыслах я никогда не путешествовал так много, и ни для одного из путешествий мне не понадобился загранпаспорт – все они проходили в стенах моей больницы.

Когда меня несколько лет назад назначили консультантом[11], первым делом я отправился в путешествие по закоулкам собственной больницы. На лифте поднялся на седьмой, верхний этаж, а затем прошел по всем коридорам, попадавшимся на пути. Вскоре я обнаружил специальности, о существовании которых не знал, оборудование, о наличии которого не подозревал, и людей, с которыми никогда раньше не встречался. Я проделал то же самое на каждом этаже больницы, пока не оказался под землей.

Отделение реанимации, где я работал, окружали толстые стены, которые было трудно покинуть: ведь они защищали и пациентов, и персонал. Однако у любого убежища есть обратная сторона: оно не дает пролить свет на новые идеи и более эффективные методы работы. COVID–19 все это изменил.

Вскоре мы осознали, что интенсивная терапия – это не одно место, а много разных. Приходя на работу, мы каждый раз оказывались в разных местах. Я снова начал путешествовать по больнице: в отделение респираторной терапии или в детское отделение – я ходил везде, где во мне нуждались, а иногда и в больничную часовню, где во мне не было никакой необходимости. Я стал активнее заводить новые знакомства и больше общаться со старыми друзьями разных специальностей. Междисциплинарное сотрудничество приводило к тому, что мы постоянно перемещались между разными мирами. Разумеется, не все было так радужно, но мы понимали, что это не продлится вечно, так что старались максимально насладиться проведенным вместе временем – словно обретенные в отпуске друзья.

Обмен опытом с коллегами и постоянные перемещения по больнице оказались чрезвычайно ценными. Хотя я и не вставал на место другого человека, по крайней мере, теперь я знал, каково это – быть в его шкуре.

Когда закончилась пандемия, мы все думали, что будем судорожно планировать новые путешествия, однако реальность оказалось иной. Путешествовать по-прежнему было сложно и дорого. Жизнь стала не менее, а более предсказуемой. Вместо того чтобы повторить послевоенный бум 50-х и 60-х годов, наша жизнь после ковида фактически застыла. Мы оказались в роскоши чрезмерной безопасности. Нам стало скучно.

И тогда одним октябрьским днем мне пришло электронное письмо. Месяц выдался непростым. На той неделе я получил на оплату счет по пенсионным взносам, поссорился с незнакомцем из-за темы вакцинации, отработал несколько ночных дежурств, оплачиваемых по обычной ставке, пропустил день рождения отца, чтобы посетить научную конференцию, и подготовил лекцию, на которую никто не пришел. Я не выгорел – мне по-прежнему нравилась моя работа, коллеги и пациенты. Мне просто не хватало последнего элемента хорошей жизни: разнообразия. Иногда радикальные изменения даются легче, чем небольшие.

В первом абзаце письма мне обещали академическое повышение, более выгодные условия, бесконечное солнце, хороший кофе и отлаженную систему здравоохранения, хотя привлекло меня не это, а сама возможность радикальной перемены. Мне было больно читать это письмо, потому что я знал, что мы должны попробовать. Потому что оно обещало разнообразие. Проблема была в том, что мне предлагали работу за 9000 миль от дома, в Австралии.

Это письмо нашло меня в один из тех редких моментов, когда моим единственным занятием было думать. Я, конечно, считаю себя человеком, склонным к размышлениям, но обычно я делаю это с какой-то практической целью – когда мне нужно кому-то написать или, к примеру, поговорить со студентом. Когда же размышляешь о чем-то абстрактном, без какой-либо цели, порой становится не по себе. Так можно довести себя до предела, а не до исцеления.

Я никогда не предполагал, что переживу глубокое эмоциональное потрясение со слезами на глазах, сидя на пластиковом стуле посреди баскетбольной площадки. А именно так и случилось. Возможно, дело было в том, что я только что закончил ночную смену и разговаривал с очередной семьей, пораженной горем в этот в остальном непримечательный вторник. Возможно, мой блуждающий нерв отреагировал на небольшой укол бустерной дозы вакцины от COVID, который мне сделали только что. Скорее же всего, дело было в том, что я провел пятнадцать минут в непрерывных размышлениях о том, как последний год поглотил меня, мою семью и весь мой мир.

Когда вы в последний раз сидели и ничего не делали в течение пятнадцати минут? Ну вот в смысле совсем ничего. У меня, наверное, последний раз такое было лет в десять. Лучшее, что мне подарила вакцинация от ковида, не считая самой иммунизации, – это те пятнадцать минут, когда я должен был просто сидеть и ждать, чтобы убедиться в отсутствии негативной реакции: без телефона, наедине со своими мыслями. Я ничего не делал, однако кое-что случилось. Я был окружен добровольцами из армии и передислоцированным медицинским персоналом посреди спортивного комплекса, который теперь служил во благо здоровья нации больше, чем когда-либо прежде.

Когда ничего не делаешь, непонятно, за что ухватиться, так что я начал вспоминать. Я вспомнил своего первого пациента с ковидом. Я вспомнил первого пациента, который умер. Я видел, как мои пальцы набирали на телефоне номер, чтобы сделать тот первый телефонный звонок, что начинался и заканчивался фразой «Мне очень жаль». Я также вспомнил улыбки, энергичную борьбу с этой новой болезнью, бешеную скорость прогресса и исследований, а также тесную сплоченность команды. Я почувствовал вкус пиццы, которую ел поздней ночью по дороге домой после очередной длинной смены. Я вспомнил, как спал в другой комнате, отдельно от жены, и говорил дочерям «папа в безопасности», не зная, правда ли это. Я вспомнил, как друг сказал мне, что любой день когда-то заканчивается, но потом осознал, что в году этих дней много. Прежде всего же я вспомнил надежду. Надежду на то, что лучше будет не только завтра, но и послезавтра, и послепослезавтра. Даже если лучше не будет, завтра все равно наступит.

Наконец, я коснулся рукавом уголка глаза. Я не был уверен до конца, но да – это была слеза. Прошло пятнадцать минут. Я встал, мой пластиковый стул протерли, и на него сел следующий человек. И тогда я понял, что размышления ради рефлексии могут приносить катарсис и, возможно, даже исцеление. Тогда я и ответил на письмо с предложением поехать в Австралию. «Да».

После долгих семейных обсуждений, сложных процедур получения визы и нострификации[12], слезных прощальных вечеров и упаковки вещей из нашего дома мы уехали. И после того как я поработал в Австралии, встретился с Коди и многими другими, могу честно сказать, что большинство «вещей» там были лучше. Письмо не обмануло: академическое повышение, более выгодные условия, солнце, хороший кофе и отлаженная система здравоохранения. На самом деле, есть много вещей, которым Национальная служба здравоохранения (НСЗ) могла бы и должна была бы поучиться у своего далекого солнечного кузена. Эти изменения могли бы помочь справиться с нынешней волной забастовок и недовольства в НСЗ, принципы которой по-прежнему важны и правильны. Но в итоге мы все-таки вернулись домой. Почему? Об этом я расскажу в конце книги.

Скучая по дому, я разговаривал по телефону с хорошими друзьями, которых называю своей «командой двух часов ночи»: они всегда возьмут трубку, чтобы помочь мне в любое время и по любому поводу. Я помню, как пытался утолить тоску по дому, наблюдая за игрой Майкла Шина в пьесе Дилана Томаса «Над молочным лесом» на сцене Лондонского Национального театра, которую транслировали в прямом эфире в интернете. Это был мост в другое место, в мой дом, который казался тогда таким далеким. По странному совпадению, когда год спустя я вернулся домой, мне довелось поработать в качестве консультанта по медицинским вопросам с Майклом Шином – в то время он готовился к роли валлийского политика Анеурина Бевана, основателя Национальной службы здравоохранения, в постановке пьесы моего друга Тима Прайса в Лондонском Национальном театре. Жизнь – забавная штука. Нескончаемая череда лотерей.

С Коди я пообщался через год после его смерти. В яркий солнечный день в Старом Южном Уэльсе редкие лучи желтого света проникали через окно моего офиса, и я разговаривал по видеосвязи с Коди, закутавшимся в огромный худи в серый австралийский зимний день. Он выглядел довольным и счастливым. Он провел в трезвости девять месяцев, и работодатель дал ему второй шанс. У него по-прежнему были все те материальные вещи, о которых он мечтал, только золотые часы он сменил на электронные, работающие от лития, добытого им из земли. Эти часы, контролирующие показатели его здоровья, помогали Коди обрести новый смысл в своей жизни и жизни других людей.

«Отказаться от наркотиков было несложно, – сказал он. – Сложно было и дальше держаться от них подальше. Так что теперь я работаю с детьми, чтобы они не попали в такую же ситуацию».

У ослепительно белых кроссовок Коди, торчавших из-под больничной кровати в тот день, когда мы впервые встретились, была своя важная предыстория. В детстве Коди любил баскетбол. Ростом 188 см, высокий и гибкий, он был отличным игроком, словно созданным для этого спорта. Он был лидером школьной команды, проводил вечера под пурпурным небом на дворовых площадках, однако вскоре работа полностью поглотила его жизнь. Любовь Коди к кроссовкам сначала была связана с их функциональностью на игровой площадке, но со временем превратилась просто в дань моде.

После своей смерти Коди нашел в гараже старый баскетбольный мяч и отправился на местную площадку. Сначала он играл один, промахиваясь мимо кольца гораздо чаще, чем попадая в него, но вскоре познакомился с другими ребятами, проводившими там время. Именно тогда он прочитал второе объявление, изменившее его жизнь. Вместо рекламы хорошо оплачиваемой работы этот плакат предлагал людям поделиться своим временем бесплатно. «Требуется тренер для местной юношеской баскетбольной команды», – гласил он. На следующих выходных Коди, нервничая, отправился на первую тренировку, впервые за много лет надев кроссовки по их прямому назначению.

«В прошлом году мы заняли третье место во всей Западной Австралии!» – сказал Коди с широкой улыбкой, осторожно позволяя себе быть счастливым и испытывать гордость.

Но смысл его жизни не ограничивался этим.

«Чтобы оставаться чистым, нужно посвятить себя чему-то другому».

Так что Коди обратился в центр реабилитации наркозависимых, который помог ему создать собственную команду. Теперь каждое воскресенье на баскетбольной площадке собирается разношерстная компания высоких и низких, подтянутых и толстых, великолепных и ужасных игроков. Выигрывают они редко, но им и не надо – главное, что они обрели смысл, пусть даже небольшой, который вернул им жизнь.

«Сейчас я с нетерпением жду, когда закончится работа. Я сразу иду на площадку, узнаю, как дела у моих друзей, и тренируюсь. Мне это нравится. Вообще-то, через десять минут у меня игра, так что я должен бежать, извините!» – сказал Коди, глядя на свои часы с литиевым аккумулятором. И ушел.

Саммер до сих пор помнит день своей смерти. Парадоксально, но этот день спас ей жизнь. Она написала мне, после того как прочитала мою книгу «Реанимация», и мы договорились о встрече. Сидя на краю кровати, в темном свитере поверх белой рубашки, с фаянсово-бледной кожей и светлыми волосами, переброшенными на плечо, словно шарф, она рассказала мне, почему хотела умереть. Рядом с Саммер сидела потрепанная кукла Hello Kitty, разделившая все ее взлеты и падения за последние двадцать пять лет жизни. Эта кукла была для Саммер опорой, когда в восемь лет она впервые столкнулась с тревогой, а затем и в подростковые годы, украденные у нее депрессией и анорексией. Кукла путешествовала вместе с ней по психиатрическим клиникам по всей стране, пока друзья Саммер купались в солнечные выходные и веселились в темных ночных клубах. Кукла была рядом, когда Саммер решила покончить с собой с помощью рецептурных таблеток. Она была рядом, когда Саммер ожила, открыла глаза и стала учиться жить заново, получив шанс, которой многим в ее ситуации не достается. И она была рядом, когда Саммер рассказала мне свою историю, чтобы вы тоже могли воспользоваться тем, чему она научилась.

Именно в один из самых тяжелых моментов своей жизни Саммер поняла, чем хочет заниматься. Когда она лежала в очередной психиатрической больнице, за ней ухаживала медсестра по имени Сэмми – заботливая, сильная, умная, но со шрамами. Саммер заметила параллельные линии на левом предплечье Сэмми. Она поняла, что такие люди, как она, могут помогать другим, несмотря на свои проблемы, а может, даже благодаря им. С того момента Саммер захотела помогать другим в качестве медсестры психиатрии.

Когда она сосредоточилась на учебе в колледже, жизнь стала стабильнее. Саммер получила оценки, необходимые для поступления на медсестру, нашла идеальный университетский курс и, полная надежд на будущее, собрала чемоданы. Но в тот холодный октябрь у нее развалились отношения, университетская жизнь стала тяжелее, а бабушка Саммер внезапно умерла. Она вернулась к прежней жизни, переехала домой и впала в депрессию. 16 марта 2020 года, когда премьер-министр Великобритании объявил о введении общенационального карантина, Саммер проглотила горсть успокоительных таблеток. Мама обнаружила ее бродящей по дому – девушка включала и выключала свет, пока не рухнула на кровать. Бензодиазепины подавили ее мозговую активность, которая поддерживает нас в сознании, и саму жизнь. Они также расслабили мышцы Саммер, из-за чего она больше не могла кашлять, а затем и дышать. Когда приехала скорая, Саммер уже посинела. В отделении неотложной помощи ее сердце остановилось три раза, пока персонал вводил пластиковые трубки в ее легкие и сжимал ее сердце, надавливая на ребра. Родители Саммер были потрясены, когда врачи сказали им, что их 25-летняя дочь может не выжить.

К сожалению, самоповреждение является одной из наиболее распространенных причин поступления в отделение интенсивной терапии. Я встречал пациентов, которые пытались покончить с собой самыми разными способами. Последствия этих ужасных событий выходят далеко за рамки отдельного человека: мы видим, как они влияют на семьи, часами сидящие в одиноких залах ожидания, и на медсестер, ухаживающих за ними. Самоубийство не бывает безболезненным: ни для персонала, ни для семей, ни для пациентов.

Вероятность смерти от самоубийства зависит от места проживания и многих других факторов. По данным Всемирной организации здравоохранения, если вы живете в Антигуа, у вас самые низкие шансы – всего 0,3 человека на 100 000, а в Лесото, в Южной Африке – самые высокие – 87,5. Во всем мире ежегодно более 800 000 человек кончают жизнь самоубийством, что в два раза превышает количество погибших от убийств. Самоубийство является основной причиной смерти молодых людей (в возрасте от 15 до 24 лет), однако чаще всего таким образом умирают пожилые. Существуют также значительные половые различия: уровень самоубийств среди мужчин в два раза выше, чем среди женщин. Зачастую это спонтанное, необдуманное решение. Несколько рецензируемых научных работ показали, что 70% выживших думали о самоубийстве менее часа, а четверть – всего пять минут[13]. В одном случае промежуток между первым порывом покончить с собой и прыжком с моста составил всего пять секунд.

Почти у половины людей, погибших в результате суицида, отсутствуют диагностированные психические расстройства. А тем, кто страдает от психических проблем, правильное лечение действительно может помочь. Это связано с тем, что большинство людей, испытывающих суицидальные мысли, на самом деле не хотят умирать. Они хотят, чтобы их ситуация изменилась, чтобы исчезли чувства, чтобы жизнь вернулась. Это различие небольшое, но очень важное. Поняв, что смерть не всегда является целью попытки самоубийства, мы можем спасти жизни, приняв дополнительные меры предосторожности.

Возьмем, к примеру, смерть от угарного газа, как в случае с американской поэтессой Сильвией Плат. Она покончила с собой, засунув голову в кухонную духовку и аккуратно подложив полотенце под дверцу, чтобы защитить своих спящих детей. В 1963 году это было не редкостью – вплоть до 70-х почти половина всех самоубийств в Великобритании совершалась с помощью газовой духовки. И всего за три года это число удалось сократить до нуля.

Чтобы понять, как этого произошло, мы познакомимся с коровами в Чикаго и пионером British Gas. В 50-х годах резкий рост цен на электроэнергию привел к сокращениям на фабриках в мясной промышленности Чикаго. Президент профсоюза объяснил проблему своему другу – инженеру холодильных систем. Им пришла идея сжижать газ, недавно обнаруженный на южных равнинах, и транспортировать его на баржах по Миссисипи, чтобы снизить затраты. Они добились успеха, доказав, что сжиженный газ является дешевым и безопасным источником топлива.

Талантливый британский инженер Денис Рук был частью небольшой команды, ставшей пионером в морской транспортировке этого нового варианта природного газа. Сын коммивояжера из Южного Лондона, Рук происходил из простой рабочей семьи. Он провел детство в больнице Great Ormond Street Hospital из-за постоянных болезней и до семи лет не умел ни читать, ни писать, ни нормально ходить. Вернувшись в школу, Рук полюбил машины и впоследствии окончил Лондонский университетский колледж с дипломом инженера-механика.

После успешных пробных рейсов в 60-х годах природный газ был обнаружен в море вокруг Великобритании. Благодаря этим огромным запасам было принято решение перевести все бытовые приборы в Великобритании с каменноугольного газа, использовавшегося ранее, на природный газ. Эта грандиозная задача включала в себя замену или модификацию 35 миллионов единиц оборудования 8000 разных моделей в 13 миллионах домов.

Под руководством Рука операция прошла на удивление гладко, в рамках бюджета и запланированного десятилетнего срока. Это была «возможно, самая крупная операция мирного времени в истории страны», а Рук стал председателем British Gas и одним из самых выдающихся гражданских инженеров Великобритании.

Денис Рук умер в возрасте 84 лет и был посмертно награжден королевой Орденом Заслуг, присоединившись к узкой группе всего из двадцати четырех людей, включающей Маргарет Тэтчер и герцога Эдинбургского. Но какое отношение все это имеет к самоубийствам?

Переход британских бытовых приборов на природный газ, в составе которого не было угарного газа, почти мгновенно положил конец этой форме самоубийств. Удивительным образом общее количество самоубийств также резко пошло на спад. Те, кто планировал покончить с собой, засунув голову в духовку, не стали искать другого способа суицида и продолжили жить. Мимолетные мысли о самоубийстве были подавлены новой преградой на пути к смерти.

Эти преграды могут быть едва заметны. После того как за десять дней три человека покончили с собой, прыгнув с моста Дюка Эллингтона в Вашингтоне, там было установлено специальное физическое ограждение. Несмотря на то что похожий мост находится всего в 200 метрах, уровень самоубийств снизился вдвое – ровно на количество тех, кто мог бы прыгнуть с моста Эллингтона. Аналогичным образом во многих странах с низким и средним уровнем дохода, где самоотравление пестицидами является распространенным явлением, их запрет привел к снижению уровня самоубийств. Если учесть, что 60% смертей от огнестрельного оружия в США являются самоубийствами, то ужесточение контроля над оружием может помочь защитить нас как от самих себя, так и от других. Из всех многочисленных причин, по которым люди попадают в отделения интенсивной терапии, я надеюсь, что мы сможем однажды жить в мире, где это больше не будут самоубийства. Лучший способ выжить в отделении интенсивной терапии – это вообще туда не попадать.

В начале своей карьеры я работал врачом в небольшом городке Бридженд в Южном Уэльсе, в больнице с дружелюбным и поддерживающим коллективом. К сожалению, в период моей работы там прошла волна самоубийств местных подростков. Мальчиков и девочек, обнаруженных в предсмертном состоянии, доставляли в наше отделение интенсивной терапии. Все они умерли. Всего за три месяца двадцать молодых людей, у которых вся жизнь была впереди, покончили с собой, оставив в трауре двадцать семей. В отделении интенсивной терапии мы видим самую печальную сторону глобального кризиса в области психического здоровья. Во многих отношениях отделение интенсивной терапии – это социальная служба для пациентов в крайне тяжелом состоянии. На их телах отражаются все реальные последствия лишений, отсутствия возможностей, бедности и наркотиков.

К сожалению, это касается не только пациентов, но и персонала. Я знал трех коллег, трагически проигравших борьбу с отчаянием. Тревожно, что врачи в пять раз чаще, чем население в целом, кончают жизнь самоубийством, причем риск особенно высок среди молодежи и женщин. Поразительно, но каждый двадцать пятый случай смерти врача является результатом самоубийства. Этот риск еще больше возрастает для тех, кто сталкивается с жалобами пациентов.

Коллеги, которых я потерял, были внешне самыми веселыми, беззаботными и, казалось бы, стойкими людьми. Во время учебы в медицинском нас учат прикрывать свою уязвимость перед семьями пациентов, однако эта маска часто скрывает нашу собственную потребность в помощи. Простить себе ошибки – сложнейшая задача. Конечно, оглядываться на свою жизнь – это естественно и полезно, но не стоит задерживать на ней взгляд слишком долго. Наши ошибки могут быть незаметными для других, поскольку мы носим их глубоко в себе. Несмотря на то что мы работаем в сфере здравоохранения, мы точно так же, как и все остальные, страдаем от стигматизации психических заболеваний, усугубляемой личными проблемами.

Вернемся к Саммер. Когда ее родителям сказали, что их дочь может умереть, жизнь промелькнула перед ее глазами. Она помнит этот всплеск жизни, когда ее сердце остановилось, забилось и снова остановилось. Саммер говорит, что это дало ей ясность, понимание того, что важно. «Важны люди, а не вещи», – сказала она мне. В тот миг Саммер думала не о новом iPhone или дорогом платье. Она думала о маме, папе, о хороших друзьях, с которыми не проводила достаточно времени. Саммер вспоминала, как они лежали и смеялись в жаркий день на траве и любовались звездами глубокой ночью.

Сцена «жизнь проносится перед глазами» настолько распространена в фильмах, что стала общепринятым клише, фотомонтажом взлетов и падений прожитого. Терри Пратчетт выразил это лучше всех: «Говорят, что перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Это правда, потому она и называется Жизнь». На самом деле, вполне вероятно, что пережитое нами действительно проносится перед глазами в какой-либо форме перед смертью. Пожилая пациентка, подписавшая отказ от проведения реанимации, неожиданно скончалась во время записи ее мозговой активности. Группа нейробиологов проанализировала записи и обнаружила колебательный паттерн мозговых волн, в котором амплитуда альфа–, бета– и тета-диапазонов уменьшалась, в то время как в гамма-диапазоне наблюдался относительный рост активности. Такие паттерны типичны для воспоминаний и зрительных образов, возникающих во время медитации, сновидений и даже галлюцинаций, вызванных действием наркотических веществ.

Для некоторых самоубийство – это не спонтанное решение, а тщательно спланированное событие. Это дополнительное время позволяет пересмотреть свою жизнь не в зрительных образах, а на словах, в виде предсмертной записки или письма. Одни люди пишут, чтобы поделиться своими мыслями, другие – чтобы быть честными, а третьи – чтобы сохранить память о жизни. Саммер написала записку, чтобы поблагодарить и извиниться:

Эта записка сказала достаточно, но все равно оказалась слишком коротка, сократив жизнь всего до двадцати двух слов.

Нам кажется, что смерть ближе к людям, страдающим от неизлечимых заболеваний, но внезапная смерть составляет 10% от всех случаев, классифицируемых как «смерть по естественным причинам», и чаще всего ей подвержены молодые люди. Поэтому оставить послание близким, пока вы здоровы, – прекрасная идея. И оно не обязательно должно звучать мрачно. Это может стать поводом переосмыслить, что для вас важно, что вы хотите сказать другим, что им стоит знать. Это может помочь вам поразмыслить о своей текущей жизни.

Когда пелена смерти во время пандемии окутала всех медицинских работников, я невольно задумался о собственной смерти и о том, что мне хотелось бы сказать своим родным, если случится худшее. Рано утром, перед своей первой сменой в отделении интенсивной терапии во время пандемии, я поспешно написал текстовое сообщение своей жене и нажал «Отправить», не задумываясь. Это было легко. Важные вещи оказались очевидны, а о несущественных я даже не вспомнил. В сообщении было написано:

Что бы написали вы? Стали бы вы жить иначе после этого?

Через семь недель после смерти Саммер открыла глаза. Реанимация проходила тяжело: пластиковые трубки в венах, трахеостомия, галлюцинации в виде зомби-апокалипсиса. Интенсивная терапия дает надежду и возможность начать жизнь заново, но эта помощь обходится дорогой ценой. Пациенты, покидающие отделение интенсивной терапии, физически ослаблены, их мышцы атрофированы, их силы истощены, и даже голос у них другой. На их телах остаются шрамы как видимые, так и скрытые. Усталость может длиться месяцами, одышка может остаться навсегда. Кожа становится сухой, волосы могут выпадать. Психологические последствия могут быть еще глубже. Напряжение в отношениях иногда приводит к расставанию, финансовое бремя растет, страдают интимные аспекты жизни, такие как сексуальное здоровье. Тревога и депрессия могут остаться на долгое время, поскольку пациенты борются с новой реальностью, сформированной временем, которое они провели в отделении интенсивной терапии. Может развиться бессонница. Борьба за выживание – это только начало; путь к возвращению к прежней жизни часто бывает долгим и трудным.

Разговаривая с мамой по видеосвязи, Саммер разрыдалась. Не потому, что хотела умереть, а потому, что впервые с четырнадцати лет она хотела жить. В ее мозге словно сработал переключатель, когда она увидела, как ее поступки повлияли на других. И когда ей удалили трахеостомическую трубку, изменились не только ее мысли, но и голос. Давление на голосовые связки изменило ее некогда сладкий, мелодичный голос на более глубокий, уверенный и твердый. Этим голосом она была счастлива говорить, что у нее на уме, и жить по своим правилам, четко осознавая, что на самом деле важно в ее второй жизни.

Саммер сказала мне, что она «больше не коврик для ног для других, а лежачий полицейский» – не дает переехать через нее тем, кто не желает ей добра, и заставляет замедлиться остальных, чтобы они себе не навредили. Она окружила себя людьми, благодаря которым «больше чувствует себя собой». Это важно, потому что черты вашего характера могут передаваться близким друзьям, и наоборот, а исследования показывают, что это распространяется и на поведение. Если ваш лучший друг курит, вероятность того, что вы сами будете курить, становится выше на 60%. Если курит друг вашего друга, вероятность того, что вы будете курить, все равно выше почти на 30%. А для друга друга друга эта вероятность возрастает на 10%. Как гласит пословица, скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты. Иногда люди в вашей жизни могут оказывать на вас не самое хорошее влияние. Мы инстинктивно склонны принимать решения, связанные с тем, чтобы что-то добавить, а не убрать, даже когда убрать было бы для нас полезнее.

Так как же выглядит второй акт Саммер? Что ж, не все всегда гладко. Хорошие дни приносят ей счастье, а плохие теперь приносят опыт, а не обреченность. «Не все, что тянет тебя вниз, обязательно носить с собой», – говорит она. Пережив все самое худшее, что только может предложить жизнь, Саммер теперь воспринимает оставшееся ей время как бонус. «У всех нас бывают ужасные дни, потери, горе и разбитое сердце. Но бывает и счастье, удовлетворение, радость. В конце концов каждый проходит через все это – просто ждите, и будь что будет».

Саммер рассказала, что помогло бы ей в те мрачные времена, и это не были практические советы или решения. «Если вы знаете, что кто-то в вашей жизни находится в беде, не всегда нужно давать ему советы. Просто быть рядом может быть достаточно. Это все, что нужно». Слушать, обнимать и дышать вместе с тем, кто находится в беде – все это может иметь огромное значение. Посидите вместе с ним на его развалинах. Не пытайтесь решить его проблемы, просто слушайте.

Я спрашиваю о будущем, о целях Саммер. Она улыбается. «Жизнь – это не соревнование или турнирная таблица. Я стараюсь жить будущим, но не заглядываю далеко вперед». Самыми тяжелыми моментами в моей жизни были те, когда я не мог достичь того, о чем всегда мечтал, или сразу после того, как достиг. Противоположность счастью – не неудача, а скука. Теперь я просто стараюсь выполнять задачу, которая приходит следующей, а не гоняюсь сам за следующей целью, потому что время ограниченно и быстротечно.

Я спросил Саммер, как я могу защитить людей, которых люблю, особенно своих дочерей, пока они растут, налаживают дружеские отношения, общаются в социальных сетях, формируют представление о своем теле. «Сегодня вечером поговори с ними наедине и скажи, что если им когда-нибудь понадобится твоя помощь, что бы они ни наделали и в какой бы ситуации ни оказались, ты будешь рядом. Независимо от обстоятельств. Без вопросов. В любое время. Днем. Ночью. Ты будешь рядом, чтобы выслушать, обнять, помочь, помочь собрать осколки». Я так и сделал.

В годы, последовавшие за остановкой сердца, Саммер боролась с навязчивыми мыслями, которые не давали ей покоя со времени пребывания в реанимации. Они часто подкрадывались к ней или внезапно появлялись в ее голове – яркие, преследующие воспоминания о ее обратном путешествии к жизни. В одни дни это был нескончаемый писк мониторов, в другие – стерильный запах или чувство беспомощности, в результате чего Саммер застревала в бесконечном круге тревоги и страха. Справиться с этим всем ей помогала игра в «Тетрис».

«Тетрис» – классическая игра-головоломка, в которой игроки управляют падающими геометрическими фигурами, заполняя горизонтальные ряды. Игрок поворачивает и двигает эти фигуры по мере их падения, стараясь заполнить пустые клетки. Полностью заполненный горизонтальный ряд исчезает, освобождая место для новых фигур. По мере прохождения игра ускоряется и усложняется, вынуждая быстро думать и принимать стратегические решения, чтобы не дать накопившимся фигурам дойти до верхней части экрана. Игра требует значительной умственной работы и задействует области мозга, которые координируют и направляют воспоминания в нужные места.

Игра «Тетрис» была разработана в 1985 году советским программистом Алексеем Пажитновым, когда он работал в советской Академии наук СССР. Пажитнов назвал игру, соединив слова «тетра» (что означает «четыре») и «теннис» – его любимый вид спорта. Пажитнов создал эту игру не ради денег: он был убежден, что игры могут сократить разрыв между логикой и эмоциями. И вот двадцать пять лет спустя его надежды оправдались – игра помогла Саммер и многим моим коллегам, работающим в отделении интенсивной терапии.

В условиях пандемии у моей подруги, доктора Джули Хайфилд, было много работы. Будучи старшим клиническим психологом, она принимала толпы сотрудников отделения интенсивной терапии, которые не могли спать, терзаемые воспоминаниями о своих пациентах, снова и снова переживая чудовищные сцены из тех тяжелых времен.

«Врачи делали все возможное, чтобы собраться и выполнить свою работу, но очень быстро все они выгорели. Люди были измотаны, находились в состоянии крайнего стресса», – рассказала она мне. Небольшая команда психологов Джули в отделении интенсивной терапии не могла помочь всем, но мне помогла. Я говорил с Джули после переезда в Австралию, когда особенно сильно скучал по дому во время долгой смены в больнице. Я не хотел показывать ей, что скучаю по Уэльсу, поэтому, когда она спросила, как у меня дела, я надел счастливую маску и сказал, что все отлично и я смотрю запись спектакля с Майклом Шином по пьесе Дилана Томаса «Под молочным лесом». Никогда не стоит скрывать свои чувства от психолога или друга, а тем более от обоих.

«Ох, ты ведь скучаешь по дому, не так ли?» – сказала она и глазом не моргнув. Конечно, она была права. Как была права и тогда, когда в разгар пандемии беспокоилась не только о пациентах, но и о сотрудниках.

«Люди были лишены привычных способов справляться с трудностями, своих привычных отдушин. Они нуждались в отпуске, а те, кто продолжал работать, остались наедине с тяжелыми воспоминаниями и сложными историями, которые не отпускают, а тяготят их, обременяют», – сказала она, вспоминая об этом годы спустя.

Именно тогда Джули согласилась помочь в удивительном исследовании, проводимом профессором Эмили Холмс из Уппсальского университета в Швеции. Холмс десятилетиями изучала, как игры типа «Тетрис», задействующие области мозга, важные для формирования воспоминаний, могут помочь людям, страдающим посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР).

Существует несколько методов терапии, ориентированных на травму, которые рекомендуются при ПТСР. Один из методов с доказанной эффективностью – десенсибилизация и переработка с помощью движений глаз (EMDR). В традиционной EMDR-терапии пациенты сосредотачиваются на травматических воспоминаниях, одновременно двигая глазами определенным образом, например, следуя за пальцем терапевта. Этот процесс помогает перенастроить реакцию мозга на плохие воспоминания, снижая их эмоциональную интенсивность. Профессор Холмс использовала теорию, лежащую в основе EMDR, в своем новом исследовании, посвященном визуально-пространственным играм, чтобы понять, как они помогают прервать навязчивые воспоминания, возникающие после психологической травмы. Ранее она использовала адаптированную версию игры «Тетрис» для пациентов, перенесших травму, однако в реальной жизни эта игра никогда не применялась.

«У людей возникали навязчивые воспоминания – всплывающие образы, фрагменты воспоминаний, – которые врывались в сознание, мешая работать и влияя на мышление», – сказала Джули.

Эта игра требует значительного визуального и пространственного внимания, задействуя мозг таким образом, что он не может глубоко обрабатывать травматические образы. Эта конкуренция за когнитивные ресурсы помогает снизить эмоциональный окрас травматических воспоминаний. Повторяющийся и структурированный характер «Тетриса» с его падающими блоками, которые нужно быстро и стратегически грамотно размещать, обеспечивает двустороннюю стимуляцию, вроде той, что используется в EMDR-терапии. Играя в «Тетрис» и особенно уделяя внимание мысленному вращению фигур, пациенты ставят перед своим мозгом задачи, способные вытеснить травматические воспоминания, что позволяет переработать их на когнитивном уровне.

За четыре недели игры в «Тетрис» количество навязчивых воспоминаний у сотрудников, работавших во время пандемии, сократилось от четырнадцати до всего одного в неделю. Это действительно сработало. Между тем просто играть в игру было недостаточно. Чтобы нацелиться на конкретные воспоминания, с участниками постоянно работали психологи. Сотрудникам было велено мысленно вращать фигуры по мере их падения. Основной принцип же остался прежним – такая веселая и простая игра, как «Тетрис», действительно помогает нам справиться с тяжелыми временами. Другие исследования показали, что «Тетрис» может даже физически изменить размер областей мозга, отвечающих за эмоции, например, объем гиппокампа у солдат мужского пола с посттравматическим стрессовым расстройством после участия в боевых действиях.

И она определенно преобразила разум Саммер. После всего трех сеансов EMDR и игры в «Тетрис» она без труда закончила свой первый год обучения на медсестру.

