— Ты правда думала, что сможешь сбежать от меня? — его голос глубокий, низкий, будто перекатывается где-то совсем рядом, касаясь кожи.

Я прижимаюсь спиной к холодной стене, пытаюсь вжаться в нее, исчезнуть, раствориться. Но пространство не даёт. Комната кажется слишком тесной, воздуха мало, как будто каждый мой вдох забирает он.

Он стоит прямо передо мной. Шаг. Может, два. Слишком близко. Свет в комнате тусклый, слабый, и из-за этого его лицо выглядит еще более резким. Чёрные тени ложатся на скулы, отчего он кажется вырезанным из самого мрака. Глаза... Господи, эти глаза. Они сверлят меня, пронзают, как будто вскрывают что-то внутри. Смотрят не просто на меня — через меня. Сквозь меня.

Сердце колотится так, что мне больно. Я слышу собственную кровь в ушах, громкий стук в висках.

— Ответь. — Он наклоняет голову чуть вбок, взгляд становится еще более острым.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова не выходят. Горло сжато так крепко, будто обвито невидимой петлёй. Единственное, что я могу, — это выдохнуть какой-то жалкий, рваный звук, который не похож ни на слово, ни на дыхание.

— Не можешь? — в уголке его губ едва заметное движение, то ли усмешка, то ли её призрак. — Странно, ведь ты такая умная. Сильная. Самостоятельная. Или ты только такой хочешь казаться?

С каждым его словом внутри меня что-то ломается. Нет, не физически — глубже, в самом ядре. Будто он знает обо мне то, чего я сама не понимаю. Будто ему и не нужно ждать моего ответа, он уже знает, что я скажу. Или не скажу.

Я пытаюсь сдвинуться, сделать хотя бы шаг в сторону, но не могу. Ноги будто вросли в пол, тело отказывается слушаться. Даже если бы я могла побежать, я знаю, он не дал бы мне шанса.

— Тебе страшно, Варя? — снова этот голос. Тихий, почти шёпот. Словно ветер скользит по комнате, касаясь волос.

Я качаю головой. Медленно, резко, как будто это может что-то изменить.

— Нет? — его тон почти насмешливый, но не совсем. Там, за этой насмешкой, кроется что-то ещё. Опасное. — Зря. Бояться — это.... разумно.

Я замираю, едва дышу. Он делает шаг ближе, совсем медленный, ленивый. Пространство сжимается, с каждым его движением становится меньше. Он выше меня, шире, заполняет собой всё. Тени от лампы будто следуют за ним, как части его самого.

— Что, Варя? Неужели у тебя нет ничего, что ты хочешь сказать? — он теперь совсем близко. Его голос звучит прямо у моего уха. Я чувствую тепло его дыхания, но вместо того, чтобы согреть, оно пробирает меня до ледяного жара.

Я сжимаю кулаки. Словно это единственное, за что я могу ухватиться, чтобы не упасть.

— Ты меня не тронешь, — шепчу. Даже не знаю, откуда во мне берутся эти слова. Не уверенность — упрямство. Последнее, что осталось.

Он замолкает. Глубоко смотрит в глаза. Долго. И я чувствую, как его взгляд медленно растягивает время, будто каждый миг становится вечностью.

— Не трону? — он произносит это медленно, почти мягко, но от этих слов я начинаю задыхаться. Он делает ещё шаг ближе, и его рука поднимается, касается стены рядом с моей головой. — Варя, кто сказал, что мне нужно тебя трогать, чтобы ты принадлежала мне?

Его голос падает ниже, становится тише, но в нём есть что-то такое, от чего внутри всё сжимается. Он отступает ровно на полшага, но я всё ещё чувствую его рядом.

— Ты ведь уже знаешь, — шепчет он, и этот шёпот проникает глубже, чем я могу выдержать. — От меня не убегают. От меня нельзя сбежать. Я решил, что хочу тебя. Значит так и будет.

Случиться это могло когда угодно — в старо давние времена или вчера; и где угодно — здесь или где-то очень далеко…

“Красавица и Чудовище”

Варя

Я уже прилично опаздываю. Надо было на шестнадцатом автобусе ехать, а я побежала на троллейбус, сэкономить хотела. Зря.

Не люблю опаздывать, но так получилось. Маму задержали по работе, а двойняшки заболели, в сад их сегодня отвести не получилось, вот и ждала.

Ну ничего, чуть шаг прибавлю и должна впритык по времени прибежать.

На ходу достаю телефон и быстро набиваю Олесе сообщение, чтобы они с девчонками меня подождали, если что.

Но вдруг от внезапного визга шин у меня уши закладывает, а сердце уходит в пятки. Когда я понимаю, что это меня едва не сбили на переходе — голова начинается кружиться и появляется слабость и дурнота.

О, Господи!

Я ведь.… я ведь едва под колёсами не оказалась!

В телефон засмотрелась! Ну совсем уже…

Сглатываю и проморгавшись от пятен перед глазами, поднимаю взгляд на машину, что встала перед переходом, как вкопанная.

Здоровенная чёрная низкая тачка, приземистая и с широкими колёсами, выпирающими из-под надколёсных дуг. Переднее стекло тонировано, но не наглухо, и через него я вижу парня.

Он смотрит прямо на меня.

Смотрит спокойно и холодно, а у меня от этого взгляда по спине мурашки ледяные ползти начинают.

Я будто в вакуум какой-то проваливаюсь. Время исчезает, пусть и на мгновение. В груди сдавливает, тело будто парализует.

Замираю. Не могу с места сдвинуться, словно окаменела.

— Ну чего встала, идиотка? — вздрагиваю, когда слышу окрик. — Так и будешь дорогу загораживать?

Это кричит мужик, высунувшись из машины, которая стоит за той, что едва меня не сбила.

— Где вас таких тупых делают? Чеши уже давай! — сигналит он несколько раз подряд.

Горло тут же пересыхает. Я плохо переношу, когда на меня кричат. Мама никогда не повышала на меня голос, в школе тоже с этим проблем лично у меня не было. А вот так, чужой человек, ещё и на улице…

Я будто в комок вся сжимаюсь, зависаю в ступоре. Хочется обнять себя покрепче и куда-то спрятаться.

Надо быстрее уходить отсюда.

Но едва я делаю шаг, как тут же снова приходится замереть.

Водительская дверь чёрной машины распахивается, и из неё выходит этот парень.

Он огромный. Просто огромный.

Широченные плечи, на которые небрежно наброшена кожаная куртка, тяжёлые ботинки, чёрные джинсы, такая же чёрная футболка, а из-под выреза по шее поднимаются чёрные змеи татуировок. Словно языки тёмного пламени лижут его подбородок.

Вдох сбивается, когда он бросает на меня свой тяжёлый беспристрастный взгляд. В животе всё в комок сжимается, ощущение, будто меня морозом обдали. Вот-вот изо рта пар пойдёт.

Сглатываю и оступаюсь, когда вижу, как у него в руке что-то блестит.

Нож.

О, Господи, он точно псих какой-то.

С ужасом наблюдаю, как он обходит свою машину, подходит к машине мужика, а потом с размаху всаживает нож в колесо.

— Эй, неадекват! — мужик выскакивает из своей машины, но к парню бросаться не спешит, смотрит с опаской. — Ты больной, что ли?

— Видишь, тебе уже никуда и не надо, — абсолютно спокойно отвечает ему парень, но от его голоса в дрожь бросает не меньше, чем от дикого рыка.

Меня словно током прошибает. Пульс шарашит в ушах, а чувство самосохранения наконец-то выходит из комы. Я крепче сжимаю лямки своего рюкзака и быстрее припускаю через дорогу, не оглядываясь.

Спину жжёт, мне кажется, что этот жуткий тип смотрит, но я скорее пущусь галопом, чем рискну обернуться.

Выдыхаю я лишь когда пробегаю между домами и заворачиваю за угол. Сердце в груди стучит как невменяемое, пульс гудит в висках. На ладонях холодный пот.

Пытаюсь осознать, что только что меня едва не сбила машина. Но почему-то даже эта мысль меркнет в сравнении с впечатлением от этого парня. За то, что он успел притормозить, ему огромное спасибо, но… ощущение, что он просто тачку об меня поцарапать не хотел.

— Ты чего такая бледная, Варь? — спрашивает Олеся, когда я, наконец, добегаю до нашего места встречи. — Что-то случилось?

— Я… делаю плавный выдох, пытаясь немного притормозить сердцебиение. — Да, но всё хорошо. Я испугалась просто. Чуть под машину не влетела, в телефон втыкала. Сама виновата, как говорится.

— Ну ты даёшь, — качает головой Олеся.

Вздрагиваю и тру ладонями плечи.

Всё уже позади. Можно забыть и заниматься своими делами дальше.

К нам с Олесей подходят Настя и Оля, и мы решаем пройтись до Драмтеатра пешком. Сегодня вся наша группа будет там — у третьего курса академическое слушание, а мы, второй, присутствуем в зале.

Сбиваемся в стайку, Оля и Олеся берут себе кофе, и мы идём пешком по проспекту в сторону Драмтеатра. Можно и на маршрутке доехать, но тут идти минут десять — дотопаем сами.

Девчонки болтают, обсуждают завтрашний поход в клуб, а я иду молча. Меня еще не совсем отпустила произошедшая на переходе ситуация. Колени до сих пор как желе.

— Варь, ты же с нами пойдёшь? — спрашивает Настя.

— Куда? — растерянно поднимаю на нее глаза. Туман в голове никак не рассеется, хотя пульс вроде бы пришёл в норму уже почти.

— Ну в “Бизона” же, — Настя смотрит с недоумением. — Ты обещала, что с этого года с нами ходить будешь, помнишь?

— А…. — пожимаю плечами. — Ну… может. Близняшки болеют, и маме надо помочь. Я, наверное, дома эту неделю ночевать буду, а не в общаге.

Мы продолжаем идти, и вот нам нужно свернуть по тротуару, дорогу даже переходить не надо, а я аж ёжусь при виде зебры на асфальте.

— Хренасе тачка, — говорит негромко Оля, склонившись к нам. — Едет красуется. Пасёт кого-то, что ли?

Она тут же приосанивается и откидывает волосы назад. У Оли вообще слабость к парням на дорогих машинах.

Девчонки оборачиваются, и я вместе с ними.

Но тут же вдох застряёт где-то в лёгких, а по спине пробивает холодным потом — это та же самая машина, которая затормозила передо мною на переходе. И за рулём — тот же псих с ножом.

Он едет медленно вдоль тротуара и смотрит… прямо на меня.

— Варь, ты привидение увидела, что ли? — толкает в бок Олеська, пока я хватаю ртом воздух. — Бледная вся, как стена.

— Просто…. — сглатываю, но горло настолько пересохло, что больно. — Это та самая машина, что едва не сбила меня. И этот парень, он…

— Лучше на него не пяльтесь, девочки, — приглушённо говорит Настя. — Давайте уйдём отсюда побыстрее.

Она хмурится и видно, что ей некомфортно. Плащ плотнее запахивает.

— А почему не пялиться? — удивлённо спрашивает Олеся, вскинув брови. — Красавчик же, глянь! И тачка приличная. Мягко говоря, приличная. Или ты его знаешь?

— Мало кто из местных его не знает, — Настя передёргивает плечами, и мне хочется сделать так же. Потому что, хотя мы и прибавили шаг, мне кажется, я всё ещё чувствую его взгляд на своей спине. Странное чувство опасности нарастает и противно копошится под кожей. — Это Игнат Касьянов. Он из семьи, о которой в городе ходят всякие нехорошие слухи. А о нём самом так и подавно.

И слухов никаких не надо, чтобы хотеть держаться от него подальше.

Жуткий тип.

Мороз по коже от одного лишь взгляда.

Понимаю, что связи никакой нет, но когда в этот момент солнце заходит за большую тяжёлую тучу, странное ощущение лишь усиливается. Давит. Будто пространство схлопывается вокруг, сжимается.

— Слухам я не верю, — пожимает плечами Олеська, выбрасывая стаканчик из-под кофе в урну. Но и она как-то даже немного сникает и её голос уже не звучит так уверенно. — Мало ли про кого что говорят.

— А я бы прислушалась, — морщится Оля. — Он и правда какой-то… жуткий.

— А мне кажется, красавчик, — не сдаётся Олеська.

— Только я бы такую красоту стороной обходила, — замечает Настя. — Он, Варь, на тебя пялился, мне показалось.

Я пожимаю плечами, дескать с чего бы ему на меня пялиться.

Совпадение просто. Показалось.

С чего бы ему на меня смотреть?

Такие парни не смотрят на таких, как я. Но и слава Богу.

Я таких попросту боюсь. Я же для них слишком обычная. Неинтересная. Чего на меня пялиться?

Когда мы заходим в здание, я выдыхаю. Напряжение немного отпускает, и дышать становится легче. Но спину между лопатками всё еще жжёт от взгляда того парня.

Мы проходим в малый концертный зал, располагаемся в первых рядах. Девчонки с третьего курса, которые сегодня дают академический концерт, машут нам из-за кулис сцены.

— Академический концерт промежуточной аттестации третьего курса общего музыкального отделения объявляется открытым, — торжественно сообщает заместительница декана, выйдя на сцену.

Первыми выступают пианисты соло, потом дуэтами со скрипачами. Бах, Гендель, Глинка…. я понимаю, что совершенно не могу сосредоточиться. В голове шумит, тело горит.

Ощущение, будто у меня поднимается температура.

Наверное, это последствия стресса. Я ведь едва под машину не попала.

Обхватываю себя руками и тру плечи. Хочется на воздух. Я люблю музыку, особенно классику, поэтому и поступила в музыкальный колледж, но сейчас она фонит какой-то тяжестью над головой.

Кивнув нашей преподавательнице, которая сидит в конце ряда, я поднимаюсь между выступающими и тихонько иду к выходу. Спускаюсь в уборную и подхожу к раковине. Открываю кран с холодной водой и набираю полные пригоршни, а потом опускаю в воду горящее лицо.

Плевать на тушь, подотру. Сейчас хочется остудит этот пожар на коже.

Умывшись, я отряхиваю руки и достаю из рюкзака пачку сухих салфеток. Промакиваю лицо, вытираю подтёкшую тушь.

Решаю открыть окно, чтобы вдохнуть воздуха — на улицу идти неохота, да и надо в зал возвращаться, мне ведь потом анализ по прослушанному писать.

Распахиваю окно и тут же давлюсь первым глотком воздуха. Сердце пускается в бешеный стук, пальцы леденеют.

Та самая чёрная машина стоит сбоку от входа в Драмтеатр.

— Ты какая-то тихая, Варюш? — мама снимает вещи с сушилки, а я ей помогаю складывать. Вещички близняшек отдельно, мои и Сашкины — отдельно. — У тебя всё хорошо?