«Преодоление этих воспоминаний оказало огромное положительное влияние на мою повседневную жизнь. Сейчас я заканчиваю последний год обучения, конец уже близок. И я не могу дождаться, когда смогу помогать другим людям так же, как помогли мне».

Не только разработанные в России компьютерные игры могут помочь нам переосмыслить и переработать свою жизнь. Настольные, карточные игры и головоломки, рассчитанные на несколько участников, также оказывают благотворное влияние на психическое здоровье и способствуют укреплению социальных связей, что подтверждается многочисленными исследованиями. Эти игры стимулируют когнитивные функции, улучшают навыки решения проблем и создают структурированную среду для социального взаимодействия, способствуя общему психическому благополучию.

Игры помогают снизить стресс и тревогу. Пожилые люди, регулярно игравшие в настольные игры, продемонстрировали улучшение когнитивных функций и снижение уровня депрессии. Эти занятия требуют стратегического мышления, работы памяти и концентрации, что помогает сохранять ум в тонусе и замедляет когнитивный спад.

В социальном плане групповые игры способствуют установлению связей и укреплению отношений. Кооперативные игры помогают повысить уровень доверия между участниками. Совместная игра укрепляет товарищеские отношения, улучшает коммуникативные навыки и дает чувство принадлежности группе, что особенно важно в борьбе с чувством одиночества и изоляции.

Кроме того, семейные игровые вечера или групповые игровые сессии служат платформой для укрепления связей между поколениями.

Алексей Пажитнов был прав, когда сказал, что «игры позволяют людям лучше узнать друг друга и раскрывают то, что обычно остается незамеченным, например, их образ мышления». Игры даже помогли спасти жизнь таким людям, как Саммер. Я думаю, что нам всем следует больше играть.

Через год после смерти, возвращаясь из университета, Саммер заметила толпу людей возле своего дома. Ее сосед лежал на траве не дыша, его сердце не билось. Он, как и она когда-то, пережил остановку сердца, приняв горсть таблеток. Прошел год с тех пор, как сердце Саммер заново запустил незнакомец, и теперь она сама пыталась спасти чью-то жизнь. Надавливая ему на грудь, как ее учили в школе медсестер, Саммер пыталась подарить вторую жизнь другому.

Спасти соседа не удалось. Саммер села рядом с его женой, обняв ее за плечи, поддерживая не словами, а простым присутствием. Саммер прошла такой долгий путь, и это казалось завершением круга, началом чего-то нового. Через неделю после нашей беседы она начала последний год обучения на медсестру психиатрии. Теперь ей предстоит обнимать многих других людей, помогая им своими словами, знаниями и опытом.

Она пришла посмотреть на кровать, в которой проснулась в отделении реанимации. Она видела в ней юную версию себя, грустную, нуждающуюся в помощи. «Но у меня было такое чувство, будто я скорблю о ком-то, кого больше не могу найти. Теперь я чувствую себя более живой, чем когда-либо. Мой второй акт – это спектакль моей жизни».

«Сейчас – это и есть идеальный миг. Не упусти его», – сказала она мне, прижимая к груди куклу Hello Kitty.

Майк ходил на рыбалку не для того, чтобы ловить рыбу. Это был его отдых от повседневной жизни и работы в страховой компании. Несмотря на то что на отмели между сушей и морем не было Wi-Fi, пребывание здесь давало Майку ощущение связи. Он не ходил на рыбалку, чтобы ловить рыбу, но и тонуть он не собирался.

Майк впервые взял в руки удочку в восемь лет во время семейного отпуска на островах Силли. Там он поймал свою первую рыбу – яркого губана, чья чешуя переливалась темно-синими, зелеными и голубыми с фиолетовыми нотками. Пятьдесят лет спустя Майк сам стал фиолетовым, когда его сбила волна, обрушившаяся на скалистое побережье Уэльса.

В серый октябрьский субботний день жена Майка запланировала что-то с детьми. Для него это был отличный повод отправиться на рыбалку в одиночку. Он проехал два часа до побережья, купив сэндвич на обед, который так и не съел. Приливное устье реки на пляже Огмор (переводится как «стремительная волна») было излюбленным местом Майка для ловли окуня. Он специально выбрал пустынное место вдали от бетонной дамбы, такое же мокрое и серое, как небо над его головой. Ему было хорошо в одиночестве – он любил моменты уединения. Вскоре он узнает, что мы редко бываем по-настоящему одиноки даже на острове в открытом море, что мы все нуждаемся в незнакомых людях вокруг, чтобы жить, даже если не тонем. Так, Майк не заметил женщину, выгуливающую собаку у берега, друзей, играющих в водное поло на мысе, чья машина была припаркована неподалеку, и сильного мужчину, оказавшегося инструктором по СЛР, гуляющего по пляжу. А еще он не заметил волну, сбившую его с ног и ставшую причиной его утопления.

Я познакомился с Алисией – одной из тех, кто спас жизнь Майка. В момент нашего разговора в стране бушевал шторм Иша, помогая оживить ее рассказ.

Алисия была в воде как рыба: ее начали учить плавать, когда ей было всего шесть недель. Когда она подросла, родители пять раз в неделю водили ее в местный бассейн на тренировки по плаванию. В пятнадцать лет тренер Алисии, который играл в водное поло на олимпийских играх, познакомил ее с этим видом спорта. Она быстро влюбилась в него и вскоре после университета вступила в сборную Уэльса.

После учебы Алисия поступила на службу в полицию в качестве гражданского эксперта-криминалиста. Она специализировалась на анализе записей с камер видеонаблюдения, используя свой годами отточенный навык фотографии – раньше она снимала своих друзей, игравших в музыкальных группах. Таким образом, Алисия оказалась нужным человеком в нужном месте в тот день, когда Майк отправился на рыбалку.

Подобно Майку, Алисия взяла с собой на обед сэндвич, когда поехала со своей подругой-физиотерапевтом Эми, которая также играла в водное поло, посмотреть на море. Особая способность Алисии замечать малейшие изменения в окружающей обстановке, отточенная во время работы в полиции, сыграла в тот день решающую роль. Она сидела с Эми в припаркованной машине, любуясь морем, и собиралась откусить сэндвич, как вдруг заметила вдали в океане крошечную точку.

«Ой, посмотри, как высоко поднялось устье реки… Что там делает тот человек? Он машет рукой?»

Эти строки взяты из стихотворения Стиви Смит «Не махал, а тонул». Его центральная метафора – что можно перепутать отчаянные сигналы тонущего человека с простыми взмахами рукой – отражает всю суть человеческих страданий и недопонимания со стороны окружающих. Возможно, так автор передала свои собственные чувства и переживания – Стиви Смит было шестнадцать лет, когда умерла ее мать.

В отличие от драматичных сцен в фильмах, люди, как правило, тонут тихо и незаметно. Сложно позвать на помощь, когда с трудом удается дышать. Так же происходит и со многими формами психических расстройств, или когда человек переживает тяжелый период. Как с безмолвными утопающими, их крики о помощи зачастую неправильно понимают или вовсе не слышат. При этом в других обстоятельствах люди могут рассказать о своей беде или проблеме не для того, чтобы привлечь внимание, а в поисках помощи.

Обе ситуации сходятся в одном важном выводе: важно смотреть дальше внешних проявлений, чтобы понять истинную суть чьего-то опыта. Подобно тому как для распознавания реальных признаков утопающего требуются знания и внимание, они необходимы и для распознавания тонких сигналов человека, испытывающего эмоциональные или психологические трудности. Стихотворение Смит напоминает нам: то, что кажется попыткой привлечь внимание, на деле может быть отчаянной мольбой о помощи, призывом прислушаться внимательнее и вглядеться глубже в жизни окружающих нас людей.

Майк был не первым человеком, которого Алисия вытащила из воды. Когда Алисии было всего одиннадцать лет, ее младшая сестра оказалась зажатой под надувной конструкцией в местном бассейне. Перевернув ее, Алисия вовремя успела увидеть посиневшее лицо сестры.

Еще раз взглянув на далекое лицо Майка, Алисия утвердилась в своих опасениях: его вид напомнил ей о чуть не утонувшей в бассейне сестре. Потом Майк исчез из вида – ливень, сильный прилив и огромная волна унесли его в море. Он тонул. Алисия бросила сэндвич на заднее сиденье и выскочила из машины. Последнее, что помнит Майк, – вид женщины в ярко-желтом пальто, которая бежала по набережной и махала ему руками. Женщина в желтом пальто уже вызвала береговую охрану, но никто не знал, как долго они будут добираться.

Алисия привыкла видеть травмы в своей повседневной работе в полиции, а иногда ей приходилось смотреть на мониторах и видеоэкранах записи, на которых умирали люди. Но сегодня это была не запись. Она могла что-то сделать. Добежав до конца спуска, сама задыхаясь, Алисия увидела пурпурное безжизненное тело Майка, уплывающее все дальше от берега. Море было для нее таким же привычным, как и бассейн. Всего несколько недель назад она долго плавала в этом же месте. Увидев лодку береговой охраны, все еще стоящую у мыса, Алисия поняла, что они не успеют спасти Майка. Он уже не двигался, а цвет его кожи сменился с синего на серо-черный. Алисия стала одной из многих незнакомцев, спасших жизнь Майку в тот непогожий день.

Она сняла пальто, сапоги и вошла в ледяную воду в джинсах и футболке. Пока Алисия преодолевала волны, одновременно с ней к Майку подплыл еще один незнакомец. Они потащили его тяжелое как камень тело к берегу, однако из-за воды, заполнившей его сапоги, они продвигались с большим трудом. Тогда с берега в воду зашел высокий мускулистый мужчина, которому удалось вытащить тело Майка на песок. Пока Алисия кашляла, выплевывая морскую воду, ее подруга Эми бросилась на помощь. Она руководила проведением СЛР, приказывая людям меняться, давить сильнее, быстрее или медленнее. Многие вокруг считали, что уже слишком поздно.

Нирмал Пурджа, непальский альпинист и бывший солдат из Гуркхских сил специального назначения Великобритании[14], получил международное признание за свои выдающиеся достижения в высокогорном альпинизме. Он сделал то, что многие считали невозможным, потому что отказался сдаваться. Он наиболее известен своей кампанией Project Possible («Проект Возможно»), в рамках которой поставил себе цель в течение одного сезона подняться на все четырнадцать восьмитысячников мира. Большинство считало, что это просто невозможно. Именно тогда его упорство обрело слова. В документальном фильме «14 вершин: нет ничего невозможного» он произносит мотивационную речь перед другими альпинистами, в которой говорит: «Иногда ты чувствуешь, что тебе конец, но когда ты говоришь, что тебе действительно конец, на самом деле тебе конец только на 45%».

В 2019 году Пуржа успешно завершил свою кампанию, покорив все четырнадцать вершин всего за шесть месяцев и шесть дней, побив предыдущий рекорд, который продержался почти восемь лет. Он обрел надежду, когда ее почти не было, и поэтому, по его мнению, Майку был конец только на 45%. Алисия была столь же упряма. Пока многие думали, что Майк погиб, она не переставала надеяться.

Дотащив Майка до берега, незнакомец, которого Алисия назвала «Горцем», по указанию Эми принялся выполнять качественный массаж сердца. Он делал это очень хорошо, не в последнюю очередь потому, что на самом деле был инструктором по сердечно-легочной реанимации. Казалось, долгое время ничего не происходило, но тут изо рта Майка не хлынула струя мутной морской воды. Однако для его окончательного спасения понадобился еще один незнакомец.

Не нужно быть инструктором по СЛР, чтобы спасти жизнь. Достаточно дочитать эту главу. История сердечно-легочной реанимации (СЛР) – это яркое путешествие во времени, наполненное необычными методами и замечательными инновациями, сформировавшими техники спасения жизни, на которые мы полагаемся сегодня.

В XVI–XVIII веках методы реанимации отличались скорее оригинальностью, чем эффективностью. В число техник, например, входило использование мехов для камина для «окуривания табачным дымом». Это была плохая идея даже при направлении дыма в легкие, но рекомендовалось вводить его ректально для спасения утопающих. Разумеется, эта техника мало кому помогла, но Королевское гуманитарное общество, основанное в 1768 году для помощи утопающим, даже установило на набережной Темзы наборы для дымовых клизм. Это дало жизнь выражению «дуть дымом в задницу», и в 1774 году для врачей была опубликована рифмовка, способная помочь запомнить последовательность действий:

Табачная клизма – вдувай дым, пока не восстановится дыхание и кровообращение.

Согревай и растирай человека до тех пор, пока не добьешься успеха.

И не жалей своих сил, делая это.

В один прекрасный день добро к тебе вернется.

К XIX веку гуманитарные общества по всей Европе разработали более эффективные протоколы реанимации утопающих. Эти методы часто включали согревание тела и стимуляцию дыхания. Впервые успешное применение непрямого массажа сердца для реанимации человека было описано в 1892 году, однако общепринятой практикой он стал только в 60-х годах. Ритмичные надавливания на середину грудины буквально выталкивают кровь из сердца, а затем втягивают ее обратно. Когда после сжатия сердца между грудиной и позвоночником из сердца выталкивается кровь, в результате изменения давления вокруг легких она продвигается из сердца дальше. С помощью высококачественной сердечно-легочной реанимации из сердца можно вытолкнуть примерно треть от нормального сердечного выброса.

Затем, в 1958 году, уроженец Бруклина Уильям «Дикий Билл» Коувенховен объединил сердечно-легочную реанимацию со своей страстью к электричеству. Изначально его интерес вызвала гибель железнодорожных линейщиков, умиравших от нарушений сердечного ритма после удара током. Работа на телефонных линиях в прериях Оклахомы, несмотря на романтизированный образ в песне Глена Кэмпбелла Wichita Lineman, была чрезвычайно опасной. Коувенховен выяснил, что эти смерти были вызваны аномальным характером электрических разрядов в сердце. Вместо последовательного сокращения камер, обеспечивающих выброс крови, сердечная мышца начинала беспорядочно сокращаться, не выполняя своей функции. Сегодня мы называем это фибрилляцией желудочков. Подача постоянного тока достаточной силы для «перезагрузки» сердечной проводящей системы, но не повреждающей ткани, способна вернуть сердечный ритм в нормальное состояние.

Сегодня использование электричества является ключевым элементом реанимации наряду с непрямым массажем сердца при нарушении сердечного ритма. Широкое распространение автоматических внешних дефибрилляторов (АВД) позволяет не только проводить необходимую сердечно-легочную реанимацию, но и безопасно применять электричество при нарушении сердечного ритма. Эти автономные устройства автоматически оценивают нарушения электрических сигналов и безопасно восстанавливают их с помощью контролируемого электрического разряда. Датское слово, обозначающее это оборудование (hjartstarter), дает ему отличное описание[15]. АЭД могут даже доставляться с помощью дронов в отдаленные районы, что позволяет спасать жизни там, где задержка скорой помощи может оказаться фатальной.

Но помимо «С» в СРЛ есть еще и «Л», «легочная» реанимация, или искусственное дыхание и подача кислорода в легкие. В древнем вавилонском Талмуде есть история, описывающая спасение ягненка с раной на шее – в его трахее проделали отверстие с помощью полого тростника. Искусственное дыхание «рот в рот» впервые было описано в Ветхом Завете – пророк Елисей спас жизнь маленькому мальчику, приложив свой рот к его рту. К сожалению, этот разумный подход уступил место новым методам, например, пациентов стали переворачивать вверх ногами в бочку после погружения в воду. Неудивительно, что этот метод не был особо успешным и (хочется надеяться) больше не используется.

Хирург Уильям Тоссах был первым, кто опубликовал в медицинском журнале статью об искусственном дыхании, описав, как 3 декабря 1732 года в Алоа, Шотландия, он реанимировал шахтера, работавшего в угольной шахте. Рабочий был «по всем признакам мертв», после того как его подняли со дна шотландской угольной шахты глубиной 6 метров, пока Тоссах не «приложил свой рот к его рту и не дунул изо всех сил».

После открытия атмосферного кислорода практику искусственного дыхания «рот в рот» прекратили из-за опасений, что выдыхаемый воздух «пуст». Это отчасти верно, хотя содержание кислорода в выдыхаемом воздухе (16%) по сравнению с его содержанием в атмосфере (21%) остается достаточным для спасения жизни. Вместо этого стали использовать метод искусственной вентиляции легких с помощью подъема рук, который даже был описан в рассказе Артура Конан Дойла «Приключение с клерком биржевого маклера». После того как Шерлок Холмс обнаружил повесившегося бизнесмена, доктор Ватсон успешно провел массаж сердца с помощью подъема рук и тем самым спас мужчине жизнь. Эту методику продолжали рекомендовать к использованию вплоть до 60-х годов.

Проведя исследования, в которых участвовали тысячи пациентов с остановкой сердца, мы теперь знаем, что до прибытия медиков для большинства взрослых жертв достаточно сдавливания грудной клетки без проведения искусственного дыхания. Это связано с сокращением пауз в кровоснабжении. Хотя бывают и исключения, более сложные методы искусственного дыхания теперь используются только после прибытия специалистов.

Утопление приводит к остановке сердца по разным причинам. Во-первых, при погружении в воду, особенно в холодную, человек делает рефлекторный вдох. В результате этого внезапного глубокого вдоха в легкие может попасть вода, что приводит к гипоксии, так как организм лишается кислорода. Затем в результате древней реакции нашего организма на холодную воду, известной как «нырятельный рефлекс млекопитающих», сердечный ритм резко замедляется, особенно когда в воду погружено лицо. В некоторых других случаях ларингоспазм – внезапное смыкание голосовых связок – может предотвратить попадание воды в легкие, однако при этом также блокируется и поступление воздуха, провоцируя удушье. Наконец, даже после спасения вода в легких может вызвать отсроченные респираторные осложнения – отек или инфекцию.

Спасательный катер береговой охраны мчался к берегу, везя медсестру-добровольца из больницы, куда позже будет доставлен Майк. С помощью медицинского оборудования она дополнила реанимационные усилия Горца, подключив дополнительный кислород. Затем прибыла скорая помощь, и Майк откашлял еще больше морской воды, дергаясь в судорожных попытках заглотнуть воздух. Состояние Майка оставалось критическим, но его уже везли в больницу. Алисия сняла испачканные в грязи джинсы, а Эми перевязала свои кровоточащие ступни, изрезанные острыми камнями на пляже. Включив обогрев в машине, Алисия потянулась за бутербродом на заднее сиденье, вытирая соус барбекю с обивки. «Поехали домой?» – спросила она Эми.

Он отправился на рыбалку, чтобы побыть в одиночестве, но оказался спасен толпой людей. В современном обществе цифровой обособленности запросто можно забыть, что мы все нуждаемся друг в друге каждый день, даже когда не тонем и не умираем. Один в поле не воин…

Томас Туэйтс не был типичным студентом. Однако вопросы, которые он задавал, затрагивают каждого из нас в жизни и после смерти. Во время своего обучения на дизайнера в Лондоне в 2010 году Томас не ограничивался в своих проектах традиционными задачами – он использовал дизайн, чтобы ответить на более фундаментальные вопросы, задаваемые предыдущими поколениями: что значит быть человеком? Можем ли мы существовать в одиночестве?

Томас решил, что его дипломным проектом станет тостер. Гениальный выбор, ведь это предмет, символизирующий современные удобства и индивидуализм. Но Томас не собирался покупать готовые электрические компоненты, медные провода и другие составляющие – он решил самостоятельно добыть все сырье и сконструировать все детали с нуля.

Сначала Томас подготовил материалы из камней и шлама. Хотя современный тостер стоимостью всего 3,94 фунта стерлингов[16] состоит из 400 различных деталей и изготовлен из 100 отдельных компонентов, Томас превратил камни и шлам всего в пять: сталь, никель, пластик, медь и слюду. Сталь была получена из железа, добытого на шахте в Уэльсе. Для плавки он использовал микроволновую печь и воздуходувку для листьев. Он добывал медь из сточных вод глубокой подводной пещеры, а из полученного красного металла изготовил штекеры для электрической вилки. Слюда из скал Шотландии служила примитивным изолятором, а пластик, изготовленный из картофельного крахмала, Томас разлил по формам из выдолбленного ствола дерева.

Девять месяцев спустя на его кухонном столе стояло нечто, похожее на смесь средневекового орудия пыток и буханки хлеба. Это устройство обошлось ему более чем в полторы тысячи фунтов, а через несколько секунд после подключения к сети взорвалось и расплавилось. Поджарить хлеб так и не получилось. В еще более безумном проекте под названием «Как я взял отпуск от человечества» Томас отправился жить среди коз в Альпах, используя протезы для ног и питаясь травой с помощью искусственного желудка. Тостер, может, у него и не вышел, однако его выставили в Музее Виктории и Альберта в Лондоне, потому что Томас сумел ответить на фундаментальный вопрос.

Проект с тостером стал важным путешествием, продемонстрировавшим нашу глубокую зависимость от сообщества и коллективной мудрости, накопленной поколениями. Но это не означает и не должно означать, что жизнь – это только молочные реки и кисельные берега. Жизнь не должна быть легкой и удобной, без шероховатостей. На самом деле, как описывает Оливер Беркман в своей серии передач «Неудобная правда» на BBC Radio 4, комфортная жизнь может быть неполноценной.

Безграничный прогресс и уменьшение трений в жизни несут в себе как преимущества, так и риски. Чтобы заказать пиццу, теперь достаточно одного движения пальцем по экрану. Это кажется прогрессом. Однако это лишает нас несколько неловкого разговора с незнакомцем по телефону – небольшой затравки перед более серьезными трудностями, которые жизнь подготовила для нас в будущем. Беркман предлагает нам иногда выбирать менее удобный вариант. Выбирайте человеческое общение – оно не такое уж и неловкое и приносит с собой связь и взаимодействие! Неудобства иногда даже являются частью награды за эти небольшие контакты. Способность справляться с дискомфортом может расти, подобно мышцам, и однажды вам понадобится вся эта сила, чтобы преодолеть по-настоящему тяжелые невзгоды, которые определяют жизнь. Люди доставляют неудобства.

На самом деле, удобные, казалось бы, подходы зачастую оказываются более трудными. Например, касса самообслуживания, посчитавшая, что вы не пробили товар, или мобильное приложение, которое заменило работника банка, однако не может узнать ваше лицо.

Возможно, именно поэтому мне так нравится работать в отделении интенсивной терапии. Постоянная борьба и печаль – это те трудные моменты, которые делают моменты радости еще лучше. Так что в следующий раз, когда вы будете в ресторане, сделайте заказ через официанта, а не в приложении, пройдите мимо кассы самообслуживания в супермаркете, чтобы поговорить с кассиром, и позвоните, чтобы заказать пиццу, понимая при этом, что даже если с вашим заказом что-то напутают, он все равно будет казаться вкуснее.

«Один в поле не воин» можно переформулировать в «один тостер не сделаешь». А даже если и сделаешь, то это будет не так интересно, как собирать его вместе. Выпить с незнакомцем лучше, чем выпить в одиночестве. Это притча о сложностях современной цивилизации, о наших недооцененных взаимозависимостях и о том, на что мы можем пойти, чтобы понять свое место на великом полотне человеческих достижений. Она о невидимом братстве незнакомцев, которые каждый день сопровождают нас, хотя мы их не видим, не слышим и не благодарим. В тот день на пляже Майка спасла именно такая группа незнакомцев, собравшаяся вместе ради очень человеческой цели. Да, он пришел туда, чтобы побыть в одиночестве, но он ушел оттуда, потому что был окружен другими людьми.

Сам Томас появился на свет благодаря сообществу незнакомцев. Хотя он родился в Англии в семье детской писательницы и профессионального мастера на все руки, у него были дальние родственники, эмигрировавшие в Новую Зеландию в XIX веке. По прибытии эти пионеры оказались в стране, одновременно прекрасной и устрашающей. Их выживание зависело не от индивидуальных способностей, а от коллективных усилий сообществ, сформированных людьми, до этого не знакомых друг с другом. Эти первые поселенцы, объединенные общими проблемами, построили сеть взаимопомощи и великодушия. Соседи, независимо от своего происхождения, стали похожи на семью, делясь тем немногим, что у них было: едой, инструментами или знаниями о земле. Этот дух взаимной поддержки и доброты стал фундаментом, на котором они выстроили свою новую жизнь, превратив дикую местность в свой дом. Благодаря этому семья Томаса выживала и процветала, заложив основу для его будущих исследований потребности в других людях с помощью простого тостера.

От металлургов до инженеров-электриков, наши жизни обогащаются и поддерживаются невидимыми нитями, связывающими нас с фермерами, врачами, художниками и бесчисленным множеством других людей. Точно так же проект Томаса служит трогательным напоминанием о нашей общей человечности, подчеркивая, что сила нашего общества заключается не в суровом индивидуализме, а в нашей коллективной уязвимости и сотрудничестве. На самом деле, наши величайшие достижения – это не индивидуальные усилия, а плоды совместных усилий и общего видения, вынуждающие нас признать и ценить свое место в огромной мозаике общества.

Даже когда общество не может или не хочет отвечать на сложные вопросы, оно все равно имеет ценность. Часто люди на самом деле не хотят советов или помощи в решении проблем – они уже знают, что им делать, знают решение. Им просто нужно, чтобы их выслушали и поддержали. Наша сила и выживание как вида основаны не на индивидуализме, прославляемом во многих современных мифах, а на способности сотрудничать, делиться знаниями и стоять на плечах тех, кто был до нас. Так что давайте остановимся. Не пытайтесь достичь вершин, стоя на плечах других людей. Проект Томаса с тостером был вдохновлен цитатой из романа Дугласа Адамса «В основном безвредна» 1992 года: «Предоставленный сам себе, он не мог соорудить тостер. Его хватило только на то, чтобы сделать бутерброд». И знаете что? Это очень хорошо.

Через месяц после того как Майк утонул, незнакомцы, подарившие ему вторую жизнь, вновь собрались вместе. В здании береговой охраны устроили небольшую встречу с семьей Майка. Алисия знала, что Майк выжил, но не была в курсе, как теперь складывается его жизнь. Спасатели рассказывали ей о других спасенных, оставшихся с тяжелыми последствиями, требующими постоянного ухода. Неужели он пробыл в воде слишком долго, чтобы полностью восстановиться?

За внешней твердостью скрывалось ее беспокойство по поводу того дня, проявлявшееся в плохом сне и сильной мигрени. Но Алисия все же преодолела себя и почти добралась до места встречи. Войдя в комнату, она сначала увидела Горца, затем женщину в желтом пальто и группу людей, которые, как она догадалась, были родственниками Майка, но его самого не было. Не успела она спросить, как услышала голос за спиной. «Начали без меня, да?!»

Путь Майка ко второму акту выдался тяжелым. Неделя в реанимации с треснувшими от усилий Горца ребрами, а затем длительный период восстановления уже дома, сопровождаемый повторяющимися снами и воспоминаниями о том дне. Мы слишком часто сохраняем воспоминания, которые хотели бы забыть, и теряем те, что хотели бы запомнить. Майк вернулся на работу, возможно, поторопившись. После эмоциональных объятий он поблагодарил Алисию за то, что она спасла ему жизнь, и рассказал, что вернулся к рыбалке всего через несколько месяцев после остановки сердца. Теперь его жена на прощание говорит ему: «Будь осторожен, не утони». Когда Майк поехал рыбачить первый раз после долгого перерыва и его ботинки оказались в мелком ручье, он почувствовал легкое покалывание в спине. Тем не менее вскоре он вернулся к своим одиноким приключениям, зная, что всегда окружен незнакомцами. Алисия тоже вернулась к плаванию в открытой воде и следующей весной вновь оказалась в море рядом со станцией спасателей. Пятна от соуса барбекю до сих пор остались на ее заднем сиденье. Когда они уходили со встречи, Майк сказал: «Я никогда не брошу рыбалку, ну и постараюсь больше не тонуть».

Я увидел сердце Джен за шесть недель до нашего полного знакомства. Ее сердце хранилось в стеклянном контейнере в лондонском музее. Джен – единственная пациентка в этой книге, чье сердце не заработало снова после остановки. Ей понадобилось сердце другого человека, чтобы жить дальше.

Я повстречал Джен в солнечный зимний день. Она выглядела образцом здоровья – белоснежная улыбка, теплые щеки, мягкие локоны, спадающие на плечи, прикрытые уютным синим свитером. Солнце проникало через большие панорамные окна ее дома с видом на море на суровом южном побережье Англии.

«С чего начать, с чего начать, – сказала Джен. – Это была интересная жизнь».

«Интересная» – хорошее слово, но в этом случае лучше подходит «тяжелая». Джен не помнит времени, когда ее мама была здорова. Ее отец, ботаник, исследующий мир для Музея естественной истории, проводил много времени в разъездах, и ее детство было далеко не безоблачным. А потом, когда Джен было всего тринадцать, мама умерла. Ее мир рухнул, но позже она узнала, что унаследовала то же заболевание сердца и нуждается в пересадке – операции, убившей ее маму.

Мама Джен впервые почувствовала, что что-то не так, после того как потеряла сознание в школьном автобусе. Прошло несколько лет, она часто бывала в больнице, однако к двадцати пяти годам лечить ее сердечную недостаточность было уже практически бесполезно. Поженившись еще во время учебы в Кембриджском университете, родители Джен отчаянно пытались завести детей, несмотря на предупреждение врачей о том, что ее мама может погибнуть во время родов. Джен родилась на три месяца раньше срока, на грани жизни и смерти. Когда Джен исполнилось десять, ее мама уже не могла выходить из дома. Вместо воскресных семейных обедов с ростбифом Джен часто оставалась ночевать у друзей, так как мама проводила больше времени в больнице, чем дома.

Через несколько дней после того как Джен исполнилось тринадцать, им позвонили по телефону. Джен поняла, что это важный звонок, потому что ее отец, который был все время в разъездах, вернулся домой, отменив давно запланированную поездку к руинам майя. Разговоры шепотом, собранные чемоданы, сложенные в сумку таблетки. Девочке сказали обнять маму, и затем они уехали в больницу.

«Я почувствовала, что что-то не так. Я знала, что произошло что-то плохое, но никто не говорил мне, что именно». Три дня спустя, когда Джен и ее брат вернулись из школы, их отец и бабушка ждали их дома, сжимая в руках чашки с остывшим чаем.

«Мама умерла».

Мама Джен, Салли, скончалась на операционном столе во время пересадки сердца. Это была последняя попытка вылечить очень запущенную сердечную недостаточность, которая, как мы теперь знаем, была вызвана редким наследственным заболеванием, передающимся только по женской линии.

Салли была бесстрашной женщиной. Она любила жизнь, не позволяла себе никому указывать, что делать, и всегда ставила семью на первое место. Она не соглашалась на пересадку, пока ей не понадобился кислород и инвалидное кресло. Салли знала, насколько высоки риски, и понимала, что это может означать для ее двоих детей.

Несмотря на любовь Салли, после ее внезапной смерти жизнь для ее детей тоже остановилась. Больше никакого балета. Никакой верховой езды. Никаких поездок к родственникам или даже разговоров о маме. Джен вернулась в школу в понедельник после пятничных похорон. Было непросто. Хотя обучением занимались монахини, которые хорошо знали о боли утраты, никто не спрашивал Джен о ее маме. Никто не произносил ее имени. Старые друзья избегали Джен, потому что не знали, что сказать. Мама Джен словно умерла во второй раз. Ее отец возобновил свои поездки, дом опустел, бабушка старалась изо всех сил. Через полгода директор школы вызвала Джен в свой кабинет.

«Ты в порядке?» – спросила она.

«Да…» – ответила девочка, боясь, что если скажет правду, ее заберут от единственной оставшейся у нее семьи.

«Хорошо». Со смертью родителей мы остаемся совершенно одни. Джен потеряла не только маму. Она потеряла абсолютно все.

У меня две замечательные дочери. Эви – старшая, трудолюбивая, прилежная, но капризная, любительница хлопать дверьми. Она любит чтение, историю и получать хорошие оценки. Она вечно меня стыдится, и любое мое предложение или идея по умолчанию считаются неправильными. Вторая – Мими – на три года младше, рыжеволосая и сумасбродная. В детстве она часто выходила из себя из-за мелочей (например, однажды мы запретили ей есть хлопья на завтрак с помощью ложки для мороженого). С тех пор она не изменилась. Поэтому, когда Мими подружилась в школе с новой девочкой по имени Катрин, у которой тоже были рыжие волосы, мы осознали, что нам несдобровать.

Наши жизни в маленькой деревне уже пересекались с семьей Катрин. Я тренировался в одном спортзале с ее мамой, а моя жена ходила на занятия по фитнесу с ее отцом. У нас было много общих друзей, и наши жизни пересекались, но мы никогда не встречались. Мы также помнили, что мама Катрин, Шарлотта, умерла от опухоли мозга, когда Катрин было всего десять лет.

Несмотря на то что мои рабочие дни в отделении интенсивной терапии проходят в постоянном соприкосновении со смертью, я попал в ту же ловушку, что и друзья Джен, когда Катрин впервые пришла к нам домой. Мы избегали тем, связанных с «мамами», а на Рождество и дни рождения старались веселиться и не думать о ее потере. Но Катрин была умнее и смелее нас. Она пекла что-нибудь и приговаривала: «Мама любила печь такие» или «Мама тоже была рыжей, и мы называли ее львицей». И мы последовали ее примеру: начали просить показать нам фотографии Шарлотты и говорить о ней в День матери, ставили за нее свечку на церковной службе в память об умерших. Мы позволили ей остаться в нашей памяти такой, какой она была и как ее описывали муж Дафидд и старшая дочь Фрейя: «…вдохновляющей и непоколебимо смелой женщиной, доброй и бескорыстной, с вечной улыбкой». Но не все так мрачно. Во время речей на похоронах часто стараются не упоминать неудобные моменты, странности или изъяны. Но мы должны помнить, что, как сказал Леонард Коэн, «трещины пропускают свет». Поэтому, когда наша семья пошла на благотворительное спортивное мероприятие в спортзал по сбору средств в поддержку исследований опухолей головного мозга, друзья вспоминали, как на похоронах Шарлотты смеха было не меньше, чем слез.

Во время мероприятия более ста человек, разбившись на пары, выполняли изнурительные упражнения под любимую музыку Шарлотты. Дафидд объединился с Фрейей, а Катрин встала в пару с моей дочерью Мими. И все это было во имя Шарлотты – в буквальном смысле, поскольку выделенные жирным шрифтом первые буквы каждого упражнения в последовательности составляли ее имя, чтобы никто его не забыл. Шарлотта умерла лишь однажды благодаря тем, кто любил ее и всегда будет любить, и никогда не перестанет произносить ее имя.

Словно трудностей в школе было недостаточно, у Джен появились первые симптомы болезни. Она всегда была спортивной, любила хоккей, теннис и сквош, но бег по пересеченной местности стал для Джен невозможным испытанием – она просто не могла пробежать такое расстояние. После того как учитель физкультуры отругал ее за то, что она остановилась во время урока, Джен заметила, что дорога домой из школы, пролегавшая через небольшой холм, стала даваться ей все тяжелее. С четырнадцати лет Джен, не желая говорить друзьям о том, что ей необходимо перевести дыхание, останавливалась на полпути и делала вид, что ей надо завязать шнурки.

По крайней мере, дома Джен всегда ждали, только не люди, а ее друзья-животные, которыми был заполнен дом: гекконы, жабы, крысы и ее старенький кот Сэм.

«Сэм был моим лучшим другом, моим доверенным лицом и опорой, – рассказала мне Джен. – Он составлял мне компанию во время папиных отъездов и всегда спал на моей кровати».

И поэтому, когда Сэм перестал пить, Джен отнесла его к ветеринару, повторив путь к больнице, где умерла ее мама. Через некоторое время она ушла оттуда с пустыми руками. Как и для ее мамы, для Сэма это был путь в один конец. Его смерть подтолкнула Джен к изучению ветеринарии в сельскохозяйственном колледже, а затем к поступлению в Аберистуитский университет.

После поступления главной проблемой для Джен стала не сложная учебная программа или валлийское произношение, а крутой холм, который вел к лекционному залу. Передышки в виде завязывания шнурков стало недостаточно, и Джен начала носить с собой цифровую камеру, останавливаясь, чтобы сделать фото во время подъема, от которого у нее перехватывало дыхание. Сначала она отдыхала на полпути, через месяц – уже на четверти, а к Рождеству – каждые пятьдесят метров. Дышать становилось все тяжелее, и в глубине души Джен понимала, что страдает от того же заболевания, что и ее мама. Она оставалась на вершине холма весь день, не возвращаясь в свою квартиру и не встречаясь с друзьями, чтобы избежать долгих прогулок домой. Так Джен снова осталась одна.

Семья не могла дать Джен необходимую опору – отца никогда не было рядом, и девушка фактически перешла под покровительство семьи ее парня – своих «ангелов», которые жили на ферме неподалеку. В девятнадцать лет, после того как она бросила университет из-за проблем со здоровьем, Джен поставили диагноз, который она подозревала все это время и в душе надеялась, что он не подтвердится – тяжелая сердечная недостаточность. Ей нужна была пересадка сердца, и Джен понимала, что, скорее всего, повторит судьбу своей мамы.

Невероятно, но осознание возможной смерти не определило и не изменило ее. Оно не сделало ее грустной, злой или другой. Джен ездила на квадроциклах по ферме, работала на открытом воздухе, каталась на лыжах на искусственных склонах. Она была медлительной, ей приходилось часто останавливаться, но она просто жила, стремясь ухватиться за каждую секунду жизни, чтобы жить ее сейчас, а не потом. Ей было тяжело, но теперь друзья знали, что она больна. И они понимали. Приспосабливались.

То, что Джейн знала о своей болезни, говорила о ней, но при этом не поддавалась ей, почти сделало ее нормальной, нет, сверхнормальной. Джен даже вернулась в университет.

«Я воспринимала это как очередное испытание, – сказала Джен. – Гораздо легче, когда это происходит с тобой, а не с кем-то близким. Ты практически не можешь ничего контролировать, так почему бы не плыть по течению? Жизнь есть жизнь. Все, что я хотела, – это жить, пока я жива. Остановиться означало бы умереть раньше положенного срока».

Как можно продолжать жить, когда все вокруг рушится?

В то время как мир вокруг нас может казаться скрупулезно сочиненной симфонией, мы сами оказываемся посреди импровизированного джазового соло, изо всех сил пытаясь разобрать непредсказуемые ноты жизни. Так было с известной португальской пианисткой Марией Жоао Пирес, чья история в сравнении с обстоятельствами Джен может показаться крошечным фрагментом хаоса, но все же она демонстрирует стойкость, умение подстраиваться и ценность поддержки в самые тяжелые моменты нашей жизни. Подобно Джен, Марии просто нужно было рассматривать свою ошибку, как «нечто, через что нужно пройти», поскольку других вариантов не было.

В прохладный осенний вечер Мария сидела за роялем в центре оживленного Королевского концертного зала в Амстердаме. 2000 зрителей заняли свои места для открытой репетиции. Мария, считающаяся ведущей исполнительницей музыки XVIII века, оказалась идеальной заменой для исполнения Концерта для фортепиано с оркестром № 20 в ре миноре Моцарта, после того как предыдущий артист был вынужден отказаться. На видеозаписи мероприятия почти можно увидеть, как тяжесть ожидания давит на ее плечи, пока зрители ерзают на своих местах. Под пристальным взглядом 4000 глаз Мария провела пальцами по клавишам фортепиано, готовясь погрузиться в сложные пассажи концерта. Но как только первые ноты зазвучали в зале, мир Марии внезапно остановился.

За долю секунды тщательно разработанный план рухнул, ведь пианистка собиралась играть концерт K.466. Она быстро поняла, что накануне, во время телефонного разговора, она неправильно расслышала номер – ее просили подготовить концерт К.488[17]. Паника, острая и неумолимая, грозила поглотить ее. Однако в суматохе ободряющий взгляд дирижера, словно маяк в бурном море, дал ей проблеск надежды. Подобно приютившим Джен «ангелам», надежда была не только в ней самой, но и в других.

Сделав глубокий вдох, Мария закрыла глаза, стараясь притушить свое чувство паники. Дирижер беззвучно произносил слова поддержки. Она ответила ему: «Я сделаю все, что смогу». Мария отправилась в эмоциональное путешествие по произведению, которое не играла десять месяцев. Каждая нота была для нее шагом в темноте.

Во время первого исполнения концерта в 1785 году многие думали, что это большая ошибка. В то время музыка считалась чистым развлечением, поэтому новый концерт Моцарта в минорной тональности, пронизанный болезненной тревогой и дрожью страха, считался большим риском. Привередливая венская аристократия, от финансовой поддержки которой зависела жизнь композитора, могла бы его возненавидеть. Тем не менее, нарушив правила, Моцарт навсегда преобразил фортепианный концерт, превратив его из веселого развлечения в средство глубокого эмоционального самовыражения.

Так же было и с Марией. Она провела слушателей через неожиданный для себя концерт, и ее музыка вышла за рамки нот на листе. Она стала примером стойкости, мелодией мгновенной импровизации – гармоничным сплетением планов, ошибок и спонтанного восстановления. Концертный зал, некогда пугающая арена ожиданий, превратился в святилище общего человеческого опыта, наполненное теплом коллективной поддержки и понимания.

Овации, которыми публика встретила последнюю ноту Марии, были не только выражением восхищения ее музыкальным талантом, но и признанием ее удивительного пути от паники к самообладанию. Это было чествование ее способности выйти сухой из воды, превратить потенциально парализующую ошибку в энергичный незапланированный шедевр.

Принимая свои слабости и встречая непредвиденные трудности, мы учимся превращать неудачи в возможности для роста и обучения. С каждым из нас может произойти все что угодно. Мы все переживаем ужасные и замечательные моменты.

Когда аплодисменты стихли, путешествие Марии по неизведанным водам концерта для фортепиано с оркестром № 20 закончилось, став свидетельством красоты ошибок и преобразующей силы поддержки. Этот случай служит ярким напоминанием о том, что в великом концерте жизни то, как мы играем неожиданные ноты, определяет наши самые запоминающиеся выступления.

Возможно, джазовый барабанщик Э. В. Уэйнрайт подытожил это лучше всего, сказав: «Самое прекраснейшее, что есть на свете, это ошибка. Лишь она способна привести тебя туда, где ты никогда не бывал. Я стараюсь совершать их как можно больше. Ошибаться – единственный способ расти».

Джен не знала, доживет ли до пересадки. В университете она повсюду носила с собой громоздкий пейджер. Во время выпускных экзаменов устройство мигало каждые несколько секунд, лежа на столе экзаменатора. Увлечение фотографией в итоге привело к тому, что летом она начала работать свадебным фотографом. Вскоре ее снимки дикой природы, сделанные в Нью-Форесте, висели на стенах выставочных залов и в художественных магазинах.

Жизнь изменилась, когда она отправилась на фотоохоту на диких оленей. Джен ехала на своем огненно-рыжем Land Rover, облаченная в резиновые сапоги и дождевик, а из открытых окон разносилась музыка из последнего альбома Джека Джонсона In Between Dreams. Мелодия его песни Sitting, Waiting, Wishing прервалась внезапным писком пейджера. Развернувшись на 180 градусов посреди проселочной дороги, Джен вернулась на ферму, где на стол уже ставили воскресный ростбиф. В спешке собрав сумку, она села в прибывшую машину скорой помощи, которая должна была отвезти ее в новую жизнь.

Джен была полна решимости использовать время по дороге в больницу с максимальной пользой. Эта поездка могла стать ее последней. «Если я умру, я хочу, чтобы люди запомнили меня такой», – сказала она фельдшерам, громко подпевая песням по радио с переднего сиденья скорой, мчавшейся с включенными синими маячками по трассе в течение полутора часов. Они подскакивали на обочине, раздвигая потоки машин, словно Красное море.

«Я была готова к тому, что умру, как моя мама», – сказала она мне.

Вас удивляет, что Джен была так счастлива, несмотря на свою болезнь? Может, все дело в ее храбрости? Вы бы подпевали на ее месте радио или бы замкнулись в себе? В современном мире, наполненном агрессией и манипуляциями, важно помнить, насколько удивительно стойкими могут быть люди. Помните, насколько вы сильны.

Представьте, что завтра вы выиграете в лотерею. В течение суток на ваш счет поступит 10 миллионов фунтов. Жизнь изменится в одночасье. Теперь сравните ваше новообретенное состояние с воображаемым несчастьем вашего соседа, которому в результате трагического несчастного случая ампутировали правую ногу. В течение суток его жизнь тоже изменилась. На первый взгляд, ваша удача и его несчастье находятся на противоположных концах шкалы счастья. И тем не менее, когда в 70-х годах исследователи более глубоко изучили эту тему в проекте «Победители лотереи и жертвы несчастных случаев: счастливы ли они?», их выводы опровергли общепринятые представления о счастье и удовлетворенности.

Первоначальная эйфория, которую вы испытаете, став долларовым миллионером, постепенно угаснет – это явление психологи называют «гедонистической беговой дорожкой». Ваше новое богатство принесет с собой стресс и сложности, которые разбавят ожидаемую чистую радость. Тем временем ваш сосед, столкнувшись с реальностью, которая легко может вызывать отчаяние, скорее всего, встанет на путь адаптации. Он может обнаружить в себе глубокий источник стойкости и удовлетворенности, способный превзойти все ожидания. Он сильнее, чем думает. Мы все сильнее, чем думаем.

Самый важный урок, извлеченный из многолетних подробных исследований, заключается в способности человека к адаптации. Уровень счастья, как и наша способность справляться со стрессом, удивительно пластичен. Мы обнаруживаем, что внешние обстоятельства, удачные или катастрофические, лишь частично определяют ощущение благополучия.

Исследование показало, что счастье существует вне многих объективных жизненных обстоятельств. Отношение и точка зрения влияют на опыт не меньше, чем сами события. Эти так называемые эффекты контраста означают, что события редко имеют фиксированную оценку – 1 балл за плохое или 10 баллов за хорошее. Человек всегда сравнивает одно событие с другим. Как результат, выигрыш в лотерею может принести столько радости, что другие приятные вещи в жизни померкнут на его фоне. Кроме того, люди быстро ко всему привыкают. Со временем одна нога уже не кажется такой уж большой проблемой, а десять миллионов – таким уж большим состоянием.

Этот мысленный эксперимент подчеркивает важную роль внутренних ресурсов – упорства, благодарности, правильного взгляда на вещи – в преодолении жизненных перипетий. Наше благополучие определяет не отсутствие стресса, а наша реакция на него. Понимание сложного взаимодействия между удачей, выбором и устойчивостью открывает для нас больше возможностей для достижения счастья.

Джен ожидала, что умрет, поэтому, проснувшись после пересадки, сказала простые слова: «Я сделала это. Я жива!». Она подняла оба больших пальца и станцевала небольшой радостный танец. После шестнадцати дней в реанимации Джен вернулась домой, оставив свое сердце в больнице.

Каждая операция по пересадке сердца – это удивительное событие, однако та, свидетелем которой я стал, была просто чем-то феноменальным. Шараре Ахмад-заде, 28-летняя учительница, за семь лет объездила весь мир. В Хорватии, последней стране перед возвращением домой в Австралию, Шараре почувствовала недомогание и одышку, которые списала на обычную простуду. Она вернулась домой, и через несколько недель ей диагностировали кардиомиопатию, или сердечную недостаточность. В отличие от наследственного заболевания Джен, проблема с сердцем Шараре, скорее всего, была вызвана вирусом. Через три недели после перенесенной «простуды» Шараре включили в список пациентов, нуждающихся в срочной пересадке сердца.

Несмотря на замечательных людей, прекрасные условия и потрясающую систему здравоохранения в Западной Австралии, где жила Шараре, была одна небольшая проблема – по-настоящему большая. Западная Австралия по площади в десять раз больше Великобритании, однако по населению ближе к Уэльсу. Это и делает ее невероятным регионом для жизни и путешествий, но не самым удачным местом для человека, нуждающегося в пересадке сердца.

Срок хранения любого органа после извлечения из тела ограничен, даже несмотря на то что его помещают в лед. Сердце особенно чувствительно к извлечению из своего первоначального владельца, и его транспортировка откуда-либо дальше, чем Аделаида (три с половиной часа полета), была попросту невозможна. Таким образом, вероятность найти подходящее сердце для Шараре в столь сжатые временные и географические рамки была крайне мала. И здесь на сцену выходит коробка – не просто картонная, а система TransMedics Organ Care System стоимостью 500 000 долларов. Эта технология позволяет пациентам в Перте, таким как Шараре, получать здоровые сердца из таких далеких мест, как Сидней или даже Новая Зеландия.

Вид блестящего красного сердца, сокращающегося, сжимающегося и бьющегося без человека, был одним из самых ярких моментов моей работы в передовом отделении трансплантологии в Перте.

После того как сердце аккуратно извлекается из тела донора, его помещают в стерильную камеру TransMedics и подключают к сложной перфузионной системе. Она снабжает сердце теплым, обогащенным кислородом и питательными веществами раствором, поддерживая схожие условия с настоящим человеческим телом. Функционирование и жизнеспособность сердца постоянно контролируются в режиме реального времени с помощью данных о таких параметрах, как температура, давление и сердечный выброс. В отличие от традиционного холодного хранения, которое ограничивает время транспортировки несколькими часами, система TransMedics может поддерживать жизнеспособность сердца до восьми часов. Это позволяет транспортировать органы на более дальние расстояния без потери их функциональности, что повышает долю успешных операций по пересадке и значительно расширяет круг потенциальных доноров.

После восьмичасовой операции Шараре стала первым человеком в Южном полушарии, которому помогла эта новая технология, впервые примененная на местном уровне хирургом доктором Робертом Ларбалестье. С тех пор Шараре вернулась к тому, что любит – работе учителем, путешествиям и даже участию в благотворительном забеге City to Surf на 7,5 миль от центра Перта до побережья чернильно-синего моря.

«Сердце в коробке» – это больше, чем просто устройство; это символ надежды и прогресса. Благодаря ему расстояние перестало быть препятствием для спасительных трансплантаций. Оно позволило расширить моральный круг, в котором сочувствие и этическая ответственность должны распространяться на всех людей (и многих животных), независимо от их местонахождения. Сердце в коробке подкрепляет видение философа Питера Сингера о более взаимосвязанном и сострадательном мире. Возможность делиться органами на больших расстояниях подчеркивает глобальное сотрудничество и взаимопомощь, демонстрируя, как современные инновации могут приблизить нас к созданию всеобъемлющего альтруистического общества.

Прошло восемь лет новой насыщенной жизни Джен. Каждый день она говорила «да», будь то восхождение на самую высокую гору Уэльса, Yr Wyddfa, вместе с ее собакой Брамли, или поиск работы, которая придется ей по нраву – помогать подросткам, исключенным из школы, учиться на природе. Затем она влюбилась. Первые свидания никогда не даются легко, однако татуировка Джен на левом запястье с изображением сердца в банке служила отличным способом начать диалог. Когда Джен рассказывала, что она обозначает, второго свидания обычно не случалось. Люди часто боятся влюбиться в человека, у которого были сложности со здоровьем. Однако Том, инженер-программист в сфере здравоохранения, просто сказал, что это круто.

Восемь лет спустя Джен прочитала письмо, изменившее жизнь двух семей. Во время планового осмотра в больнице кардиолог вручил ей белый конверт, внутри которого было написанное от руки письмо от семьи человека, чья смерть подарила Джен жизнь. Теперь в ее груди бьется их сердце. В отличие от других героев этой книги, Джен никогда не сможет поблагодарить человека, спасшего ей жизнь.

Она помнит о нем каждый день благодаря своей татуировке. Просыпаясь рядом со своим мужем Томом, Джен каждое утро открывает глаза и видит перед собой надпись vitam vive, или «живи жизнь». Простые слова, но мы постоянно о них забываем. Мы всегда живем на грани неизвестного, несовершенного. Если ждать полной безопасности, прежде чем отправиться на поиски знаний, красоты или приключений, можно прождать целую вечность.

Я спросил Джен, какой совет она может дать людям, читающим эту книгу, людям, которые знают лишь жизнь, но не знают смерти. Она подняла глаза и улыбнулась. Она вспомнила, как однажды, когда она переживала один из самых тяжелых периодов в своей жизни, кто-то накричал на нее за то, что она припарковалась на месте для инвалидов. Будучи молодой, с виду она казалась здоровой.

«Будьте добры. Будьте любезны. Вы никогда не знаете, что переживают люди. Но также живите жизнь. Сегодня. Используйте тарелки, которые вы храните для особого случая. Наденьте особое платье, надежно спрятанное в шкафу. Ваш особый день может никогда не наступить».

Восемь лет спустя Джен стояла посреди стеклянного, освещенного белым светом лондонского музея. В детстве она днями напролет рассматривала экспонаты в витринах, поскольку ее отец собирал образцы со всего мира. Но этот экспонат был другим. Он казался знакомым, хотя Джен никогда раньше его не видела. Он одновременно и подарил ей жизнь, и лишил ее. Узкий луч света падал на небольшую стеклянную коробку. Весь цвет комнаты был сосредоточен в этой розово-пурпурной композиции – старом сердце Джен, плавающем в прозрачной жидкости.

Разве есть лучший способ поразмыслить о жизни, чем посмотреть на то, что дало тебе эту жизнь? Для этого необязательно проводить пересадку. Просто посмотрите на своих родителей или на звезды на небе.

«Даже когда меня не станет, когда я умру, это сердце продолжит рассказывать мою историю другим. Возможно, это подтолкнет их немного иначе взглянуть на свою собственную жизнь».

Это была самая вкусная тарелка кукурузных хлопьев, которую Алекс когда-либо ел. К сожалению, это были не просто кукурузные хлопья. Юноша с самой сильной аллергией на орехи в Великобритании съел большую порцию хлопьев, покрытых крошечными хрустящими орешками. А потом он умер.

Я впервые встретил Алекса, когда он был без сознания и боролся за жизнь, вскоре после возвращения с книжного фестиваля на Бали. Там я успел стать вегетарианцем и написать книгу «Одна медицина», в которой исследую необыкновенные жизни животных. Мои источники белка за одну ночь сменились с курицы и коров на кешью и каштаны. Орехи стали друзьями для меня, но не для Алекса, у которого с детства была опасная аллергия на орехи, яйца и даже горох. Проведя несколько месяцев в лондонской больнице Great Ormond Street Hospital, Алекс вернулся домой к новой жизни, адаптированной под его обстоятельства. В школе Алекс сидел за отдельным столом с единственным другом, который тоже не ел орехи. Перед футбольными матчами ему требовались ингаляторы, чтобы предотвратить приступы астмы, обострявшиеся каждую суровую британскую зиму. А дни рождения никогда не заканчивались кусочком торта. Пойдя по стопам своего прадеда Мэнсела Трехарна Томаса, одного из самых влиятельных музыкантов своего поколения, Алекс играл на эуфониуме[18] – несмотря на то, что от напряжения его лицо краснело, усугубляя аллергическую экзему.

Родители Алекса, оба сотрудники полиции, развелись, когда ему было десять лет. Алекс поддерживал тесные отношения с мамой и папой благодаря времени, которое проводил с ними на футбольных матчах, в отпусках за границей и во время долгих, ленивых воскресных обедов с сестрой в их родном доме в Уилтшире. Именно во время одной из таких поездок с отцом Алекс перенес остановку сердца после завтрака в отеле в Кардиффе.

Алекс и его отец приехали в мой родной Кардифф, чтобы посмотреть выступление лондонской певицы и композитора Фрейи Ридингс. Ее расслабляющая фортепианная музыка, исполненная в зале Св. Давида в Уэльсе, идеально подходила под атмосферу уютного зимнего вечера. Мелодии вчерашних песен все еще звучали у него в голове, когда Алекс выбирал себе на завтрак еду со шведского стола в отеле, избегая продуктов, которые могут вызвать у него проблемы. Он выбрал кукурузные хлопья, и они оказались самыми вкусными хлопьями в его жизни, вероятно, именно из-за содержания орехов. Когда Алекс собирался взять вторую порцию, ему стало очень плохо, и он поспешно преодолел три лестничных пролета до своего номера на верхнем этаже отеля. Поняв, что произошло, он попытался вызвать рвоту, проглотил горсть таблеток от аллергии, а затем вколол себе в левое бедро шприц-ручку с эпинефрином, проткнув джинсы. К тому времени, когда его отец вернулся в номер, Алекс лежал на полу красный как рак и с трудом дышал. «Мне казалось, будто Дарт Вейдер сжимает мои легкие», – рассказал мне Алекс, когда мы встретились три года спустя. К моменту приезду врачей юноша почти лишился сознания. Он прошептал своему отцу: «Думаю, это конец».

Во время нашего разговора три года спустя Алекс показал мне размытое фото своего безжизненного тела, лежащего на полу отеля, снятое его отцом, в то время как бригада врачей боролась за его жизнь. Мне казалось, что парень на фотографии и мой сегодняшний собеседник – разные люди. На фото его кожа была покрыта красными пятнами, а сейчас выглядела бледной, но здоровой, а вместо разорванной футболки с приклеенными к коже электродами дефибриллятора на нем был аккуратно выглаженный синий джемпер. Фон тоже теперь изменился – исчез усыпанный медицинским оборудованием пол отеля, а также размытые фигуры фельдшеров скорой, усердно пытавшихся его реанимировать. Алекс разговаривал со мной из спокойной уютной комнаты в доме своей сестры, а позади него стояло черное пианино. С тех пор общественная и коммерческая осведомленность о тяжелых формах аллергии улучшилась, но, к сожалению, это произошло слишком поздно для пятнадцатилетней Наташи Эднан-Лаперуз, трагически погибшей в 2016 году во время полета в Ниццу, после того как она съела немаркированный сэндвич с кунжутом.

Медицинская бригада, спасшая Алекса, провела три цикла сердечно-легочной реанимации, введя ему адреналин и другие препараты, чтобы безопасно подключить его к портативному аппарату жизнеобеспечения прямо в гостиничном номере. Следующей задачей было доставить парня в мою больницу. Хотя по прямой расстояние составляло всего несколько километров, Алекс был заперт в тесном номере на последнем этаже гостиницы без лифта, и единственным выходом были узкие лестницы, ведущие вниз по извилистым коридорам. Пожарным потребовалось три часа, чтобы безопасно спустить его бессознательное тело, подключенное к аппарату жизнеобеспечения, из окна верхнего этажа.

Я встретил Алекса после этого извилистого путешествия в реанимационном отделении неотложной помощи. Это была и без того тяжелая смена: слишком много пациентов и недостаточно коек. Но когда завыл сигнал тревоги и поступило сообщение о молодом пациенте с остановкой сердца из-за тяжелой аллергии, все сотрудники вдруг нашли в себе дополнительный запас энергии. Начав обследование, мы увидели, что съеденные Алексом хлопья продолжали сеять хаос в его организме. Несмотря на то что лекарства поддерживали его жизнь, лучшим решением в случае пациентов в критическом состоянии всегда является устранение первопричины проблемы. Так что мы принялись отсасывать остатки пищи из желудка Алекса с помощью трубок. Быстро стало понятно, что густая каша по ним не проходила, поэтому мы ввели камеры вроде тех, что используются для прочистки водосточных труб, и отсосали остатки ореховых хлопьев с их помощью. Затем мы ввели Алексу в желудок активированный уголь, чтобы связать весь оставшийся там арахисовый белок.

Для того чтобы расширить суженные проходы в легких, мы использовали мощное лекарство – аминофиллин. Вы, вероятно, пьете похожий препарат почти каждое утро: кофеин – это природный ингибитор фосфодиэстеразы, действующий аналогично аминофиллину, который можно использовать в сельской местности без медицинских учреждений для лечения судорожных спазмов в легких, вызванных аллергией, как у Алекса, или астмой. Жевать растворимый кофе не самое приятное занятие, однако это может спасти жизнь людям с тяжелой астмой, лишенных доступа к медицинской помощи.

Наше лечение сработало. Через несколько часов Алекс уже меньше нуждался в помощи аппаратов, оттенок его лица с пурпурно-красного сменился на светло-розовый, а сердце снова забилось в полную силу. Спустя двенадцать часов юноша открыл глаза. Еще через двенадцать часов его отключили от аппарата жизнеобеспечения. А еще через двенадцать часов он уже готовился к выписке домой. Спустя всего несколько дней после своей смерти Алекс вернулся на работу. Именно поэтому я так люблю ухаживать за пациентами после остановки сердца.

Какой ваш любимый фокус? Что вы считаете чудом? А самым впечатляющим научным прорывом? Я бы сказал: «Вернуть кого-то из мертвых».

Разумеется, это не всегда правильный выбор действий. Когда остановка сердца является конечным результатом другого необратимого процесса, будь то рак, инфекция или сердечное заболевание, непрямой массаж сердца никак не поможет и будет неправильной мерой. Когда же остановка сердца происходит внезапно по неизвестным или устранимым причинам, СЛР спасает жизни.

Пока Алекс лежал в нашей больнице, там проводилось одно из крупнейших в мире исследований по уходу за пациентами после остановки сердца. Такие исследования проводить сложно, не в последнюю очередь потому, что пациенты не могут дать на них согласие. После остановки сердца люди часто находятся в бессознательном состоянии, иногда – с черепно-мозговыми травмами, и хотя мы могли бы спросить их родных, эти люди, возможно, только что проводили СЛР своему сыну или дочери, маме или папе. Эти спасатели часто не в состоянии спать, есть или пить после такого, не говоря уже о том, чтобы оценить риски и пользу клинического исследования, в котором подопытным будет выступать их любимый человек, недавно переживший клиническую смерть.

Некоторые утверждают, что мы просто не должны проводить исследования в подобных ситуациях. Что это несправедливо, неэтично или неправильно, и вместо этого мы должны просто продолжать делать то, что делали всегда. Между тем тяжелобольные пациенты, особенно те, кто пережил остановку сердца, наиболее уязвимы к потенциальному вреду от медицинских процедур и нуждаются в наилучшем лечении – по сути, эти люди больше всех нуждаются в высококачественных медицинских исследованиях. Из ста человек, у которых остановилось сердце за пределами больницы, только десять доберутся до нее живыми. Из этих десяти человек пять умрут, а из пяти выживших у троих будут тяжелые повреждения мозга, из-за которых их жизнь никогда не будет прежней.

Из ста человек лишь двое смогут прожить свой второй акт, подобно Алексу. Клуб двух процентов. И это просто недопустимо. Благодаря крупным международным исследованиям вроде тех, что проводят мои коллеги, мы добиваемся прогресса, позволяющего большему количеству людей получить возможность прожить свой второй акт. Мы хотим, чтобы было больше таких людей, как Алекс.

Спасать жизни можно разными способами. Многие жизни. Пять лет назад я лежал на жестком столе со спущенными вниз штанами, пока два незнакомца держали меня за яички и весело болтали. По медицинским показаниям мне пришлось к сорока годам сделать вазэктомию. Я думал, что мне будет неловко, когда узнал, что все вазэктомии в моем районе проводит мой приятель, с которым мы вместе учились на медицинском. Раньше мы вместе пили, пели песни и читали книги по анатомии. Я надеялся, что анатомию он все еще помнил, а песни уже забыл. К счастью, благодаря тщательно подготовленной процедуре и ее профессиональным исполнителям операция прошла легко и без малейшей неловкости. Медсестра-ассистент весело болтала, пока мой приятель-врач делал разрез на мошонке. Благодаря болеутоляющему даже небольшая прогулка по маленькой живописной деревне, где располагалась клиника, в поисках машины, на которой меня должны были отвезти домой, была почти расслабляющей, несмотря на мою неуклюжую походку. Думаю, наша компания из десяти медленно ковыляющих мужчин в спортивных штанах напоминала сцену из фильма про зомби.

На самом деле, самым сложным в этом деле было сдать образец четыре месяца спустя. Конечно, я понимаю, почему образец спермы нужно сдать в течение часа после сбора, однако это было непросто, особенно при учете того, что я живу более чем в часе езды от больницы. Передо мной стоял жесткий выбор: либо превысить скорость, либо оказаться застигнутым врасплох в неловкой ситуации в собственном рабочем кабинете. Справившись с этой первой трудностью (сами гадайте, как я в итоге поступил), я направился к пункту приема образцов, сжимая в руке свой груз. В запасе у меня оставалось всего пять минут. Учитывая, что даже пивные бутылки заворачивают в коричневую бумагу, мне показалось несправедливым, что огромный контейнер для образцов сделан из самого прозрачного материала в мире. Небольшая прогулка по коридору превратилась в настоящий кошмар, так как я постоянно натыкался на коллег. Понимая, что время на исходе, я был вынужден солгать и сказать, что мне нужно срочно доставить образец в лабораторию для своего пациента.

«О, я как раз туда иду, давай отнесу», – сказал мне один услужливый коллега, протягивая руку. Он выслушал мои неубедительные оправдания и, возможно, заметил огромные красные буквы «СПЕРМА» сбоку на банке. Когда оставалось всего две минуты, я прибыл к месту назначения и увидел очередь мужчин с виноватыми взглядами и одинаковыми контейнерами. Каждый по очереди нажимал на панель вызова, и в ответ раздавался громкий голос: «СДАЧА ОБРАЗЦОВ?».

Над панелью висела огромная табличка «Центр фертильности», чтобы у коллег, проплывавших мимо, словно медленные автобусы, уже не осталось никаких сомнений. Наконец, настала моя очередь. Оставалась всего пару секунд, когда дверь открылась и я протянул образец медсестре. Точнее, это был больничный священник, который, к несчастью, прошел через ту же дверь чуть раньше медсестры.

Этот случай научил меня нескольким вещам. Во-первых, всегда нужно проверять, кому протягиваешь свою сперму. Во-вторых, несмотря на то что в сфере здравоохранения работают прекрасные, замечательные люди, мы должны уделять столько же внимания системам, сколько и тем, кто в них работает. Пациенты часто жалуются на конкретных людей, однако первопричины проблем зачастую кроются в неэффективных системах или процессах, а не в самих людях. Теперь я понимаю силу небольших изменений. Непрозрачный пакет, почтовый ящик или более тихая панель вызова не умалят значение науки, однако могут упростить мою следующую встречу с больничным священником.

Вечером, когда я приходил в себя после вазэктомии, мне неожиданно пришло письмо с предложением стать амбассадором благотворительной организации 2Wish, помогающей людям, пережившим утрату близких. Это было приглашение на их «Маленький бал надежды». Я сразу же согласился.

Организация 2Wish поддерживает друзей и семьи умерших молодых людей, предоставляя отдельные комнаты, в которых им сообщают плохие новости, коробки воспоминаний, в которые можно положить отпечатки рук и пряди волос, а также психологическую поддержку в дни, недели, месяцы и годы после смерти близкого человека.

Раньше я думал, что знаю, как спасти жизнь. Я работаю врачом более двадцати лет, из них почти десять лет – консультантом в отделении интенсивной терапии. И я выбрал эту специальность не из-за современного оборудования, дорогих лекарств и уж тем более не из-за долгих ночных дежурств. Я выбрал ее из-за пациента. Одного-единственного пациента. Его звали Крис.

У Криса, 17-летнего студента, вся жизнь была впереди. Он любил путешествия и музыку, и саму жизнь. Однажды Крис отправился в школьную поездку в Кению. Его родители сильно переживали и привязали маленький кусок красной пряжи к багажнику своей машины перед тем, как отвезти сына в аэропорт. Его отец сказал, что они снимут красную пряжу только когда Крис вернется домой.

Но этого не случилось. Вскоре после восхождения на гору Кения у Криса поднялась температура, позже переросшая в инфекцию легких, из-за которой Крису пришлось обратиться в местную больницу. У него развился острый сепсис, и спустя полтора месяца его доставили в Кардифф, подключенного к аппарату искусственного жизнеобеспечения. Именно тогда я познакомился с Крисом и его семьей.

На следующий день после его восемнадцатилетия, которое прошло в отделении интенсивной терапии, на следующий день после того, как он с трудом задул свечи на торте, мы сообщили родителям Криса, что он умер. Мы ничего не могли сделать. Я досконально помню тот день, и как десять лет спустя навестил родителей Криса. Они тоже все помнили. В их памяти отпечаталась уродливая комната для родственников с облупившейся на стенах краской и тот день, когда они покинули больницу с сумкой, где лежала одежда Криса, и коробкой недогоревших свечей для торта. Красная пряжа до сих висит на их машине.

Именно из-за Криса я решил заняться интенсивной терапией. Я хотел ответить на вопросы его родителей и многих других людей, столкнувшихся с утратой.

Я десятилетиями пытался ответить на эти два вопроса, словно это вернуло бы Крису жизнь. Я исследовал сепсис и писал книги, пытаясь объясниться, при этом забывая о третьем вопросе. Возможно, я не забыл, а просто не хотел думать о нем, потому что это было слишком тяжело. Третий вопрос был прост:

«Что нам теперь делать?»