— Нормально, мам, — пожимаю плечами. — День дурацкий какой-то.

— Почему не осталась ночевать в общежитии?

— Никуля и Викуля же болеют, мам.

— Варь, — мама откладывает сложенные наволочки и накрывает своей тёплой ладонью мою руку. — Я справлюсь, дочь. Завтра и послезавтра выходные взяла, два заказа на дому сделаю — там всего набор пирожных и бентотортик. Да и не твоя забота близняшки, зайка моя. Тебе учиться надо.

— Точно справишься, мам? — смотрю на маму внимательно. — Малышки прошлую ночь так плохо спали.

— Справлюсь, дочь, — мягко улыбается мама. — Давай, иди собирайся, и Сашка отвезёт тебя в общежитие. И в клуб с девочками тоже обязательно сходи, Варь. Тебе восемнадцать, дочка, не надо просиживать свою юность в няньках сестёр.

Вообще-то, мне совсем не трудно, но малышки и правда слишком шумные, после пар заниматься не дают — носятся, резвятся. Им только-только по пять лет исполнилось, в детский сад ходят. Но когда болеют — дома просто армагеддон.

Я иду в свою комнату, достаю спортивную сумку из шкафа и складываю в нее вещи. Если всё будет нормально, то в следующую пятницу приеду домой.

— Варюха, ты готова? — слышу из коридора голос брата.

— Иду, Саш.

Он забирает мою сумку и выходит во двор, зашвыривает ее в багажник нашей старой машины, оставшейся от папы. Сашке уже двадцать, и он водит. Маме помощь, конечно, когда необходимо.

Сажусь рядом с братом и пристёгиваюсь. Водит он вроде бы осторожно, но в последнее время стала замечать, что может газу поддать.

Пока Сашка открывает ворота, чтобы выехать из двора, машу двум одинаковым мордашкам, упершимся острыми носиками в окно, а потом достаю смартфон и набираю сообщение Олеське.

“Мать меня выгнала /ржущий смайлик/ сегодня иду с вами в клуб”

“Ну наконец-то! — присылает в ответ Олеська. — В общаге останешься?”

“Да:)”

“Отлично!”

Сашка усаживается за руль, и мы выезжаем на улицу, а потом и на трассу. Солнце уже садится, заливая всё вокруг красным.

— Варь, а это что за тип пялился на тебя, когда я тебя забирал сегодня из Драмтеатра? — спрашивает Сашка.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Даже не заметила.

Я ведь и не вру. Ну почти. О том, что случилось на пешеходном переходе, я ему решила не рассказывать. Но очень обрадовалась, когда он позвонил и сказал, что как раз домой едет и сможет меня подхватить.

То, что тот парень был возле Драмтеатра, меня обеспокоило. Вряд ли это было связано со мной, но тем не менее, я не могла отделаться от мысли, что это так. И была рада, что брат сможет забрать меня.

Когда Саша подъехал, я быстро вышла, стараясь не смотреть в сторону чёрной иномарки. Но я чувствовала его взгляд. Чувствовала, как на шее волоски дыбом поднимаются.

Едва сдержалась, чтобы не обернуться.

Но Сашка, кажется, тоже заметил.

И зная брата, всю ту ответственность, которую он чувствует за меня с тех пор, как папа погиб на задании, зная его вспыльчивость, я предпочла не заострять внимания.

При всём моем уважении к Сашке, тот парень… показался мне слишком опасным. Мне кажется, с тем же спокойствием, с которым он воткнул нож в колесо чужой машины, он сделал бы это и с чьим-то коленом.

Минут через сорок мы подъезжаем к общаге. Удивительно, что пробок почти не было, вот и домчали быстро.

— Пока, — машу брату, закидываю сумку на плечо и захлопываю дверцу машины.

— Давай, малая, — салютует он мне в ответ.

Я бегу ко входу в общежитие. Уже почти стемнело, но тут всё хорошо освещено. Однако будто что-то внутри заставляет меня оглянуться.

Но, слава Богу, вокруг общаги никого нет.

— Варюха, ну неужели! — пищит Ольга, когда я вхожу в нашу комнату. Я тут редко бываю, в основном дома ночую, даже хотела отказаться от общежития, но мама настояла оставить за собой комнату всё же.

— Какие люди, — оборачивается от зеркала Олеська. Она как раз прихорашивается, вытягивая утюжками длинные тёмные пряди. — И только попробуй сказать, что ты передумала идти в “Бизона”!

— Не передумала, — улыбаюсь, водружая свою сумку на кровать. — Только надо подумать, что надеть.

— А ты давай доставай, что там у тебя есть, — командует Оля, натягивая колготы.

Пока сборы наши идут полным ходом, и я пытаюсь отвоевать у девчонок своё право идти в клуб в джинсах, внутри селится странное предвкушение. В клубах я ещё ни разу не была, только в сторис у девчонок видела, как они там веселятся.

Если скажу, что ни разу не хотелось — совру. Хотелось.

Но прошлый учебный год выдался сложным, не до клубов было.

— Ты выглядишь просто отпад, — резюмирует Оля, когда мы уже собрались и готовы выходить.

Мне и самой нравится, как я выгляжу: свободное платье до середины бедра — нежно-голубое, моё любимое, белые кеды, волосы девчонки мне просто вытянули и подкололи прозрачными невидимками у висков, и теперь они ниспадают по плечам и до самой поясницы. Волосы у меня от природы светлые, как у мамы. Лёгкий макияж. Особенно мне нравится, как смотрится хайлайтер на скулах

— Всё! Пошли! — рвётся Олеська. — Такси уже подъехало.

Я набрасываю плащ и беру маленькую сумочку, в которую удобно положить салфетки, телефон и блеск для губ.

Для первого в своей жизни посещения клуба Варвара Лисовская готова.

Только почему же так дрожит всё внутри? Как-будто… должно произойти что-то страшное… Наверное, это просто волнение.

Когда выходим из такси, я чувствую, как мое сердце бьётся быстрее. Предвкушение расползается по венам бурлящим коктейлем.

— Готова оторваться? — подмигивает Олеська.

— Ну типа того, — смеюсь в ответ.

Конечно, я не собираюсь употреблять алкоголь или, не дай Бог, ещё что-то. Просто хочется попробовать на вкус вот этой клубной жизни, потанцевать, в конце концов, в атмосферу окунуться. Ну и в принципе понять, нравится мне это или нет.

Едва мы подходим к клубу, я замечаю, что задерживаю дыхание. Басы пробивает даже сюда на улицу, где стоит небольшая вереница молодёжи в очереди ко входу. Сюда же становимся и мы с девчонками.

Прямо над входом большая, мерцающая красно-синей подсветкой надпись “БиZон” и контур крупного мощного быка.

Атмосферно уже даже снаружи.

Внутри «Бизона» всё совсем не так, как я себе представляла. Не клуб, а какой-то гигантский улей — кругом шум, свет, музыка, толпы людей. Всё мелкает, блестит, пульсирует. Я едва успеваю перевести дух, как нас с девчонками подхватывает общая волна.

Мы протискиваемся между столиками к стойке бара, и от этого гула в ушах начинается легкое головокружение.

Олеся уже в ударе, громко что-то говорит, перегибаясь через стойку, но ее голос тонет в громкой музыке. Она заказывает коктейли, а Оля ей поддакивает. Настя стоит рядом со мной и, кажется, тоже пытается привыкнуть к этим неоновым огням и тяжёлым басам.

— Ну как, Варь? — поворачивается ко мне Настя. — Жива?

Киваю, хотя внутри меня электричеством прошибает разряд за разрядом. Место странное, но всё это — свет, ритм, толпа — захватывает, подчиняет, втягивает. Прямо сейчас я ощущаю себя частью чего-то большого и… чужого.

Непривычно.

Но, может, это нормально?

— Ну, погнали! — Олеська вручает мне высокий бокал с ярко-розовой жидкостью. — Держи, Варюх.

— Ой, нет, — машу головой, пытаясь перекричать музыку. — Я не буду!

— Это безалк, Варь, — заливисто смеётся Олеська. — Хотя я бы тебе рекомендовала всё же взять алкогольный и дать себе немного расслабиться.

На вкус сладко и даже приятно, но, кажется, голова у меня и так немного кружится. Даже от безалкогольного коктейля.

Когда мы выходим на танцпол, он кажется мне похожим на другую вселенную. Люди здесь растворяются в музыке. Лица размываются в свете страбоскопа, только движение — яростное, свободное, непринуждённое. Олеся и Оля тут же начинают зажигать, их танец настолько лёгок, что я почти завидую. Настя, хотя и менее уверенно, тоже вскоре вливается.

Я колеблюсь всего секунду, а потом делаю шаг вперед. Музыка обволакивает, басы стучат прямо в грудь, и я сдаюсь. Перестаю думать, куда двигаются руки или ноги, просто следую за ритмом. И это оказывается невероятно легко.

В какой-то момент меня почти накрывает. Это как-будто что-то древнее внутри просыпается — желание поддаваться движениям под ритмы. Ты в толпе, но будто один.

Ко мне подходит парень. Высокий, с модной стрижкой, уверенная улыбка. Классический красавчик. Он пытается подхватить мой ритм, смеётся, что-то говорит, но я его почти не слышу. Олеська незаметно подталкивает меня к нему, хихикая, но я уклоняюсь, оборачиваюсь к девчонкам и взглядом показываю, чтобы прекратили. Парень, не встретив энтузиазма с моей стороны, отходит, не обидевшись, возвращается в свою компанию.

И тут я это чувствую.

Чувствую, как меня словно в жар бросает.

Взгляд.

Будто кто-то разом выключает все огни, и на танцполе остается только один прожектор, направленный на меня.

Останавливаюсь. Замираю, на интуиции поднимаю голову и в упор напарываюсь на его взгляд.

Он стоит на балконе, нависая над танцполом, упёршись руками в чёрные металлические перила. Огни стробоскопов выхватывают его лицо из полумрака, и мне кажется, что время замедляется.

Тот самый парень.

Мгновенно всплывает всё: переход, взгляд, нож, его голос. Только теперь он не за рулём. Теперь он здесь. Высокий, спокойный, с каким-то почти ленивым интересом в глазах.

Он смотрит на меня. Прямо. Глубоко. Слишком глубоко.

Я забываю, как дышать. Сердце рвётся из груди, колени становятся ватными. И не могу понять, что во мне сильнее: страх или то странное, щекочущее ощущение, от которого странным образом сводит живот.

То в жар, то в холод от этого взгляда бросает. Он меня будто к месту им прибивает, что я даже не нахожу в себе сил пошевелиться. Просто стою и тупо смотрю на него.

На секунду мне кажется, что он сейчас сделает шаг, спустится вниз, придёт прямо ко мне. Я даже в голове уже вижу, как он прокладывает путь через толпу. Как она перед ним расступается.

Но он остается на месте. Только смотрит.

Я отворачиваюсь, пытаюсь снова влиться в ритм танца, но дыхание слишком неровное, а пульс сходит с ума.

Я знаю, чувствую, что он продолжает смотреть на меня.

В голове гул, сердце стучит так громко, что заглушает музыку.

Собраться.

Просто собраться.

Это просто совпадение.

Я делаю вид, что всё нормально, улыбаюсь девчонкам, но внутри меня зарождается тревога. Толпа вокруг будто сжимается. Дышать нечем.

Мне срочно нужно на улицу. Прямо сейчас.

— Я на минуту, — кричу Олеське прямо в ухо. — Позвонить надо!

Она кивает, продолжая танцевать, а я пробираюсь сквозь толпу к выходу. Людское море такое плотное, что это оказывается непростой задачей, но мне всё же удаётся, и я, толкнув дверь из чёрного стекла, проваливаюсь в пустой, слабо освещённый коридор.

Только это, кажется, не тот коридор, через который мы попали в зал клуба.

Сначала думаю вернуться и поискать нужный выход, но тут у меня начинает вибрировать смартфон. Мама.

Не отвечу — волноваться будет. А в зале клуба она попросту меня не услышит, как и я ее. Поэтому решаю ответить тут, заодно пройдусь и найду выход, скорее всего этот коридор тоже ведёт в фойе.

Но едва собираюсь смахнуть экран для ответа, звонок прекращается.

Надо срочно перезвонить, а то мама с ума сходить от переживаний начнёт. Она и Сашку всегда просит — самое главное отвечать на её звонки или присылать сообщения.

Иду по коридору и на ходу набираю сообщение после нескольких попыток дозвониться.

“Мамуль, всё хорошо, тут связь не очень. Перезвоню с улицы”

Отправляю и поднимаю глаза.

И замираю, подавившись вдохом. Тело в жар бросает, но руки тут же леденеют.

Напротив стоят трое.

Тот самый парень и ещё двое с ним.

Не говори мне, что монстров нет, я ведь перед тобою.

honey_violence

Я не могу дышать.

Воздух застревает где-то в горле, а ноги будто прирастают к полу. Стою, глупо уставившись на них, как мышь перед взглядом змеи. Пальцы сжимают смартфон до белых костяшек.

Он.

Сейчас он не на балконе, не высоко надо мной, где можно было бы хотя бы сделать вид, что его не существует. Теперь он совсем близко. В десяти шагах. Может, меньше. Слишком мало.

Я даже не сразу замечаю тех двоих, что стоят рядом с ним. Они словно тени. Чёрные, неподвижные, опасные. Но все моё внимание — на нём.

Время будто растягивается, тянется вязкой тягучей нитью, пока он просто смотрит.

Он не двигается, не говорит. И это почему-то пугает больше, чем если бы он бросился ко мне.

Этот взгляд прожигает меня насквозь, словно он видит что-то, чего я сама в себе не понимаю. В самую душу смотрит, парализуя сопротивление.

Свет в коридоре тусклый, слабо мерцающий, но его лицо отчётливо видно. Холодное. Непроницаемое. Как будто высеченное из мрамора. Чёткие скулы, широкий подбородок, густые брови.

А ещё глаза.… Я не могу оторваться от его глаз. В них такая тьма, что дыхание спирает. Стылая, тяжёлая, засасывающая и лишающая воли.

И чем дольше он смотрит, тем сильнее ощущение, что вокруг ничего не осталось. Ни клуба с его огнями, ни коридора, ни тех двоих.

Только я и он.

У меня подкашиваются колени. Сердце бьётся как сумасшедшее, так громко, что, кажется, я слышу его стук в ушах.

Надо уйти. Надо развернуться и бежать. Но тело меня не слушается. Руки бессильно висят вдоль тела, пальцы до боли вцепились в телефон, словно это единственное, за что я могу зацепиться в этом зыбком, странном моменте.