И я абсолютно не знал, что на него ответить. Сосредоточившись на спасении жизни Криса, я забыл о жизнях людей, которых он оставил. И я осознал это, когда прочитал приглашение на «Маленький бал надежды».

Как можно спасти жизнь?

Конечно, вы не можете спасти жизнь с помощью аппаратов, дорогих лекарств или ночных дежурств, как это делаю я. Но вы можете поддержать людей, переживших смерть близких. Например, произнося имена тех, кого не стало, как это было с матерью подруги моей дочери, Шарлоттой. Даже просто читая эту книгу, вы уже помогаете. Десять процентов прибыли от продажи этой книги будут переданы напрямую в фонд 2Wish. Вы даете им практическую поддержку, комнату без облупившейся краски на стенах, коробку воспоминаний, которую они могут унести с собой, чтобы помнить умерших. И вы даете им психологическую поддержку сразу после утраты и годы спустя. И теперь, сообщая семьям самые страшные новости, я могу по крайней мере ответить на один из вопросов родителей Криса: «Что нам теперь делать?». Обращайтесь за помощью в такие организации, как 2Wish.

И за это я вам благодарен. Спасибо вам всем. Спасибо, что поддерживаете это доброе дело. И я говорю это не только от имени столкнувшихся с утратой, хотя однажды и вы, и я окажемся на этом месте, но и от имени медицинских работников. У каждого из нас есть те пациенты и их семьи, которых мы носим в сердце и не можем забыть, даже если очень стараемся. Мы видим их тени за углами во время долгих ночных дежурств или на мероприятиях, подобных «Маленькому балу надежды», на котором был я. В тот вечер, среди сверкающих бальных платьев и ухоженных причесок, я видел, как Крис сидит на пустом месте рядом с моей женой и слушает мое выступление вместе со многими другими ушедшими пациентами. Носить этих людей в сердце может быть очень утомительно. Между тем осознание того, что есть те, кто готов разделить эту ношу, кто готов предложить их семьям необходимую поддержку, сделало мою речь не грустной, а радостной. Я видел людей, чьи жизни были спасены не машинами, не лекарствами и не врачами, а другими людьми, готовыми оказать свою поддержку.

Чтобы достойно закончить речь, я спросил совета у своего старого друга детства. Хью вырос в большой безумной семье, где в доме всегда звучала музыка и было полно людей, включая родных и его бабушку, Мамгу, как ее называют на валлийском. Хью – талантливый валлийский музыкант, поэт и лингвист. Сначала он предложил yf dy gawl cyn oero, что означает «ешь суп, пока он не остыл». Это прекрасное выражение, но мое выступление пришлось на подачу закусок, так что я на самом деле способствовал остыванию супа. Поэтому я решил остановиться на словах святого Давида, покровителя Уэльса. Умирая, он прошептал:

Gwnewch y pethau bychain mewn bywyd.

«Делайте в жизни маленькие вещи».

Он говорил о маленьких больших вещах, которые действительно имеют значение. И кто лучше, чем бабушка Хью, умершая в возрасте девяноста девяти лет, может поведать нам о некоторых из них? Хью рассказал мне об «уроках счастливой жизни» своей Мамгу, заключавшихся в следующем:

Готовь для других.

Оставляй лучшее напоследок.

Помни дни рождения своих друзей.

Пиши письма и открытки незнакомым людям.

Навещай тех, кто больше не может навестить тебя.

Каждый год просматривай старые открытки, письма и фотографии.

Всегда держи стул на улице, чтобы наслаждаться вечерним солнцем.

Ешь суп, пока он не остыл.

Вернемся к Алексу, тело которого вернулось в нормальное состояние в отличие от разума. «Было тяжело, – сказал он мне. – Я должен был быть счастлив, но не был. Я задавался вопросом: „Почему? Почему я? Почему я выжил? Почему я жив?“»

Столкновение с экзистенциальным кризисом в моменты удивительных, редких или счастливых событий – явление, наблюдаемое в пограничных ситуациях жизни, тех крайних случаях, которые сложно предвидеть заранее. Этот экзистенциальный опыт описывают люди, которым, подобно Алексу, для выживания потребовались аппараты жизнеобеспечения, только не из-за болезни. Специальное оборудование для подачи кислорода им понадобилось не в больнице, а в космосе. Но почему космические полеты вообще должны заставлять переосмысливать жизнь? И что опыт астронавтов может рассказать нам о жизни и смерти? Как их переживания помогут Алексу объяснить свои ощущения?

Юрий Гагарин стал первым человеком, покинувшим атмосферу Земли, и каким бы захватывающим ни было его путешествие в космос, именно возвращение на маленькую голубую точку, которую мы все называем домом, изменило его жизнь. Психологи, опасаясь, что он может сойти с ума в космосе, не предвидели так называемый «эффект обзора», описанный наукой двадцать пять лет спустя.

Именно возможность увидеть Землю со стороны, свободно парящей в бескрайнем космосе, привела к фундаментальному изменению мировоззрения Гагарина. Он описал это задолго до того, как появился термин «эффект обзора», сказав: «Облетев Землю в корабле-спутнике, я увидел, как прекрасна наша планета. Люди, будем хранить и приумножать эту красоту, а не разрушать ее!»

Эффект обзора – когнитивное искажение, возникающее во время космических полетов, часто при наблюдении за Землей из космоса. Этот эффект вызывает чувство благоговения, глубокое понимание взаимосвязи всего живого и обновленное чувство ответственности за заботу о нашей планете. В своих рассказах астронавты часто затрагивают темы единства, масштаба и хрупкости жизни – элементы, которые радикально расширяют их кругозор и порой меняют их подход к жизни после возвращения из космоса.

Но есть еще один космонавт, способный объяснить связь между эффектом обзора и выжившими после остановки сердца, такими как Алекс. Его история вселяет надежду на то, что мы все способны преодолеть трудные времена в нашей жизни.

Возможно, называя его космонавтом, я немного преувеличиваю – Уильям Шетнер[19] побывал в космосе в сотни раз больше Гагарина, только его полеты проходили на борту вымышленного звездолета «Энтерпрайз». Настоящий полет он смог совершить только в 2023 году, в возрасте девяноста лет. Выйдя из коммерческого космического корабля New Shepard, принадлежащего основателю Amazon Джеффу Безосу, он сказал: «Я плакал. Я не знал, почему я плачу. Мне нужно было уйти куда-нибудь, сесть и подумать, что со мной происходит? И я понял, что я в трауре».

Схожим образом люди, подобно Алексу, оказавшись на грани смерти, например, при остановке сердца, зачастую переживают похожий внутренний перелом, своего рода траур. Они теряют свое прежнее «Я», их мировоззрение меняется.

После пережитого анафилактического шока возвращение Алекса с того света было обусловлено не только физическим, но и напряженным психологическим выздоровлением. Выжившие часто сообщают, что сталкиваются с дезориентацией, депрессией или глубоким экзистенциальным кризисом, как космонавты вроде Шетнера после возвращения на Землю. Эта эмоциональная буря – не безумие, так беспокоившее космических психологов, а, скорее, кризис смысла и идентичности.

Многие люди, пережившие невыносимое и начавшие свой второй акт, вместо экстаза могут испытывать грусть: от осознания того, как драгоценна жизнь, оттого, что их прежняя жизнь может показаться бессмысленной, или оттого, что, несмотря на окружающее нас великолепие и красоту, люди на Земле могут быть жестокими.

И у космонавтов, и у людей, переживших остановку сердца, происходит внезапное расширение мировоззрения, которое сталкивает их с экзистенциальными реалиями. Они задаются вопросами о смысле жизни, хрупкости бытия и о своих жизненных приоритетах. Алексу выживание дало не просто второй шанс в жизни, но и переосмысление того, что для него наиболее важно. Подобно тому как космонавты возвращаются с новым чувством ответственности за планету или ощущением глобального единства, Алекс глубоко задумался о том, как он хочет использовать свою вновь обретенную жизнь. Он последовал давней людской традиции поиска смысла в жизни.

Как же бороться с чувством нигилизма, порожденным космосом, пережитой смертью или просто повседневной рутиной? Нужно ли искать смысл в грандиозных делах, широких жестах и стремлении изменить мир?

К Алексу смысл в конечном итоге пришел изнутри. Музыка всегда была в его сердце, однако после распада духового оркестра возвращение к эуфониуму не казалось правильным решением. Как в хорошо скроенном сюжете романа, Алекс вернулся к музыке, которая окружала его перед смертью. Альбом Фрейи Ридингс, который он слушал той зимней ночью в Кардиффе, был полностью написан на фортепиано. И когда он вернулся к работе и задумался о том, как жить дальше, его поманило старое семейное пианино.

Сначала Алекс научился играть на клавишах свои любимые песни, а затем принялся сочинять свои собственные. И ему это нравилось отчасти потому, что у него не очень хорошо получалось. В отличие от его совершенной игры на духовых, он часто фальшивил или вообще не попадал в ноты. Тем не менее эти трудности, это исследование, казалось, были только во благо. Процесс обучения помогал ему восстановить свою затуманенную после остановки сердца память. Музыка – это операционная система человеческой души.

Порой жизнь напоминает бесконечное соревнование. И, возможно, вы уже достигли в нем успеха. Возможно, вы уже победили. Вы родились, вы выжили. Возможно, вы были лучшим учеником в школе или лучше своих друзей сдали экзамены. Возможно, вы профессионально занимались спортом, закончили музыкальную школу с отличием или выступали на сцене в главных ролях. Даже если поступить в университет или устроиться на работу было сложно, вы с этим справились. Вы проявили настойчивость. Вы боролись. Вы держались. Во многих из нас дух соперничества заложен природой.

Но даже когда мы достигаем успеха, получаем работу, о которой всегда мечтали, или занимаем место в жизни, к которому стремились, часто мы сами придумываем себе новое соревнование. Так, я решил заняться наукой, в то время как другие пытались попробовать себя на руководящих позициях. Мы ищем смысл в званиях, комитетах и конференциях. Некоторые врачи видят соревнование даже в болезнях, где победой считается только полное излечение, – эта игра, скорее, напоминает призрачную гонку, в которой приз всегда ускользает из рук. Разумеется, этот дух соперничества приносит и пользу. Нам нужны целеустремленные, преданные своему делу люди, которые хотят лучшего для себя и для своих пациентов. Между тем не всем суждено стать капитаном школьной команды, и порой мы остаемся недовольны, оказавшись на скамейке запасных или попав в третьесортную команду.

Так почему бы вместо этого не направить этот дух соперничества на что-то другое, порой бессмысленное или даже то, что у вас получается плохо? Многие из нас и так этим занимаются. Кто-то пытается побить свой рекорд в пятикилометровом забеге или успеть пробежать марафон до сорокалетия. Кто-то вспоминает свои старые личные рекорды и скрепя сердце цепляется за них. А кто-то пытается выплеснуть свой дух соперничества на квизе в пабе или просто разгадывая кроссворды дома.

Я всегда считал, что лучше обращать внимание на то, в чем я уже хорош или имею высокие шансы преуспеть, но Керри Дункан в статье Guardian под названием «Радость посредственности» призывает нас радоваться тому, что у нас не получается. Она пишет: «Слишком концентрируясь на том, чтобы преуспеть, я создаю почву для неудач. А я не хочу терпеть неудачи в свое свободное время». Этот подход – блаженный контраст по сравнению с вынужденным перфекционизмом сферы здравоохранения. Даже редкая ошибка, которая в других профессиях сошла бы за незначительный промах, в нашей практике может обернуться официальной жалобой или ценой жизни пациента. Поэтому возможность позволить себе некомпетентность в других сферах нашей жизни может быть для нас желаемой отдушиной.

Нет ничего страшного в том, чтобы присоединиться к хору, даже если вы плохо поете, рисовать, если не умеете, или бегать, если у вас плохо получается. Возможно, вам никогда не удастся избавиться от своего врожденного духа соперничества, который привел вас туда, где вы сейчас находитесь, но это тоже нормально. Возможно, со временем у вас появится голос, вы станете лучше рисовать или пробежите пять километров быстрее, чем я делаю больничный обход. Направьте свой дух соперничества на что-то помимо своей повседневной работы, и тогда посредственность может улучшить вашу жизнь как на работе, так и за ее пределами.

Если искусство для Алекса было жизнью, то музыка стала его терапией. Хотя я в своей книге призываю помнить о том, что мы живем только раз, это вовсе не означает, что нужно потратить все свои сбережения или принимать плохие спонтанные решения, о которых быстро пожалеешь. Речь идет о том, чтобы находить смысл в мелочах, имеющих значение, как сказал нам святой Давид. Будьте открыты для новых впечатлений – будь то купание в холодном море, обучение рисованию или игра в покер. Ничто не должно вас останавливать.

Последний раз у Кая так сильно болела грудь, когда он несколько часов подряд проводил СЛР. Теперь же СЛР делали ему. Кай – врач интенсивной терапии, как и я, ему за сорок. Но в отличие от меня, он ненадолго умер, когда остановился в деревенском домике на выходные, чтобы встретиться со старыми друзьями. Кай выжил благодаря своей жене, которая провела ему СЛР на глазах у их маленьких детей. Я надеюсь, что после прочтения этой главы вы тоже сможете спасти чью-то жизнь.

Кай вырос в 80-х годах недалеко от Кембриджа, и в его выборе медицинской профессии не было ничего удивительного. Его мама работала медсестрой, отец – ведущим ветеринаром, специалистом по лошадям, а старшая сестра – врачом. Их семья из шести человек, включая Кая и его трех старших сестер, жила в небольшом городке под называнием Ньюмаркет. Кай был смышленым ребенком, увлекался легкой атлетикой и регби, но все же ему приходилось усердно трудиться, чтобы получить оценки, необходимые для поступления в медицинский институт. В университете он действительно нашел себя, увлекся наукой и завел друзей на всю жизнь – именно их встреча спустя десятилетия в коттедже Old Flour Mill в Пик-Дистрикте положила начало его второму акту.

На второй год своей врачебной практики Кай пережил один случай, который побудил его посвятить свою карьеру интенсивной терапии. Это была его первая смена в реанимации и начало долгого периода ночных дежурств. Через несколько минут после прибытия на вечернюю смену зазвучал сигнал, оповещающий об остановке сердца. Следующие двенадцать часов он почти не умолкал. Это была очень тяжелая ночная смена: остановок сердца за нее произошло гораздо больше, чем обычно, однако конец уже близился. Ночные дежурства всегда когда-то заканчиваются, но последние двадцать минут в ожидании пересменки кажутся вечностью. И именно за двадцать минут до конца ночной смены Кая снова раздался сигнал остановки сердца.

Этой экстренной ситуации страшатся даже самые опытные врачи. После двадцати лет работы в медицине повысить мой пульс не так-то и просто, однако, когда по громкой связи объявляют: «Остановка сердца! Родильное отделение!» – он до сих пор подскакивает до небес. Кай понял, что в его руках окажется не одна, а сразу две жизни.

Это была тяжелая, эмоциональная и травматичная остановка сердца. Акушеры должны были сделать экстренное кесарево сечение, пока Кай продолжал реанимировать роженицу. В этой редкой ситуации спасение ребенка считается лучшим способом спасения матери. Через несколько минут, показавшихся часами, поверх гула аппаратов и голосов людей, вслух отсчитывающих ритм СЛР, раздался обнадеживающий плач новорожденного. Ребенок выжил. Мама скончалась. А Каю нужно было вернуться сюда на следующую ночь и в ночь после.

Он до сих пор помнит, что чувствовал в последующие дни. Этот случай не просто нанес ему эмоциональную травму – Кай был разбит физически. Его спина, грудь и руки болели следующей ночью так, словно он сражался не за чужую жизнь, а за свою. «Эти смены были очень изнурительными, тяжелыми и невероятными, – поведал он мне. – Когда ночные дежурства подошли к концу, я четко понял, что хочу работать в интенсивной терапии». Кай, как и я, принял это решение после трагической утраты.

Признать это непросто. Я проводил СЛР сотни раз, и каждый раз надавливая на грудь человека, я не думаю о том, кто лежит передо мной, о его жизни или смерти. Я не думаю о его семье или о том, что я скажу потом, когда он выживет или умрет. Я даже не думаю о себе. Или о своей семье. Или о своей собаке. Вместо этого я думаю обо всем. Обо всех. О жизни.

Я врач уже двадцать лет. Уже двадцать лет я постоянно занят. У меня было мало времени, чтобы остановиться и подумать. Я вырос, у меня появились дети, дети покинули меня, я любил, был любим, плакал, смеялся и еще не умер. Сейчас я в том возрасте, который раньше считал старым, однако чувствую себя молодым. Чем старше я становлюсь, тем моложе становятся другие. И когда я давлю человеку на грудь, на меня давят эти мысли. Возможно, эти двухминутные циклы, посвященные непрямому массажу сердца – единственный период времени, когда я могу по-настоящему поразмыслить, быть здесь и сейчас.

К концу этих моих размышлений пройдут еще две минуты моей и вашей жизни, начнется новый цикл СЛР, меня подменит коллега, и, возможно, он тоже будет стоять там и задаваться теми же вопросами, что и я. Возможно, подобно мне, он в конце концов придет к выводу, что смысл жизни не в поиске ответов, а в том, чтобы задавать вопросы. Вместо того чтобы спрашивать: «В чем смысл жизни?», лучше спросить: «Как придать жизни смысл?» Потому что смысл не в том, чтобы чем-то себя занять или достичь всего, не в пустой папке «Входящие» или солидном банковском счете. Смысл кроется не только в грандиозных моментах вроде тех, когда я провожу СЛР, а в простых повседневных действиях, что мы все совершаем каждый день, и в вопросах, которыми мы задаемся.

Жизнь никогда не станет легче. Но вы можете научиться лучше с ней справляться. Работа в реанимации – это постоянное пребывание в состоянии кризиса. Внештатные ситуации становятся нормой, неожиданности – повседневностью. Структура дня навязывается хаосу, чтобы сдержать его в более управляемых рамках. Но она все равно может измениться в любой момент. Стабильный пациент может умереть в течение нескольких минут, а кто-то, находящийся в критическом состоянии на грани смерти, может быть за считанные секунды спасен иглой или скальпелем. Я никогда не могу расслабиться, сидя на стуле, не могу отдохнуть – все время приходится следить за тем, что происходит вокруг. Кроме того, каждый «обычный» рабочий день для меня – самый важный день в жизни кого-то другого. Немногие профессии требуют такого подхода. Возможно, священник, проводящий очередную свадьбу, испытывает похожее давление, однако его плохо выполненная работа не приведет к смерти.

Эта среда требует не только профессиональных знаний, но и глубокой стойкости и адаптивности, поскольку мы сталкиваемся с непрекращающимся потоком ситуаций, связанных с жизнью и смертью. В таких условиях, когда на карту поставлено так много, необходимы действенные стратегии для управления нескончаемым стрессом и обеспечения эффективного ухода за пациентами. Но эти тактики полезны не только в стерильном мире отделения интенсивной терапии. Я думаю, что они помогут и вам в вашей жизни.

Одним из используемых мной инструментов являются чек-листы. Это не просто административные бумажки, а жизненно важные средства, способные гарантировать, что в хаосе ничего не будет упущено. Чек-листы помогают следовать процедурам, подтверждают важные шаги и обеспечивают последовательность в уходе за пациентами. Они помогают снизить вероятность человеческих ошибок, создавая когнитивную «страховку», позволяющую персоналу сосредоточиться на нюансах ухода за пациентами, а не на механике рутинных задач. Этот систематический подход гарантирует, что даже под огромным давлением стандарты ухода останутся неизменными. Но я использую чек-листы не только когда ввожу пациентам трахеостомические трубки – я пользуюсь ими и когда уезжаю в отпуск. Это позволяет сделать последнюю минуту перед выходом из дома менее стрессовой и зачастую помогает не забыть выключить отопление или взять с собой в поездку переходник. Чек-листы помогают в жизни, а не только при трахеостомии.

Проактивное планирование и прогнозирование чрезвычайных ситуаций – еще один краеугольный камень отделения интенсивной терапии. В условиях, когда состояние пациента может резко ухудшиться в любой момент, заблаговременное планирование играет огромное значение. Мы не ждем, пока сломается аппарат ИВЛ или пока нам отключат электричество, чтобы придумать, что делать дальше. Протоколы действий в подобных предвиденных ситуациях тщательно разрабатываются, регулярно обновляются и отрабатываются. Мы проводим учебные симуляции остановки сердца, поступления пациентов с множественными травмами и других критических событий, чтобы наша команда всегда была готова действовать быстро и слаженно. Предвидя худшие сценарии и готовясь к ним, мы формируем культуру бдительности и проактивного вмешательства, превращая потенциальные кризисы в управляемые ситуации. В жизни тоже случаются предсказуемые бедствия. Однажды у вас проколется колесо, платеж по вашей единственной банковской карте не пройдет, ваши родители умрут. Подготовка к этим предсказуемым ситуациями, которые могут подстерегать вас в любой обычный вторник, пускай даже мысленная, может оказаться очень полезной.

Кроме того, эмоциональная устойчивость, приобретенная в отделении интенсивной терапии в результате постоянного пребывания в условиях высокого стресса, дает мне глубокое понимание человеческой хрупкости и силы. Эта работа помогает воспитывать эмпатию, терпение и глубокую признательность за мимолетные моменты жизни, учит ценить здоровье, отношения и отведенное нам время, так как я осознаю драгоценность каждого мгновения. Она учит меня, что все относительно. После ежедневного ухода за людьми, находящимися на грани смерти, спущенная шина уже не кажется такой уж серьезной проблемой. Когда я начинаю недовольно ворчать на дождь, начавшийся посреди моей пробежки, я вспоминаю пациентов с травмами позвоночника, которые отдали бы все, чтобы бежать вместе со мной даже в такую погоду.

Когда мысленно выходишь за рамки своей работы и жизни, начинаешь смотреть на мир другими глазами. Станьте волонтером и начните помогать людям, которым повезло в жизни меньше, чем вам. Читайте книги о том, каково жилось людям всего одно поколение назад. Вспоминайте свое прошлое, когда жизнь была особенно тяжелой, и думайте о том, как далеко вы продвинулись с тех пор. Как сказал Марк Твен: «Я уже стар и пережил в своей жизни множество трагедий, однако большинство из них так и не случилось».

Через десять лет после того тяжелого дня, в который Каю не удалось сохранить жизнь матери, но получилось спасти ребенка, он проходил последние недели стажировки, чтобы стать консультантом отделения реанимации. За его плечами остались тяжелые годы пандемии, сложные экзамены и исследовательские проекты, и при всем при этом Кай успевал еще быть отцом для троих маленьких детей. В конце этого долгого пути его ждала небольшая передышка. Когда его стажировка подходила к концу, Кай с нетерпением ждал встречи с друзьями, которую из-за пандемии приходилось уже несколько раз переносить.

Уже стемнело, когда Кай вместе с семьей добрался на машине до Пик-Дистрикта после своего финального ночного дежурства в качестве ординатора. Кофе и громкая музыка помогли ему преодолеть последние километры, а холодное пиво и друзья, с которыми он был знаком всю жизнь, встретили их у дверей коттеджа Old Flour Mill, где они все остановились.

Приятная беседа и обмен последними новостями отложили приготовление ужина, и, когда все наконец сели за стол, была уже почти полночь. Дети организовали детский уголок и развлекались сами – родители лишь изредка вмешивались, чтобы поменять подгузник. Когда самых маленьких уложили в кроватки, а посуду сложили в раковину, Кай с женой легли спать, оставив треккинговые ботинки у входной двери, чтобы утром отправиться в запланированный поход. Младший ребенок Кая, трехмесячный Дилан, проснулся в три с чем-то утра для кормления, однако вскоре снова заснул. Прижимая Дилана к груди, Кай почувствовал, что вспотел – ему стало настолько плохо, что он подумал, что умирает. Так и было.

Быстро передав ребенка жене, Кай рухнул на кровать, потерял сознание и ударился головой о деревянную прикроватную тумбочку. Благодаря тому, что дальше сделала его жена, Кай остался жив. А вы знаете, что делать в такой ситуации? Смогли бы вы спасти жизнь?

Несмотря на существование современного оборудования и дорогих лекарств, самые эффективные инструменты для спасения жизни человека при остановке сердца находятся не у врачей и не в больнице. Они у вас. Вы можете спасти жизнь.

У каждого из нас на протяжении жизни сердце может сделать три миллиарда ударов. Каждый день мы многократно умираем в паузах между этими тремя миллиардами ударов. И каждый год в Великобритании тридцать тысяч человек внезапно падают на землю из-за остановки сердца: оно либо полностью останавливается, как это было с Каем, либо начинается фибрилляция (беспорядочные сокращения) со скоростью 200 раз в минуту, либо сердце оказывается не в состоянии перекачивать кровь, несмотря на нормальную работу его электрических цепей. Остановку переживут двое из десяти, и только у одного будет, как мы это называем, «благоприятный неврологический исход». Этот человек вернется на работу, будет жить нормальной жизнью со своими близкими, заниматься любимым делом. И это феноменально.

Но эта статистика все равно удручает, ведь если бы люди на улице всегда проводили СЛР, можно было бы спасти тысячи жизней: тысячи мужей вернулись бы к своим женам, дочери – к отцам, друзья – к совместным чаепитиям. Если провести СЛР человеку с остановкой сердца, его шансы выжить и вернуться домой удваиваются. Так почему бы не сделать этого?

Конечно, большинство боится сделать что-то не так или причинить еще больше вреда. Только вот если человек уже мертв, вы не можете сделать хуже. При оперативном проведении СЛР шансы на выживание удваиваются, а так как порядка 80% всех случаев остановки сердца происходят дома или на работе, рядом всегда есть кто-то, способный помочь. Однажды этим человеком можете стать вы.

Проводить СЛР несложно, для этого не нужно быть врачом или медсестрой. Я горжусь тем, что моя 11-летняя дочь Мими научилась проводить СЛР в школе, потому что в Уэльсе это входит в программу обучения. Это действительно один из самых важных уроков, которые могут дать в школе. Наряду с системами уравнений.

Итак, сможете ли вы спасти жизнь? Да. Вам нужно решить, изменит ли эта книга не только ваше будущее, но и жизнь другого человека. Проведение СЛР вскоре после остановки сердца имеет решающее значение для благоприятного исхода. Даже самая быстрая скорая помощь не сможет добраться до пациента и начать СЛР быстрее, чем вы. Так давайте же приступим. Пожалуйста, переведите телефон в бесшумный режим, закройте дверь и отставьте кружку с чаем.

Первым делом поместите основание правой ладони по центру груди, между вашими сосками. Положите сверху вторую руку. А теперь начните петь. Надавливайте руками на грудь в такт песни Stayin' Alive группы Bee Gees 1977 года:

Ah, ha, ha, ha, stayin' alive, stayin' alive Ah, ha, ha, ha, stayin' alive.

На самом деле, подойдет любая песня с ритмом 100 ударов в минуту – I Will Survive Глории Гейнор, The Final Countdown группы Europe или даже You're Losing Me Тейлор Свифт.

Поздравляю! Вы только что провели первую СЛР с правильным положением рук и с нужной частотой. Если вы запишетесь на бесплатный курс по СЛР, то научитесь выполнять ее еще лучше, но с этого момента, если вы когда-нибудь увидите, что взрослый человек упал, не дышит и не подает признаков жизни, знайте: вы обладаете навыком, чтобы помочь ему. Убедившись, что вызвали скорую, просто опуститесь на колени и делайте то, чему только что научились. Вы не сможете причинить больше вреда, чем пользы, но сможете спасти этому человеку жизнь.

Бездействие принесет гораздо больше вреда – верную смерть. Если вы когда-либо спасете кому-то жизнь, прочитав эти строки, обязательно напишите мне об этом. Это будет лучшее письмо, которое я когда-либо получал.

В 1800-х годах смерть не только не скрывали, но и использовали в качестве развлечения. Парижский морг называли «Театром смерти» – он специально располагался в центре города на берегу Сены, чтобы собирать людей для помощи с опознанием и устраивать представления благодаря большим смотровым окнам. Это место называли «единственным бесплатным театром Парижа». Хотя тела охлаждали капающей с потолка ледяной водой, без холодильников они сохранялись всего несколько дней. Так что вместо тела на всеобщее обозрение выставляли восковой слепок лица погибшего, что позволяло продолжать осмотр и опознание.

Однажды в Сене была найдена девушка около шестнадцати лет, которая, как полагали, покончила с собой. Через несколько дней, поскольку никто не забрал тело, ее удивительно спокойную улыбку запечатлели с помощью восковой маски. Тогда собралась настолько большая толпа, что в магазинах начали продавать сувениры под называнием L'In-connue de la Seine («Неизвестная из Сены»). Несмотря на популярность, молодую девушку так и не удалось опознать.

Перенесемся в 1940-е годы. Сын норвежского производителя игрушек Асмунда Лердала упал в озеро и чуть не утонул. Его спасли быстрые действия отца, которые впоследствии вдохновили его на создание манекенов в натуральную величину для обучения навыкам сердечно-легочной реанимации. Изготовить тело манекена было достаточно просто, но когда дело дошло до лица, Лердал вспомнил посмертную маску со спокойной улыбкой, которая висела на стене в доме его семьи. Это была та самая L'Inconnue de la Seine. С помощью нового, изобретенного после войны материала под названием пластик, неизвестная девушка из Сены стала Resusci Anne («Воскреси Энн») Лердала.

С 1960 года этот манекен использовался для обучения более полумиллиарда человек по всему миру, включая меня, Кая и его жену, врача общей практики. По оценкам компании Лердала, благодаря этой незнакомке было спасено более двух миллионов жизней, а также была написана песня Майкла Джексона Annie, are you okay? («Энн, ты в порядке?»).

Кай лежал мертвый на кровати в коттедже, пока жена пыталась спасти ему жизнь. Дилан был рядом с Каем, когда его жена надавливала ему на грудь. Как и в случае с остановкой сердца у матери, с которым Кай столкнулся в начале своей карьеры, будущая жизнь его семьи могла радикально измениться. Ему снова было больно в груди. Двое старших детей заглянули в дверной проем и спросили: «Мама, что ты делаешь?»

Жена Кая, Серен, проводила ему качественный непрямой массаж сердца. Она позвала на помощь, и вскоре в спальню прибежали друзья. Они отчаянно звонили в скорую, что оказалось непросто из-за слабого сигнала и длинного пароля от Wi-Fi. К моменту прибытия скорой помощи Кай чудом пришел в сознание. Он попытался сесть и даже пошутил: «Если я и правда умер, то могу вам теперь с уверенностью сказать, что там ничего нет!»

Никто не посмеялся, кроме Кая и его друга-хирурга. Подобно Каю, он много раз в день сталкивался с жизнью и смертью на работе, где зачастую только юмор помогал двигаться дальше. Но как только смех стих, Кай почувствовал, что снова умирает.

Его пульс продолжал падать, пока не достиг значения, характерного только для гигантских существ вроде 200-тонного кита. Да, шесть ударов в минуту для кита – это нормально, но только потому, что за раз сердце выбрасывает колоссальное количество крови. Человеческое сердце Кая при таком низком пульсе не могло обеспечить мозг достаточным количеством кислорода.

Хотя Кай, почувствовав сильную боль в груди, сразу понял, что его жена только что провела ему СЛР, он не боялся. Он рассказал мне, что самый большой страх в жизни испытал не в тот момент, а за десять лет до этого, когда работал врачом на верхнем этаже старого госпиталя в Крайстчерче, Новая Зеландия. Во вторник, 22 февраля 2011 года, в 12:51 Крайстчерч сильно пострадал от землетрясения магнитудой 6,3, в результате которого погибли 185 человек и несколько тысяч получили ранения. Эпицентр землетрясения находился всего в 6 милях к юго-востоку от главной больницы Крайстчерча. Толчки, которые Кай почувствовал на верхнем этаже того старого здания, вызвали в его душе первобытное чувство. «Я думал, что это конец». Между тем реальная встреча со смертью ощущалась им иначе. «Я был мертв, а потом снова ожил», – сказал он.

«На самом деле, все это произошло не со мной – это пережили моя семья и мои друзья. Быть мертвым – это не так уж и плохо».

Размышлять о смерти непросто. Подобно Каю, я не боюсь смерти, однако боюсь умирать. Все потому, что смерть – это безболезненное статичное состояние, которое никак не отличается от тех миллионов лет, что прошли до вашего рождения. Однако умирание – это продолжительный процесс, через который нам всем предстоит пройти.

В современном мире, одержимом долголетием, мы все меньше и меньше способны принять естественную смерть или понять, что действительно важно в последние дни нашей жизни. Вместо этого мы пробуждаем в себе Дилана Томаса – «Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир!»[20] Отделение интенсивной терапии, где я работаю, – это настоящее чудо технического прогресса. У нас есть аппараты, способные временно заменить человеку легкие, сердце и почки. У нас есть мощные лекарства, которые подавляют работу иммунной системы, меняют кровяное давление и стирают воспоминания. И, что самое важное, у нас есть персонал, который умеет всем этим оборудованием пользоваться и готов оказывать людям необходимую помощь.

Для тех же, кто на момент поступления в больницу уже находится на пороге смерти, интенсивная терапия обходится очень дорого – как в прямом, так и в переносном смысле. В этот тяжелый момент, когда связь с другими людьми имеет первостепенное значение, мы слишком часто отдаем предпочтение современным технологиям, а не человеческому контакту. Стремясь помочь, медицина забирает людей от любимых, из их домов и привычной для них обстановки. Когда умирающих следовало бы освободить от ненужного бремени, вместо этого мы вставляем в них больше трубок, чем в волынке. Благодаря этому благонамеренному «медицинскому насилию», мы можем говорить, что «боролись до последнего», чтобы никто не обвинил нас в том, что мы «опустили руки». То, что люди получают в самом конце, сильно отличается от того, каким бы они хотели свой конец видеть, и мы не должны с этим мириться.

Когда речь заходит о смерти, постановка диагноза – это эмоционально изматывающий процесс, однако на протяжении веков он был центральной частью работы врача. Удивительно, но британское законодательство не дает официального определения смерти. Вместо этого мы полагаемся на различные руководящие принципы, в том числе на документ Академии королевских медицинских колледжей, в котором говорится:

Когда меня вызывают для подтверждения смерти, я каждый раз выполняю один и тот же ритуал. Сначала я говорю с умершим. В отделении интенсивной терапии у пациентов часто закрыты глаза – либо из-за седативных препаратов, либо из-за болезни. Но я все равно говорю с ними, объясняя свои действия. Мы часто удивляемся, когда выздоравливающие пациенты вспоминают фрагменты из периода времени, когда они были без сознания. Поэтому для меня общение остается крайне важным даже после смерти, даже когда я не жду никакого ответа.

Первым делом я здороваюсь и представляюсь. «Я проверю ваш пульс», – говорю я. Положив указательный и средний пальцы на шею, я пытаюсь нащупать характерную пульсацию сонной артерии. Одновременно я прикладываю к груди пациента стетоскоп, пытаясь услышать сердцебиение. Затем я жду – долгие, тихие, медленные пять минут. Я прислушиваюсь к тишине, ощущая присутствие отсутствия. Никаких звуков не слышно, пульс не прощупывается. Это подтверждение может быть леденящим. Разум дурачит меня, так как я чувствую свой собственный пульс и слышу собственное сердцебиение.

Затем я открываю глаза пациента и свечу фонариком ему в зрачки. У каждого из нас в глазах есть эта щель, через которую в них проникает свет. У живого человека от яркого света зрачки сужаются до крошечной черной точки, однако после смерти они так и остаются большими и черными, словно окна, из которых больше никто не смотрит наружу. Наконец, я с силой надавливаю на надбровную дугу и тихо говорю: «Простите». Ничего не происходит, значит, пациент мертв.

Говорить о смерти гораздо труднее, чем подтверждать ее. Каждый год я провожу около 200 тяжелых разговоров, сообщая людям, что их муж, жена, брат, мать, отец, сестра, друг или любимый умерли и их жизнь никогда не будет прежней. Каждый такой разговор, каждые произнесенные «Мне очень жаль», каждый взгляд на плачущих людей, полных надежды и страха, отнимают у меня маленький кусочек души. И при этом я полностью отдаю себе отчет, что однажды это случится и со мной. Мы не можем выбирать момент своей смерти, и порой она происходит в самое неподходящее время. Мне доводилось подтверждать смерть людей в день их рождения, в день их свадьбы, в день, когда их первенцу исполнялся один год. В день, когда они должны были пойти на концерт любимой группы, отправиться в большое путешествие, сделать предложение любимому человеку.

Реакция родных на эти плохие новости так же разнообразна, как и сама трагедия. Люди плачут, кричат, смеются, убегают, благодарят нас, понимают, бьются об стену, бьют других. Они умоляют, чтобы мы ошибались, отрицают, что смерть вообще возможна, и даже атеисты порой начинают молить Бога о чуде. Здесь не может быть правильных или неправильных реакций – все они лишь часть нашего человеческого горя и той жертвы, без которой была бы невозможна любовь.

Современную медицину справедливо можно считать настоящим чудом, но она может быть и проклятием, особенно для слабых, пожилых людей, и в особенности для тех, кто страдает неизлечимыми заболеваниями. Откровенный и осторожный разговор помогает всем понять, что конец уже близок и, скорее всего, неизбежен. Я имею дело с людьми на пороге смерти и часто сталкиваюсь с тем, что их родным что-то недоговаривали. Общение с людьми всегда было самой важной медицинской процедурой. Я отказался от эвфемизмов и вместо этого выбираю сострадательную откровенность. Говорить нужно максимально доходчиво. Я позаимствовал одну фразу у врача паллиативной помощи доктора Кэтрин Манникс и теперь часто просто говорю: «Он достаточно сильно болен, чтобы умереть».

Слова важно подбирать не только когда человек находится на пороге смерти, но и когда пациент все-таки умирает. Переживая горе, люди интерпретируют услышанные слова так, чтобы они вызывали как можно меньше боли. Фразы «Боюсь, что мы потеряли вашу маму», «Ваш отец больше не с нами» или «Ваш сын ушел в лучший мир» будут восприняты буквально. «Куда он ушел?» – спросят в ответ. Поэтому я говорю: «Мне очень жаль, но он умер».

Мало того что слишком много пациентов не получают того, что заслуживают, смерть настигает их не там, где им хотелось бы. В былые времена люди умирали дома, в окружении семьи, друзей, соседей и домашних животных. Как объясняет гробовщик Кейтлин Доути, «дом был местом смерти». Все соседи собирались и проводили время вместе – будь то часы, дни или недели – чтобы осознать случившееся, найти в себе силы, научить и научиться жить дальше. Люди держались за руки, пили чай, пекли пирожные и гладили собак. Сегодня же смерть скрывается у всех на виду. Она спрятана за мониторами и латинскими словами. В больницах чай, пирожные и домашние животные обычно запрещены, а посещения родственников строго контролируются. Я как врач отлично разбираюсь в таблетках и аппаратах, но когда речь заходит о том, чтобы помочь семьям осознать и осмыслить случившееся, я с удовольствием признаю свой любительский статус. Общество должно приходить на помощь умирающему и его близким, но данный процесс оказался захвачен «большой медициной» или «большой смертью».

Изменения были неизбежны. В 1950 году один из родоначальников интенсивной терапии предупреждал: «На заре существования отделений интенсивной терапии нашей главной проблемой является поддержание жизни пациентов, однако со временем проблемой станет позволить им умереть».

С другой стороны, важно понимать, что мы институционализировали смерть, потому что ее наступление дома зачастую приносит еще большую психологическую травму. Именно поэтому следует выделять больше ресурсов на оказание паллиативной помощи, чтобы люди могли оставаться рядом со своими близкими и друзьями. И несмотря на свои первоначальные протесты, даже Дилан Томас пришел к этому пониманию. В своем стихотворении «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы» смерть отца, которую он ранее отказывался принимать, вызывает у него «гнев» лишь вначале, но в конечном счете он признает, что «мудрецы твердят, что прав лишь тьмы покой». Проблема в том, что мудрецы могут оказаться не теми, кто проводит реанимацию, а теми, кого вынуждают ее принять.

Работая врачом общей практики, ухаживая за пожилыми, слабыми людьми в домах престарелых, Серен регулярно вела разговоры о сердечно-легочной реанимации. После того как мы узнали о замечательных способах спасения человеческой жизни, можно задаться вопросом, почему врачи не должны пытаться спасти каждую жизнь? Как распоряжение об отказе от реанимации может быть моральным выбором?

Существует два различных сценария, при которых происходит остановка сердца. Первый – это когда у пациента возникает первичная проблема с сердцем или другими органами, приводящая к неожиданной остановке сердца. Она может быть вызвана внезапным сердечным приступом, тромбом в легких или серьезной травмой. В таких случаях мы делаем все возможное, чтобы «исправить» основную проблему, одновременно проводя сердечно-легочную реанимацию, чтобы выиграть время. Мы можем пойти на все, вплоть до проведения операции на открытом сердце на обочине дороги, как это сделал в 2017 году один из моих бывших сокурсников, работающий в службе воздушной скорой помощи Уэльса.

Второй сценарий – это когда остановка сердца происходит у пациента с тяжелым заболеванием, достигшим терминальной стадии. Смерть пациентов с хроническими заболеваниями сердца, легких или раком в терминальной стадии всегда сопровождается остановкой сердца (при этом основной причиной смерти все равно является изначальное заболевание). В конце концов, все мы умираем одинаково: наше сердце останавливается. В таких обстоятельствах остановка сердца сигнализирует о том, что основное заболевание неизлечимо. Пытаясь реанимировать такого пациента, сдавливая ему грудную клетку, мы в лучшем случае лишь продлим его страдания, но никак не жизнь.

Вряд ли кто-то будет настаивать на проведении СЛР в этой ситуации. Большинство людей, если их об этом спросить, скажут, что это им не нужно. Проблема в том, что этот разговор редко проходит до наступления критического момента. И именно поэтому мы, специалисты интенсивной терапии, должны взять дело в свои руки и открыто спросить человека о том, что он думает по этому поводу. Две недели в интенсивной терапии, проведенные в тщетных попытках спасти жизнь, не заменят один откровенный разговор с пациентом, который имеет право выразить свои пожелания по поводу своей жизни и смерти. Возможно, если бы мы больше говорили о смерти, конец нашей жизни проходил бы немного легче.

Вернемся к Серен: сердца ее подопечных – слабых, пожилых обитателей дома престарелых – переставали биться не из-за легко решаемых проблем, а в результате естественной цепочки предсказуемых событий. Причиной смерти являлась долгая жизнь. В таких случаях сердечно-легочная реанимация только оттягивает смерть. Серен была блестящим специалистом, обитатели дома престарелых обожали ее.

В случае с Каем же все было иначе. Кай был не одним из хрупких мудрых стариков из стихотворения Дилана Томаса, а молодым человеком с крепким здоровьем. По крайней мере, до остановки сердца. В его случае СЛР была совершенно оправдана.

Когда скорая доставила его в больницу, врачи провели сотни тестов, чтобы выяснить, что именно случилось с Каем. Кровоснабжение его сердца было в норме – инфаркта не произошло. Электрические цепи, передающие импульсы, также работали нормально. В легких не было тромбов, в мозге – кровоизлияний. Причиной смерти Кая так же стала жизнь – насыщенная жизнь, проведенная в постоянных попытках сделать все для всех. Он приехал в коттедж Old Flour Mill после напряженной ночной смены, пил много кофе, чтобы побороть сонливость, мало ел, мало пил воды, играл с детьми, таскал чемоданы, болтал с друзьями. Даже в предшествовавшие недели Кай все время был при деле: занимался бесконечными проектами на работе, навещал родителей, делал в доме ремонт. В месяцы до этого была пандемия – работа, снова работа и насыщенная семейная жизнь. Подобно многим врачам, особенно врачам интенсивной терапии, Кай был перфекционистом. Не ради себя, а ради других. Он не хотел подводить людей, брал на себя больше, чем мог удержать в руках, и, когда что-то ронял, находил в себе силы это поднять и положить обратно.

Неудивительно, что Кай в конце концов сломался.

Хороший совет может прийти из неожиданного места. Когда бывшая первая ракетка мира Роджер Федерер вышел на сцену Дартмутского колледжа в Нью-Гэмпшире, сидевшие в зале выпускники университета из «Лиги плюща» не знали, чего ожидать. Бросивший школу в шестнадцать, Федерер всего второй раз в жизни побывал в студгородке, однако сумел дать первоклассный совет. Сказанные им слова – это именно то, что нужно было услышать Каю.

Федерер выглядел идеально в солнечный зеленый день в Нью-Гэмпшире – с ярким белым воротником вокруг шеи и в бархатной черной мантии. Безупречная прическа, сияющая кожа, белоснежная улыбка. Между тем в своем послании Федерер сообщил, что совершенства не существует. Ничего идеального не бывает.

Опираясь не только на чувства, но и на статистику, Федерер объяснил, что он выиграл 80% матчей за свою 28-летнюю профессиональную карьеру, при этом проиграв 46% всех розыгрышей[21]. Но, что более важно, проигрывая, он продолжал бороться, не зацикливаясь на этом. Если профессиональные теннисисты будут переживать из-за каждого проигранного очка, они проиграют весь гейм, а затем и весь матч. Сталкиваясь с жизненными трудностями, выкладывайтесь по полной, чтобы их преодолеть, но помните: если партия закончена, не ворошите прошлое. Двигайтесь дальше. Выкладывайтесь по полной в следующий раз, а затем в следующем за ним.

«Во время розыгрыша для меня на свете нет ничего важнее, – объяснил он. – Но правда в том, что в какую бы игру вы ни играли в жизни, порой вы будете проигрывать. Розыгрыш, матч, сезон, работа – это постоянные американские горки со своими взлетами и падениями».

Эта речь широко освещалась мировыми СМИ, однако никто не обратил внимания на массивный рельефный пень, за которым стоял Федерер. Это был памятник «Одинокой сосне» – традиционному месту встреч выпускников Дартмута с 1829 года по 1895 год, пока молния не уничтожила исходное дерево. Пень, на который Федерер опирался руками, напоминает о том, что было здесь раньше. Этот пень крепкий и устойчивый, но у него нет корней. Сосну не удалось восстановить после удара молнии: сейчас она далека от совершенства, но для публичных выступлений подходит идеально. Пень удерживается на месте под тяжестью собственного веса. Подобно дереву, человек – это сад, требующий ухода, а не машина, которую нужно чинить.

Врачи установили несколько причин остановки сердца Кая. Жизнь редко бывает простой линией из точки А в точку Б. Недосып, переработки, обезвоживание, немного вина, много кофе, поздний ужин и пониженный пульс привели к тому, что могло стать для Кая концом, но стало новым началом.

Кай не мог водить машину в течение шести месяцев, что сильно повлияло на его жизнь и семью. Повседневные задачи – ездить за покупками, отвозить детей в школу, добираться до работы – стали для него серьезными проблемами, из-за которых ему пришлось полагаться на доброту друзей и коллег. Огромная поддержка со стороны семьи, друзей и даже незнакомых людей глубоко тронула Кая и его жену. Медсестры на работе даже собрали деньги, чтобы подарить его семье поездку на выходные – это подчеркнуло, насколько сильно случившееся повлияло на всех как в плане возникших трудностей, так и в плане проявленной доброты.

Кай изначально посоветовал мне поговорить с Серен, а не с ним. Он чувствовал себя чуть ли не самозванцем в истории собственной смерти. Ему казалось, что его историю не следует публиковать, потому что он не особо изменился. Но во время нашего разговора, думаю, до него дошло: «Мои родные и правда говорят, что я теперь другой».

Кай 2.0 больше не мчится со скоростью 120 миль в час, а останавливается на 100 миль в час, и это большая разница. Теперь он удерживает в руках меньше вещей, чем раньше, а когда что-то роняет, то часто оставляет это валяться на полу. За три месяца, которые понадобились Каю, чтобы вернуться на работу, он больше стал полагаться на окружающих. Друзья присылали ему еду и пожелания скорейшего выздоровления; он уделял больше времени себе, не испытывая при этом чувства вины. Его семья приняла несколько важных решений. Они собрали вещи и переехали из города на побережье, несмотря на то что новый дом находился более чем в двух часах езды от работы Кая. Тем не менее они все равно решили переехать и обустроить свою новую жизнь. А когда Кай вернулся в отделение интенсивной терапии, он отказался от некоторых обязанностей, чтобы освободить место для другого.

Сейчас Кай организует встречи медицинских работников – от старших консультантов до младших медсестер – чтобы они могли учиться на опыте пациентов, которые умерли или прошли через сложный период лечения. Мы называем эти встречи «собраниями по заболеваемости и смертности» (Morbidity and mortality, M&M), на которых каждый случай представляется в виде истории, и участники делятся своими мыслями и опытом. Помимо практических знаний, собрания M&M дают возможность пережить эмоции, способствуют формированию культуры постоянного совершенствования и прозрачности. Именно поэтому Кай начал называть их M&M&M – заболеваемость, смертность и заслуги (morbidity, mortality and merit) – последняя буква «M» означает признание того, что было сделано хорошо, будь то спасение жизни или помощь семье умирающего родственника. Даже когда непосредственные улучшения неочевидны, сам процесс обсуждения и рефлексии может оказывать терапевтический эффект. Это помогает специалистам справиться с эмоциональной нагрузкой своей работы, признать свою человеческую хрупкость и найти утешение в общих переживаниях. Таким образом, собрания M&M повышают безопасность пациентов и способствуют укреплению устойчивости и развитию медицинского персонала, сочетая практические улучшения с эмоциональной поддержкой. Сознательно или нет, Кай теперь возглавляет процесс, через который прошел сам, чтобы помочь другим.

Причем уроки, которые можно извлечь из собраний M&M, зачастую заключаются не в том, чтобы делать все больше и больше. Скорее, они учат делать меньше, но лучше. Я люблю говорить студентам, которые не знают, что делать со сложным пациентом: «Делайте что-то, будьте с ним!» Эдди Кантор, бродвейский артист, гуманист и основатель организации March of Dimes, которая помогла победить полиомиелит с помощью вакцинации, однажды сказал: «Сбавьте темп и наслаждайтесь жизнью. Идя слишком быстро, упускаешь не только пейзажи за окном, но и теряешь ощущение того, куда движешься и зачем». Речь не о том, чтобы иметь или делать меньше. Речь о том, чтобы освободить место для того, что действительно важно. Бросить – лучший способ добиться успеха. Или, как показал нам Федерер, победители – это просто люди, которые лучше умеют проигрывать.

Воскресенья в нашем доме были тягостными. Они начинались с попыток уговорить дочь позаниматься на фортепиано, а когда угрозы лишить ее гаджетов не помогали, нам приходилось идти на подкуп. После нескольких минут фальшивой игры она неизбежно спрашивала: «Можно я брошу?» Учитывая время и деньги, уже вложенные в ее уроки и книги, я всегда решительно возражал, твердо веря, что ей нужно просто проявить больше настойчивости и упорства.

Выходя в понедельник на работу, я пробуждал в себе это упорство. Я продолжал заниматься проектами, которые откладывал, выполнял роли, из которых вырос. Многим не нравится их работа, но они не бросают ее, терпят. Потому что забросить карьеру – это позор. Мы думаем о том, сколько времени и сил уже было вложено, о достигнутом прогрессе и взятых на себя обязательствах.

В одно прекрасное воскресенье я сдался. «Хорошо, бросай!» – сказал я дочери, швырнув на пол ноты для фортепиано. Я ожидал, что она уступит, но она не уступила. Ей было виднее. Вместо этого она переключила свое внимание на то, что ей действительно нравилось и в чем она преуспевала – танцы. Теперь воскресенья наполнены радостью. Она любит танцевать, у нее это хорошо получается, и она чувствует себя естественнее. Девочка, которая заняла ее место в переполненном классе фортепиано, тоже стала счастливее. Иногда решение заключается не в упорстве, а в том, чтобы знать, когда бросить.

Как лидеров, нас часто учат, что сдаться – значит потерпеть неудачу. Однако настоящее лидерство заключается в том, чтобы помогать другим процветать. Хорошие лидеры должны знать, когда нужно руководить, а еще важнее – когда нужно замолчать и слушать. Те, кем мы руководим, нуждаются в возможностях для роста, в пространстве для самореализации. А что, если вы занимаете одно из этих мест? В подкасте Cautionary Tales Тим Харфорд исследует, почему у лауреатов Нобелевской премии, известных своим упорством, часто бывает более широкий круг поверхностных интересов, чем у их сверстников. Они переключаются с одного занятия на другое, чаще бросают начатое.

Конечно, упорству есть свое время и место. Порой оно жизненно необходимо. Главное – использовать его с умом. Сосредоточьтесь на том, что вы любите, в чем вы хороши или что делает вас собой. Если вы танцор, танцуйте, а не играйте на пианино. В то же время откажитесь от проектов, которые вы никогда не закончите. Бросьте роли, которые стали для вас скучными, и позвольте другим взяться за них с новыми силами.

В том, чтобы бросать, нет ничего плохого. Вы никогда не будете слишком стары, чтобы научиться играть на фортепиано, и в любом возрасте можете испытать радость, забросив то, что уже не приносит вам никакой пользы. Меньше упорствуйте, чаще бросайте.

Несмотря на все изменения в жизни Кая, тот злополучный вечер в коттедже Old Flour Mill в итоге больше отразился не на нем, а на других. Но и это тоже важный урок – осознать, какое влияние вы оказываете на других. Жить своей жизнью – это не только жить своей жизнью. Другие тоже живут через нас, и наши слова и поступки меняют их жизнь не меньше, чем нашу собственную.

Осознав влияние произошедших событий на свою семью и друзей, во время очередной поездки семья Кая заметила старую телефонную будку, преобразованную в станцию для хранения дефибриллятора благотворительной организацией Community HeartBeat Trust, занимающейся увеличением количества общедоступных дефибрилляторов в сельских районах Великобритании. Эти знаменитые красные телефонные будки были установлены в 1936 году в честь серебряного юбилея (25 лет на троне) короля Георга V. К 60-м годам по всей стране насчитывалось почти 70 000 таких будок. Благотворительная организация преобразует их в устройства, спасающие жизни. Превращение телефонных будок в место для дефибрилляторов – это мощная метафора того, как мы можем изменить и улучшить свою жизнь. Подобно тому как технологии развиваются для удовлетворения новых потребностей, мы тоже можем переосмыслить свои навыки, привычки и взгляды, чтобы сделать свою жизнь более полноценной и значимой. Принимая перемены, вместо того чтобы сопротивляться им, мы открываем новые возможности. Определите и используйте свои уникальные сильные стороны и опыт, даже если они вам кажутся устаревшими или неактуальными. Они могут стать основой для новых, инновационных путей развития, которые придадут вашей жизни смысл и направление, особенно если повлияют на жизни других людей. Но для этого нам всем нужно регулярно задумываться о своих навыках, привычках и опыте. Смерть – это самый крайний пример, и для этого вам не обязательно умирать. На самом деле, лучше вообще этого не делать.

Селфи всех членов семьи Кая на фоне преобразованной телефонной будки было отправлено всем, кто был в ту ночь в коттедже. Вернувшись домой через несколько дней, семья обнаружила на коврике у входной двери открытку. Она была адресована «Доктору Д. Фибу» с этим селфи в качестве основной фотографии и большими заглавными буквами, образующими слово CLEAR (чисто) на обратной стороне. Ее отправил тот самый хирург, который когда-то единственный рассмеялся над шуткой Кая: «Если я и правда умер, то могу вам теперь с уверенностью сказать, что там ничего нет!»

Кай ошибался, после смерти все-таки кое-что есть – люди, которых вы оставили и чьи корни вы помогали поливать. Жизнь после смерти – это жизнь в памяти тех, кто вас знал. Так что живите так, чтобы вас помнили, и оставьте после себя истории, которые невозможно забыть.

Впервые я увидел Риса Томаса, когда он был одет в кроваво-красную футболку сборной Уэльса по регби и играл против Италии на стадионе «Миллениум» в Кардиффе, вмещающем 75 000 зрителей. Это был его четвертый из семи матчей за сборную Уэльса. Второй раз я встретил Риса в кафе недалеко от его дома, только на этот раз у него не билось сердце.

Родившийся в Йоханнесбурге в семье валлийского инженера и художницы, Рис провел детство на улице, лазая по деревьям и играя в крикет с большой компанией двоюродных братьев и сестер. Раннее увлечение спортом привело его в престижную государственную школу Короля Эдварда VII в Хоутон-Эстейт в Йоханнесбурге. Длинный список профессиональных спортсменов и бизнес-лидеров, которых выпустила эта школа, свидетельствует о ценностях, дисциплине и организованности, прививаемых здесь воспитанникам вроде Риса.

Эти рамки помогли направить его буйный нрав на спорт, а не на преступность или наркотики. «Существование там напоминало армию, только без убийств», – сказал он мне.

Но в школе было много насилия. «Это сломало многих – издевательства и побои не со стороны учителей, а со стороны старших мальчиков. А через несколько лет ты сам становился одним из этих старших мальчиков и начинал наказывать сам». Эта школа сделала Риса тем, кем он стал, однако позже привела его к падению.

В 13 лет, будучи фанатом крикета, Рис смотрел на большом телевизоре вместе со своими двоюродными братьями, как Южная Африка побеждает в Кубке мира по регби в 1995 году. Страна, все еще оправляющаяся от эпохи апартеида[22], отчаянно нуждалась в объединяющем моменте. Вся тяжесть истории и надежды нации лежали на плечах «Спрингбокс»[23]. Нельсон Мандела вышел на поле в зелено-золотой майке, и толпа оглушительно заревела – этот звук казался эхом разрушения старых барьеров.

Когда прозвучал финальный свисток, ознаменовавший победу Южной Африки над Новой Зеландией, дом семьи Риса взорвался ликованием. Это была не просто спортивная победа – это была символическая победа единства и примирения. Люди всех рас обнимались, плакали и праздновали вместе. Но для Риса она имела другое значение. Этот матч заставил его впервые взять в руки мяч для регби и забросить крикетную биту. Через десять лет после того как Рис впервые выиграл матч против заклятого противника своей школы – частной школы Св. Иоанна – он стоял в красной майке сборной Уэльса по регби перед ревущей толпой.

Решение переехать на другой конец света ради спорта далось нелегко. За несколько недель до подписания контракта со сборной Рис получил предложение переехать в кибуц[24] в Газе. Когда же он увидел, как сборная Уэльса по регби, приехавшая в Йоханнесбург, играет в стрип-тач-регби[25] на закате на пляже, бегая голышом и смеясь, любящий хорошенько повеселиться Рис принял свое окончательное решение. Вскоре он вышел из самолета в шортах и шлепанцах в сырую валлийскую зиму.

Рис подписал контракт в большом промышленном валлийском городе Ньюпорт. Для него это был настоящий культурный шок. Когда его высадили на залитом водой тренировочном поле, покрытом странным веществом, которого он никогда раньше не видел – грязью, – он подумал, что произошла путаница. Несмотря на богатую историю и сплоченное население, у Ньюпорта были проблемы, выходящие за рамки плохой погоды. В Ньюпорте есть несколько районов, которые входят в число самых неблагополучных в Уэльсе, а также в 10% самых бедных районов Великобритании. Средняя продолжительность жизни здесь на три года ниже, чем в сельском Монмутшире, расположенном всего в 10 милях от города. Ньюпорт – единственное место, где я видел, как собака наступила в человеческий кал.

Несмотря на тяжелую акклиматизацию, Рис вскоре стал частью юношеской сборной Уэльса, которой помог одержать победу в Кубке шести наций. Его выбрали в «Команду мечты» Кубка мира[26] в качестве лучшего тайт-хэда[27], а в июне 2006 года он впервые надел майку сборной Уэльса в качестве профессионала в матче против Аргентины.

«В мире нет ничего лучше, чем играть в регби в Уэльсе. Мое сердце забилось, когда я надел красную майку и впервые почувствовал герб Уэльса на груди. 75 000 человек пели гимн, пламя взмывало над зеленой травой, когда я вышел на поле, чтобы вступить в спортивную битву, которая длилась 80 невероятных минут».

К сожалению, как это часто бывает у людей, достигших в чем-то вершины, за самыми высокими взлетами следуют самые глубокие падения. Рис приехал в Уэльс в 18 лет и быстро стал суперзвездой. После матчей его ждали вечеринки, бесплатные напитки и соблазны на каждом углу. Дисциплинирующие стены его школы рухнули, физические издевательства сменились жестким режимом тренировок, однако его буйному нраву уже было недостаточно того времени, что он проводил на поле. Во время своих безудержных ночных гулянок Рис делал то, о чем потом жалел, и говорил то, что на самом деле не подразумевал.

Он носил в себе это прошлое на протяжении долгого и непростого пути, пока наконец не понял, как стать лучше и сильнее. Но для этого ему сначала нужно было сломаться окончательно.

Его здоровье дало трещину после сильного удара в грудь во время особенно жесткого матча. Это вызвало череду событий, в результате которых сердце Риса дважды останавливалось, прежде чем он смог начать собирать свою жизнь по кусочкам. Но жизнь, к которой он вернулся, оказалась до неузнаваемости иной – в чем-то невероятно прекрасной, а в чем-то невыносимо тяжелой.

Не только у звезд профессионального спорта есть свои демоны – врачи вроде меня редко соблюдают рекомендации по здоровому образу жизни, которые дают своим пациентам. СМИ радостно потирали руки, когда им удалось сфотографировать новоиспеченного министра здравоохранения Англии Терезу Коффи с сигарой в одной руке и бокалом шампанского в другой. Мой образ жизни тоже полностью здоровым не назовешь, да и образцом нравственности я никогда не являлся. Медицинские работники чаще, чем население в целом, употребляют алкоголь в опасных для здоровья количествах, а более 20% из них еще и курят. Я помню, как чувствовал себя виноватым, ухаживая за велосипедистом с тяжелой травмой, после того как сам утром ехал на работу на велосипеде без шлема. Я разговаривал с семьей одного пациента по поводу его алкоголизма, посасывая при этом мятный леденец, чтобы скрыть последствия вчерашней пьянки. Но нормально ли то, что кардиохирург курит, а гепатолог пьет виски? В более широком смысле, когда наша жизнь становится чрезмерно выставленной напоказ, а самые сокровенные ее грани вываливаются на всеобщее обозрение через социальные сети, как нам справляться с собственной лицемерной природой?

Дэвид Флеминг, историк культуры и экономист, в своей книге «Бережливая логика» пишет: «Нет никаких причин, по которым человек не может отстаивать стандарты более высокие, чем те, что ему удается достичь в собственной жизни». Я не образец совершенства, но все же могу выступать наставником для своих пациентов и помогать им добиться большего, чем сумел я. Жозе Моуринью, тренировавший такие команды, как «Челси», мадридский «Реал» и «Манчестер Юнайтед», сыграл менее 100 матчей во втором дивизионе Португалии. Арриго Сакки, несмотря на то что был одним из величайших футбольных тренеров в истории, никогда не играл в футбол на профессиональном уровне.

Разумеется, есть границы, до которых не стоит доходить, однако все мы сложные и многогранные личности. Повторяя слова Боба Дилана, который цитировал Уолта Уитмена, мы полны противоречий и разных настроений. В каждом из нас живет множество людей. И это нормально. А может быть, это даже лучше, чем совершенство, – давать советы о совершенстве. Карл Саган, один из самых известных ученых последних 100 лет, сказал знаменитую фразу: «Мы все состоим из звездной пыли». Звучит вдохновляюще, и это действительно так. Мы все состоим из молекул, которые прежде были чем-то другим – все зависит от того, насколько далеко в прошлое вы хотите копнуть. Железо в нашей крови было образовано миллиарды лет назад в недрах красного гиганта. С тех пор оно побывало в бесчисленных скалах, горах, деревьях и бабочках. Это просто прекрасно. Но ваше железо также побывало в оружии, смертоносных пулях, опасных бактериях и в стали. Как метко заключил Флеминг в своей книге: «На самом деле было бы тревожно, если бы идеалы человека не превосходили его реальную жизнь».

После сильного удара в грудь Рис несколько недель принимал обезболивающие и колол стероиды, чтобы облегчить боль. Но даже когда синяки сошли, все было не так, как прежде. У него болела челюсть, из-за чего по ночам он скрежетал зубами. Во время тренировок он чувствовал напряжение в левой руке, а сердце билось так же сильно, как когда он впервые надел красную майку сборной Уэльса, особенно после приема высоких доз кофеина, которые были стандартной частью тренировочного режима.

Все это привело к сердечному приступу после матча, из-за которого Рис был вынужден на шесть месяцев полностью отказаться от регби. Но затем ему дали добро на возвращение в профессиональный спорт, и к 2012 году жизнь наконец-то начала налаживаться. Он играл в регби лучше, чем когда-либо за последние годы, вернул былую физическую форму и молниеносно соображал. Он был готов подписать контракт всей своей жизни с французской командой «Биарриц», известной своей богатой историей и сильными регбийными традициями.

Хотя жизнь может подставить подножку даже на дне, падать с вершины гораздо больнее. Через пять лет после перенесенного сердечного приступа Рис чувствовал себя прекрасно, он был на пике своей карьеры. За день до дня рождения матери Рис, восстанавливающийся после небольшой травмы шеи, должен был прийти в спортзал раньше остальных членов команды. Его «легкая» разминка – 45 минут на велотренажере, за которые он сжигал 1000 калорий – подходила к концу. На 43-й минуте, когда оставалось сжечь последние калории, он почувствовал знакомые боли в шее, челюсти и руке. У Риса помутнело в глазах, и он, с трудом сойдя с велотренажера, побрел в кабинет физиотерапевта команды. Он рухнул на пол, и ему вызвали скорую. Рис лежал неподвижно, обливаясь потом, его лицо было влажным, словно пропитанная жиром коробка из-под пиццы – он переживал сильный сердечный приступ.

В больнице врачи пытались раскрыть кровеносные сосуды вокруг его сердца с помощью проволок, введенных в артерию на правом запястье. В результате кровоснабжение сердечной мышцы еще больше упало и сердце начало отказывать. Врачи поспешно доставили Риса в операционную кардиохирургии и специально остановили его сердце, чтобы провести экстренное четырехстороннее шунтирование. Когда хирурги вскрыли грудную клетку Риса, они обнаружили, что главный кровеносный сосуд, ведущий к его сердцу, оказался разорван – последствия полученного годы назад сильного удара в грудь вкупе с накопительным эффектом постоянных физических нагрузок, кофеина и его образа жизни. Сердечная мышца Риса сильно истончилась в передней части и не могла больше сокращаться. Последние слова, которые мускулистый, сильный спортсмен Рис сказал своей семье перед операцией, были просты: «Я люблю вас».

Ставшее устойчивым выражение «все, что тебе нужно, – это любовь» (all you need is love[28]) часто отвергается как избитое и сентиментальное. Но если выйти за рамки романтической истории любви «парень встретил девушку», оно становится более понятным. Несмотря на постоянные разговоры о росте токсичной маскулинности, Рис – крепкий южноафриканский регбист, выросший на телесных наказаниях в школе, – выбрал любовь в качестве своего последнего послания перед смертью.

Возможно, The Beatles ссылались на исследования, подтверждающие, что супружеские пары действительно живут дольше, чем одинокие люди. Это в значительной степени объясняется социальной и эмоциональной поддержкой, присущей длительным отношениям. Партнер может способствовать поддержанию здорового образа жизни, что приводит к снижению уровня злоупотребления алкоголем и наркотиками, понижению артериального давления и более низким показателям депрессии, по сравнению с одинокими людьми. Между тем последние исследования также показали, что все это характерно не только для романтических отношений. Аналогичные преимущества приносят и близкие неромантические отношения, которые обеспечивают определенную эмоциональную поддержку и «любовь».

До 2013 года не было зарегистрировано ни одного случая смерти человека в результате аварии на ветрогенераторе. Ситуация изменилась 29 октября 2013 года, когда двое из четырех механиков, обслуживавших ветрогенератор в Оолтгенсплате, Нидерланды, погибли. После короткого замыкания на вершине ветрогенератора вспыхнул пожар. Из-за большой высоты и труднодоступного места возгорания пожарные не могли потушить огонь. Была вызвана специальная бригада, которая использовала большой кран для борьбы с бушующим пожаром. Двум механикам удалось спастись, однако двое других, молодые мужчины в возрасте девятнадцати и двадцати одного года, оказались в ловушке на вершине ветрогенератора. В последние минуты своей жизни они не кричали, не пытались спрыгнуть. Вместо этого на знаменитом снимке Даан Коус и Арьян Кортус обнимают друг друга, пока черный дым и пламя охватывают их тела. Любовь – это не все, что нам нужно, но это все, о чем мы думаем, когда ничего больше не остается.

Сердце Риса оставалось безмолвным и неподвижным в течение нескольких часов, пока хирурги заменяли кровеносные сосуды на его поверхности во время сложной операции. Кровь поступала к другим органам через массивный аппарат искусственного кровообращения – как оказалось, больше половины сердечной мышцы погибло после ранее полученной травмы грудной клетки и последовавшего за ней сердечного приступа. Его кровяное давление было слишком низким, чтобы отключить аппарат искусственного кровообращения, поэтому хирурги были вынуждены ввести баллонный катетер в аорту Риса, чтобы обеспечить достаточный кровоток.