Он делает шаг. И это разрывает вакуум. Всё внутри взрывается паникой, сердце проваливается куда-то вниз, а по спине прокатывается волна ледяных мурашек.

Тени за его спиной двигаются вместе с ним. Их лица я даже не могу толком разглядеть. В этом слабом свете они будто размыты, как и их фигуры. Но его я вижу слишком чётко. Даже как куртка натягивается на плечах, как пальцы в карманах чуть шевелятся. У него тяжёлая, угрожающая походка, но не размашистая. Напротив — он двигается спокойно, медленно, как хищник, который знает, что жертве всё равно не сбежать.

— Ты опять торопишься? — голос режет воздух, глубокий и чуть хриплый. Не громкий, но в этой пустоте он звучит, как раскат грома.

От этого одного вопроса по телу проходит дрожь. Внутри всё съёживается, и я чувствую, как язык прилипает к нёбу. Слова застревают где-то внутри. Слишком близко подходит момент, когда нужно что-то ответить, а я не могу. Просто не могу.

Он останавливается в паре шагов. Слишком близко. Я не хочу дышать — не хочу, чтобы он слышал, как сбивчиво и неровно я это делаю.

— Ты так и будешь молчать? — второй вопрос звучит мягче, но мне от этого не легче. Он наклоняет голову, словно изучая меня, как странную редкость, и я чувствую, как жар поднимается к лицу. Появляется, стойкое ощущение, что он вот-вот выпустит острые клыки.

Слова всё ещё не находятся. Это как ступор — я не могу ни бежать, ни отвечать. Только стою и смотрю. Смотрю на него, на эти непроницаемые глаза, от которых внутри всё перехлёстывает от ужаса к чему-то такому, чего я не могу объяснить.

— Ладно. Значит, ты слушаешь. Это неплохо, — он произносит это спокойно, как будто даёт мне оценку. Голова начинает кружиться. От его голоса или от того, что я до сих пор не могу нормально вдохнуть, не знаю.

На мгновение его взгляд падает на мой телефон. Я невольно сжимаю его ещё крепче, как будто это хоть какая-то защита.

— Боишься? — спрашивает он. Голос становится тише, будто он говорит это только мне. И это ещё страшнее.

Я качаю головой. Сама не знаю, зачем.

Это неправда, я боюсь. Ещё как боюсь.

Боюсь его, боюсь этих теней за его спиной, боюсь всего этого коридора, который будто затягивает меня всё дальше в тёмную петлю.

Он чуть прищуривается, уголок его губ дёргается, словно он заметил эту ложь, но не собирается на неё указывать.

— Правильно. Бояться всегда разумно. Особенно…. таких ситуаций.

Каждое его слово — будто шаг ближе, хотя он не двигается.

— Но ты ведь и остаться можешь, — продолжает он, взгляд вонзается в меня, как тысячи острых игл. — Посмотреть, что будет дальше.

Меня прошибает. Я не могу понять, это вопрос или утверждение. Хочу отвернуться, но взгляд намертво держит.

И в этот момент я начинаю понимать, что его глаза — не просто холодные. В них есть что-то… не совсем человеческое. Будто в этой тьме скрыто что-то слишком древнее, слишком сильное. Какой-то зверь, который пока просто смотрит.

Смотрит и ждёт. Выжидает.

Я снова пытаюсь вдохнуть, но у меня выходит только резкий, неглубокий вздох. Надо что-то сказать, сделать хоть что-то. Но мысли путаются. Слов нет.

И тут он выпрямляется. Делает шаг назад. Я почти чувствую, как пространство возвращается, а вместе с ним — способность двигаться.

Он кивает своим теням. Они отходят вместе с ним, словно растворяясь в коридоре. Но перед тем, как он уходит, я снова ловлю его взгляд.

На этот раз он не холодный. На мгновение мне кажется, что в нём вспыхивает что-то острое, почти хищное. Как предупреждение.

И я остаюсь одна.

Я бегу по коридору, не разбирая пути. Сердце бьется так громко, что гул от каждого удара кажется оглушительным. Углы, дверные проёмы, слабый свет — все сливается в сплошной поток.

Только бы найти выход. Только бы вырваться из этого пугающего лабиринта.

Наконец впереди вижу дверь с надписью "Служебный выход". Хватаюсь за ручку, рвано выдыхаю и толкаю её. Тяжёлая створка поддаётся, и лицо обдаёт потоком свежего воздуха.

Я выбегаю на улицу и глубоко вдыхаю. На полные лёгкие, до боли в груди.

Здесь темно, гораздо темнее, чем у парадного входа. Лишь одинокий фонарик где-то сверху отбрасывает слабый свет на потрескавшийся асфальт.

Вокруг — никого.

Руки трясутся, я опираюсь ладонями о стену и пытаюсь отдышаться.

Вдох-выдох.

Просто дыхание.

Медленно. Глубже.

Но не выходит. Меня трясёт, как от холода, хотя вечер совсем не такой уж холодный.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Мама. Я сразу отвечаю, надеюсь, голос прозвучит хотя бы относительно нормально.

— Мам, привет, — выдавливаю я, прикрывая глаза, чтобы сосредоточиться. — Всё хорошо, я просто в клубе, шумно. Пока вышла, а тут ты снова звонишь.

— А то ты написала, что сейчас перезвонишь и пропала, — говорит мама. — Доча, прости, что беспокою. Сама тебя отправила в клуб с девчонками, а у самой сердце не на месте.

Мама чувствует меня даже на расстоянии.

Но, конечно, я не собираюсь усиливать её переживания. Маме и так нервов хватает. Беречь её надо.

Поэтому ничего не рассказываю. Да и что я скажу? Что испугалась парня, у которого демонические глаза?

— Да тут связь плохая. Я пока вышла на улицу, мам, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всё хорошо. Мы с девчонками.

— С Сашей связаться? Чтобы он тебя забрал? Он в городе, до общежития подкинет.

— Нет, мам, правда, всё нормально. Я немного потанцую и скоро вернусь в общагу с девочками. Мы на такси.

Мама что-то говорит про то, чтобы я не задержалась, но мне нужно быстрее закончить разговор, пока голос не начнёт дрожать. Обещаю ей написать, как только доберусь до общаги, и заканчиваю звонок.

Я убираю телефон в карман и осматриваюсь. Я за клубом, тут нефасадная часть. Кусты, какой-то склад строительных материалов, даже освещение тусклое.

Пустота вокруг заставляет нервничать. Надо уйти отсюда. Вернуться к девчонкам, забрать плащ и просто уехать.

Иду вдоль здания клуба и внимательно смотрю по сторонам, пытаясь найти центральный вход. Здесь гораздо темнее и тише, чем у главного. Только дальний шум напоминает, что я ещё рядом с клубом.

Внезапно замечаю тёмную фигуру у каких-то дверей. Рядом стоят ящики в несколько этажей сложенные.

Парень стоит, прислонившись к стене, и курит. Сигарета в его пальцах тлеет, и этот слабый свет подсвечивает его лицо, когда он затягивается.

Я притормаживаю. Дальше за поворотом уже центральный вход — слышно музыку и свет видно, мерцание вывески. Но, если честно, хочется вернуться обратно и обойти с другой стороны. Мало ли, кто это.

Но всё же решаю идти дальше, готовая рвануть бегом в любой момент.

Он поднимает глаза, замечая меня, и я на мгновение замираю. Его лицо — резкие черты, слегка вытянутый нос, широко посаженные глаза. Взгляд какой-то ленивый, но внимательный. Рыжие волосы растрёпаны и торчат в модном беспорядке.

— Скоро он тебя позовёт, — вдруг говорит парень.

Я останавливаюсь.

Секунда. Две.

У меня перехватывает дыхание.

— Что? — мой голос чуть слышен, но он, кажется, слышит.

— Советую идти, — парень выдыхает дым вверх и бросает сигарету под ноги, растирает ее ботинком. — Ему не отказывают.

— К-кто? — пытаюсь удержать голос ровным, но внутри всё сжимается.

Парень усмехается, приподняв уголки губ.

— Не играй с огнем, девочка. Всё равно будет так, как решил Касьян. Он возьмёт тебя себе. Если захочет. А он хочет, поверь. Я его знаю. И знаю, когда в нем вспыхивает интерес.

У меня кружится голова.

Это шутка?

Или игра?

Или.… что это вообще такое?

Я не отвечаю, просто делаю шаг назад. Парень лишь хмыкает, ни на секунду не сводя с меня глаз.

— Будешь послушной — скоро отпустит. Может быть, — его голос звучит хрипло, низко, но почему-то мне кажется, что в этих словах больше правды, чем мне бы хотелось.

Больше я не жду. Быстрым шагом прохожу мимо него, а потом пускаюсь бегом. Асфальт под ногами, темнота вокруг, ноги кажутся ватными, но я бегу, пока, наконец, не выхожу к парадному входу.

Девчонки уже ждут меня там. Толпа у входа немного поредела, но музыка изнутри продолжает давить басами.

— Варя! — Олеся подходит ко мне, заметив первой. — Где ты была? Ты вообще видела себя? Бледная как полотно!

Оля качает головой, нахмурившись.

— Ты что, призрака увидела?

Я молча киваю.

Призрака?

Хуже.

— Я домой, — говорю я. Голос немного хрипит, но стараюсь сделать вид, что всё в порядке. — Вернусь в общагу.

— Ты уверена? — удивляется Олеся. — Мы думали ещё потусить. Классно же гуляем.

— Уверена, — перебиваю ее. — Мне надо. Вы оставайтесь, правда. Просто…. я устала.

Забираю свой плащ и быстро вызываю такси. Девчонки ещё что-то говорят, но я их почти не слушаю. В голове туманом всё затянуло.

Когда сажусь в машину, осознаю, что вся кожа покрыта мурашками. Ладони влажные, приходится вытереть их о платье. Когда машина выезжает на дорогу, я обхватываю себя руками и прикрываю глаза, но слова того парня гулко отдаются в голове: "Он возьмёт тебя себе. Если захочет."

Игнат

— Тебя хочет видеть отец, Игнат.

Поднимаю глаза на батину шестёрку. Откуда он их таких убогих берёт? Хуйло какое-то, даже на роже написано.

— Он знает, где меня искать.

Молчит.

Не знает, как сказать, чтобы ему не распидалили ебальник.

— Он просил тебя приехать. Планируется важная встреча с партнёрами.

— Передай ему, что мне по хуй.

Сглатывает. Дёгает кадыком, как трусливый заяц, и переводит взгляд на топор у меня в руках.

— Красивый? — подмигиваю, приподнимая топор. — Мозаичный дамаск с никелем, морёный граб. Авторский. Ерёмой зовут. Нравится?

— Н-нравится, — кивает дёрганно, но взгляд от топора не отводит.

— Пода-арок, — тяну, проворачивая рукоять в ладони, наслаждаясь гладкостью дерева.

Лежит как влитой. А летит-то как чётко.

Короткий свист, и новый топор входит режущей кромкой в косяк двери, пролетая прямо возле тупой башки папочкиного посыльного.

Тот дёргается, а мне становится смешно.

Сколько этот кусок дрожащего дерьма протянет в нашем мире?

Что его вообще привело на службу к такому уёбку, как мой папаша? Романтики криминальной захотелось или бабла решил заработать? Сидел бы себе где-нибудь на рынке, торговал шаурмой, беды бы не знал. А тут же шлёпнут. Рожей не вышел в этой сфере крутиться.

— Скажи папочке, — встаю с кресла и расстёгиваю пуговицу на джинсах, — что я занят. Если соскучился — пусть тащит сюда свой белоснежный зад.

Придурок вздрагивает и пугливо озирается, когда я снимаю штаны.

Дебил.

— Вали, — киваю ему на дверь, возле которой сиротливо продолжает торчать мой новый топор.

Чуваку повторять несколько раз не надо. Еще разок дёрнув по-заячьи кадыком, он сбривается за дверь, в которую тут же входит блондинка.

Без единого слова она опускается на колени и начинает работать ртом. Я прикрываю глаза, позволяя ей отсосать лишнее напряжение.

А оно однозначно скопилось.

По причине весьма неожиданной.

Как там её?

Варя.

Сжимаю волосы шлюхи, когда оргазм накатывает, и кончаю сучке в глотку. Она сглатывает, не поморщившись, а потом поднимает на меня глаза.

Блядские.

Неинтересно.

— Проваливай.

Она растворяется так же тихо, как и вошла, а я натягиваю штаны.

В квартире тишина. Она звенит в ушах, проникает в кожу, давит на грудь. Но мне нравится. Она как затишье перед бурей. Затишье, которое я сам могу разорвать, когда захочу.

Я прохаживаюсь по комнате. Новый топор все ещё торчит в косяке. Держится идеально, как и было задумано. Провожу пальцем по рукояти, оценивая баланс. Надо будет купить ещё один. Или лучше два.

Поворачиваюсь к стеклянной стене, открывающий вид на этот город. Ночь уже окутала его, залила его густой тьмой. Свет фонарей размывается в лёгком тумане, как будто даже воздух здесь слишком грязный, чтобы быть прозрачным. С улицы доносится шум машин, лай собаки.

Варя.

Я замечаю, как её имя крутится у меня в голове уже не первый час.

Смешно, но оно цепляет. Простое, короткое, как будто нарочно придумано, чтобы звучать так… чисто. И оттого контраст сильнее. Она чужая в этом мире, я это понял сразу.

Мир хищников не для таких, как она. Слишком мягкая. Слишком простая. Она смотрит на тебя глазами, в которых ещё есть свет, и ты понимаешь — хочешь раздавить этот свет. Или… оставить себе.

Я помню её взгляд на пешеходном переходе. Она тогда смотрела на меня, как на чудовище.

Правильно смотрела.

Только я не уверен, боится ли она чудовищ на самом деле. Скорее, она просто не знает, что с ними делать.

Это даже забавно.

Я прохожусь к бару, наливаю виски. Жёсткий, обжигающий вкус. Он режет горло, оставляет горечь, но в этом есть что-то правильное. Как наказание за собственные мысли.

Чёрт. Почему именно она?

Эти мысли мне чужды. Обычно я не интересуюсь такими, как она. Весь этот страх, вся эта мягкость — бесполезны. Меня привлекают те, кто знает, куда попал, и кто готов за это платить.

Но Варя другая. Её мягкость.… живая. Её страх — это не притворство, не игра. Настоящий.

И от этого хочется ещё больше его чувствовать.

Варя — это вызов. Она не знает, как быть с такими, как я, но в этом-то и суть. Я решаю за нее. Я всегда решаю. И в ее случае всё будет так же.

Я чувствую её шаги, её нерешительность, её страх. Она бежит, а я знаю, что будет дальше. Не потому, что уверен в своих силах, а потому что так устроен мир. Такие, как она, не убегают от таких, как я.