Когда Рис очнулся в отделении интенсивной терапии, его тело боролось за жизнь, мозг испытывал кислородное голодание и сны были неотличимы от реальности. Потолок палаты превратился в волны горячего песка, его жена появилась в виде фигуры на носу пиратского корабля. Рис пережил прошлые и возможные будущие жизни, оказавшись в циклической реальности, казавшейся ему вечной. Но даже когда его выписали из больницы две недели спустя, жизнь не стала легче.

В мгновение ока Рис превратился из элитного профессионального спортсмена в слабого зависимого человека, который не мог даже дойти до туалета. Его сердце с трудом сокращалось, он страдал от сильных приступов паники, унять которые можно было только с помощью дыхательных практик – он научился им в больнице. Но когда даже дыхательные упражнения перестали помогать, единственным спасением для него оказался один из самых популярных и разрушительных наркотиков в мире – алкоголь. Рис вернулся к своему прежнему саморазрушительному образу жизни, но алкоголь не только не помогал ему прожить день, но и ухудшал его состояние. Его сердце работало все хуже и хуже, и через несколько месяцев Рис оказался в списке ожидания на экстренную пересадку сердца. Ему сказали, что он проживет без нового сердца двенадцать месяцев, однако месяцы шли, а подходящее сердце так и не находилось. После девяти месяцев ожидания Рис оказался перед тяжелым выбором: стать человеком без сердца и выжить или сохранить свое сердце и умереть.

Практически у всех млекопитающих, больших и маленьких, наблюдается удивительная зависимость между средней продолжительностью жизни и частотой сердцебиения. Эта зависимость дарит им примерно 1 миллиард ударов сердца за всю жизнь. Например, сердце колибри бьется более 1200 раз в минуту и дает ему продолжительность жизни всего от трех до пяти лет. И наоборот, сердце синего кита бьется всего около шести раз в минуту, но обеспечивает продолжительность жизни более 100 лет. Люди между тем искусственно продлили свою жизнь благодаря невероятным достижениям медицины, и человеческое сердце в среднем совершает 3 миллиарда ударов.

Когда вы бежите, чтобы успеть на автобус, или занимаетесь в тренажерном зале, частота сердечных сокращений резко повышается. Даже если вы не фанат спорта, за шесть минут полового акта ваше сердце сокращается более 1000 раз, в то время как в спокойном состоянии за то же время оно совершает лишь 400 ударов. Сердце не только бьется чаще, но и сокращается с большей силой, выбрасывая 120 миллилитров крови за один удар по сравнению с обычными 80 миллилитрами. В результате этих изменений объем крови, проходящий за это время через ваше тело, возрастает с 30 литров до более чем 120. Когда ваше сердце не справляется, как это было у Риса, оно не может адаптироваться к изменениям. Сердце Риса с трудом билось в нормальном ритме, выбрасывая только половину положенного количества крови. Поэтому даже такие незначительные нагрузки, как поход в туалет, приводили к кислородному голоданию мышц.

Медицинская наука давно увлечена сердцем, с тех пор как Уильям Гарвей в 1649 году подробно описал систему кровообращения. Этот орган, по своей сути являющийся насосом, мягкий и быстро адаптирующийся, но при этом одновременно прочный и выносливый. Тем не менее, подобно любому насосу, он так же может выйти из строя. Медицина вскоре предложила варианты его починки.

Методы восстановления кровеносных сосудов, которые были использованы во время операции шунтирования Риса, были разработаны ливанско-американским хирургом – доктором Майклом ДеБейки. Его жизнь была поистине необыкновенной. Он одним из первых обнаружил связь между курением и раком легких, провел одну из первых в мире операций шунтирования сердца и внедрил процедуры, до сих пор спасающие жизни в моей больнице. Он даже испытал первое механическое искусственное сердце, которое сейчас все чаще становится разумной альтернативой пересадке сердца для некоторых пациентов, таких как Рис. ДеБейки продолжал работать до девяноста девяти лет, несмотря на то что в девяносто семь перенес катастрофический разрыв аневризмы. Его жизнь спасла семичасовая операция, разработанная им самим, а затем длительное пребывание в отделении интенсивной терапии. Он умер за два месяца до своего столетия.

Для некоторых пациентов простой замены трубок, поставляющих кровь к сердцу, недостаточно. Отмирая, сердечная мышца не восстанавливается. Хотя пересадка сердца дает шанс на жизнь, она сопряжена со множеством проблем. Найти подходящего донора вовремя может быть сложно, а жизнь после пересадки включает постоянный прием сильных иммунодепрессантов, которые предотвращают отторжение, однако могут привести к тяжелым инфекциям и даже раку.

Спустя триста лет после того как Гарвей описал принципы работы сердца, достижения в области медицинских технологий привели к созданию небольших механических устройств, которые имплантируют под кожу для помощи ослабленному сердцу. Эволюция устройств поддержки сердца поистине изменила мир. Первая операция шунтирования сердца на человеке в 1951 году закончилась неудачей, однако уже в 1953 году «железное сердце» спасло 18-летнюю девушку в больнице Томаса Джефферсона в Филадельфии.

Сегодня эти устройства могут поддерживать жизнь в течение длительного времени даже у людей с минимальной сердечной функцией. Такие аппараты также использовались во время остановки сердца в Лувре в Париже. Мона Лиза безмолвно наблюдала, как французские медики подключали пациента к аппарату искусственного кровообращения прямо посреди музея.

Этот выбор врачи предложили и Рису. Для него не удалось найти подходящего донора для пересадки, поэтому он мог выбрать между жизнью с механическим насосом и смертью.

В Великобритании нехватка сердец и других органов для трансплантации является критической проблемой, из-за которой многие пациенты находятся в отчаянном положении. Более 300 человек ожидают пересадки сердца, и спрос значительно превышает предложение. Несмотря на введение в 2020 году системы презумпции согласия на донорство на всей территории Великобритании, этот разрыв остается большим, что особенно сказывается на тех, кто нуждается в срочной помощи. Ожидание может быть мучительно долгим, и многие пациенты с механическими системами поддержки сердца с трудом сохраняют приемлемое качество жизни. Еще дольше приходится ждать этническим меньшинствам, где уровень согласия на донорство особенно низок, несмотря на повышенную потребность. Это связано с совокупностью факторов. В результате генетического разнообразия найти другого человека с похожим типом ткани – своего рода белковые отпечатки пальцев наших внутренних органов – оказывается сложнее для групп малочисленных этнических групп, которые недостаточно представлены в качестве доноров. Как результат, доступных совместимых органов оказывается меньше. Кроме того, историческое недоверие к системам здравоохранения и некоторые культурные верования могут снижать готовность стать донорами органов в некоторых социальных категориях населения. Социально-экономические проблемы, такие как ограниченный доступ к здравоохранению, также способствуют снижению уровня донорства.

Именно поэтому я выступил амбассадором проекта «Дань жизни», запущенного службой крови и трансплантации НСЗ[29] на Играх содружества 2022 года в Бирмингеме. Цель данного проекта – развивать этичное донорство и трансплантацию органов в разных странах. Поощряя международное сотрудничество, проект стремится повысить уровень донорства органов и спасти жизни людей благодаря обмену опытом и совместной работе. На заседании в Палате лордов я сидел рядом с одним из кардиохирургов, который установил Рису искусственное сердце.

Мы все в силах изменить эту ситуацию. Подумайте о своем самом близком человеке, может быть, о сыне или дочери, о маме или папе. Представьте себе, что звонит телефон и вам предлагают дать им еще один шанс на жизнь благодаря донорству. А теперь представьте, что вам звонят и сообщают, что этот их шанс был кремирован или похоронен в гробу. Донорство – величайший возможный подарок, но у него не будет ценности, если его не сделать. Врачи реанимации помогают совершить этот самый бескорыстный поступок человека. Мы заботимся о физическом теле пациента даже после того, как его душа покинула тело, когда его мозговой ствол – часть организма, которая делает человека живым с юридической точки зрения – погиб. Мы защищаем его органы, обеспечивая максимальную пользу от донорства для реципиентов, которые могут жить за сотни километров от нас. Хотя эти люди никогда не встретят своего донора, их второй шанс на жизнь может стать для всех нас постоянным напоминанием о том, как далеко продвинулись человечество и медицина.

Я надеюсь, что восьмая глава сможет спасти жизнь, научив вас навыкам сердечно-легочной реанимации. Но я также надеюсь, что эта глава сможет спасти еще больше жизней, если хотя бы один из вас задумается о том, что оставить после своей смерти. Подумайте о том, как то, что вам больше не нужно, может изменить жизнь многих других людей. После того как вы об этом подумаете, независимо от результата, расскажите о своих пожеланиях своей семье. Смерть не должна умалять радость жизни. Даже после смерти вы можете оставить после себя надежду для других.

Врачи объяснили Рису, что могут установить механическое устройство в его слабое сердце, подключенное к батарее, которую он будет носить на плече, чтобы придавать дополнительный импульс каждому удару его сердца. Это улучшит здоровье его органов, но Рис потеряет пульс, поскольку насос будет выравнивать кровоток, превращая его в непрерывный поток крови. Жить Рису оставалось несколько месяцев, так что особого выбора у него не было. Он провел шесть травматичных недель в кардиологическом отделении, наблюдая, как многие пациенты старше и младше него умирают до или после подобных процедур. Он привык к приливам и отливам жизни и смерти. Сначала раздавался сигнал тревоги на соседней койке. Вскоре в палату вбегала медицинская бригада и пробовала реанимировать пациента. Иногда это помогало, однако чаще всего – нет. И тогда пациент умирал. Вокруг задергивали занавески, родственники плакали, тело уносили, кровать протирали, занавески открывали, и место было готово к приему следующего пациента. Рис ждал своей очереди на конвейере жизни.

Но день операции все-таки настал. Рис поцеловал своих близких на прощание, еще раз сказал им, что любит их, и его увезли в операционную. На этот раз операция прошла не по плану. Из-за рубцовой ткани от предыдущей операции троим кардиохирургам потребовалось более четырех часов, чтобы добраться до сердца. После того как Рис провел почти двенадцать часов, подключенный к аппарату искусственного кровообращения, один из хирургов пришел сообщить его семье, что им не удалось установить устройство в его сердце. Они собирались закончить операцию, вернуть Риса в сознание и перевести его в отделение паллиативной помощи. В разгар этого разговора в дверь постучали и сообщили о прорыве. Им все-таки удалось разделить тонкий, хрупкий слой мышц, оставшийся в сердце, и установить металлические детали устройства внутри.

После двух недель в реанимации Рису понадобилась трахеостомия, и когда он наконец открыл глаза, то не мог говорить. Медсестра дала ему планшет с листком бумаги, чтобы он мог писать. Этот планшет до сих пор висит в доме Риса, напоминая ему о том, что на самом деле важно в жизни и что было поставлено на карту. Черными толстыми буквами на нем написано: «Я люблю вас».

В недели после операции Рис все больше погружался в депрессию. Его цели в жизни, работу, безопасность, идентичность – все это у него отняли. Он жил на пособие и часто погружался мыслями в те шесть недель, проведенные в кардиологическом отделении, где наблюдал за постоянными смертями. Он не мог спать, не мог ясно мыслить. Он снова нашел только одно эффективное средство – алкоголь.

Рис снова начал пить до потери сознания. Все, что было ему дорого, стало побочным ущербом, когда его отношения развалились. Затем его сняли с листа ожидания на пересадку. Он настолько погрузился в саморазрушение, что порой просыпался в камере в отделении полиции под звуковой сигнал своего нового механического сердца. Заряда батареи хватало всего на восемь часов, и после того как звучал сигнал о низком заряде, у Риса было всего пятнадцать минут, чтобы заменить аккумулятор или подзарядить устройство. Если бы заряд опустился до нуля, Рис бы умер.

«Я был зол на весь мир. Я чувствовал себя жертвой, и мне ни до чего не было дела. У меня не было сил даже на собственные эмоции. И когда я опустился на дно, я не видел перед собой выхода. Я наделал так много ошибок – как я мог теперь сделать что-то хорошее?»

Рис достиг самого дна в 2019 году, когда после пьяной аварии семья отправила его в реабилитационный центр в Южной Африке. Нам всем знакомо ощущение, когда мы застываем перед зеленым сигналом светофора и двигаемся только после того, как кто-нибудь резко посигналит сзади. Для Риса это был последний шанс спасти его потрепанную жизнь. Но могут ли люди действительно измениться? Должны ли мы носить с собой старые ошибки, словно багаж, позволяя им тянуть нас вниз в качестве наказания? За месяц своего пребывания в реабилитационном центре Рис больше всего задавался вопросом: «Кто я?».

Я разговаривал со многими людьми, сделавшими в жизни неудачный выбор. Он часто приводит их в отделение интенсивной терапии. Чем больше я слушаю их истории, тем больше сомневаюсь в роли свободной воли в человеческих судьбах. Хотя мои мама и папа очень гордятся моими достижениями, действительно ли это только моя заслуга? Я не выбирал родиться в любящей семье, в доме, полном книг, в стране с бесплатным образованием или в век, когда мы почти победили детскую смертность. Я не выбирал тот набор нейромедиаторов в моей голове, благодаря которому хорошо понимаю науку, не склонен к зависимостям и презираю насилие. И любой свой выбор в жизни я делаю на фоне оглушительной какофонии и хаоса мира вокруг меня, из-за чего мои личные решения кажутся незначительными в общей картине. Даже исследования с применением МРТ показывают, что наши подсознательные процессы предопределяют наш так называемый свободный выбор задолго до того, как мы осознанно его делаем. Если прежде и были сомнения, теперь ясно: медицинская помощь никогда не должна распределяться на основе предполагаемой ценности человека. Даже если ваша жизнь – череда верных решений, стоит ли судить о вас лишь по худшему из них? Даже если ваша жизнь – это череда правильных решений, должны ли вас судить только по самому худшему из них? Если должны, то кто вы на самом деле? Кажется, это просто, однако знает ли хоть кто-нибудь ответ на этот вопрос?

Оксфордский философ Дерек Парфит более двадцати пяти лет пытался на него ответить. Объяснение, к которому он пришел, может помочь Рису и миллионам таких, как он, которые борются за то, чтобы выйти из тени своего прошлого.

Парфит утверждал, что личностная идентичность не имеет значения, когда мы думаем о том, кто мы такие. Напротив, решающую роль играют психологическая непрерывность и связность. «Вы» – это не статическая сущность, а серия взаимосвязанных переживаний, которые меняются и деформируются со временем. Мы не остаемся одним и тем же человеком на протяжении всей жизни, а проживаем ее в виде серии эволюционирующих «я». И хотя эта высокоинтеллектуальная концепция кажется малоприменимой для мощного регбиста со столь сильной зависимостью, как Рис, она может спасти жизнь. Вы можете отпустить свое прошлое. Вы можете стать кем-то другим. Вы уже кто-то другой. Каждый день. Вы можете простить себя и стать новым человеком. Ваше прошлое не определяет ваше будущее.

Но разве идентичность не имеет значения? Да, сейчас я сильно отличаюсь от себя в восемнадцать – худого и прыщавого, – однако все еще ощущаю ответственность за те глупости, которые совершал тогда, потому что я все тот же человек. И я также задумываюсь о том, что будет со мной в шестьдесят, потому что это тоже буду я. Парфит соглашается с тем, что нужно думать о прошлых и будущих версиях себя, однако не потому, что вы с ними буквально один и тот же человек. Да, меня будут звать точно так же, у меня будет такая же родинка на лодыжке. С момента рождения я хожу в том же теле из плоти и крови, и многие вещи мне все так же нравятся или не нравятся.

Между тем, как утверждает Парфит, важно не это. Он обращается к древнему философскому парадоксу, известному как «Корабль Тесея». Представьте, что вы постепенно, день за днем заменяете отдельные части корабля. Вы меняете все его деревянные доски, заменяете гайки и болты, пока в один прекрасный день, десятилетия спустя, в нем не останется ни одной изначальной детали. Это будет все тот же корабль? Каждые семь лет все клетки вашего тела заменяются. Остаетесь ли вы при этом тем же человеком? Парфит использует эту аналогию, чтобы проиллюстрировать свою идею о том, что идентичность связана не с конкретным набором компонентов, а, скорее, с их непрерывностью и связью во времени. Это также демонстрирует, как мы должны рассматривать свои действия в отношении того, что Парфит называет «будущими людьми», то есть поколениями, которые придут после нас.

На долю здравоохранения приходится около 5% всех выбросов парниковых газов. Если бы медицина была страной, она заняла бы пятое место по объему выбросов, что иронично, учитывая влияние изменения климата на бремя болезней. Трудно поднять бокал за следующее десятилетие, когда климатическая чрезвычайная ситуация приводит к большему количеству смертей, чем курение, СПИД, диабет и автомобильные аварии вместе взятые. Эти связанные с климатом заболевания и травмы в непропорционально большей степени затрагивают категории населения с низким доходом – еще один пример того, что беднейшие и наиболее уязвимые люди несут наибольшее бремя болезней.

И в этой загрязняющей планету стране отделения интенсивной терапии стали бы промышленным центром выбросов больниц, потому что парниковых газов здесь вырабатывается в три раза больше, чем в обычных палатах. Каждый человек с остановкой сердца, упомянутый в этой книге, потребляет в день электроэнергию, эквивалентную суточным потребностям четырех человек, и при этом в атмосферу выделяется более 180 кг CO₂ – столько же, сколько после сжигания 80 литров бензина. Аппараты, используемые для ухода за тяжелобольными пациентами, потребляют в три раза больше энергии в день, чем средняя семья в среднестатистическом домохозяйстве. Чтобы компенсировать углеродный след нашего отделения, нам нужно посадить более 70 000 деревьев и ждать 80 лет, пока они достигнут максимального уровня поглощения углерода. Но это нормально. Или, как гласит греческая пословица, «общество становится великим, когда старики сажают деревья, в тени которых они никогда не будут сидеть».

Разглагольствовать – это, конечно, хорошо, но что насчет практических решений? Я провожу много времени на зарубежных медицинских конференциях, и, когда лечу домой, мне стыдно, что моя лекция о респираторных заболеваниях была спонсирована авиационным топливом, а калории, полученные на конференции, поступили в мой организм в виде мяса. Свет, который оживил мои красочные слайды с изображениями поврежденных легких, горел благодаря энергии, полученной из угля, – того самого угля, что покрывал внутренности пациента, которого я пытался спасти.

Я хочу, чтобы организаторы таких мероприятий взяли на себя обязательство предоставлять еду, которая не вредит атмосфере, а заодно и пищеварению тех, кто ее ест. Обед без мяса вряд ли подпортит кому-то настроение, однако, хочется надеяться, положит начало борьбе с лесными пожарами в следующем десятилетии. Четверть глобальных выбросов приходится на производство продуктов питания, половина из них – на выбросы от производства продуктов животного происхождения, в основном говядины и баранины. Скотоводство способствует глобальному потеплению не только за счет выбросов метана, но и за счет вырубки лесов для расширения пастбищ, и Межправительственная группа экспертов по изменению климата призывает нас перейти на растительный рацион.

Если авиаперелеты неизбежны для обеспечения контактов между людьми на конференциях, мы должны призывать докладчиков использовать их гонорары или командировочные для спонсирования проектов по компенсации углеродного следа, и это должно быть закреплено в политике командировочных расходов.

Организаторы могли бы покрывать расходы на перелет только наиболее эффективных авиакомпаний или призывать использовать железнодорожное сообщение, когда это возможно. Со стремительным развитием онлайн-трансляций и виртуальных взаимодействий лететь через полмира, чтобы посмотреть презентацию и проверить почту, сидя на заднем ряду лекционного зала, кажется немного странным.

А места проведения мероприятий должны выбираться не только для удобства делегатов, но и для улучшения нашей жизни и жизни будущих поколений. Например, отдавать предпочтение объектам, на которых используются возобновляемые источники энергии.

Эта проблема также постепенно решается и для пациентов отделений интенсивной терапии. Простое сокращение ненужных анализов крови в Австралии позволило сэкономить 33 миллиона долларов, 4400 литров крови и трудозатраты, равные сорока полным рабочим дням, не говоря уже о преимуществах для окружающей среды. В моем отделении теперь на ночь выключают компьютеры, используют светодиодные лампочки и перестали полностью заряжать неиспользуемое электрооборудование. Раньше мы тратили более 100 000 фунтов стерлингов в год на ужасные одноразовые нестерильные перчатки, которые использовались по 100 пар на каждого пациента каждый день – в общей сложности 4000 пары в день. Сократив чрезмерное использование перчаток на 20%, вернув вместо этого человеческий контакт и возобновив практику тщательного мытья рук, мы смогли сэкономить более 20 000 фунтов стерлингов и уберегли планету от полутора миллионов пар пластиковых отходов, которые выбрасывались каждый год.

Подобно кораблю Тесея, у Нельсона Манделы с возрастом менялись клетки тела, взгляды, знания и отношения, пока он проходил свой путь от тюремного заключенного до президента. Когда он поднял над головой кубок по регби на глазах у тринадцатилетнего Риса, это было свидетельством глобальных перемен. «Не судите меня по моим успехам, судите по тому, сколько раз я падал и снова поднимался», – сказал он позже.

Это очень важное откровение. Оно дает нам разрешение и логический аргумент, позволяющий двигаться дальше. Вы все равно будете тащить за собой свое тело со шрамами от прошлых ошибок, однако теперь будете понимать, что больше похожи на человека, которым стали, чем на какого-то неудачника из прошлого. Или, как сказал К. С. Льюис: «Вы не можете вернуться назад и изменить начало, но вы можете начать с того места, где вы находитесь, и изменить конец».

Хотя Рис и не оксфордский философ, он живое доказательство правильности вывода Парфита. Пребывание в реабилитационном центре дало ему инструменты, время и человечность, необходимые для исцеления. Когда мы встретились в солнечное утро в Уэльсе в кафе в его родном городе Каерлеоне, из нас двоих пил только я. Я потягивал крепкий кофе, все еще отходя после вечеринки в честь выхода на пенсию коллеги в минувшие выходные, в то время как Рис выглядел образцом здорового образа жизни. Он был в лучшей физической форме, чем когда-либо, и уже пять лет не пил – даже кофе. Пожав ему руку, я не удержался и попытался нащупать пульс у него на запястье со шрамами от проведенных операций. Пульса не было. Это было довольно жуткое чувство – разговаривать и смеяться с человеком, у которого не бьется сердце. Но на его плече был черный ремешок, удерживающий устройство, которое делало это возможным.

Хотя Риса вернули в список ожидания на пересадку, он находился в непростой ситуации: его состояние было слишком стабильным, чтобы попасть в сверхсрочную категорию, однако недостаточно стабильным, чтобы он мог прожить без пересадки долгое время. Он приближается к мировому рекорду продолжительности жизни с искусственным сердцем, составляющим четырнадцать лет.

«Я продолжаю тренироваться с тем же усердием, что и раньше, каждый день. Только теперь я делаю это для игры моей жизни. Мне нужно оставаться в хорошей форме, чтобы попасть в основной состав и получить донорское сердце. Я хочу жить дальше».

Рис идеально вписался в свою новую жизнь. Он не забыл прошлое; он принимает его и может оглянуться на того дикого Риса. Но он также может смотреть вперед, двигаясь к лучшему. Его веб-сайт украшает широкоформатная цветная фотография сильного, уверенного в себе мужчины, босого и с татуировками, стоящего на вершине валлийской горы и смотрящего на разбросанные облака, из которых пробивается солнце.

Дыхательные упражнения, которые помогали ему справиться с приступами паники в больнице, привели к новой деятельности – теперь Рис обучает дыхательным практикам других спортсменов и бизнесменов. Работа в благотворительной организации Sporting Chance, основанной бывшим капитаном сборной Англии по футболу Тони Адамсом, позволила Рису поделиться своим опытом с другими профессиональными спортсменами, помогая им справиться с эмоциональными проблемами и проблемами со здоровьем. Это зажгло в Рисе желание создать собственную благотворительную организацию Tidy Butt, которая занимается борьбой со стигматизацией психических заболеваний в школах, на предприятиях и в профессиональных спортивных командах по всему Уэльсу.

После того как мы провели вместе несколько часов, я задал Рису последний вопрос из своего списка: «Если бы ты мог нажать кнопку, которая не дала тебе заболеть, ты бы нажал ее?»

«Ни за что, – без колебаний ответил Рис. – Я так скучаю по регби и очень хочу снова играть. Возможно, я смогу после пересадки, – улыбнулся он. – Но я обрел трезвость. Я нашел себя. Я понял, кем я могу быть.

Лучший рекорд, который я побил, не связан со спортом. Я разорвал многопоколенную цепь зависимости в своей семье. Я изменил промежуток между настоящим и будущим для себя и своих близких».

Мы все можем извлечь урок из этой истории. Есть большая разница между осознанностью и перегруженным разумом. В замечательной книге Виктора Франкла «Человек в поисках смысла», которая вдохновила Джека организовать посадку деревьев, во второй главе есть следующая фраза: «Между стимулом и реакцией на стимул есть промежуток. В этом промежутке лежит наша способность самим выбирать, какой будет наша реакция. В нашей реакции заключается наш рост и наша свобода».

Он также добавил: «Когда мы больше не можем изменить ситуацию, перед нами стоит задача изменить себя».

Рис стал сильным, здоровым, счастливым и уверенным в себе лидером. Он один из самых успешных выпускников своей спортивной школы в Южной Африке. Не из-за того, сколько матчей он выиграл, своего банковского счета или полицейского досье. Его успех заключается в том, что он сумел преодолеть. Потому что успех – это как победа в боксерском поединке. Все тебя поздравляют, однако при этом забывают, сколько раз ты получил по лицу.

Этими словами началась одна из самых запоминающихся лекций, которые я слышал в медицинском университете. Их произнес известный патологоанатом Министерства внутренних дел доктор Стивен Лидбитер. Спустя десятилетия, после путешествия по потрясающе красивым горам вокруг Церматта в Швейцарии, я встретился с командой горной медицинско-спасательной службы, которая доказала, что он был прав. Они спасли жизнь Роберто после самой длительной в мире остановки сердца.

После двадцатиминутного похода по лыжным трассам, где мимо меня постоянно мелькали флуоресцентные штаны, я прибыл на место встречи. Iglu-Dorf – это ледяной отель, спрятанный на склонах швейцарской стороны Маттерхорна, где я впервые услышал историю о пациенте, чье сердце перестало биться почти на девять часов. Я пил кофе, чтобы согреться, слушая рассказ медицинской спасательной бригады и наслаждаясь ликером Baileys, придававшему напитку особый вкус. Сделав несколько глотков, я почувствовал, как у меня разболелась голова – так быстро алкоголь подействовать точно не мог. Скорее всего, мой организм так реагировал на высоту в 3135 метров – 60% от высоты базового лагеря на Эвересте. Несмотря на величественное окружение, эти холодные дикие места, куда стекаются лыжники и любители приключений, могут быстро превратиться из ореола красоты в петлю смерти. Но наряду с опасностью сильный холод может принести надежду таким пациентам, как Роберто, который пережил остановку сердца после смертельного переохлаждения.

Роберто вырос в оживленном мегаполисе Милане и остался в городе после университета не из-за моды или еды, а из-за близости к горам. Всего за два часа Роберто мог оставить свою работу химика и оказаться в окружении итальянских Альп или вершин Ломбардии. Любовь к этим суровым вершинам он унаследовал от родителей, которые вместо ленивого отдыха на пляже брали детей в длительные походы. Его мама работала кардиологом и в свободное время путешествовала по горным тропам, в то время как сам Роберто отдавал предпочтение воздушным высотам. Он прыгал с трамплинов, занимался парапланеризмом и даже совмещал полеты на параплане с катанием на лыжах. Свою же настоящую любовь Роберто обрел в двадцать лет, когда впервые попробовал альпинизм.

Роберто и его друг Алессандро давно планировали покорить «королеву Доломитовых Альп» – самую высокую гору в одноименном регионе под названием Мармолада. Они шли всю ночь, разбили лагерь в дикой местности и на следующий день начали сложнейшее восхождение. Роберто планировал спуститься с вершины на парашюте, однако, увидев необычайно большие куски голубого льда, свисающие с уступов, передумал. Когда друзья начинали свое восхождение, погода была идеальной, но как только Роберто достиг первого уступа на Южном склоне, над Мармоладой внезапно собрались грозовые тучи. Алессандро укрылся у скалы на уступе ниже, а Роберто снял видео, в котором сказал: «В Доломитах без дождя и снега никуда, но это просто невезение! Град!»

Алессандро, укрывшись от непогоды, не знал, что Роберто застрял на верхнем уступе, попав под мощный поток ледяной воды с градом. Буря бушевала несколько часов, истязая Роберто, которому негде было спрятаться от ветра. День сменился ночью, прежде чем погода улучшилась. Алессандро поднялся к своему другу и обнаружил его лежащим без сознания на камнях с зажатой в руках яркой альпинистской веревкой. Грохот спасательного вертолета становился все громче, когда Алессандро коснулся своего друга. Роберто замерз насмерть.

Когда вертолетная служба скорой помощи Доломитовых Альп получает задание на спасательную операцию на Мармоладе, ее сотрудники знают, что их ждет тяжелая, опасная и сложная миссия. Эта гора труднодоступна для восхождений, а спасать с нее людей еще труднее. Их желтый вертолет поднялся из спящей деревни на высоту 2800 метров, где застрял Роберто. Вскоре после того как спасатели добрались до Роберто, его сердце остановилось в результате сильного переохлаждения – температура его тела упала до 26 °C.

Это, однако, не самая низкая температура, после которой человеку удалось выжить – рекорд по-прежнему принадлежит Анне Багенхольм, шведскому радиологу. Она, катаясь на лыжах в Норвегии, провалилась в замерзший ручей и пробыла там более часа. Ее сердце остановилось на три с лишним часа, а температура тела опустилась до 13,7 °C. Хотя Анна замерзла гораздо сильнее, сердце Роберто остановилось на больший срок.

«Если бы кто-то сказал мне про девятичасовую остановку сердца, – сказал доктор Алессандро Форти, спасший жизнь Роберто, – я бы никогда не поверил».

Не поверила и мама Роберто – кардиолог, проработавшая в отделении интенсивной терапии более сорока лет. Она часто рассказывала Роберто, как однажды ей пришлось проводить СЛР в машине скорой помощи на протяжении почти целого часа – пациент не выжил. Разумеется, она потеряла всякую надежду увидеть своего сына живым, когда ей сообщили, что его сердце не билось все то время, пока спасательный вертолет пробирался сквозь снежную бурю. Тем не менее Роберто выжил, причем благодаря именно тому, что его изначально убило – холоду.

Существует мнение, что одному известному человеку, прожившему две жизни, удалось это сделать благодаря гипотермии – речь идет об Иисусе. В статье, опубликованной в «Журнале королевского колледжа врачей в Лондоне» под названием «Воскрешение или реанимация?», описывается, как гипотермия, вызванная распятием, могла имитировать смерть Иисуса. Он не воскрес, а реанимировался посредством постепенного согревания в пещере с постоянной температурой. Никакого божественного вмешательства: скорее, божественная термоизоляция. Иисус мог на самом деле не умирать вовсе – его просто надо было отогреть. Так как же холод спасает от смерти?

Представьте свой мозг как оживленный город с бесчисленными офисными зданиями, переулками, транспортом и работниками городских служб, в котором постоянно кипит активность. Каждый нейрон, синапс и кровеносный сосуд – часть сложного, поддерживающего жизнь танца, который продолжается даже во сне. Теперь представьте себе внезапное отключение электричества – мгновенный хаос. Все огни гаснут, светофоры не работают, поезда останавливаются, жизненно важные функции нарушаются, и сама инфраструктура, поддерживающая жизнь города, просто останавливается. Это то, что происходит во время остановки сердца. Когда сердце останавливается, прекращается и циркуляция крови – мозг лишается доступа кислорода.

Но что, если бы мы могли замедлить время в этот критический момент? Прекратить городскую активность и уложить всех спать, прежде чем электричество отключится? Перекрыть дороги, остановить поезда, освободить офисы, прежде чем погаснет свет? Резкое понижение температуры тела предоставляет именно такую возможность – защитить мозг и жизненно важные органы, снизив метаболические потребности организма, прежде чем прекратится кровоснабжение.

Хирурги специально охлаждают тело пациента перед заменой пораженных магистральных кровеносных сосудов, питающих мозг. Глубокая гипотермическая остановка кровообращения – это медицинская методика, используемая во время сложных сердечно-сосудистых операций, включая восстановление дуги аорты, когда необходимо временно полностью остановить кровообращение. Пациентов охлаждают до температуры от 12 до 18 °C, чтобы снизить метаболические потребности мозга и других жизненно важных органов. При значительном понижении температуры тела клеточный метаболизм замедляется, что позволяет органам дольше переносить отсутствие кровотока без повреждений, пока продолжается операция.

При этом важно: охлаждение должно произойти прежде, чем организму будет нанесен ущерб. В случае с Роберто его тело постепенно охладилось до остановки сердца. Охлаждение произошло заблаговременно – город уснул прежде, чем электричество отключили. К сожалению, охлаждение помогает только так и никак иначе. Я участвовал в клинических испытаниях, целью которых было проверить, поможет ли охлаждение тела после остановки сердца, например, в результате перенесенного инфаркта. Многие годы врачи считали, что гипотермия может помочь защитить мозг и повысить выживаемость в подобных случаях. К сожалению, крупные клинические испытания, координированные в Великобритании моими коллегами Джейд Коул и Мэттом Уайзом, показали, что охлаждение на этой поздней стадии бесполезно. Они не обнаружили значительных различий в выживаемости или неврологических улучшений у пациентов, которых охлаждали после остановки сердца, и тех, кого не охлаждали. К моменту охлаждения мозг уже успел пострадать, и холод не мог исправить эти повреждения, хотя предотвращение чрезмерного повышения температуры тела в процессе восстановления все же может оказаться полезным.

Когда вертолет обнаружил Роберто, чья температура тела опустилась до 26 °C, его сердце остановилось из-за сильного переохлаждения. Его подняли на лебедке на 30 метров вверх по отвесной скале и поместили в вертолет. Учитывая предстоящий долгий путь через снежную бурю, медики решили использовать специальное устройство для проведения сердечно-легочной реанимации прямо во время полета. Они использовали устройство под названием LUCAS (или Lund University Cardiac Assist System, система поддержания сердечно-легочной функции Лундского университета). Оно было разработано норвежским фельдшером по имени Вилли Вистунг, после того как он оказал помощь пациенту, нуждавшемуся в сердечно-легочной реанимации в машине скорой помощи. LUCAS и другие подобные переносные устройства, работающие от батареек, обеспечивают проведение высококачественной СЛР, позволяя медицинскому персоналу сосредоточиться на других важных задачах в сложных условиях.