Не могут убежать.

Я возвращаюсь к креслу, ставлю стакан на стол и снова беру топор. Пальцы скользят по рукояти. Морёный граб. Никаких изъянов. Всё на своём месте.

Ровно так же, как будет с ней.

Если я решу. А я уже решил.

Беру телефон и набираю номер.

— Привези её.

Варя

Я сижу на лекции, машинально перелистываю тетрадь, но ничего не записываю. Слова преподавателя, гул аудитории, шорох ручек по бумаге — всё это звучит где-то далеко. Будто я смотрю на происходящее через толстое стекло.

Сознание вязнет. Ощущение реальности какое-то затёртое, смазанное. Как-будто я не спала пару ночей.

Перед глазами снова всплывает его взгляд. Тёмный, тяжелый, парализующий. Я пытаюсь отогнать этот образ, но чем больше стараюсь, тем сильнее он вцепляется в мои мысли.

Половину ночи я провела, ворочаясь с боку на бок. Закрываю глаза — вижу его лицо. Дёргаюсь, открываю глаза — он все ещё стоит передо мной в голове, как живой.

Этот взгляд, этот голос… Как можно было его так запомнить за такой короткий миг?

Когда я всё-таки заснула, пришли сны. Размытые, странные, тревожные. Я бежала по тёмным коридорам, за мной следовали тени. Впереди свет, но каждый раз, когда я почти добиралась до него, он гас. А потом был звук шагов. Ровных, уверенных. Как будто кто-то всегда был за спиной. Я обернулась, и его глаза смотрели на меня из темноты.

— Варя! — голос Насти выдёргивает меня из этого состояния. Она тыкает меня ручкой в плечо.

— Что? — поднимаю на неё взгляд, понимая, что преподаватель что-то говорит, но я понятия не имею, о чем идёт речь.

— Ты как будто в облаках летаешь, — шепчет она. — Препод уже два раза на тебя посмотрел, ты в порядке?

— Да… да. Просто задумалась, — вру я.

Она хмыкает, но больше ничего не говорит, а я делаю вид, что записываю, хотя в голове всё равно пустота и монотонный гул.

Когда звенит звонок, я почти выдыхаю с облегчением. Мы с девчонками идём в столовую. Настя болтает что-то про домашнее задание, Олеся обсуждает с Олей вчерашний поход в клуб.

Я беру себе чай и винегрет. От еды у меня и так ком в горле, но надо что-то перекусить, чтобы не упасть в обморок. Мама ругается, если я не ем нормально, в старших классах не раз бывало в обморок падала. Ну если не хочется, как я себя заставлю?

Мы берём еду в буфете, ставим на разносы и идём к столику у окна. Рядом, за соседним столиком, сидят другие девушки, кажется с третьего курса хореографии. Они громко смеются и болтают, их разговор долетает до нас.

— Видели, вчера в “Бизоне” был сам Игнат Касьянов, — с придыханием говорит одна из них.

Я вздрагиваю. Роняю вилку на поднос, но не двигаюсь, только слушаю.

— И кто это? — лениво тянет другая.

— Да ты что! Это же владелец «Бизона». Его нечасто увидишь вечером в зале, но вчера он был. С балкона с ВИП-зоны смотрел. Мне кажется, он на меня пялился.

— А-а-а-а, — говорит третья, протяжно и с интересом. — Я слышала про него. Красавчик, говорят.

— Красавчик — не то слово, — восклицает первая. — Такой высокий, такой харизматичный! Но жуткий. Такой взгляд…. до мурашек.

— Да уж, — тихо добавляет ещё одна девушка, и по её голосу понятно, что она согласна со своими подругами.

Мое сердце начинает колотиться. Слова девушки крутятся у меня в голове. Они говорят о нём с восторгом, а я всё больше чувствую себя нехорошо.

— Варя, ты будешь есть? — Настя смотрит на меня, нахмурившись.

— Не голодная, — отвечаю я и отодвигаю поднос.

Настя поджимает губы, но ничего не говорит. Она вообще любит поумничать и подушнить про ЗОЖ и всё такое, но сейчас, видимо, что-то заметив в моём лице, ограничивается лишь поджатыми губами.

Ещё после одной пары я ухожу домой. У меня индивидуалка по фоно, но преподавательница заболела. Прислала мне на электронку задания и сказала отработать.

Если честно, я и рада сегодня уйти пораньше. Думала даже вздремнуть, но потом решила, что смогу порисовать — это всегда меня успокаивало.

После последней пары я решаю прогуляться. Свежий воздух — это то, что нужно, чтобы привести голову в порядок. Тем более, у меня закончилась акварельная бумага, а я не люблю, когда под рукой нет всего, что нужно для работы.

Я направляюсь в сторону лавки художника. Улицы старого города сегодня тихие, даже немного пустынные. Шуршание моих шагов по асфальту кажется громким в этом спокойствии. Но я всё равно не могу избавиться от чувства, что за мной кто-то наблюдает.

Когда я почти дохожу до магазинчика, замечаю тёмную машину, которая останавливается напротив. Стекла тонированные, номерные знаки закрыты медицинскими масками — но так в нашем городе делают часто, чтобы не платить за парковку.

Сердце снова учащает ход.

Я стараюсь сделать вид, что не обращаю внимания, продолжаю идти, но краем глаза вижу, как из машины выходит парень. Высокий, в капюшоне, с руками в карманах. Он идёт прямо ко мне.

— Эй, подожди! — его голос звучит слишком громко в тишине улицы.

Я останавливаюсь, не поворачивая головы. Надо бы наоборот — бежать, но у меня ноги будто деревенеют.

— Вы что-то хотели? — спрашиваю, но мой голос предательски дрожит.

Парень не отвечает. Он подходит ближе и вдруг резко хватает меня за локоть.

— В машину.

— Что? — я дёргаюсь, но хватка у него железная.

— В машину, быстро, — его голос становится жёстче.

— Отпустите! — я пытаюсь вырваться, но чувствую, как меня толкают в сторону автомобиля.

Я пытаюсь закричать, но горло будто парализует. Губы немеют, внутри поселяется бесконтрольная дрожь.

— Убери руки! — выходит скорее хриплый всхлип, чем крик.

В этот момент из машины выходит ещё один парень. Он хватает меня за другую руку, и вдвоём они заталкивают меня внутрь.

Дверь захлопывается с тяжёлым щелчком, и я оказываюсь в ограниченном пространстве салона.

Я изо всех сил дёргаю ручку двери, но она не поддаётся. Ледяной ужас топит, заставляя пульс реветь в ушах. Дыхание сбивается, к глазам подступают слёзы паники.

— Что вам нужно? — мой голос сорванный, хриплый.

— Сиди тихо, — грубо бросает один из них, даже не поворачиваясь ко мне. В его голосе вибрирует неприкрытая угроза.

Тяжело дыша, я забиваюсь в угол и обхватываю колени, пытаясь сохранить хоть какое-то равновесие, но внутри все трясётся. Машина трогается с места, и я понимаю, что никто не собирается объяснять, куда мы едем.

Меня заводят в квартиру, и дверь за спиной захлопывается с глухим щелчком. Оглядываюсь, но никого из тех, кто привёз меня, уже нет. Осталась только я…

Голова кружится от паники. Кожа на руках покрывается мелкими колючими мурашками.

Куда они меня привезли? Зачем?

Ни слова не сказали. Просто вытащили из машины, затолкали в лифт, которые привёз нас на двадцать второй этаж, а потом втолкнули в эту квартиру.

— Иди и не выёбывайся лучше, — буркнул напоследок один из парней.

Пытаюсь сделать шаг, но ноги словно ватные. Грудь сдавливает так, что трудно вдохнуть. Я обхватываю себя руками, но это мало помогает перестать дрожать.

Квартира огромная. Пространство кажется бесконечным. Мягкий свет, рассеянный, почти интимный, льётся откуда-то сверху, как будто здесь нет ни одной обычной лампы. Одна из стен полностью стеклянная, за ней вечерний город. Вдалеке видны тысячи огоньков, они пульсируют, словно живые.

В углу комнаты я замечаю странную конструкцию — лазерные линии, сотканные в паутину. Они переливаются, меняют цвет, и от этого светится не только сам угол, но и часть стен. Это красиво, но сейчас я не могу оценить искусство. Оно кажется лишним, чужим в этой гнетущей тишине.

Тишина.

Она давит.

Оглушает.

Я слышу только собственное дыхание и шум своей же крови в ушах.

Оглядываюсь. Сердце колотится где-то в горле. Руки трясутся, а в глазах жжёт от слёз, которые я стараюсь сдержать, но даётся это с трудом.

Никого.

Я делаю пару шагов вперёд, пытаясь понять, куда меня привезли. Мебель дорогая, строгая, но не лишённая вкуса. Гостиная слишком просторная, это почти пугает. Диван, кожаный и идеально гладкий, кажется таким же холодным, как всё вокруг.

И тут я слышу шаги.

Резкий шум. Словно где-то захлопнулась дверь. Замерев, я разворачиваюсь к звуку.

Это он.

Тот самый парень из клуба. Игнат Касьянов.

Его фигура словно из тени формируется, когда он входит в гостиную. Влажные капли стекают с волос на плечи, на обнажённый торс.

На нём только тёмные брюки. Ни обуви, ни рубашки. Влажные волосы чуть взлохмачены, а мокрая чёлка легкой волной лежит на лбу.

Он только что вышел из душа.

Глаза.

Господи, эти глаза. Они смотрят на меня так, словно он удав, а я мышь.

Спокойные, холодные, как будто оценивают каждое моё движение, каждый вдох и выдох.

Я не могу двинуться. Просто стою и глупо смотрю на него. Внутри всё сжимается, как пружина, готовая лопнуть.

Он молчит.

Только молчит и смотрит.

— Зачем.… — мой голос звучит так тихо, что я едва слышу его сама. Горло сжато, дыхание сбивчивое. — Зачем ты это сделал?

Он чуть наклоняет голову, будто ему интересно, насколько далеко я зайду в своих вопросах.

— Что именно? — произносит он, и его голос, низкий и бархатный, звучит слишком громко в этой тишине.

— Зачем… меня привезли сюда? — я отступаю на шаг, но тут же натыкаюсь на спинку дивана.

Он делает шаг вперёд. Спокойный, медленный, но этого достаточно, чтобы сердце вновь заколотилось быстрее.

— Потому что я так захотел. — Его слова звучат так просто, будто это самый очевидный ответ на свете.

— Это не ответ! — в моём голосе проскальзывает больше отчаяния, чем я хочу показать. Потому что мне кажется, что именно этого он и хочет — увидеть мой страх. Почувствовать его.

Его взгляд становится чуть пристальнее, и я ощущаю, как мороз пробегает по спине.

— Варя, — произносит он мое имя так, будто смакует на языке. — Ты задаёшь слишком много вопросов.

Я сглатываю, чувствуя, как от его слов внутри всё сжимается.

— Я.… хочу уйти.

Он усмехается. Легко, коротко. В его улыбке нет тепла, только какой-то хищный интерес.

— Уйти? — повторяет он, подходя ещё ближе.

Теперь между нами не больше двух шагов. Его фигура заполняет всё пространство. Даже воздух вокруг кажется другим — плотным, тяжёлым, наполненным им.

— Почему ты хочешь уйти, Варя? — Он чуть склоняет голову, словно насмехаясь. — Разве я обижаю тебя? Причиняю тебе боль?

— Ты не имешь права! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

— Права? — он делает ещё шаг. Теперь его лицо так близко, что я чувствую запах свежего лимона и чего-то терпкого. — Ты правда думаешь, что тут есть место для разговоров о правах? Забудь о них.

Мое дыхание срывается. Сердце стучит так громко, что я слышу его в ушах. Я должна что-то сказать, но слова не приходят на ум.

Его взгляд скользит по моему лицу, будто он видит всё, что я так старательно пытаюсь спрятать.

— Тебе страшно, — говорит он, и это не вопрос. Это утверждение.

Я молчу.

— Хорошо, — добавляет он. Его голос становится тише, почти шепотом, но от этого он звучит только угрожающе. — Страх делает тебя.… настоящей. Это то, чего так многим сейчас не хватает.

Мое дыхание сбивается. Я делаю шаг в сторону, пытаясь увеличить дистанцию, но он внезапно хватает меня за волосы. Не больно, не дёргает резко, но меня это пугает до чёртиков.

Длинные пальцы скользят мне в волосы под затылок и мягко, почти нежно сжимают. Но я понимаю, что нежность эта напускная, ненастоящая.

— Ты останешься здесь. — Он заставляет меня посмотреть ему в глаза, и у меня от страха подгибаются колени. По всему телу пробегают электрические разряды, кожа будто нагревается.

Его слова звучат как приговор.

Я резко выдыхаю и чувствую, что начинаю дрожать. Вцепляюсь в его руку, которой он держит меня за волосы, но даже не пытаюсь отбиваться. Понимаю, что будет только хуже.

Кажется, у этого парня нет рамок. Нет ни границ, ни берегов.

Чудовище, готовое на всё. Всё, что пожелает.

— Зачем? — шепчу я, не в силах понять, чего он добивается. И зачем. Почему именно я?

Он долго смотрит на меня, слишком долго. Я чувствую, как его большой палец чуть скользит по моему затылку. А потом произносит:

— Потому что мне интересно.

И от этих слов внутри все леденеет.

Ему интересно. Просто, мать его интересно.

Да он маньяк. Самый настоящий…

Он отпускает мои волосы, опуская руку, и я тут же пячусь к стене, пока не упираюсь в нее спиной.

Воздух ощущается плотным, тяжёлым. Мне кажется, я слышу только свое дыхание — сбивчивое, прерывистое, будто и оно мне не принадлежит. Я не могу отвести взгляд от его лица — слишком спокойного, слишком холодного.

Обхватываю себя руками, как будто это может защитить. Слова срываются с губ, дрожащие, почти беззвучные:

— Зачем тебе это? Зачем я тебе?

Касьянов как будто изучает меня взглядом, словно я диковинная вещица, безразличным и при этом пугающим до дрожи. Его голос звучит спокойно, размеренно, будто он говорит о чём-то абсолютно обыденном:

— Я давно хотел завести домашнюю зверушку. Ты подходишь. Забавная и пугливая, а ещё тебя можно трахать.

Эти слова бьют по мне, как порыв холодного ветра. Меня бросает в жар, дыхание сбивается. Внутри поднимается волна страха и злости. Я не понимаю, как он может говорить это всё мне серьёзно.

Люди ведь не игрушки.

Но в его глазах нет ни намёка на улыбку, ни капли шутки или хотя бы иронии. Только холод.

— Это… это ненормально, — шепчу я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Горло сжимается, но я заставляю себя говорить. — Меня будут искать! Ты не можешь просто так.… вот так…

Я чувствую себя жалкой, но должна что-то сказать, найти какую-нибудь опору.

— Здесь тебя никто не найдёт, — отвечает он с ленивой уверенностью. — Если я не захочу.

Эта фраза звучит как приговор. У меня кружится голова. Я хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть. Его спокойствие, его голос — всё это давит на меня так, что, кажется, я задыхаюсь.

— Я не хочу быть твоей игрушкой, — упрямо мотая головой, говорю я, пытаясь вложить в голос хоть немного твёрдости. — Пожалуйста, отпусти меня.

Его глаза слегка прищуриваются, будто мои слова — это нечто странное, чего он не ожидал услышать. Что-то глупое и не имеющее значения. Белый шум.

Он медленно наклоняет голову, его тон становится почти издевательским:

— Может быть. Когда наиграюсь.

Эти слова вызывают болезненный толчок в груди. Я слышу, как моё дыхание исходит с надрывом. Ему наплевать. Абсолютно наплевать на то, что я считаю, чего хочу. Это всё для него просто игра.

— Но.… разве тебе не интереснее играть с теми, кто этого хочет? — мой голос звучит хрипло, потому что горло пережато от страха и подступающих слёз. — Таких много. Я уверена, что есть много девушек, которые мечтают о твоем внимании. Мне же это не нужно…

Он молчит. Я вижу, как в его глазах мелькает что-то новое. Невысказанное. Но говорить он не спешит. Его губы приподнимаются в едва заметной улыбке, холодной и опасной.

— Возможно, ты права, — наконец говорит он, и его голос становится ещё тише. — Может быть, мне будет интересно заставить тебя захотеть этого.

Я не могу ничего ответить. Он делает шаг вперед. Потом ещё один. Я вжимаюсь спиной в стену. Ему достаточно всего нескольких секунд, чтобы оказаться так близко, что я ощущаю тепло его тела. Его запах. Его давящую ауру.

Моё сердце начинает колотиться так, что мне кажется, он слышит каждый удар.

— Нет.… — шепчу я, всхлипывая, но мой отказ не имеет совершенно никакого действия.

Парень обхватывает пальцами мой подбородок, а его лицо наклоняется ближе.

Секунда. Ещё одна.

Его губы касаются моих.

Я замираю, не дыша. Всё тело словно одеревенело. Его губы — внезапно теплые, настойчивые, властные, жёсткие. Я пытаюсь оттолкнуть его, бьюсь, как птица, зажатая в клетке. Руки упираются в его каменную грудь, но он не двигается, будто даже не замечает моего сопротивления.

Его рот подчиняет мой. Язык скользит внутрь и хозяйничает там, а пальцы надавливают на щёки, чтобы я не могла сомкнуть зубы. Моё дыхание сбивается, паника накатывает новой волной, заставляя задрожать всем телом.

Но вдруг что-то меняется. Что-то внутри меня. Я перестаю сопротивляться. Сама не понимаю почему, но все моё тело, кажется, сдаётся.

Будто его поцелуй несёт парализующий яд.

Руки, которые еще секунду назад отталкивали, теперь просто повисают вдоль тела. Я словно замираю, наблюдая со стороны, как силы покидают меня.

Касьянов отрывается от моих губ так резко, что я вздрагиваю. Его взгляд обжигает. Он смотрит на меня долго и изучающе, и в его глазах снова появляется эта странная смесь интереса и.… чего-то ещё, чего я не могу понять.

— Интересно… — произносит он тихо, почти шёпотом, и я чувствую, как его дыхание касается моей кожи. — Обычно я не целую тёлок. Но тебя целовать…. это мне нравится.

Мое сердце снова начинает бешено колотиться. Я хочу что-то сказать, что-то возразить, но слова застревают в горле. Я понимаю, что он собирается сделать это снова, и в животе будто что-то поджимается.

Но в этот момент раздаётся резкий звонок телефона.

Он выпрямляется, раздражённо достаёт смартфон из кармана брюк. Я замечаю, как его лицо темнеет, как только он видит, кто звонит.

— Да? — рявкает грубо, голос звенит ледяной сталью. — Хорошо. Скоро буду.

Он отключается, но его взгляд снова падает на меня. Теперь в нем нет ни капли такого странного интереса. Только мрачная тяжесть.

Не сводя с меня этого странного тяжёлого взгляда, Касьянов снова подносит телефон к уху.

— Отвези её обратно, — бросает он, и в дверях тут же появляется один из тех парней, кто привёз меня сюда.

Я едва успеваю понять, что происходит, когда Игнат снова поворачивается ко мне.

— Мы вернёмся к этому вопросу позже, — говорит он угрожающе спокойно. — Пока я занят, но это ненадолго.

Меня подхватываю за плечо и уводят, но в голове пульсирует его обещание. И я прекрасно понимаю, что ничего не закончилось, и это просто передышка.

Меня высаживают там же, откуда и забрали. Только окна у магазинчика для художников уже темные. Машина резко останавливается, парень с переднего пассажирского сиденья разворачивается, чуть переклонившись, и толкает дверь возле меня.

— Пошла, — грубо бросает он, даже не глядя на меня.

Я пулей вылетаю из машины, не чувствуя ног. Холодный воздух ударяет в лицо, ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти. Машина же резко бьёт по газам, разрезая свистом шин тишину вечерней улицы. Свет фар растворяется за поворотом, и я остаюсь одна. Место, которое я так хорошо знала теперь кажется чужим. Здесь темно, только пара фонарей кидают редкие тени на потрескавшийся асфальт.

Сердце бешено стучит. Колени подгибаются. Я опускаюсь и сажусь прямо на край бордюра, хватаясь за грубый бетон и оцарапывая пальцы.

Дышу быстро, почти задыхаясь. Ощущение, что я до сих пор там. Слышу его голос, ощущаю хватку его руки в своих волосах, его жёсткие губы на своих губах, которые прижимались к моим.

Нет. Надо встать. Надо скорее бежать отсюда.

Когда я добираюсь до общежития, ноги уже почти не держат. Пробегаю мимо комендантши, молюсь, чтобы меня никто не заметил — я сейчас не в том состоянии, чтобы с кем-то разговаривать даже. Кровь шумит в ушах, ладони все ещё ледяные.

Дверь нашей комнаты открыта, но девчонок нет. Я захлопываю её за собой, закрываю на ключ и прижимаюсь к ней спиной, медленно сползая вниз.

В комнате тихо, только с верхнего этажа слышны музыка и смех. На столе включена лампа, лежат раскрытые конспекты девчонок.

Чуть отдышавшись, я поднимаюсь, спотыкаясь, и забираюсь на свою кровать. Спиной прижимаюсь к стене, обхватывая себя руками. Меня трясёт так сильно, что кажется, кости начнут звенеть.

Дыхание никак не хочет выравниваться. Перед глазами всё ещё его лицо. Тяжелый взгляд, холодные слова, губы, которые не оставили мне выбора.

Я хватаю с прикроватной тумбочки свой скетчбук. Ещё с детства я всегда выливала свои эмоции на бумагу, когда не могла выразить их словами. Теперь это мой единственный способ хоть как-то прийти в себя.

Рука сама тянется за карандашом. Линии ложится на лист с какой-то истеричной резкостью. Первая картинка — машина. Тяжёлый силуэт Игната за рулём.

Следующий рисунок — клуб. Его темная фигура на балконе. Взгляд, который прожёг меня насквозь. Линии резкие, зигзагообразные, глаза сами получаются нечеловеческими.

Дальше квартира. Стеклянная стена, лазерная паутина, а в центре он. Высокий, массивный. Снова эти жуткие глаза. Демонические.

Рисую момент, когда он прижал меня к стене. Его рука в моих волосах, губы — хищные, властные. Я рисую себя птичкой, которая беспомощно трепещет. Его губы покрыты ядом. А потом — один кадр: мои глаза закрываются. Тонкая, едва уловимая линия на бумаге, которая отражает момент, когда я замираю.

Рисую, пока в руках не кончаются силы. Карандаш падает на кровать. Пальцы болят, а на душе становится немного легче. Всё, что меня разрывало, теперь осталось в этих рисунках. Комикс моих страхов.

Демоны заперты на страницах. Хотя бы на какое-то время.

Я прячу блокнот под подушку и медленно сворачиваюсь клубочком. Лицо утыкается в подушку, а внутри все ещё дрожь. Но усталость берет верх. Веки тяжелеют, и я начинаю проваливаться в сон.

Во сне я снова вижу его. Все повторяется. Клуб, взгляд, прошивающий насквозь. Машина. Его квартира — место, где живут тени. Его губы снова касаются моих, и я вновь испытываю этот холодный, завораживающий страх.

И эти демонические глаза, вспыхивающие алым.

Просыпаюсь в холодном поту. Рука автоматически тянется под подушку. Блокнот на месте. Но внутри всё по-прежнему горит.

Игнат

— Здравствуй, сын, — отец разводит руки в приветственном жесте и улыбается своей мерзкой улыбкой.

Белые, как толчок зубы. Белый костюм. Белая мебель.

Его так и называют — Белый.

Только это сраная маскировка. Потому что душа у него такая чёрная, как у дьявола.

Мы тут все сильно не без греха, но какого черта прикидываться святошей? Или внутренняя тьма настолько невыносима и так корёжит, что надо наряжаться в белое?

Нет. Это не про моего отца.

Ему плевать. На его руках столько крови, что о душе думать уже сильно поздно.

Не то чтобы я его осуждал.… просто этот мудак бесит меня.

— Здравствуй, — встаю ботинками, которыми намерено вступил в лужу у входа, на белоснежный ковер, — отец.

Тот опускает глаза, глядя, как грязь въедается в ворс дорогущего ковра, и я с удовольствием замечаю, как внешний уголок его правого глаза нервно подёргивается.

— Тебя прям не дождёшься, Игнат, — снова рисует на черепе натянутую улыбку.

— Стакан воды некому подать? — вскидываю бровь.

— Да дай Бог, пока и сам в состоянии.

Слово “Бог” из его ядовитого рта звучит так кощунственно, что даже меня, который с этим самым Богом сильно не в ладах, передёргивает.

Но я пришёл не к нему. На хуй бы он шел. Я пришёл к Волку.

— Здравствуй, Игнат, — Демид поднимается с дивана и делает несколько шагов в мою сторону, а потом мы крепко жмём друг другу руки.

— Привет, Демид.

Его я видеть реально рад. Единственный знакомый отца, которому мне не хочется всадить топор промеж глаз. Последние два года, после гибели семьи, он провёл в Италии, а это неожиданно вернулся в Россию. Я встречу пропустить не мог.

Но взгляд, которым отец смотрит то на меня, то на Волка, мне не нравится. Что-то задумал мудак.

Но посмотрим.

Отец, как всегда, непринуждённо устраивается на своём троне. Точнее, в кресле, обтянутом белой кожей. Демид садится напротив, движения спокойные, без лишнего пафоса. Я остаюсь стоять, прислонившись к стене, но Волк делает короткий кивок, и я нехотя опускаюсь в кресло рядом. К нему проявлять неуважение у меня причин нет.

— Как ты, Игнат? — спрашивает он, пристально глядя. Его глаза, тёмные и холодные, никогда не выражают ничего лишнего. Волк всегда был мастером сохранять лицо.

— Как видишь, жив, — отвечаю я, и он коротко улыбается.

В комнату входит официант подносом. Бутылка виски, три стакана и закуски, расставленные так аккуратно, словно кто-то действительно считает, что кому-то здесь до этого есть дело.

Отец делает вид, что не замечает меня, пока наливает виски в стаканы.

— Земля у побережья — перспективный актив, — говорит он наконец, когда стекло ударяется со звоном, а потом он делает глоток. — Если всё пойдёт, как задумано, к лету там будет сеть отелей.

Демид качает головой.

— Не уверен, что так просто удастся это провернуть, Белый. Там муниципальные земли, наверняка придётся возиться с бумагами. Слишком много людей, которых придётся "переубедить".

— "Переубедить" — это проще простого, — ухмыляется отец, откидываясь в кресле. — Главное — правильно выбрать аргументы.

Я молча смотрю на него. Ему всегда было плевать на границы дозволенного. У него не было никаких "если", только "нужно" и "будет сделано". Именно это в нём бесит больше всего. Его абсолютная уверенность в том, что мир вращается вокруг его воли.

— Деньги? Или другие методы? — Демид опирается локтями на колени, глядя на Белого.

— Всё зависит от обстоятельств, — отвечает отец, как будто говорит о погоде.

Я молчу. Всё это мне до чёрта неинтересно.

— Игнат, — отец наконец переводит взгляд на меня. — Тебе пора включаться. Такие дела не делают сами себя. Прокатишься с Демидом за Анапу? Если всех всё устроит, тему будем начинать качать.

— У меня свои дела, — отрезаю я, даже не поворачиваясь к нему.

Отец хмыкает, но больше ничего не говорит. Демид переводит взгляд с него на меня, но тоже молчит. В комнате снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим стуком стакана, когда отец ставит его на стол.

Музыка пробивает стены низкими басами, а свет заливает пространство всполохами красного и синего. Люди двигаются под ритм, как единое целое, но из VIP-зоны всё это выглядит иначе. Здесь, за массивными стёклами и в мягких креслах, шум приглушён, а пространство кажется отрезанным от остального мира.

Демид сидит напротив меня, налив себе виски. Я молча верчу стакан в руках, наблюдая за танцполом внизу. Люди — одно движение, один ритм. Каждый из них думает, что он уникален, но по факту — все одинаковы. Они нужны лишь как фон. Чтобы заполнить пустоту. Чтобы клуб дышал.

— Нихерово у тебя тут, — говорит Демид, оглядываясь. — Вижу, не скучаешь.

— Не жалуюсь, — бросаю я, все ещё глядя вниз.

— Ты же понимаешь, что это временно, — Демид ставит стакан на стол. — Всё, что ты делаешь здесь — так, игры. Настоящие дела там, с Белым.

Я напрягаюсь, но виду не подаю. Только слегка сжимаю стакан в руке.

— Ты серьёзно? — спрашиваю я. — Думаешь, меня это интересует?

— Думаю, ты и без меня это прекрасно понимаешь, — спокойно отвечает он. — Рано или поздно место отца занять все же придётся. Ты это знаешь. Знаешь, Игнат, я вижу. Ты не хочешь этого признавать, но ты похож на Белого больше, чем думаешь.

Я резко ставлю стакан на стол, встаю и подхожу к стеклянной стене, глядя на клуб внизу. Удары басов совпадают с пульсом в висках. Слова Демида цепляют, но не так, как он, наверное, рассчитывает.

— Если я похож на него, — говорю я, не поворачиваясь, — это его проклятье. Не мое.