Роберто в течение часа проводили СЛР, пока вертолет не приземлился в ближайшем региональном травматологическом центре при монастыре, существующем с XV века, – погодные условия были слишком опасны для дальнейшего полета. Продолжая проводить Роберто СЛР с помощью LUCAS, его доставили на машине скорой помощи в большую больницу в Тревизо. После почти четырех с половиной часов сердечно-легочной реанимации врачи ввели пластиковые трубки аппарата искусственного кровообращения, чтобы восстановить кровоток в органах. Сердцебиение у Роберто, подобно Рису, по-прежнему отсутствовало. Затем медики начали медленный процесс постепенного согревания его тела – на один градус Цельсия в час – и спустя восемь часов сорок две минуты после остановки сердца Роберто им удалось снова запустить его с помощью одного электрического разряда. Это был самый длительный известный случай проведения СЛР в истории, только рекорды не имеют значения, если жизнь не стоит того, чтобы ее жить, а чтобы это выяснить, Роберто потребовались недели.

Интенсивная терапия на самом деле не про выживание. И даже не про СЛР, сердцебиение или бинарный конечный результат – «выжил» или «умер». Жизнь – это не таблица. Конечно, спасение жизни – необходимый первый шаг, однако вернуть этой жизни смысл – это путь, о котором я каждый день размышляю у себя на работе.

Когда в отделение интенсивной терапии поступает очередной пациент, наша цель – вернуть его к его жизни. Я собираю обратно не тело, а мозаику чьего-то будущего, чтобы вдохнуть жизнь в моменты, делающие жизнь достойной того, чтобы ее жить. Интенсивная терапия – это лишь мост, который не только соединяет жизнь и смерть, но и ведет к восстановлению смысла и радости. И этот мост не физическое место или отделение больницы. Это целое царство, где мы восстанавливаем историю чьей-то жизни, глава за главой.

Подобный взгляд на работу помогает мне понять, почему так много пациентов мечтают вернуться в те места и к тем занятиям, которые привели их к болезни. Мотоциклисты хотят вернуться на дорогу, всадники – в седло, боксеры – на ринг, бегуны – на беговую дорожку. А альпинисты – в горы.

Через двадцать один день после спасения с горной вершины, Роберто отключили от аппарата искусственного жизнеобеспечения. Его сердце билось самостоятельно, он дышал, открыл глаза и заговорил. Да, его грудь была перевязана в том месте, где на нее несколько часов давил аппарат СЛР, поддерживая в нем жизнь. Перевязаны были и кисти рук, пострадавшие от обморожения. Особенно сильно досталось его правой руке: мышцы ослабли, и Роберто почти не мог контролировать свои суставы. Тем не менее его обратный путь к жизни уже начался.

Месяцы реабилитации прошли нелегко. Но Роберто постепенно увеличил продолжительность ежедневных тренировок в тренажерном зале больницы с одного часа до трех, а затем до шести и даже до восьми. Он был полностью сосредоточен на своей цели: снова вернуться в горы. Роберто прочитал историю Томми Колдуэлла – многообещающего 23-летнего альпиниста, пережившего травму, которая должна была положить конец его карьере. Во время ремонта дома в Скалистых горах Колорадо он случайно отрезал себе две верхние фаланги указательного пальца на левой руке. В своей книге «Толчок» Колдуэлл подробно описывает, как он стал первым человеком, совершившим свободное восхождение (без веревок и снаряжения, только с помощью силы тела) на Эль-Капитан-Доун-Уолл в Йосемити благодаря своей решимости и стойкости, и как он заново учился скалолазанию без указательного пальца.

Затем Роберто прочитал о Джонатане Лессине – враче на пенсии, чьи усилия по смягчению симптомов болезни Паркинсона привели к созданию программы, которая превратила его скалодром в исследовательский центр. Благодаря скалолазанию состояние Лессина улучшилось настолько, что его физиотерапевт разместил информационный бюллетень в приемной клиники для больных Паркинсоном. Вскоре его группа пациентов, занимающихся скалолазанием, выросла до более чем восьмидесяти участников, после чего эта практика распространилась по всему миру.

После первых успехов, вдохновленных этими героями, прогресс Роберто, казалось, замедлился. Его правая рука оставалась слишком слабой, и он пытался осмыслить произошедшее с ним за то время, пока он лежал без сознания в отделении интенсивной терапии. Время тянулось медленно, дни проходили неспешно. Прежде чем Роберто смог поправиться, прежде чем он смог двигаться дальше, ему нужно было оглянуться назад.

Сколько фотографий у вас в телефоне? Тысяча? Пять тысяч? Десять тысяч? Вы можете удивиться, узнав реальное число. У меня их 18 500. Если бы я рассматривал каждую из них всего по несколько секунд, на просмотр всей своей галереи у меня ушло бы более десяти часов. А ведь еще есть видеоролики, фотоальбомы, пылящиеся у меня под кроватью, стопки старых напечатанных фотографий, лежащие в конвертах из фотоателье. Не переживайте – мы с вами в этом плане не одиноки.

На серверах Google Photos хранится четыре с половиной триллиона фотографий, и каждую неделю загружается еще 28 миллиардов новых снимков. Пользователи социальных сетей делятся 3,5 миллиардами изображений каждый день. Оглянитесь вокруг на любом мероприятии – скорее всего, самым распространенным занятием у людей будет съемка плохих, нечетких цифровых копий реальных событий. Мы с женой пошли на концерт Келли Джонса – певца и автора песен из культовой валлийской группы Stereophonics. Концерт проходил в небольшом зале – это было удивительное камерное выступление, однако больше всего его невероятной интимной атмосфере способствовало то, что на выступлении не было мобильных телефонов. Зайдя в зал, рассчитанный на 350 зрителей, мы сложили наши телефоны в индивидуальные непрозрачные пластиковые пакеты, где они должны были оставаться на протяжении всего выступления. После первоначального психологического дискомфорта это перенесло зрителей в место, куда все труднее и труднее попасть – в настоящий момент. Это было лучшее мероприятие, на котором я когда-либо был, отчасти благодаря невероятному оркестру и безпречному исполнению, но также и потому, что все 350 зрителей по-настоящему там присутствовали.

Я понимаю, что это идеализированная версия жизни, которая не учитывает всю пользу мобильных телефонов. Я не утверждаю, что смог бы отказаться от своего телефона более чем на несколько часов, не испытывая цифровой ломки. У нас в семье есть несколько правил, которые помогают нам отдыхать от цифровых устройств, в том числе запрет на использование телефонов в спальнях и на просмотр рабочей почты на личных устройствах. Между тем есть простой способ разобраться с забытыми историями, хранящимися в пиксельном прошлом наших телефонов – посмотреть старые фотографии. Не ждите, пока кто-то умрет, чтобы оглянуться назад. Сделайте это прямо сейчас, оглядывайтесь назад каждый день.

Когда реабилитация Роберто зашла в тупик, его навестил его друг Алессандро. С момента выхода из комы Роберто не помнил событий, которые привели к остановке сердца. Вместо одного из самых важных событий его жизни была пустота. Хотя немногие из нас сталкиваются с подобным драматичным пробелом в памяти, со временем воспоминания о событиях, сыгравших важную роль в вашей жизни, неизбежно размываются, быстро заполняясь мифами, ложными воспоминаниями или неправдой. Утраченные воспоминания подобны выпавшим страницам в книге: они делают все повествование обрывочным и мешают понять, где вы были и куда идете. Словно черные дыры в галактике вашего сознания, они могут исказить ваш путь и отклонить вас от курса прогресса.

Отец Роберто смог это исправить, показав сыну видео, снятое им самим во время восхождения на Мармоладу. Уже через несколько кадров произошло нечто очень особенное.

«Бум – все вернулось за одну секунду! – радостно сказал Роберто. – Как будто включили свет. С того дня мое выздоровление ускорилось – это был настоящий скачок вперед. Теперь я не сомневался, что вернусь в горы».

Просмотр старых фотографий может вдохновить гораздо сильнее, чем съемка новых. Этот процесс может исправить неточные воспоминания и подтолкнуть нас сравнить наше настоящее с нашим прошлым. Джо Хеммингс, ведущий британский психолог и специалист по поведенческой терапии, говорит: «Уделить время воспоминаниям о дорогих нам моментах может быть действительно полезно для нашего благополучия, поскольку это помогает пробудить позитивные и счастливые эмоции. Вот почему, и особенно в подобные времена, нам нужно уделять этим воспоминаниям больше времени».

Исследования показывают, что просмотр фотографий на телефоне вызывает не только положительные эмоции, такие как радость и любовь, но и укрепляет нашу память и даже отношения с близкими. Эти фотографии напоминают нам о людях, домашних животных, местах и занятиях, которые мы любим, а также помогают вспомнить прошлое. Доказано, что это снижает стресс, улучшает настроение и общее самочувствие. Вспоминая особые моменты, мы создаем «эмоциональный пузырь», в котором возвращаемся в прошлое и проживаем те чувства, что испытывали тогда. Даже воспоминания о глупых или негативных эпизодах приносят пользу. Когда мы смеемся над своими постыдными фотографиями, у нас вырабатывается эндорфин – естественный антидепрессант нашего организма. Просмотр фотографий наших друзей и близких в важные моменты нашей и их жизни снижает уровень кортизола и адреналина – гормонов, ответственных за чувство беспокойства.

Неудивительно, что мы расставляем по дому фотографии на самые видные места. По своему эффекту они сравнимы с сильнодействующими лекарствами, изменяющими наше восприятие и настроение в повседневные моменты. Книжные шкафы, подоконники, полки и серванты, где многие из нас выставляют в рамках самых дорогих людей и памятные места, являются самыми безмятежными уголками в нашем доме.

Так что неудивительно, что всего несколько кадров видео, снятого Роберто в день его смерти, помогли ему все вспомнить. Фотографии способны даже облегчить физическую боль. В одном исследовании участникам показывали серию из двадцати шести ностальгических изображений, пока они были подключены к аппарату функциональной магнитно-резонансной томографии и испытывали боль различной степени под воздействием теплового генератора, прикрепленного к их запястьям. Наиболее сентиментальные фотографии способствовали значительному снижению испытываемой участниками боли. Воспоминания, вызванные изображениями, оказывают сильное влияние на многие аспекты нашего сознания, подобно фотографиям моей тети Уин на ее похоронах. Я смотрел на них, чтобы вспомнить, предаться ностальгии, почувствовать связь и облегчить боль утраты.

Вместе с тем повсеместное хранение фотографий на цифровых устройствах привело к тому, что мы забыли о том, как важно не только делать снимки, но и просматривать их. В 1970-х годах фотографии всегда были основной ценностью – люди первым делом именно их спасали из горящего дома. Недавние же опросы показывают, что две трети людей в первую очередь спасли бы свой телефон или компьютер. Меньше одного человека из десяти сказали, что первым делом спасли бы из огня фотоальбом, и лишь один из ста выбрал оригинальные произведения искусства.

Урок здесь очевиден. Мы должны уделять столько же времени просмотру старых фотографий и видео, сколько мы тратим на их съемку. Фото могут подтолкнуть нас восстановить общение с теми, о ком мы забыли или с кем потеряли связь. Почему бы не поужинать со старыми школьными друзьями? Позвонить родственнику, с которым вы поссорились по причине, которую даже не помните или которая больше не имеет значения? Почему бы не вернуть друзей, по воле судьбы ставших для вас чужими? Все это может начаться с того, что вы просто оглянетесь на свое пиксельное прошлое.

Через три месяца и десять дней после того как Роберто замерз насмерть, он вышел из больницы с высоко поднятой головой. Переехав в дом своих родителей у подножия Альп, он записался в новый альпинистский клуб. Первый раз, когда Роберто осторожно прикоснулся пальцами к скале, был очень важным моментом.

«Это было красиво, но не совсем, – сказал он мне. – Я чувствовал себя ребенком, заново учившимся ходить, но понимал, что со временем я стану лучше и сильнее». Счастье – это не отсутствие проблем, а способность справляться с ними. Через несколько месяцев наступило итальянское лето, и Апероль лился рекой. Раньше Роберто с нетерпением ждал этого времени: когда льды растают и он снова сможет ухватиться за сухую скалу в окружении группы друзей-альпинистов, в том числе Алессандро. Но теперь он нервничал. Лежа на кровати, пока летние лучи пробивались сквозь щель в шторах, Роберто листал старые фотографии и видео, на которых он лазал по горам. На его лице расцвела широкая улыбка, а мама сказала ему: «Просто иди в горы». И он пошел.

Через шесть месяцев после того как команда спасателей вытащила его замерзшее насмерть тело со скалы, Роберто снова поднялся на гору вместе с Алессандро. За день до нашей беседы Роберто вернулся на ближайший к его дому ледник Монте-Бьянко, а на следующий день встретился с Алессандро на Маттерхорне, где я пил кофе с ликером.

«Тебе не страшно?» – спросил я.

«Не стоит бояться короткой полосы невезения. Лучше вспомнить все те крупицы удачи, что сложились воедино и привели меня к спасению».

Он показал мне на телефоне фотографию, на которой вокруг его тела у склона Мармолады стояла команда спасателей, родители Роберто и Алессандро.

«Несмотря на страх, моя жизнь – в горах. Не надо бояться жизни – она у тебя одна».

Когда я рассказывал людям во время совместных ужинов, что моя следующая книга будет посвящена теме смерти и похорон, наблюдать за их реакцией было настоящим социальным экспериментом. Одни поспешно меняли тему разговора, в то время как другие наклонялись ко мне с нездоровым интересом, желая обсудить неизбежное со щепоткой юмора и изящества. Один незнакомец предположил, что я пытаюсь сделать похороны «веселее». Ничто так не растапливает лед в общении, как обсуждение неизбежного.

Работая над этой книгой, я обратил внимание, что лучшие стороны человечества зачастую проявляются в самые мрачные времена. Похороны, несмотря на всю свою угрюмость, пробуждают к жизни истории любви, стойкости и непоколебимого человеческого духа. Именно в эти моменты коллективного горя мы можем наблюдать истинную сущность взаимной поддержки и сострадания. Мы собираемся вместе, предаемся воспоминаниям и находим в них утешение, тем самым доказывая, что даже в тени смерти есть свет, который нас всех связывает.

Я вспомнил последний разговор с тетей Уин – ее похоронами начиналась эта книга. Я помню, как мы болтали у нее дома о моей предстоящей лекции для студентов-медиков на тему того, как сообщать родственникам пациентов плохие новости. Я очень нервничал, размышляя о том, как лучше построить свою лекцию, как донести до студентов важную задачу спасения не только жизни, но и смерти в медицине. Я хотел сохранить позитивный настрой, несмотря на тяжесть затрагиваемой темы. Недолго думая, она сказала мне: «Что ж, иногда тьма может показать тебе свет».

Я включил слова тети Уин в последний слайд своей презентации для той лекции. Они сопровождаются фотографией, сделанной в 1919 году, всего через пять лет после рождения тети Уин. Это, наверное, моя самая любимая фотография. Она была сделана сэром Артуром Эддингтоном на отдаленном западноафриканском острове Принсипи. Эддингтон пытался доказать теорию общей относительности Эйнштейна, согласно которой масса искривляет свет. Без современных инструментов это можно было сделать только с помощью простой черно-белой фотографии во время очень редкого явления – полного солнечного затмения, которое было видно с острова.

Во время полного солнечного затмения диск Луны проходит перед Солнцем, заслоняя его ослепительно яркие лучи и позволяя астрономам изучить тусклый свет звезд на фоне. Сравнивая фотографии этих звезд до и во время затмения, Эддингтон мог определить, изменилось ли положение звезд из-за искривления пространства под действием гравитации Солнца[30].

Условия Эдингтона на Принсипи были ужасными. Команда работала под москитными сетками, обезьяны крали их оборудование, а в день затмения разразился сильный ливень. К счастью, к полудню облака постепенно рассеялись, и к началу затмения остался лишь редкий туман.

Эддингтон сделал шестнадцать снимков на фотопластинках, однако только на две из них попало достаточно звезд для определения искривлений света. Изображение, которое я вставил на последнем слайде своей презентации, было одной из тех двух фотографий – свет звезд, искривленный Солнцем, подтверждающий, что гравитация действительно искривляет пространство-время. Эйнштейн был прав. Мир изменился.

Это монументальное открытие появилось из тьмы затмения вопреки всем обстоятельствам. Возможно, тетя Уин пыталась сказать, что глубокие истины могут быть раскрыты только в тени.

Вот почему я выбрал эту тему. Не из нездорового интереса, а потому, что тетя Уин была права. Жизнь поглощает все, что делает ее ценной: время, любовь и жизни других людей. Она может быть мрачной, как война. И я не думаю, что какую-либо войну можно действительно выиграть. В конечном счете проигрывают все, просто по-разному. То же и с жизнью, только наоборот – в ней все выигрывают, просто не знают об этом.

Чарли Чаплин сказал: «Жизнь – это трагедия, если смотреть на нее крупным планом, и комедия, если смотреть на нее издали». Я серьезно отношусь к своей работе, но не отношусь слишком серьезно к себе. Возможно, нам так же следует поступать с жизнью и смертью. Почему бы не сделать похороны немного веселее?

Кажется несправедливым, что из всех торжественных жизненных моментов мы не можем испытать и запомнить два самых важных – свое рождение и похороны. А на скольких похоронах вы слышали: «Жаль, что нам пришлось встретиться по такому поводу», или сожалели о том, что не сказали покойному о том, как он был вам дорог? А что, если бы вам не пришлось встречаться по такому поводу и вы могли бы ему об этом сказать? Я не мог вернуться к началу, к дню своего рождения, так что мне оставался только мой конец…

Похороны тети Уин были первыми, которые я посетил в свой день рождения. Вторыми стали мои собственные. Я не умер. Но я был там в окружении друзей, слушая, что мои мама, папа, жена и дети на самом деле думают обо мне – в их прощальных словах. Мой друг под акустическую гитару исполнил мою любимую песню – Nightswimming группы R.E.M.

Идея устроить собственные похороны возникла во время моей стремительной поездки домой, когда я жил в Австралии. За восемь дней, что я провел с родителями, я прочитал лекцию, записал аудиокнигу, навестил коллег по работе, поднялся на гору, подписал завещание с семейным адвокатом и напился с друзьями. Именно последние два события привели к написанию этой книги.

Будучи совершенно здоровым 44-летним человеком, я годами откладывал составление завещания. Прочитав, что в среднем именно на 44 года приходится пик счастья и благополучия, я понял, что впереди меня ждет спад. После одной особенно тяжелой ночной смены в отделении интенсивной терапии в Австралии, во время которой другой здоровый 44-летний мужчина внезапно и скоропостижно скончался, я не мог уснуть. Вместо того чтобы ворочаться в постели и оставаться в плену своих мыслей, я встал с кровати и написал по электронной почте письмо нашему семейному адвокату в Уэльсе. Я спросил, не может ли он превратить мои бессвязные мысли в официальное завещание.

После решения скучных финансовых вопросов наступила та часть, которая меня по-настоящему взбодрила – какие бы я хотел для себя похороны? Взглянув в окно в темноту ночи, я сразу же понял, чего бы мне хотелось. Мне хотелось церемонию в сельской местности, где-нибудь в окружении гор и зелени, недалеко от реки, чтобы рядом пели птицы. Мне бы хотелось, чтобы играла живая музыка – моя любимая музыка. И еще домашняя еда. Обязательно французское вино для гостей и хороший кофе. Я ненавижу плохой кофе. Продолжая свои фантазии, я написал: «Было бы здорово, чтобы на улице развели костер». Всего за десять минут я описал свой идеальный день – день, который мне не будет суждено прожить самому.

Несколько дней спустя мне позвонила озадаченный адвокат. Она превратила мои бессвязные мысли после ночной смены в столь же запутанный юридический жаргон[31]. Документ нужно было подписать от руки, поэтому я добавил эту задачу к своему и без того переполненному графику дел, втиснутых между поездкой на поезде из Лондона и встречей с друзьями за пивом на закате.

Через несколько месяцев, опоздавший и взволнованный, я встретил своих друзей Бена и Джеймса в сельском пабе с видом на море как раз перед закатом. Нервно роясь в своем рюкзаке в поисках привезенных им символических подарков (ручка с коалой и печенье Tim Tam), я уронил на землю две вещи. Это был запутавшийся в наушниках маленький красный блокнот, который я носил с собой повсюду, чтобы записывать заметки и идеи для книг. Он упал на землю, открывшись на странице, на которой было написано: «Самое важное в жизни… не вещи». Это были слова Коди, которые он сказал мне при встрече в клинике, после того как пережил остановку сердца. Я, сам не зная зачем, собирал слова и мысли таких людей, как Коди, годами наблюдавших обе стороны жизни и смерти. Рядом с моим маленьким красным блокнотом лежала копия моего завещания. Когда друзья спросили, что это, я полушутя ответил: «Да ничего особенного, просто смысл жизни и лучшая вечеринка, на которую я никогда не смогу пойти!»

Не знаю, кто первым это предложил и было ли это из-за смены часовых поясов или выпитого пива, но к закату мы втроем решили организовать мои похороны при жизни. «Увидимся на моих похоронах!» – такими словами я попрощался, покидая паб, который уже давно должен был закрыться.

Я не первым заметил иронию в том, каким образом проводятся современные похороны. В период с 1856 по 1906 год организации, помогающие бедным в Ирландии, оплатили переезд более 25 000 человек в США и Канаду. В 1882 году правительство приняло законы, помогающие оплатить переезд еще более 54 000 человек. С этим массовым переселением родилась традиция так называемых «американских поминок». Это была душераздирающая церемония прощания с теми, кто пересекал океан, только без трупа. Это прощание напоминало похороны, за исключением того, что почетный гость был жив-здоров. Прощальные гуляния часто запоминались не меньше, чем сама жизнь, ставшая их причиной. Но и ирландцы придумали эти проводы не первыми.

Неловко прижимаясь к стене в поисках свободного места, я чувствовал себя так, словно вернулся на свою первую школьную дискотеку. Необычный поворот судьбы привел меня в один из самых престижных театров мира на южном берегу Лондона. В первый год обучения в медицинском университете я жил с восемью другими студентами, разношерстной компанией, которая по непонятной причине хорошо ладила. Среди них был Тим – изучавший английскую литературу студент из валлийских долин, который никогда не позволял своему заиканию себя определять. Двадцать лет спустя Тим, став успешным драматургом, неожиданно связался со мной.

«Я написал пьесу об Анайрине Беване, не мог бы ты помочь с медицинскими деталями?» – спросил Тим в своем электронном письме. Я с энтузиазмом ответил: «Да!» Я потерял связь с театром с тех пор, как сыграл в школьной постановке рождественский календарь (у меня не было ни одной реплики), однако я был в восторге от этой возможности. Два года спустя я понял, насколько тесно связаны театр и медицина. Мы разделяем искусство и науку, как будто это разные части тела. Но на самом деле это просто два глаза, смотрящие на жизнь под двумя слегка разными углами. И чтобы найти путь вокруг препятствий, необходимы оба.

В основе каждой великой театральной постановки лежит увлекательная история, где переплетаются человеческие эмоции, история, стойкость и поиск смысла. Пьеса Тима «Най», вдохновленная Беваном, послевоенным министром здравоохранения и создателем британской системы здравоохранения, прекрасно отражает эти темы. В моей больнице каждый пациент точно так же несет в себе уникальную историю. Даже репетиционный зал напомнил мне больницу – здесь тоже царила смесь науки, искусства и технического мастерства, всегда основанная на человеческом опыте.

Более целенаправленное участие в искусстве, будь то театр, музыка, поэзия или танец, может стать преобразующим опытом для всех нас. Для меня это определенно было так. Работа в качестве консультанта по медицинским вопросам возродила мой интерес к публичным выступлениям, во время которых можно использовать движения, звуки и свет, а не только слова. Театральная постановка может рассказывать истории, выходящие за рамки простых фактов и более реальные, чем нехудожественная литература. Подобные междисциплинарные начинания в вашей собственной жизни могут усилить эмпатию, укрепить связи и открыть ваш разум. Конечно, всему есть свои пределы, и не ко всем новым идеям стоит быть открытым. К сожалению, и здравоохранение, и театр сталкиваются с сокращением финансирования, что принижает их ценность и видение. Возможно, пришло время для интеграции театра в медицину и большего признания целительной силы театра.

Когда Тим предложил мне роль медицинского консультанта, я не знал, что главную роль в постановке будет играть Майкл Шин. Я целый час беседовал с голливудской звездой в кафе Национального театра. Я рассказал ему о своих планах провести прижизненные похороны, и мы нашли общий язык, вспоминая о своих утратах. Майк рассказал, что хотел бы побывать в Древней Греции – не только чтобы увидеть зарождение театра, но и чтобы удовлетворить свое увлечение Элевсинскими мистериями. Не желая ударить лицом в грязь перед знаменитостью, я кивал, делая вид, будто понимаю, о чем он говорит. Оказалось, что древние греки и Майкл Шин знали о прижизненных похоронах гораздо больше меня.

На входе в монастырь Агиос Павлос на горе Афины в Греции на арке из известняка высечены слова: «Если сможешь умереть прежде своей смерти, то не умрешь, когда она наступит». Представьте себе, как тысячу лет назад эти буквы были высечены вручную в древнем городе Элевсин. Это было время и место, где секреты и тайны обладали силой преображать тех, кто осмеливался войти в это святилище. Элевсинские мистерии представляли собой серию таинственных ритуалов и посвящений, в ходе которых участники при жизни постигали глубокие концепции смерти. В основе мистерий лежал миф о Деметре и Персефоне – матери и дочери, чья история отражает циклический характер жизни, смерти и возрождения[32]. Те, кому посчастливилось быть посвященными в этот тайный мир, пришли к пониманию, что смерть – это не конец, а часть вечного цикла.

Мраморный барельеф в Элевсине, городке недалеко от Афин, ярко изображает эти священные мистерии. В центре барельефа Деметра, богиня земледелия, преподносит Триптолему стебель пшеницы – дар пищи. Персефона, дочь Деметры, стоит рядом с ними, держа в руках факел, символизирующий ее путешествие между подземным миром и землей. Здесь также изображены люди, играющие на музыкальных инструментах, занимающиеся искусством, помогающие друг другу, пьющие вино и купающиеся обнаженными.

Перенесемся в Японию 1990-х годов, когда Такико Мизуноэ стала пионером в японской индустрии развлечений. Сначала она разбила стеклянный потолок гендерного неравенства, став ведущей актрисой, затем успешным продюсером и режиссером, а потом, желая переосмыслить нормы, окружающие последний в жизни выход на поклон, она решила провести прижизненные похороны в прямом эфире в 1992 году, когда она была здоровой 78-летней женщиной.

Эта тщательно организованная церемония прощания, которую посмотрели миллионы людей, стала искренним благодарственным письмом миру. Послание Мизуноэ – «выразить признательность всем, кто был мне дорог, пока я еще жива» – было не просто прощанием. Она хотела призвать людей к действию, чтобы они осознали всю ценность настоящего, то, как важно выражать благодарность и какое сильное влияние наши жизни оказывают на других. Она прожила еще шестнадцать лет и умерла в девяносто четыре.

Люди часто воспринимают смерть не как потерю, а как открытие. Тем не менее мы не можем открыть себя через современные церемонии прощания, потому что они проводятся уже после смерти человека. Жизнь меняется за нашей спиной, когда мы отворачиваемся, когда перестаем смотреть. Порой мы забываем повернуться обратно, пока все не закончится, но мне хотелось повернуться, пока у меня еще была такая возможность.

Вернувшись в Австралию, я много думал о том, что мы договорились сделать. Я спрашивал себя, не будет ли это кощунством по отношению к смертельно больным людям и тем, кто ушел раньше времени. Я переживал, что расстрою своих близких или предстану законченным эгоистом, а не человеком, пытающимся выйти за свои рамки. И поэтому я пообещал себе, что устрою прижизненные похороны лишь в случае, если сопровожу их книгой, способной помочь другим. Мои прижизненные похороны должны были помочь мне немного приблизиться к пациентам, о которых вы прочитали в этой книге; к людям, умершим с медицинской точки зрения, не получив второго шанса на жизнь, – того, что я называю вторым актом. Я представлял себе эту книгу как средство, помогающее людям извлечь ценные уроки из опыта моих пациентов, столкнувшихся со смертью, а затем выживших, чтобы рассказать свои истории. Проведение прижизненных похорон позволило мне заранее задуматься, что для меня действительно важно, пока у меня еще было время что-то с этим сделать.

Изначально я планировал провести церемонию в местной деревенской церкви в Уэльсе, недалеко от паба, где эта идея пришла к нам в головы. Но священник сказал, что они проводят похороны только для «умерших христиан» – два вполне разумных базовых требования, которые я не мог выполнить. Кроме того, мне казалось эгоистичным сосредоточить все внимание на себе, особенно при учете того, что многие мои друзья страдали от неизлечимых заболеваний и их настоящие похороны могли состояться в любой момент. Поэтому я последовал совету писательницы Хелен Келлер – первой слепоглухонемой женщины, получившей высшее образование, которая сказала: «Я лучше пойду с другом в темноте, чем одна в свете». Я решил организовать групповое мероприятие для друзей, чтобы мы могли вместе идти навстречу тьме.

Рождество в том году прошло в суматохе неудачных подарков, и, когда январская хандра настигла многих людей дома, я пек пирожные под солнцем Западной Австралии. Прошли недели, а затем месяцы с тех пор, как мы согласовали эту идею, и найти удобную для всех дату пока что не удавалось. Я задавался вопросом, сможем ли мы когда-нибудь реализовать этот план.

Затем, в тот странный период после Рождества и Нового года, когда по телевизору показывали старые фильмы, я включил культовую картину 1986 года – «Выходной день Ферриса Бьюллера». В начальной сцене, после того как Феррис убеждает родителей, что слишком болен, чтобы пойти в школу, он произносит фразу, которая повторяется в последней сцене фильма. «Жизнь проходит очень быстро. Если не остановиться и не оглянуться вокруг хотя бы раз, можно ее пропустить».

Услышав эту фразу во второй раз, я встал с дивана и отправил сообщение своим друзьям. Единственная дата, которая подходила большинству, была для меня очень неудобной. Но посмотрев фильм, я подумал: «Ну и что!» Vitam vive.

В моем сообщении было написано:

Я пригласил самых разных моих друзей, которых объединяло только одно – все они пережили утрату. Среди них были мои старые школьные товарищи, отцы одноклассников моих детей и те, с кем я впервые столкнулся за прозекторским столом в мединституте – с этими людьми меня навсегда связали невероятные взлеты и падения на передовой медицины.

Те, кто лично оказался связан со смертью, были заинтригованы этим мероприятием больше всех – казалось, они вовлеклись лучше остальных и даже выглядели радостнее. Люди удивительно хорошо приспосабливаются к разным ситуациям, которые подкидывает им жизнь. Я задался вопросом, как тяжелые переживания отразились на личности моих друзей, собравшихся вокруг меня.

Мы плохо предсказываем, что сделает нас счастливыми – это явление известно как аффективное прогнозирование. Особенно оно заметно на примере денег. Например, сокращение времени на дорогу до работы может сделать вас таким же счастливым, как и 40%-е повышение зарплаты, оплачиваемый отпуск может принести больше удовлетворения, чем пачка наличных, а дополнительное свободное время часто приносит больше счастья, чем дополнительные деньги. Тем не менее люди зачастую убеждены, что их ключ к счастью кроется в деньгах. Мы быстро адаптируемся даже к самым радикальным переменам. Выигрыш в лотерею сделает вас счастливее на какое-то время, а авария – более осторожным. Со временем же мы все часто возвращаемся к норме. Люди невероятно гибкие.

Но должен ли я был ехать на свои похороны с друзьями, а не с женой и детьми?

Поэтесса Меган О'Рурк в своей книге «Долгое прощание», написанной после смерти матери, сказала: «Друзья, которых мы любим больше всего, становятся физической частью нас, укореняются в наших синапсах, в путях, где создаются воспоминания».

Она была права. Ваши друзья – часть вас, а вы – часть их. Дружба глубоко меняет наш мозг и тело. Нейробиолог Дэвид Иглман объясняет это так: «Люди, которых вы любите, становятся частью вас – не только в переносном смысле, но и физически. Ваш мозг перестраивается в соответствии с ожиданием их присутствия».

Хотя идея о том, что мы становимся средним арифметическим пяти людей, с которыми проводим больше всего времени, может казаться чрезмерно упрощенной, она подчеркивает глубокое влияние социальных связей на нашу нервную систему и на нашу жизнь. Мозг изменяет нейронные пути в соответствии с ожиданием присутствия хороших друзей в нашей жизни.

Психологические исследования постоянно показывают, что стабильные здоровые дружеские отношения имеют решающее значение для нашего благополучия и долголетия. Люди с сильными социальными связями более удовлетворены своей жизнью и реже страдают от депрессии. У них также ниже риск смерти от сердечно-сосудистых заболеваний и хронических болезней. В знаковом исследовании, в котором приняли участие более 300 000 человек, было обнаружено, что недостаток социальных связей увеличивает риск преждевременной смерти больше, чем двадцать выкуриваемых в день сигарет. Пора отложить зажигалку и взять в руки телефон.

Дружба дает не только эмоциональную поддержку, но и оказывает ощутимое влияние на наше физическое здоровье. Лидия Денворт, автор книги о науке дружбы, подчеркивает, что социальная изоляция влияет на иммунную систему, приводя к усилению воспалительных процессов и ослаблению иммунного ответа. Дружба меняет наши лейкоциты. И наоборот, у социально интегрированных людей, как правило, более низкое кровяное давление, они лучше спят и быстрее выздоравливают. Напряженные дружеские отношения, напротив, являются значимым фактором риска хронических заболеваний.

Особое внимание следует уделить влиянию дружбы на нашу реакцию на стресс. Исследования показывают, что в присутствии поддерживающего друга реактивность артериального давления и сердечного ритма во время стрессовой задачи уменьшается. В одном увлекательном эксперименте участникам в компании друга даже холм казался менее крутым, что подчеркивает психологический и физический комфорт, который приносит дружба.