Он встаёт и подходит ближе. Смотрит тоже на это разноцветное полупьяное месиво, поливаемое вспышками колорченжеров.

— Ты просто хочешь, чтобы это произошло на твоих условиях?

Я смотрю на него. Волк всегда был проницательным, но сейчас его слова раздражают.

— Ты ошибаешься, — говорю я. — Я решаю, когда и как. И в этих решениях Белого не будет. Я вообще не хочу иметь ничего общего с его делами. У меня свои есть.

— Игнат, ты сам понимаешь, что это семейное дело. Трясина, которая засасывает всех. Ты не сможешь остаться в стороне. Не получится. Ни у кого ещё не получалось.

— У Боровского получилось. Он своего отца и его дела на хуй послал.

— Тоже к ментам решил податься? — скептически кривится Волк.

— Ебанулся? — хмыкаю. — Это Егор слишком радикальный. Я не настолько.

— Странно, что он вообще жив, кстати, — качает головой Демид. — Но знаешь, он скорее исключение. Так что, Игнат, ты подумай. Белый — не Боровский старший. Уйти у тебя вряд ли получится.

Демид улыбается, но это нихера не тёплая улыбка. Волка я уважаю, но сейчас я прекрасно вижу, что он пытается сделать.

И — нет. Нихуя. Не получится.

__________________

Демид "Волк" — главный герой книги Сары Адам "В объятиях тьмы"

Егор Боровский — главный герой книги Марьи Коваленко "Не борись со мной, малышка"

Варя

Прошло несколько дней. Всё будто утихло. Сначала мне даже становится легче — как будто эта странная, пугающая история наконец осталась позади. Но чем дальше, тем больше это затишье начинает нервировать. Будто тишина перед грозой, когда каждый звук кажется подозрительным, а каждый шорох заставляет вздрагивать.

Я смотрю на свой скетчбук. Уже несколько раз открывала и закрывала его. Кажется, я нарочно напоминаю себе о том, что это был не сон, не плод моего воображения. Каждая страница, каждая линия, каждая тень на этих рисунках — доказательство того, что все это произошло наяву.

Иногда мне хочется сжечь этот блокнот, избавиться от него, как от чего-то, что притягивает опасность. Но я не могу. Потому что если я его уничтожу, мне останется только убеждать себя, что всё это не было реальностью. А это будет еще страшнее.

Я закрываю скетчбук, кладу его в рюкзак. Пятница. Сегодня я еду домой. Мама звонила утром, просила купить по дороге кексов к чаю — девочки, как всегда, капризничают и хотят сладкого.

Скетчбук я тоже беру с собой. Почему-то чувствую, что не могу оставить его здесь, в общежитии. Глупо, но мне кажется, что, если я оставлю его, я оставлю часть себя — ту, что все ещё пытается разобраться в том, что случилось.

Дом встречает уютом, как и всегда. Мама хлопочет на кухне, и я с порога слышу аппетитный аромат тушёной картошки с мясом. Ника и Вика носятся друг за другом, смеются, их звонкие голоса разносятся по всему дому.

Я убираю рюкзак в свою комнату, переодеваюсь в домашнее и иду помогать маме. Мы с ней готовим ужин, обсуждаем всё подряд — её работу, девочек, мои занятия в колледже. Я стараюсь не показывать, что что-то не так, хотя внутри всё ещё неспокойно.

Когда все расходятся по своим комнатам, я тоже иду к себе. Хочется немного порисовать, выдохнуть. Дома, в своей комнате, я чувствую себя в безопасности.

Открываю скетчбук, сажусь на кровать. Линии знакомые, но от них до сих пор мороз по коже. Словно, рисуя, я сама заточила этот страх в бумаге.

Беру в руки карандаш и перекатываю его между пальцами, ощущая, как он сливается со мной и вот-вот коснётся бумаги. Моё любимое ощущение в этом волшебном процессе.

— Ты снова рисуешь комиксы? — голос Саши выдёргивает меня из этих мыслей. Я дёргаюсь, захлопываю блокнот, но слишком поздно. Он уже заходит в комнату, садится на край кровати и тянется к скетчбуку.

— Саша, не трогай, — пытаюсь остановить его, но он уже выдёргивает блокнот. Ненавижу, когда он так делает! — Отдай!

Пытаюсь отобрать, но он подскакивает с кровати и поднимает скетчбук вверх, дразня меня.

— Саша! Придурок!

Он пролистывает страницы, и его взгляд становится всё мрачнее. Останавливается на рисунке с чёрной машиной, а потом переводит взгляд на меня.

— Это она? — спрашивает брат. Его голос странно ровный, но глаза горят. — Та машина, возле Драмтеатра?

Блин!

— Саша, это ничего не значит, — я пытаюсь вырвать блокнот, но он держит его крепко. — Просто рисовала… чтобы эмоции выпустить, ничего больше.

— Варя, ты всегда рисуешь то, что происходит. Ты же этим живёшь, — он резко поднимает голову и смотрит въедливо. — Это всё реально, да? Ты мне скажешь, что случилось, или мне самому догадываться?

— Это просто комикс!

— Варя! Не ври.

Я молчу. Смотрю на него, чувствую, как по щекам внезапно начинают течь слезы.

— Варя, говори, — голос брата звучит жёстче. Саша отбрасывает блокнот на кровать, а сам хватает меня за плечи и встряхивает. — Кто это был? Что с тобой сделали?

Я не выдерживаю. Всё выливается разом. Рассказываю про похищение, про квартиру, про то, как меня вывезли обратно. Всё, что до сих пор пересказывает моя голова в бесконечном повторе. Когда заканчиваю, чувствую себя опустошённой.

Саша слушает молча, но вижу, как у него сжимаются кулаки.

— Кто это? — спрашивает он, когда я замолкаю. — Имя.

— Саша, это неважно, — шепчу я. — Просто забудь об этом. Всё уже позади.

— Неважно? — он вскакивает. — Ты серьёзно, Варя? Они забрали тебя, угрожали, а ты хочешь, чтобы я просто забыл?

— Ты ничего не сможешь сделать! — восклицаю я. Меня трясёт от страха. — Ты не понимаешь, это… это опасно. Не лезь, прошу тебя.

— Никто не будет так обращаться с моей сестрой, — отрезает он, сжимая челюсти. Я вижу, как ярость кипит в нём. — Никто. Отец бы этого не спустил никому. И я не спущу.

Сашка резко разворачивается и уходит. Я слышу, как его шаги гремят по коридору. Бросаюсь за ним, но он уже у себя. Дверь приоткрыта, я вижу, как он достаёт из угла биту. Он никогда не играл в бейсбол, конечно же, но такая вещица есть почти у каждого парня в нашем коттеджном поселении.

— Саша, стой, — я хватаю его за руку, пытаюсь остановить. — Не надо! Это закончится плохо, ты не понимаешь, с кем связываешься!

— Это неважно, — бросает он, не глядя на меня. — Если они думают, что могут вот так просто… они ошибаются.

Он проходит мимо меня, оставляя за собой только гулкое эхо шагов. Я слышу, как хлопает дверь, как заводится машина.

Я стою в коридоре, вцепившись в дверной косяк, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Саша не понимает, на что идёт. Игнат Касьянов не тот, с кем можно играть. И если он найдёт моего брата.…

Дыхание сбивается, я прижимаю руки к лицу, пытаясь не разрыдаться. Нужно что-то делать. Но что?

Я сижу на кровати, сжавшись в комок, и не могу прийти в себя. В голове гул, мысли скачут, как на горячих углях, и ни одна не даёт ответа на главный вопрос: что делать? Что мне, блин, теперь делать?

Саша уехал. С битой. Я вижу перед глазами его лицо — перекошенное от ярости. Как он сжимает рукоять этой старой дубины.

Я зажимаю рот ладонями, чтобы не закричать.

Саша ничего не понимает. Он не знает, с кем имеет дело.

Игнат Касьянов — это не просто парень из клуба. Это не просто кто-то. Я не знаю, как объяснить это словами, но чувствую нутром: это человек, который не остановится. Саша против него просто… никто. При всём уважении к моему брату.

А если с ним что-то случится? Мама… Господи, мама. Она и так из последних сил держится. Я вспоминаю, как она плакала, когда почти шесть лет назад пришли сообщить, что папа погиб при исполнении. Была перестрелка с какой-то бандой. Мама как раз тогда ждала близняшек.

Маме было очень трудно, но она не сломалась, нет, но это изменило её. Мы с Сашей видели, как она по ночам плакала в подушку, как пыталась скрывать от нас свои страхи, свою боль. Она живёт ради нас. А если с Сашей что-нибудь случится? Она этого не переживёт. Никогда.

Я срываюсь с места, кидаю скетчбук в стену. Он падает с глухим звуком, страницы разлетаются, но мне всё равно. Я чуть ли не вслух проклинаю себя за то, что открыла рот, за то, что нарисовала, за то, что вообще позволила этому всему случиться.

Это моя вина. И если Сашка пострадает — тоже моя.

Надо остановить его. Надо что-то сделать.

Я быстро переодеваюсь, хватаю рюкзак, запихиваю в него эти чёртовы рисунки, но мешкаю в коридоре. Мама на кухне. Надо что-то придумать, почему мне вдруг на ночь глядя понадобилось в город. Я ненавижу врать, особенно маме, но надо придумать правдоподобную причину.

Спускаюсь вниз, слышу, как мама стучит скалкой по тесту. Она лепит пельмени на заказ. Три килограмма на завтра заказали на шесть утра, часов до двух ночи будет лепить теперь сидеть.

— Мам, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но язык жжёт от стыда. — Мне надо в город. Я совсем забыла, завтра же пленэр с группой. Обязательная штука, и преподавательница будет проверять посещение.

Мама поднимает на меня взгляд. Ее руки в муке, волосы убраны под одноразовую шапочку, но взгляд острый, внимательный. Она чуть хмурится.

— Завтра суббота, Варя. Я думала, ты поможешь с девочками.

Я чувствую, как холодный пот стекает по спине. Ее тон мягкий, но мне кажется, что она чувствует, что я что-то скрываю.

— Я бы очень хотела, мам, — опускаю взгляд, стараясь выглядеть виноватой. — Но это… важно. Учёба. Пожалуйста, не злись.

Она вздыхает, обтирает руки полотенцем.

— Езжай, дочь. Учёба важнее. За что же тут злиться? Только напиши, как доберёшься.

Я киваю, обнимаю ее. Грудь сдавливает от чувства вины за ложь, но сейчас важнее одно: я должна остановить Сашу.

На остаток стипендии я вызываю такси. Сажусь в машину, говорю водителю адрес общежития, но сама знаю, что конечный пункт другой.

Игнат.

Я должна найти его раньше, чем найдёт мой брат. Должна объяснить, уговорить, умолять, если потребуется. Только бы Саша не доехал первым. В идеале бы перехватить Сашку, но он не берёт трубку, и я просто не знаю, как это сделать.

Пока машина несётся по тёмной трассе, я слышу только одно: как громко и гулко стучит сердце. Как будто оно пытается вырваться наружу.

Кабинет в клубе — не место для вдохновения. Четыре стены, вид на танцпол через полупрозрачное стекло, слабое гудение музыки, отдалённое, как шепот. Но здесь можно сосредоточиться на делах. Не уклоняться от неонового света, танцующих идиотов и этого бесконечного водоворота, который я сам создал.

— Она вообще бесполезная, — говорит Вадим, мой управляющий. Он стоит напротив моего стола, небрежно разводит руками и кривит рожей. — Постоянно косячит. Столы путает, заказы задерживает. Я уже устал перед клиентами извиняться.

Я поднимаю взгляд от стопок документов, которые уже начинают раздражать. Вадим — неплохой работник, но иногда переигрывает.

— Это про кого ты там жалуешься? — спрашиваю, откинувшись на спинку кресла.

— Про это… Лизу. Новенькую. Которая с прошлого месяца у нас работает. Я тебе говорил, ее давно уволить надо. Она тут не тянет.

Я усмехаюсь. Вижу, как он слегка краснеет, когда произносит имя. Всё понятно.

— Она тебе просто не дала, — говорю спокойно, наблюдая, как он напрягается. — Теперь ей хочешь жизнь подпортить?

— Игнат, ты что.… — он замолкает, слова у него застревают, как камень в горле. — Я по делу говорю.

— А я тебе сейчас скажу, по какому делу, — перебиваю его, слегка улыбаясь. — Она остается. Более того, я ее на повышение отправлю. Чтобы ты совсем не связывал свои амбиции с работой.

Вадим молчит. Ему нечего сказать, и он это знает. Только зубы сжимает, но даже скривиться себе позволить не может. Он достаточно дальновидный, чтобы осознавать возможные последствия.

— Всё, иди, — киваю на дверь, возвращаясь к документам. — Лиза остается. И лучше тебе попридержать свой хер и не размахивать им в сторону моих официанток.

Вадим уходит, не сказав ни слова.

Отлично.

Тишина.

Я снова закапываюсь в акты поставок, подписываю пару листов бумаги, когда раздаётся отрывистый стук в дверь.

— Чего? — Рявкаю, потому что сегодня меня уже просто затрахали со всякой хуетой.

Дверь распахивается и на пороге появляется Семён — начальник смены охраны. Лицо напряжённое, и я сразу понимаю, что снова приключилась какая-нибудь сраная ебатня.

— Там парень какой-то на вашей машине отыгрался, Игнат, — говорит он. — С битой. Машина — в хлам.

— Что? — поднимаюсь, чувствуя, как внутри вспыхивает жар. — Бита? По моей машине?

— Уже скрутили. Ждём вас.

Я резко выдыхаю.

Ну нихера себе. Парад планет, что ли, блядь?

— Показывайте.

Мы спускаемся вниз, к черному входу. На улице холодный воздух бьет в лицо, но это не помогает охладить то, что начинает клокотать внутри. Когда вижу, что с машиной, в венах начинает вскипать кровь — стёкла вдребезги, капот вмят, двери поцарапаны, зеркало валяется на земле.

Мордой в грязь на земле, скрученный моей охраной, лежит парень. На роже кровь, белобрысые патлы в грязище. Но при этом зыркает на меня вызывающе и с такой ненавистью, что, наверное, пора начинать бояться. Он тяжело дышит и даже пытается трепыхаться в попытках вырваться.

— Ты что, бессмертный? — подхожу ближе и ставлю ботинок ему на башку.

— Ты ублюдок, блядь, — хрипит придурок. — Думаешь, такие, как ты, могут всё себе позволить? Думаешь, ты грёбанный король этого мира?

Ого.

Не, ну мало ли, конечно. Но вроде последнее время ничего такого не случалось. Я ждал батиных подстилок, но тут что-то новенькое. Как-будто бы даже личное.

— Еще раз, блядь, — давление ботинком усиливаю. — Ты откуда, чёрт ты долбанный? И какого хера тебе сделала моя тачка?

— А тебе какого хера сестра моя сделала? — дёгается, словно в припадке. — Тронь только её, сука, я тебе…

Сестра? Меня это даже заинтриговывает. Но сейчас я не собираюсь устраивать допрос.

— Пакуйте его, — киваю парням. — В машину и на гаражи. И аккуратнее, чтобы сильно не повредить. Ещё пригодится.

Мои люди кивают и начинают выполнять приказ. Я стою и смотрю, как парни затаскивают борзого братишку в чёрный джип.

Кто бы он ни был, хотя догадки у меня уже имеются, теперь он мой. И за тачку он ответит.

Мне кажется, что такси едет слишком медленно. Я ненавижу каждый светофор, на котором нам приходится постоять хоть немного.

Саша в опасности. В серьёзной.

Мой брат, мой родной человек, всегда казался мне непобедимым. Он был на страже нашей семьи, особенно после того, как папа погиб. Сашка взял на себя все — заботу, ответственность, хотя сам был еще подростком.

Но сейчас его храбрость кажется мне безумием. Упрямство, которое раньше восхищало, теперь доводит до дрожи в коленях.

Он не понял, с кем связался. Игнат Касьянов — это не просто парень из клубной тусовки. Это хищник, чудовище. И против него мой брат просто… человек.

— Господи, Саша, — шепчу я, хватая телефон. Пальцы дрожат так, что я едва попадаю на экран. — Где ты?

Я набираю номер его друга Женьки. Если он с ним, может, все ещё можно остановить.

— Алло? — голос на другом конце сонный и недовольный.

— Привет, это Варя, — начинаю говорить быстро, почти задыхаясь. — Сашка с тобой? Ты не знаешь, где он?

— Не знаю, — отвечает тот лениво. — Я его вчера видел, а что случилось? Всё нормально?

Нормально? Как мне объяснить, что мой брат сейчас, возможно, подписывает себе смертный приговор? Что он не понимает, против кого пошёл?

— Всё нормально, — говорю я, стараясь придать голосу твёрдости. — Если он появится, дай знать. Это… очень важно.

Я кладу трубку и на секунду застываю. Кажется, что время остановилось, вместе с ним и моё дыхание. В голове роятся мысли, одна страшнее другой.

И тут меня осеняет. Сашка всегда включает геолокацию на своем телефоне. Всегда. И у меня есть доступ без предварительной заявки.

Я открываю приложение, лихорадочно нахожу нужное. Сердце колотится так громко, что я едва слышу, как гудит машина.

Вот он.

Его значок на карте. Возле «Бизона».

Мир сжимается в точку. Кажется, что воздух вокруг стал тяжёлым, как камень. Рёбра словно в тисках сжали.

— Отвезите меня, пожалуйста, в «Бизон», — прошу я водителя, даже не осознавая, что голос мой дрожит.

Водитель кивает, и вот через десять минут машина тормозит возле парковки клуба. Я выскакиваю, даже не ожидая полной остановки. Воздух ледяной, он бьет в лицо, как пощёчина.

Я бегу. Бегу к зданию, к клубу, и сердце стучит так громко, что его гул кажется громче шагов.

Я останавливаюсь, оглядываюсь, всматриваюсь в людей возле клуба, но Сашки нигде нет.

И тут я замираю.

Чёрный джип вылетает из-за угла с визгом шин и исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь тяжёлый запах жжёной резины.

Моя интуиция кричит мне, что он там. Сашка в этом джипе.

И его увозят.

Я делаю пару шагов и вижу машину Игната. Ту самую, на которой он тогда затормозил перед пешеходным переходом.

Разбитую, покорёженную. Стёкла разбиты, капот помят, а рядом на земле валяется Сашкина бита.

Удар. Еще удар. Ещё.

Мое сердце обливается горячей кровью.

— Ты видел? — слышу голос сбоку. Резкий, грубый, наполненный смехом. Рядом компания парней курит и веселится. — Этот придурок решил, что может разнести тачку Касьяна.

— Ну и идиот, — отвечает другой голос, насмешливо и громко. — Думал, что, наверное, великий мститель. Только теперь Игнат его упаковал. Парни погрузили его в джип и всё. Конец истории. А Касьян теперь с него шкуру спустит.

Они оба смеются. А у меня словно ожоги на коже от их слов.

Сашка. Они его забрали. Увезли.

— Как думаешь, долго этот бедолага протянет? — снова ржут парни.

— Игнат сам решит. Если парень доживет до утра, это будет чудо.

Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Боль и страх сдавливают грудь.

Его убьют. Они убьют Сашку.

Моя вина. Это моя вина. Если бы я тогда.… Если бы я просто всё не рассказала….

Я не могу стоять на месте. Ноги сами несут меня ко входу в клуб.

Единственный выход — идти к нему. К Игнату.

Сердце обрывается. Руки дрожат крупной дрожью, стоит представить его взгляд, ощутить его на своей коже.

Но выбора у меня нет.

Я спасу Сашу. Даже если придется продать душу дьяволу.

Вдруг давно утвержден нашей боли заветный сиквел?..

Обещаю, я все стерплю, ко всему привыкну.

honey_violence

Я останавливаюсь перед входом в клуб, не в силах сразу сделать шаг. Воздух вокруг кажется слишком тяжёлым, будто давит на плечи. В голове гул. Сердце бьётся как сумасшедшее, гулко, с каким-то болезненным эхом. Я пытаюсь вдохнуть, но грудь сдавливает так сильно, что это больше похоже на судорожный всхлип.

Сашка. Сашка там. Я должна… Я должна его спасти.

Собрав остатки храбрости, я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. И вот я уже у входа. Охранники у дверей бросают на меня мимолётные взгляды, но я чувствую, как они буквально прожигают меня насквозь. Один из них приподнимает бровь.

— Тебе чего, девочка? — его голос грубый, будто режет воздух. Он оценивающе скользит взглядом по мне, и мне становится еще неуютнее.

— Мне нужен Игнат, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Внутри всё дрожит, приходится сжать зубы, чтобы они не начали стучать.

— Ты, наверное, перепутала, — ухмыляется второй охранник. — Игната многие хотят найти. Только он не для всех доступен.

Они оба смеются. Смех резкий, громкий, выбивающий меня из равновесия. Я крепче стискиваю ремешки рюкзака на плечах, чтобы руки не дрожали так заметно.

— Я серьёзно, — повторяю. — Мне нужно его увидеть. Это важно.

— У всех тут «важно», — скалится первый, отмахиваясь. — Иди домой, девочка. Игнат не принимает гостей без приглашения.

Я начинаю терять терпение. Сердце рвётся наружу, в груди пульсирует страх и отчаяние.

— Это касается моего брата, — голос мой начинает срываться. — Это… это он разбил машину Игната.

Эти слова вызывают эффект.

Охранники переглядываются, смех тут же сходит на нет. Первый охранник хмурится, затем достаёт телефон.

— Подожди здесь, — бросает он мне и отходит в сторону, набирая кого-то.

Я стою, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног. Грудь тяжёлая, ноги ватные. Руки ледяные. Я слушаю, как он говорит с кем-то коротко, низким голосом. Потом возвращается и жестом указывает мне следовать за ним.

— Пошли.

Его тон уже совсем другой. В нём нет издёвки, но это не делает его доброжелательным. Скорее холодный приказ.

Я киваю и следую за ним.

Мы идём по коридорам клуба. Музыка звучит глухо. Свет тусклый, серые стены будто понемногу сдвигаются и вот-вот пространства совсем не останется. Воздух густой, напряжённый. Коридоры кажутся бесконечными. Кажется, что мы идём часами, хотя, наверное, проходит всего пара минут.

— Сюда, — охранник останавливается перед лестницей.

Поднимаемся на второй этаж. Ноги словно деревянные, я едва их чувствую. Он провожает меня до чёрной железной двери в самом конце коридора и кивает на нее.

— Тебе сюда.

С этими словами он уходит, оставляя меня одну.

Я стою перед дверью, не в силах пошевелиться. На мгновение меня охватывает желание развернуться и просто бежать. Но я знаю, что не могу. Я пришла сюда ради Сашки. Ради него я должна пройти через это.

Поднимаю руку, чтобы постучать, но останавливаюсь. Глубоко вздыхаю, пытаясь хоть немного унять дрожь. Потом всё же стучу. Три коротких, едва слышных удара. Через пару секунд осторожно открываю дверь и вхожу.

Игнат сидит в кресле за массивным черным столом. Ноги закинуты на край, в руке стакан с тёмной жидкостью. Его взгляд моментально впивается в меня, как раскалённые клещи.

Глаза хищные, тяжелые.

Он не двигается. Просто смотрит. Как в прошлый раз.

Я останавливаюсь у двери, замерев. Дышать тяжело, несмотря на прохладу в комнате. Воздух пропитан его присутствием. Мне хочется закричать, но голос застревает где-то в горле.

— Ну, заходи, — произносит он наконец. Голос глубокий, почти ленивый, но затаённая опасность в нём слишком ощутима. — Раз пришла, не стой у порога.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Останавливаюсь в нескольких метрах от стола. Сердце колотится так сильно, что кажется, он может его услышать.

— Что-то срочное? — спрашивает он, приподнимая бровь.

Я с трудом нахожу в себе силы говорить. Мой голос едва слышен, но я всё же произношу:

— Отпусти его. Прошу.

Он чуть наклоняет голову, взгляд становится ещё пристальнее.

— Кого?

— Моего брата, — шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Пожалуйста. Это я виновата. Забери меня, сделай что угодно, но отпусти его.

Он улыбается. Медленно, лениво. Как хищник, который играет с добычей. Его тёмные глаза светятся холодным любопытством.

— Забавно, — произносит он. — Ты пришла торговаться? Собой?

Я молчу, только молча вдавливаю ногти в ладони. Всё, чего я хочу, это спасти Сашу. Любой ценой.

— Ну тогда раздевайся.

Господи, молю тебя, исправь все, прошу, исправь.

В сказке этой не должен на троне сидеть дракон!

Но очередного принца катится голова,

а чудовище по-прежнему занимает трон.

honey_violence

Я двигаюсь абсолютно на автомате. Все, что происходит вокруг, словно покрыто густой пеленой. Мир будто потерял свои очертания, растворился в дымке.

Я иду по коридору общежития, открываю дверь в свою комнату, слышу голоса девочек — но значения их слов не воспринимаются моим сознанием.

Мои руки дрожат, когда я хватаю рюкзак и начинаю машинально складывать в него вещи. Никакой логики, никакого плана. Просто первые попавшиеся футболки, джинсы, зарядка для телефона, какие-то конспекты. Я закрываю рюкзак, застежка сходится с треском, и только тогда я понимаю, что меня трясёт так сильно, что я едва стою на ногах.

— Варя, ты куда? — слышу голос Насти. Она поднимается с кровати, ее лицо полно недоумения. — Что происходит?

— Я.… — я сглатываю, пытаясь найти подходящее объяснение. — Мне нужно уехать. На ночь.

— Куда? — хмурится Оля. — Ты такая бледная. Всё нормально?

— Да, — быстро отвечаю. Голос срывается, но я стараюсь казаться спокойной. — Просто к парню. Я… останусь у него на ночь.

Тишина. В комнате повисает такое напряжение, что можно услышать, как тихо зудит Настино не совсем исправное зарядное в розетке.

Девчонки переглядываются. Я вижу, как их глаза расширяются от удивления.

— Ты? — наконец выдыхает Настя, будто не верит собственным ушам. — К парню? На ночь?

Я киваю, опустив голову, чтобы не встретиться с ними взглядом. Их реакция неважна сейчас. Они ничего не поймут.

— Варь.… — говорит Олеся с сомнением.

— Что Варь? — вскидываю голову. Грубить девочкам не хочется, но сейчас у меня нет времени объясняться. — Или у меня не может быть парня?

Они замолкают и снова переглядываются, а я закидываю рюкзак за спину, заталкиваю бокс с наушниками в карман толстовки и выхожу из комнаты. Сердце разрывает грудь, щёки жжет, и я, словно пытаясь сбежать от себя самой, быстрее шагаю к лестнице.

— Варя, подожди! — Слышу голос Олеси, когда я уже почти у двери из нашей секции. Она догоняет меня. — Стой. Что происходит? Это совсем не похоже на тебя.

Я оборачиваюсь. Ее взгляд полон тревоги, но я только крепче стискиваю лямки рюкзака.

Что я могу ей сказать?

Саше я уже сказала — и чем это обернулось?

Конечно, Олеся вряд ли бросится крушить битой машину Касьянова, но она точно будет волноваться обо мне. Или еще, не дай Бог, маме решит позвонить моей. Ну, я бы на её месте, наверное, так и поступила.

— Всё нормально, Олесь, правда. Не переживай за меня.

— Это звучит ужасно неправдоподобно, Варя, — хмурится подруга. — Ты точно не хочешь мне ничего рассказать?

— Нет, — отрезаю я слишком резко, чтобы это прозвучало убедительно.

Она еще секунду смотрит на меня, но, видимо, решает не сопротивляться. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть ей в глаза.

— Позвони, ладно? — говорит негромко, когда я выхожу из секции.

В ответ я коротко киваю и скорее ухожу, пока не струсила и не забилась где-то в угол.

Такси поджидает у выезда из общежития. Я сажусь на заднее сиденье, бросаю рюкзак рядом и машинально достаю телефон. Экран загорается от нового смс.

Адрес. Игнат прислал адрес, куда мне нужно приехать.

Я открываю сообщение, и сердце проваливается в пропасть.

Это та самая квартира.

Сердце колотится гулко, как по барабану. Я вытираю вспотевшие ладони о джинсы и пытаюсь дышать ровно. Перед глазами встаёт вся та роскошь его драконьего обиталища, холодная и чуждая, словно из другого мира.

Почему-то дорога кажется бесконечной, но в то же время я так не хочу оказаться в конечной точке. Не представляю, даже не хочу обдумывать свои дальнейшие действия, когда машина тормозит возле одного из самых дорогих жилкомплексов нашего города. За высоким забором, неприступный и монолитный, как крепость.

Мои ноги кажутся чужими, когда я выхожу из машины. Диспетчер из домофона открывает дверь после короткого звонка, и я вхожу внутрь.

Лифт такой же, каким я его запомнила: зеркало от пола до потолка. Оно показывает меня всю себе такой, какая я сейчас — бледная, с широко распахнутыми глазами. Лифт начинает подниматься, и это движение заставляет мой желудок сжаться.

Каждая секунда кажется вечностью.

Хочу ли я повернуть назад? Бежать? Да. Но я знаю, что не могу.