Между тем одиночество – это проблема не только пожилых людей. Защитный эффект дружбы распространяется на все возрастные группы, и, хотя меры по улучшению здоровья, направленные на борьбу с одиночеством, часто сосредоточены на пожилых, молодые тоже могут извлечь из этого пользу. В жизни мы слишком часто зацикливаемся на работе и семье, забывая про себя. Вместе с тем время, проведенное с друзьями, скорее всего, принесет больше пользы, чем любые лекарства.

Чтобы получить максимальную пользу от своей затеи, я решил зафиксировать не только распоряжения из своего завещания, но и уроки, которые я собрал от пациентов в своем маленьком красном блокноте. Их истории составили эту книгу.

В седьмой главе Алекс показал нам, что жизнь зависит от воли случая, поэтому я не хотел планировать слишком усердно. Но я хотел, чтобы мы преодолели эффект прожектора – тревогу о том, что о нас думают другие, совершая странные поступки. Хотя нас было всего восемь, мы также хотели вспомнить и назвать имена тех, кто не смог к нам присоединиться.

Лука во второй главе сказал нам, что слова имеют силу, как и зеленые пространства в природе. Мы вспоминали слова близких нам людей в окружении великолепной зеленой природы.

В третьей главе «Красная пыль» Коди обрел смысл через моменты, а не через материальные вещи. Я решил свести к минимуму количество вещей на мероприятии, особенно тех, что нас только отвлекают, а не связывают. Вместо этого мы сосредоточились на нескольких наполненных смыслом занятиях, требующих совместной работы.

Саммер помогла нам выбрать подходящих людей для этого мероприятия. У всех нас есть друзья, которые идеально подходят для одних ситуаций, однако совершенно не подходят для других. Еще она напомнила, как жизнь может совершить крутой поворот из-за одного-единственного события. Я надеялся, что мои похороны станут началом перемен. Вспомнив, как «Тетрис» изменил жизнь Саммер, я принес три своих любимых игры, в которые мы никогда не играли вместе с друзьями. Например, Pass the Pigs – глупую игру, в которой нужно бросать как игральные кости миниатюрных резиновых свинок, набирая очки. За обедом мы играли в Kluster – проигравший должен был выпить. Настольную игру Werewolf[33] мы оставили на второй вечер, когда все уже протрезвели.

Пережив утопление, Майк из пятой главы понял, что сила – в единстве. Сотрудничество и совместные усилия имеют решающее значение для выживания, а величайшие достижения в жизни являются результатом коллективных усилий. Поэтому я попросил каждого из своих друзей проявить какой-то свой особый навык.

Сердце Джен научило нас наслаждаться тем, что есть сейчас, а не ждать наступления идеального момента. Для восьми человек с насыщенной жизнью и загруженной работой никогда не бывает подходящего момента для встречи, но одну дату, пусть и не совсем идеальную, мы все-таки сумели найти. Vitam vive – живи жизнь.

Пережив тяжелую аллергическую реакцию, Алекс обнаружил, что музыка – это операционная система его души. Он начал заниматься тем, что ему действительно нравилось, несмотря на то что получалось не очень. Музыка должна была стать неотъемлемой частью нашей поездки, и у меня появилась отличная идея.

Кай, изменив ритм своей жизни, во втором акте научился понимать, когда пора остановиться. Всем нам нужно прожить жизнь, о которой будет что вспомнить, поэтому нам понадобился своего рода артефакт, чтобы наши похороны не затерялись в шуме повседневности. И, возможно, наш опыт даже поможет кому-то отказаться от того, что ему не подходит.

Рис сказал нам оставить своих демонов в прошлом. Это мероприятие стало идеальным моментом для того, чтобы найти ответы, которые мы хотим услышать от своего будущего «я», а не от той версии себя, о которой мы размышляем по ночам между повседневными стимулами насыщенной жизни. И, наконец, Роберто стряхнул цифровую пыль со старых фотографий, обнажив воспоминания, которые стоило воскресить. Я взял с собой в поездку пачку старых фотографий, чтобы вспомнить хорошие времена и хороших людей, ушедших, но оставшихся в памяти.

Вооружившись этим списком требований, я почувствовал себя эдаким турагентом, организующим последний вояж. Я набрал в поисковой строке браузера «Сельский коттедж / зеленые горы / французское вино / камин / восемь спальных мест», и на экране сразу появился идиллический коттедж, уютно устроившийся во французских Пиренеях. Там даже была гидромассажная ванна на дровах, принимать которую можно было «строго без одежды». Найдя жилье, я поручил приготовление домашней еды своему сицилийскому другу, а мой старый школьный товарищ, талантливый певец и гитарист, стал идеальным кандидатом для исполнения живой музыки. Кто-то получил задачу запечатлеть это событие на картине, а кто-то – стать официальным фотографом мероприятия. Мы попросили человека, знавшего французский, забронировать местный ресторан, у которого не было ни одного отзыва, тем самым полностью доверившись воле случая, а наш главный тусовщик взял на себя выбор вина.

Для большего соответствия традициям я попросил британского священника Марка, живущего во Франции, провести церемонию. Марк, раньше работавший учителем, несколько лет назад радикально поменял свою жизнь, переехав в отдаленный уголок Франции, чтобы открыть собственное кафе. Поняв, что мною двигает, он заинтересовался идеей прижизненных похорон и согласился помочь, поставив несколько условий. Чтобы сделать это событие аутентичным, Марк захотел поговорить с нашими родными, чтобы написать подходящую надгробную речь для каждого из нас. Мы же должны были выбрать какой-то текст, будь то стихотворение или короткий отрывок, имеющий для нас особое значение. Все детали, включая выбранные нами для церемонии песни, должны были оставаться в секрете до последнего момента. Это идеально соответствовало темам моего завещания и посланиям людей из второго акта их жизни.

Непросто попросить свою жену, маму, папу, брата или сестру написать для тебя надгробную речь. Осторожно скажу, что реакция на эту просьбу была достаточно разнообразна. Я слышал, как моя жена и дочери смеялись вместе с Марком, вспоминая яркие события из моей жизни, однако для других все было иначе. Некоторым оказалось тяжело даже представить, что их любимого человека больше нет. Они не могли этого сделать, несмотря на то что похороны были вымышленными. В некоторых случаях моя просьба и вовсе привела к конфликтам и разногласиям. Хотя смерть – это самая определенная вещь в жизни, многим все равно слишком тяжело о ней думать.

Разумеется, прижизненные похороны – это всего лишь театральное представление. Мы не собирались умирать. Впрочем, как и люди в этой книге. Их сердца останавливались на минуты или даже часы, однако никто из них не умер. Если считать каждую остановку сердца смертью, то мы все умирали бы более ста тысяч раз в день. С другой стороны, может, нам действительно стоит рассматривать каждую из этих крошечных пауз как шанс на новую жизнь – нечто гораздо более сильное, чем сама смерть.

Но даже театральное представление может быть очень трогательным. Мы знали, что на самом деле не умираем, и знали, что завтра наступит новый день. Но эта генеральная репетиция была действительно важна. Возможно, свет свечей и воспоминания о прошлом действительно отражают то, что происходит перед последним выходом на поклон в нашей жизни.

Знаменательный день

Вскоре я получил восторженные, но несколько озадаченные ответы от семи близких друзей, с которыми я познакомился на разных этапах своей жизни, и все они были готовы принять участие в этом эксперименте. Мы забронировали билеты, выбрали песни, написали прощальные речи и готовились отправиться в место, где никогда не были – ни географически, ни духовно.

Приземлившись в аэропорту Тулузы, мы все были в приподнятом настроении. Двухчасовая поездка в горы растянулась на пять часов, поскольку французские фермеры протестовали против реформ правительства, перекрыв часть автомагистрали. После стольких часов в восьмиместном прокатном автомобиле, который, по всей видимости, был спроектирован для жокеев, загробная жизнь казалась не такой уж малопривлекательной альтернативой. Мы считали каждую милю. Когда мы наконец прибыли на место, нас ждал французский луковый суп, приготовленный Томом, приехавшим раньше, горящий камин и предвкушение особенных выходных. На следующий день мы пообедали в местном ресторане, в который зашли наобум, и в моем вегетарианском супе плавал скелет неопознанного млекопитающего. Мы передали друг другу старые фотографии, возвращая к жизни давно забытые моменты и пробуждая эмоции, спрятанные в глубине души.

Мы вернулись в коттедж, когда заходящее солнце было обрамлено горным ледником справа и пышными зелеными деревьями слева. Бен сделал несколько потрясающих фотографий, пока варился хороший кофе, разливалось вино и готовились домашние ньокки, приготовленные по традиционному сицилийскому рецепту, которому мой итальянский друг Коррадо научил Дэйва, уроженца Уэльса. Огонь горел под открытым джакузи, нагревая воду для вечера. С нами не было вибрирующих мобильных телефонов, телевизора, показывающего трагические новости, которые могли бы нас огорчить, пускай и не затрагивая напрямую. Все мы были одеты в поношенные джинсы и футболки, кроме Коррадо. На нем была старая длинная ночная сорочка, сшитая пожилой дамой для его друга Паоло – монаха-капуцина, живущего в Иерусалиме. В качестве кульминации культурной интеграции Коррадо последовал примеру моего шафера Джона, забыв взять с собой запасное нижнее белье. Эффект прожектора явно не дошел до Сицилии.

Это был предел моих мечтаний. Мы говорили о тех, кто не смог быть здесь, называя имена ушедших друзей, родителей, братьев и сестер. Вскоре воцарилась тишина – к нам вышел Марк. Мы опустили бокалы, глубоко вздохнули и стали слушать.

«Я с большим удовольствием официально объявляю вас всех мертвыми. Вот и все. Все кончено. Вы больше не увидите своих близких. Вы больше ничего не сможете достичь. Вы больше не сможете трогать, чувствовать, нюхать, испытывать эмоции. Вы – мрак. Вы ушли. Вы не существуете. Вы мертвы. Ваше время истекло. Ваше наследие начинается.

Каково ваше наследие? Что и кого вы оставили после себя? Как вы относитесь к своей прожитой жизни? Как вы относитесь к тому, что сделали и сказали на этой планете за то короткое время, что вам было отпущено?

Потому что сегодня день ваших похорон. Сегодня ваши близкие собрались вместе, чтобы проститься с вами. Что значит услышать слова своих близких в прощальной речи? Что значит умереть сегодня? Что значит услышать, что сегодня похороны Мэтью Филипа Говиера Моргана?»

То, что последовало за этим, трудно описать. Каждый из нас по очереди зажег свечу, а затем мы принялись слушать прощальные речи, написанные нашими близкими. Каждый из нас зачитал приготовленный текст, а затем Карло прекрасно сыграл выбранную нами песню. Дэйв подал итальянские блюда, которые научился готовить у Коррадо. Джеймс нарисовал эту сцену, хотя не был художником. Бен запечатлел моменты на камеру, Джон открыл вино, а Том следил за огнем. Был громкий смех и глубокая радость. И были слезы. Восемь взрослых мужчин молчали, слушали, плакали. Многое из сказанного было тяжело слышать и тяжело произносить.

Жизнь имеет свойство высекать свои истории на вашем лице, скрывая их в изредка проявляющихся выражениях. Каждый из нас в свое время сталкивался с моментами, которые испытывали нашу решимость, требовали от нас большего, чем мы думали, что можем дать. Все мы знаем боль трудностей и тяжесть бремени, которое кажется непосильным. Но это закалило нас и привело сюда. Иногда, чтобы увидеть проблеск луча надежды, не нужны тучи.

В этих общих испытаниях есть молчаливое товарищество, признание того, что мы все связаны нитями наших испытаний. Нам знакомы бессонные ночи, душераздирающие решения, тихие моменты сомнений. У тихих людей зачастую очень громко в голове. Мы все чувствовали удушающее давление ожиданий и сокрушительный груз разочарований. И все же, несмотря на все это, мы нашли способ подняться, адаптироваться, продолжать двигаться вперед.

Я говорю это потому, что в наших тяжелых моментах нет ничего уникального, и они не такие уж и плохие, если сравнивать их с тяжестью всего мира. Они, скорее, являются общей почвой, на которой мы все стоим сегодня, завтра или вчера. Они напоминают нам, что пускай наши пути и отличаются, суть нашей борьбы одна и та же. Она определяет нашу человечность.

Во время работы в реанимации я часто обращал внимание на природу слез. Обычно плачет не умирающий, а его друзья и родные, слушая рассказы о жизни других и ощущая, что означает для них эта утрата. И даже если плакал умирающий, его трогали не собственные последние минуты, а слова, сказанные его родителями, детьми, женами, друзьями.

Все мужчины плачут, но делают это в одиночестве или на пьяную голову. Многим мужчинам трудно открыться кому-либо, особенно другим мужчинам. Наша культура внушает нам, что «быть мужчиной» означает не показывать свою уязвимость. Мы боимся, что другие мужчины сочтут нас слабыми, женщины – непривлекательными, а общество – непригодными. Именно этот страх заставляет некоторых мужчин высмеивать друг друга, когда эти эмоции всплывают на поверхность. Но в тот день я плакал не из-за грусти или слабости, а из-за чувства благодарности за то, что у нас есть второй шанс на жизнь. Каждый день. Благодарности за то, что я могу снова и снова пытаться примирить страсти и ярость, которые составляют жизнь. Я не ожидал, насколько этот день изменит мою жизнь.

Мы выполнили все пункты из моего завещания и последовали советам всех пациентов, о которых вы прочитали. Это был лучший день рождения в моей жизни с бесценными подарками в виде слов и времени. Когда плач утих, ньокки были съедены, а песни закончились, Марк, ведущий церемонию, встал и одну за другой погасил свечи, поставленные за каждого из нас во время церемонии. Он сказал:

«Погашая эти свечи, я с радостью объявляю, что вы больше не мертвы. Вы живы и готовы принять остаток своей жизни в полной мере.

Так осознайте же глубокое влияние, которое ваша жизнь оказывает на окружающих.

Цените своих близких и помните, как ваше существование обогащает их жизнь.

Пусть все вы будете благословлены крепким здоровьем, радостью и любовью, проживете долгую жизнь, наполненную счастьем.

И даже когда вы столкнетесь с проблемами со здоровьем, испытаете меньше радости или переживете утрату близких, помните, что жизнь нелегка, но она у вас одна».

Через сто лет вы будете мертвы. В доме, который вы с таким трудом построили, будет жить кто-то другой. Все ваши вещи будут принадлежать кому-то другому. Ваша машина станет металлоломом, а ваше обручальное кольцо будет на пальце человека, которого вы никогда не знали. Ваши потомки едва ли будут знать, кем вы были. Возможно, вы будете портретом на стене, но ваша история, ваши фотографии и видеозаписи превратятся в цифровую пыль. Вы даже не останетесь в чьих-то воспоминаниях.

И я говорю это не из нигилизма или отчаяния. Я говорю это, чтобы призвать вас к надежде и свободе. Прочитайте это еще раз, а затем подумайте о 95% всего, что беспокоило вас на этой неделе. Эти 95% не имеют никакого значения.

Ничто не принадлежит вам по-настоящему. Ничто не является полностью вашим. Вы одалживаете время, людей, воспоминания и радость, как книги из библиотеки. Некоторые страницы будут испачканы слезами, другие – кофе, а некоторые и вовсе пропадут. Но ваша история в конце концов закончится, ваша книга вернется на полку, и ее возьмет кто-то другой.

Так пусть эта книга преобразит вашу историю. Пусть она изменит вашу жизнь сейчас благодаря тому, что вы прислушались к шепоту тех, кому довелось прожить свой второй акт. Вам не нужно умирать, чтобы испытать на себе эту трансформацию. Почему бы не начать новую версию своей жизни прямо сейчас?

Жизнь становится легче, когда ты понимаешь, что она никогда не станет легче. Мир так прекрасен, а жизнь так коротка. Не проживайте ее впустую.

Прижизненные похороны стали окончательной проверкой реальности. Они подтолкнули нас не ждать особого повода, чтобы отдать должное людям, которые важны для нас. В отделении интенсивной терапии часы тянутся долго, однако годы пролетают стремительно. Точно так же и в жизни. Слишком часто административные вопросы мешают нам жить. То, что хотелось сказать, осталось несказанным, то, что было сказано, – неуслышанным, что было услышано, – непонятым, а то, что было понято – несделанным. Наши похороны подтолкнули нас не быть, а действовать. Как и в жизни, никто из нас не знал, чего ожидать от этого опыта, и не знал, что мы там делаем на самом деле.

В конце концов это было похоже на премьеру фильма о нашей жизни, которая напомнила нам всем, что нужно ценить каждую сцену и неожиданные повороты сюжета. Для нас таким поворотом стала возможность увидеть слезы, смех и любовь и шанс узнать «отзывы», пока мы еще могли внести правки и исправить любые сюжетные несостыковки.

Но в конце поездки, когда я упаковывал свою зубную щетку и ремонтировал джакузи, не рассчитанное на восемь человек, я задался вопросом: действительно ли что-то изменится?

Шесть месяцев спустя я узнал ответ. Когда короткие зимние ночи сменились длинными летними вечерами, я встретился с друзьями во время очередной поездки домой из Австралии. В ожидании в аэропорту я получил письмо с просьбой дать рекомендации для Тома. Он начал работать волонтером с детьми из бедных семей в Лондоне, становясь для них примером для подражания и обещая, что впереди их ждет лучшая жизнь. Затем я узнал, что Джеймс уволился с работы, променяв долгие поездки на работу, за которую платили меньше, зато ближе к дому – теперь у него было больше свободного времени. Наш итальянский друг Коррадо только что вернулся из велосипедного путешествия за границу, наконец-то выкроив время для себя – прекрасного мужа и отца большой семьи. Дэйв, вечно занятый врач общей практики, с головой погрузился в организацию фестиваля в Девоне, наполненного музыкой, хорошей едой и сбором денег для местной благотворительной организации. Джон завершил многолетнее планирование большой поездки в Японию, забронировав билеты во время обеденного перерыва, в результате чего провел там несколько замечательных недель со своей семьей. Карло отказался от своих давних планов досрочного выхода на пенсию и использовал свои сбережения, чтобы купить вместе с сестрой землю в Испании. Я обсудил все эти жизненные перемены с Беном, когда мы играли в крикет за местную команду, впервые бросая мячи за более чем двадцать пять лет. Мы играли ужасно, но нам было все равно.

Но изменения, которые мы почувствовали после похорон, не всегда были связаны с принятием грандиозных, радикальных решений. Напротив, эта поездка постоянно напоминала нам о том, что нужно правильно расставлять приоритеты. Когда у нас был плохой день, размышления об этом опыте помогали нам всем перезагрузиться и подойти к ситуациям с более ясным умом, иными словами – увеличить промежуток между стимулом и реакцией.

Но что же насчет меня? Я провел последний год, встречаясь с людьми, пережившими остановку сердца, пытаясь посмотреть на жизнь под другим углом, под которым обыденное становится значимым. Я перевез свою семью на другой конец света в поисках лучшей жизни, нового смысла. Но мои прижизненные похороны изменили и меня.

Преимущество Уэльса, где половину года льет дождь, в том, что трава здесь действительно зеленее. От тоски по родным краям не просто щемит сердце – она напоминает нам о том, что наше сердце было там изначально. Порой бывает трудно увидеть то, что находится прямо перед нами.

В холодное январское утро 2007 года среди шума и суеты станции метро в Вашингтоне мужчина поднял скрипку над толпой и заиграл Баха. Через пять минут только один мужчина средних лет обратил внимание на музыку, остановился на мгновение и пошел дальше. Еще через минуту в шляпу скрипача упал первый доллар – женщина даже не остановилась, чтобы посмотреть, куда он упал. Через шесть минут молодой человек на мгновение прислонился к стене, чтобы послушать. Через десять минут после начала выступления остановился маленький ребенок, завороженный музыкой, но его оттащила мать. За сорок пять минут мимо скрипача пронеслись 2000 пассажиров, поглощенных утренними делами. Только шесть человек остановились, чтобы послушать, и около двадцати без колебаний бросили деньги в шляпу. Всего было собрано 32 доллара.

Этим скрипачом был Джошуа Белл – один из самых известных музыкантов в мире. Всего за два дня до этого он собрал полный зал в Бостоне, где поклонники заплатили по 100 долларов, чтобы услышать те же произведения, что звучали в метро.

Вы умеете ценить красоту? Вы останавливаетесь, чтобы насладиться ею? Если мы не можем уделить ни минуты, чтобы оценить одного из лучших музыкантов мира, находящегося на пике своего мастерства и играющего на первоклассном инструменте, что еще мы упускаем в этой жизни, полной спешки?

В один из солнечных австралийских дней я сидел у кристально-чистой голубой реки за несколько недель до запланированного вылета, чтобы встретиться с друзьями, когда осознал, что мы возвращаемся домой навсегда. У отца моей жены только что диагностировали деменцию, и я пошел прогуляться по местной деревне, где на книжной бирже нашел книгу Пауло Коэльо «Алхимик». Я прочитал ее за один присест в тот день, пока ноги не затекли от долгого сидения на берегу реки.

Роман описывает путешествие молодого андалузского пастуха по имени Сантьяго. Устав от пастушьей жизни, он решает осуществить свою давнюю мечту – найти сокровище в египетских пирамидах. Во время путешествия Сантьяго встречает людей, которые помогают ему понять, что сокровище, которое он ищет, – это не материальное богатство, а духовное просветление и самопознание. Кульминация поиска наступает, когда Сантьяго находит сокровище там, где он начал свое путешествие, – у себя дома, в Испании. Это открытие замыкает круг, подчеркивая, что все мы стремимся к далеким мечтам и желаниям и можем не замечать богатства, которое всегда было рядом с нами. Истинное удовлетворение и счастье часто находятся внутри нас и там, где мы меньше всего их ожидаем. Это не простая банальность. Мне потребовалось пройти через жизнь и смерть других людей, а затем через жизнь и воображаемую смерть меня самого, чтобы понять то, что было рядом все это время.

Так почему же мы решили снова собирать вещи после переезда? Зачем устраивать еще одну прощальную вечеринку? Зачем уезжать из места, где большинство «вещей» лучше?

Мы вернулись домой, потому что написание этой книги многому меня научило. Жизнь – это не вещи, это люди и чувство принадлежности. Мы скучали по нашей семье, друзьям, коллегам, дому. Нам не хватало того, что так сильно желал обрести мой австралийский пациент Коди: смысла. Мы не жалеем, что уехали в Австралию. Я приобрел много новых навыков, завел друзей среди новых коллег, побывал в новых местах. В то же время мы не жалеем, что вернулись домой, к родителям, собаке, своим людям и чувству принадлежности. Нашему смыслу. Его можно описать старым валлийским словом Cynefin – оно означает место, где мы чувствуем свою принадлежность к людям и ландшафту, к видам и звукам. Я думаю об этом по-другому. Да, «дом» иногда может быть дерьмом. Но это мое дерьмо.

И мы не сожалеем об этом, а даже если бы сожалели, лучше выбирать свои сожаления самому, а не позволять их кому-то тебе навязывать. Оставаться позитивным не значит быть счастливым все время. Это значит, что даже в тяжелые дни вы знаете, что настанут лучшие времена. Иногда нужно встряхнуть снежный шар, чтобы посыпался снег. И пускай за этим снегом ничего не видно – это все равно увлекательно. Ведь снег осядет. Воздух прояснится.

Более того, смысл, которого так многим не хватает, не обязан быть грандиозным – вроде переезда на другой край света или смены профессии. Он может быть небольшим, временным. Это может быть волонтерство параллельно с основной работой – прежде чем совершить решительный шаг, как сделал мой друг Том. Это может быть возвращение к музыкальному инструменту, на котором вы не играли двадцать лет, как у Алекса. Этого мало, но достаточно для того, чтобы вернуть вас к жизни.

Сразу после рождения в вашем скелете было 300 костей. Сейчас их 206. Эти девяносто четыре кости не исчезли – они слились воедино. Жизнь иногда может казаться потерей или постоянными изменениями. Но потери делают вас сильнее. Жизнь сплавляет вас воедино. Поиск смысла не обязательно должен быть чем-то новым и блестящим. Ближайший выход часто находится позади вас, поэтому возвращение в какое-то место или этап вашей жизни не является шагом назад. Иногда это бывает трудно понять. Но помните, вы даже не видите своих собственных глаз. Вы уже знаете многие уроки из этой книги, но важно, кто вам их рассказывает. На то, чтобы последовать собственному совету, может уйти вся жизнь. Не живите непрожитой жизнью, помните: понятия «посмертный кризис» не существует.

Я закончил свою первую книгу «Реанимация» простыми словами: «Работайте усердно, задавайте вопросы, будьте добры». Если бы я переписал эту книгу сегодня, ее финальные строки звучали бы так: «Будьте добры, слушайте ответы, усердно работайте над своей жизнью». Теперь я понимаю, что, как и работа в отделении интенсивной терапии, вся наша жизнь – это чрезвычайная ситуация. Каждая секунда на счету. Существует множество книг с советами о том, как жить лучше, написанные бизнес-лидерами и духовными гуру. Все они разделяют одну точку зрения – точку зрения живых. Но мертвые могут научить нас гораздо большему. Я думаю, что всем нам следует устроить себе похороны, прежде чем мы умрем на самом деле.

Спасибо Шарлотте Сеймур, моему замечательному литературному агенту из Johnson and Alcock, которая пять лет назад, а теперь уже три книги назад рискнула взять на себя неизвестного автора. Спасибо моему фантастическому редактору Фрэнсис Джессоп, которая распутала мои идеи и сплела их в нечто гораздо лучшее. Дэвид Эдвардс был потрясающим корректором – если эта книга имеет смысл, то это полностью его заслуга. Спасибо всей команде Simon & Schuster.

Спасибо родителям за их неизменную поддержку и ободрение, а также за их слова: «Правила остаются прежними». Спасибо моей жене Элисон и моим двум дочерям, Эви и Мими, за то, что они дают мне лучший повод возвращаться домой после тяжелого рабочего дня в отделении интенсивной терапии.

Спасибо Джейку за его замечательные фотографии и всем моим друзьям, которые согласились прийти на свои собственные похороны.

Моим замечательным коллегам из Университетской больницы Уэльса, Британского медицинского журнала, Королевской больницы Перта, Университета Кертина и Университета Кардиффа – спасибо за ваш тяжелый труд, поддержку и заботу. Спасибо редакторской группе «Британского медицинского журнала» за публикацию моих колонок, которые я мог использовать в качестве вдохновения, и доктору Питеру Бриндли, который на протяжении многих лет был для меня чрезвычайно важным соавтором. Спасибо команде разработчиков Ulysses, чье программное обеспечение было использовано для написания всех слов этой книги. Спасибо Риан и команде 2Wish за их важную работу.

Спасибо Дейлу Гардинеру, национальному клиническому руководителю по донорству органов в Великобритании, за то, что он познакомил меня с Джен. Спасибо Джерри Нолану и Совету по реанимации (Великобритания) за помощь с разделом о сердечно-легочной реанимации. Спасибо Марку Ринду, независимому священнику, живущему во Франции, за проведение такой замечательной церемонии. Спасибо Эндрю Биллену за его поддержку на протяжении многих лет и Линди Кук из Hand Held Events. Спасибо Полу Блуму и Кеннету Кукиеру, которых я встретил на замечательном фестивале HowTheLightGetsIn, а также Дэвиду Кейну, который подсказал мне идею написать письмо самому себе. Спасибо профессору Мэтту Уайзу, познакомившему меня с пациентами с остановкой сердца благодаря своим передовым исследованиям, и Томасу Киблу за его работу по поддержке этих людей. Спасибо моей кузине доктору Клэр Уильямс за то, что она связалась с теми, о ком мы вместе заботились в прошлом. Спасибо Луиджи Кампорота, Энтони Гарви, Кроуфорду Дину, Джону Чаттерджи, Алессандро Форти, Андерсу Сантофту, Джакомо Страпаццону, Эду Литтону и Роберту Ларбалестье.

Эта книга была написана в бесчисленных городах, странах и часовых поясах. Ее создание было подкреплено нескончаемым потоком кофе и булочек с изюмом. Два места заслуживают особого упоминания – Coco Belle Espresso Bar в Перте, где готовят лучший банановый хлеб, и Sully Inn за их «Гиннес». Спасибо Джони Митчеллу, Cigarettes After Sex и Ноа Кахану за их музыку, которая играла у меня на повторе.

Но прежде всего самое большое спасибо всем, кто фигурирует в этой книге, кто поделился со мной своими историями, словами и доверием. Спасибо выжившим пациентам, которых я буду помнить очень долго, и тем, кто умер и кого я буду помнить вечно.

Этот процент различается в зависимости от страны, используемых данных и определения понятия «без последствий». Я использую последние статистические данные Стивена К. Брукса, Гарета Р. Клегга, Джанет Брей, Чарльза Д. Дикина, Гэвина Д. Перкинса, Маттиаса Ринга, Кристофера М. Смита и др. Оптимизация результатов после внебольничной остановки сердца с помощью инновационных подходов к дефибрилляции в общественных местах: научное заявление Международного комитета по связи по вопросам реанимационных мероприятий, Circulation, 2022, vol. 145, no. 13, e776–801, https://doi.org/10.1161/CIR.0000000000001013

В России пациенты получают помощь бесплатно либо оплачивают небольшую сумму за дополнительные услуги, если они предоставляются сверх базовой программы обязательного медицинского страхования (ОМС). – Прим. ред.

Согласно данным The World Factbook («Всемирная книга фактов») ЦРУ, этот показатель варьируется от 19 смертей на 1000 человек в год.

Морган, Мэтт. Одна медицина. Как понимание жизни животных помогает лечить человеческие заболевания. Издательство Бомбора, 2023.

ЭКМО (экстракорпоральная мембранная оксигенация) – метод насыщения крови кислородом вне тела с помощью специального аппарата. Фактически он временно выполняет функцию сердца и легких, позволяя этим органам восстановиться. Применяется в реанимации для спасения пациентов с самой тяжелой дыхательной и сердечной недостаточностью, когда другие методы лечения не помогают. – Прим. ред.

Отсылка к легендарному рок-фестивалю «Вудсток», проходившему в США в августе 1969 года и собравшему более полумиллиона посетителей. – Прим. ред.

Автор отсылает к политическому скандалу, который в прессе окрестили как «Пабгейт». Выяснилось, что во время пандемии в Великобритании правительственные чиновники, включая премьер-министра Бориса Джонсона, проводили нелегальные вечеринки в своей резиденции на Даунинг-стрит, 10. В ходе расследования многие официальные сообщения, касающиеся этих событий, были намеренно удалены. – Прим. ред.

Морган, Мэтт: Реанимация: истории на грани жизни и смерти. Бомбора, 2020.

Самое известное произведение Роальда Даля – повесть «Чарли и шоколадная фабрика», получившая одноименную экранизацию в 2005 году с Джонни Деппом в главной роли. – Прим. ред.

Популярная в европейских странах книга для детей дошкольного возраста. – Прим. ред.

Высшая врачебная должность в Великобритании. – Прим. пер.

Процедура признания образовательных документов иностранных государств. – Прим. пер.

Краткое изложение этих данных можно найти по адресу https://hsph.harvard.edu/research/means-matter/means-matter-basics/duration-of-suicidal-crises/

Гуркхи – войска Великобритании, набирающиеся из этнических непальцев-добровольцев. – Прим. ред.

Созвучно с английским heartstarter, буквально «система запуска сердца». – Прим. пер.

Данные для двойного тостера Argos Value Range White на момент начала проекта в 2010 году.

Концерты Моцарта нумеруются по каталогу Кёхеля (K) в хронологическом порядке создания. – Прим. пер.

Медный духовой музыкальный инструмент, похож на тубу, но меньшего размера. – Прим. ред.

Канадский актер и писатель, известный благодаря роли Джеймса Тиберия Кирка, капитана звездолета «Энтерпрайз», в сериалах и фильмах франшизы «Звездный путь». – Прим. ред.

Стихотворение Дилана Томаса «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы». – Прим. пер.

Розыгрыш – серия обменов ударами, которая начинается с успешной подачи и заканчивается ошибкой одного из игроков. Из розыгрышей складываются геймы. Можно проигрывать розыгрыши, но побеждать в матчах за счет выигрыша ключевых моментов (гейм-болов, сет-болов). – Прим. ред.

Официальная политика расовой сегрегации, проводившаяся в ЮАР с 1948 по 1994 год. В рамках апартеида все население делилось на расовые группы, вынужденные жить на отдельных территориях, пользоваться разными общественными учреждениями и не имевшие права вступать в брак друг с другом; также каждая расовая группа обладала разными правами – черное население было лишено большинства гражданских прав. Система апартеида была осуждена международным сообществом и прекратила существование после десятилетий борьбы, во главе которой стояла такая фигура, как Нельсон Мандела. – Прим. ред.

Национальная команда ЮАР по регби. – Прим. пер.

Сельскохозяйственная коммуна в Израиле, основанная на принципах коллективной собственности, совместного труда, равенства и взаимопомощи. – Прим. ред.

Разновидность тач-регби, бесконтактного командного вида спорта, где вместо захватов игрока, чтобы его остановить, нужно сорвать у него ленту с пояса. – Прим. пер.

Символическая сборная лучших игроков чемпионата мира по регби. – Прим. пер.

Атакующая позиция в регби, игрок первой линии нападения. Тайт-хэды считаются одними из самых ценных игроков команды. – Прим. пер.

Название песни группы The Beatles. – Прим. ред.

Исполнительный вневедомственный государственный орган Министерства здравоохранения и социальной защиты Великобритании. – Прим. ред.

Эйнштейн предположил, что гравитация – это не сила притяжения, как считал Ньютон, а искривление пространства и времени под воздействием массы. Следствием этого является то, что даже луч света, проходя рядом с массивным объектом (например, Солнцем), должен отклониться от прямолинейной траектории. Луна закрыла Солнце, и Эддингтон смог сфотографировать звезды в непосредственной близости от него. В итоге на снимках во время затмения положение звезд сместилось именно так, как предсказывал Эйнштейн. Их свет был искривлен гравитационным полем Солнца. – Прим. ред.

«В соответствии с пожеланием клиента, настоящим предписывается, что на похоронах будет подаваться только кофе высшего сорта, высокого качества, одного происхождения, арабика, смолотый коническими жерновами».

Согласно мифу, после того как Аид, бог подземного царства, похитил Персефону, ее мать, богиня Деметра, охваченная горем, лишила земли плодородия, что привело к массовому голоду. Ситуацию разрешил Зевс, распорядившись так, чтобы Персефона часть года проводила с матерью на земле (весну и лето), а часть – с Аидом в подземном мире (осень и зиму). – Прим. ред.

Аналог «Мафии». – Прим. пер.