Когда двери лифта открываются, коридор встречает меня тишиной и мягким светом. Полы натерты до глянца, стены теплого песочного цвета, как в дорогих отелях. Всё слишком безупречно, слишком стерильно.

Мои шаги гулко звучат в этой тишине, пока я иду к нужной двери.

Наконец, я останавливаюсь перед дверью. Той самой. Глубоко вдыхаю, прежде чем постучать.

Не знаю, что ждёт меня там, но прекрасно осознаю, что обратно прежней я уже не выйду.

Поднимаю руку и осторожно стучу. Когда в ответ лишь тишина, с трудом подавляю желание развернуться и уйти.

Но через секунду слышу щелчок — срабатывает электронный замок на двери. Нажимаю на ручку и, закусив до боли нижнюю губу, вхожу в квартиру.

Интересно, с чего он начнёт?

Даже представлять не хочу. Отдалённо понимаю, но на практике понятия не имею, что нужно будет.

Его я замечаю сразу.

Игнат стоит на пороге одной из комнат, наверное, спальни, прислонившись плечом к косяку. Я натыкаюсь на его обнажённый торс, и внутри всё сжимается.

Несколько раз моргаю и смотрю на его лицо, стараясь игнорировать то, что он полуголый, но так тоже не легче. Его лицо, его взгляд — всё то же самое. Лёгкая полуулыбка, слишком много скрывающая, чтобы ее можно было разгадать. Тёмные глаза, которые насквозь прожигают и, кажется, видят всё, что я скрываю.

Он молча смотрит на меня. А я стою перед ним, рассматривая его.

Недавно я читала книгу, в которой главный герой прыгнул с обрыва. Автор описывал его эмоции в первые секунды полёта — дезориентация и безысходность. Вот то же самое чувствую и я сейчас. Шагнула за порог его квартиры, словно в пропасть, и сейчас лечу с осознанием, что вот-вот меня размажет в лепёшку.

— Проходи, Варя, — говорит так буднично, будто всё происходящее — обычное дело.

Его голос возвращает меня в реальность. Я киваю, даже не осознавая этого, и делаю несколько шагов вперед. Каждый из них отзывается тяжестью в груди. Дверь за спиной с тихим щелчком закрывается, и я вздрагиваю, как от удара.

Касьянов просто стоит и наблюдает за мной. А я, чтобы хоть как-то сбить напряжение, прохожусь взглядом по квартире.

Шикарная, но холодная. Она не про уют, не про тепло. В ней всё идеальное — от ровных линий мебели до выверенных изломов световой паутины. Но именно в этом совершенстве есть что-то пугающее, как в идеально остро наточенном лезвии.

Я чувствую, что его взгляд буквально впивается в меня, пока я делаю еще пару шагов. Кажется, что он знает каждый мой вздох, каждую мысль, которая мелькает в моей голове. От этого внутри всё сжимается еще сильнее.

— Ну что, Варя, — его голос звучит чуть громче, но всё так же спокойно. — Я смотрю, ты всё-таки решилась. Это хорошо. Значит, ты умеешь держать свое слово. Я это уважаю.

Надо же. Я удостоилась его уважения.

Я резко вскидываю на него глаза, но тут же жалею. Его полуулыбка все еще на месте, но она не затрагивает глаза. В них скользит что-то хищное, звериное. Как будто он знает, что я сейчас как загнанное животное. Знает и наслаждается этим.

— Я… — начинаю говорить, но голос предательски срывается. Глотаю комок в горле и пробую снова. — Я здесь. Ты отпустишь его?

Игнат наклоняет голову, как будто изучает меня. Как человек, который только что услышал какой-то очень странный вопрос.

— Я что-то говорил про «сразу»? — Лениво тянет Касьянов, чуть поднимая одну бровь. — Не люблю торопиться, Варя. Ты должна была это понять.

Внутри всё падает. Словно пол под ногами внезапно исчезает. Но я стараюсь не показывать этого.

— Что тебе нужно? — спрашиваю, с трудом удерживая дрожь в голосе. — Возьми уже и отпусти Сашу. Он не сделал ничего плохого, он лишь хотел защитить меня.

— Всё по порядку, — отвечает, делая шаг вперёд. Расстояние между нами сокращается. — Для начала давай-ка определимся с соглашением.

Я не выдерживаю и смотрю на него растерянно. Игнат замечает это и усмехается, наслаждаясь моим состоянием.

— Ты теперь здесь, Варя. Ты сказала, что готова на всё ради своего брата. Значит, играем по моим правилам. Тебе понятно?

Я киваю. Грудь пробивает так, что трудно дышать. Это может быть хуже, чем мне казалось.

— Хорошо, — наконец отвечает, снова отступая. Его тон меняется, становится мягче, почти небрежным. Но я чувствую в нём опасности и угрозы больше, чем если бы он грубо накричал. — А теперь расслабься. У нас с тобой впереди много времени.

Он отворачивается и направляется в сторону кухни. Я остаюсь стоять на месте, чувствуя, как меня колотит от нервов. Но я знаю, что отступить уже невозможно.

Я больше ничего не решаю. Ничего не контролирую. Замок защёлкнулся, и я нахожусь с чудовищем в клетке.

С чудовищем, которое может сделать со мной всё, что угодно.

— Как думаешь, он ее сожрёт? — Касьянов постукивает пальцами по мягкому подлокотнику дивана.

Я не отвечаю. Продолжаю сидеть в углу дивана, обняв коленки.

Пошевелиться боюсь. Но виной этому не страшный фильм про вампиров и чудовищ, который заставил меня смотреть с ним Игнат.

Виной этому — он сам. Он здесь главное и единственное чудовище.

А фильм… фильм просто атмосферный и пугающий. Я такие не люблю, но кого тут вообще волнует, что я люблю, а что нет.

Свет в большой гостиной выключен. Горит только лазерная паутина у стены и экран огромной плазмы.

Ну и мой страх. Наверное, он светится вокруг меня, как электромагнитное излучение, пылает яркими красками, а чудовище рядом на диване этим питается, наслаждаясь.

— Или сначала трахнет, а потом уже сожрет? — косится, чуть прищурившись, а у меня по спине мурашки колючие ползут.

Дёргаю неопределённо плечом, намеренно стараясь не реагировать на провокацию.

Что я скажу?

Я понимаю, что он играет. Тыкает палочкой свою жертву, прежде, чем сожрать. Забавляется. Развлекается.

Вампир на экране толкает дверь в комнату, где за большой, массивной кроватью с бордовым балдахином забилась в угол девушка. Он медленно подходит к ней и останавливается, широко расставив ноги.

— Ты правда думала сбежать? — говорит с насмешкой. — Это так глупо, Элен.

С нечеловеческой скоростью он бросается к девушке, и когда она вскрикивает, я крепко зажмуриваюсь. Мой пульс рвёт виски, как будто на месте этой Элен я сама. Как будто это в мое горло вопьются острые клыки.

Но.… чем я отличаюсь?

Ничем. Совершенно ничем.

Я ведь даже не могу с полной уверенностью сказать, что Касьянов не пожелает выпить моей крови после того как…

— Тебе страшно, Варя? — голос Игната звучит обманчиво мягко. — Иди ко мне.

После этих его слов дыхание сбивается. Вся кровь бросается к лицу, во рту пересыхает.

Машу головой, не открывая глаз. Замираю, как та Элен за кроватью.

— Быстрее. — Уже приказ, хотя пока и без грубости. Но ему не надо грубить, от его ровного тона адреналин в кровь выстреливает не меньше.

Делаю глубокий вдох и сглатываю. На выдохе подвигаюсь к нему ближе, но оставляю между нами сантиметров десять. Продолжаю смотреть в экран, где вампир с ухмылкой наслаждается кровью, струйкой стекающей по плечу бездыханной девушки.

Дышать рядом с ним тяжело. Ноздри забивает его запах. Грудь словно плитой бетонной придавило. Застываю, будто меня враз заморозило насквозь.

Фильм продолжается. Элен со стоном открывает глаза и смотрит на своего мучителя, а тот, оскаливается и нападает на её рот кровавым поцелуем.

На это смотреть… странно. Особенно в присутствии Касьянова.

Я обхватываю себя за плечи, чтобы моя дрожь была не такой заметной.

Неожиданно стон Элен меняет тональность. Она запрокидывает голову, сама подставляя шею. Её бледные тонкие руки ползут по плечам чудовища, цепляясь ногтями за его воротник и… притягивают его к себе ближе.

Внезапно я чувствую прикосновение к тыльной стороне своей шеи. Лёгкое, едва уловимое. Это заставляет застыть меня камнем и перестать дышать.

Не двигаюсь. Не шевелюсь.

Игнат ведет пальцами вверх к самым волосам и вниз к выступающему позвонку. Снова медленно вверх и вниз.

Эти прикосновения пугают меня до жути, потому что я понимаю, что это только начало. Предвестники кошмара. Прелюдия перед тем, как он вонзит мне в горло свои клыки.

Элен на экране выгибает спину и вдруг сама впивается поцелуем в рот вампира, а тот прижимает её к стене, задирая юбку.

Кончик пальца парня скользит вниз по моему позвоночнику. Я чувствую, как мои мышцы каменеют.

— Перестань… — тихо шепчу, не выдержав.

Всё происходит резко. Я даже вскрикнуть не успеваю.

Игнат хватает меня за шею и опрокидывает на диван. Нависает сверху, прижав собой. Его колено отодвигает в сторону моё бедро, и я оказываюсь перед ним раскрытой и совершенно незащищённой.

Упираюсь руками в его грудь, но даже на миллиметр сдвинуть его не способна. Он как скала — твёрдый и нерушимый.

— Перестать? — впивается тёмным взглядом. — Я еще не начинал, Варя. Я, знаешь, даже пытаюсь быть гостеприимным вроде как. Хотя выебать я хотел тебя ещё тогда на переходе. Прямо на капоте.

Его пошлая откровенность бьет жаром в лицо, и внутри меня внезапно растёт волна возмущения. Я пытаюсь столкнуть его с себя, вложив в это все свои силы.

Конечно, он ломает мое сопротивление практически моментально. Сковывает мои запястья над головой одной рукой, а второй сжимает скулы, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Сопротивляешься? — ухмыляется, показав идеальные белоснежные зубы. — Это хорошо. Это, знаешь, мне тоже нравится. Но я даю тебе сто процентов — скоро ты будешь течь от одного моего взгляда, Варя. Будешь умолять натянуть тебя так, чтобы на ноги потом не встала.

— Не дождёшься, — шиплю с дрожью в голосе.

— Поверь, — толкается бёдрами, и я ощущаю промежностью кое-что твёрдое, что пугает меня на чёртиков. — Мы быстро разделаемся с твоей целкой, а потом ты сама слезать с меня не будешь.

— А с чего ты решил, что я… — договорить не получается, потому что Касьянов меняется в лице. Его взгляд наливается свинцовой тяжестью, и он прищуривается, всматриваясь, кажется, в самую глубину моей души.

— Ты пытаешься зародить во мне сомнения, Варя? — выгибает бровь. — Так я сейчас быстро это выясню.

Его глаза продолжают пристально смотреть в мои, а ладонь скользит по телу и останавливается у пояса джинсов, и меня словно ледяной водой обдаёт.

— Нет-нет, — шепчу. — Я никогда не…

Элен на экране телевизора начинает громко ритмично стонать, а у меня внутри всё сводит от странного ощущения. Живот наливается тяжестью, сердце крушит рёбра до трещин, по нервам импульсами бежит ток.

В мгновение я чувствую себя свободной — Игнат отпускает меня и встаёт с дивана.

— Идем в постель, Варя, — бросает и уходит из гостиной.

— И ты реально его отпустишь просто так? — вскидывает брови Агай. — Насколько я в курсе, у него даже все кости целы. Ну, кроме пары рёбер.

— Это вообще херня, как по мне, с учётом, что малышка Игната в хлам, — ухмыляется Фокс, выпуская облако вонючего ягодного пара.

— Фу, Дэн, выкинь эту твою хуету в окно, опять у меня в машине как в сортире после освежителя воздуха, — морщусь, а Фокс снова ржет. — У тебя что нормальных сигарет нет?

— Не курю я это ваше вонючее говно.

— Это еще более вонючее говно, — кривится Агай. Ему тоже эта фруктово-ягодная хрень не по нраву, в отличие от рыжего.

Агай заворачивает за угол, и вот мы подкатываем к моему гаражу. Выходим из машины и идем к воротам. Фокс натягивает на морду свою маску со скелетом. Не то чтобы он стремался палить лицо, просто ему по приколу. Нравится выглядеть устрашающе. Но как по мне, он больше похож так на курьера из продуктовой сети.

Отпираю замок и распахиваю ворота. Охуевший братец девчонки сидит в углу. Он поднимает на меня глаза и смотрит с такой ненавистью, что мне улыбнуться хочется.

Смотри, блять, борзый какой.

Слишком смелый, чтобы быть умным.

— На выход, Джимми, — киношным голосом вещает Фокс, прокручивая нож между пальцами. Рыжий конь увлекается кинжалами и какой-то кельтской шнягой, и очень любит на подобных мероприятиях нагнать дыма для понтов. Ему бы в кино сниматься, но без него будет как-то скучно.

Вижу, как парень бледнеет, сжимая зубы. Он хоть и дебил, решивший отпидорасить мою тачку, но, похоже, не настолько, чтобы не понимать, что ему сейчас вероятнее всего придёт тотал пиздец.

И так как он не шевелится, то Агай с Фоксом берут его за шкирку и выволакивают на улицу. Он даже не сопротивляется. А смысл?

Когда швыряют его мне под ноги, тот отталкивается от земли и встаёт. Смотрит прямо в глаза, явно не собираясь умолять меня не ломать ему хребет.

Смелый и дико тупой, судя по всему, как я и думал.

Смотрю на него внимательно. Они похожи с сестрой. Тоже белобрысый, немного курносый, черты лица слишком девчачьи как для того, кто битой отходил мою тачку.

— Значит так. Сейчас ты берёшь руки в ноги и валишь отсюда, — говорю ему спокойно. — И я чтобы больше тебя не видел, понял? Не заставляй свою сестру отрабатывать твой финт еще дольше.

При упоминании девчонки у парня в глазах вспыхивает такой лютый огонь, что мне кажется, он и сам сейчас весь загорится. Он дёргается в мою сторону, но тут же встречает на пути плечо Агая и крепкую ладонь Фокса.

— Ты что с ней сделал, мудак? — выплёвывает, а самого трясти начинает.

— Ты лучше спроси, что я с ней сделаю, если ты не перестанешь поднимать перья. Я, блять, тебе их обломаю, несмотря на договор с твоей сестрой.

Он бледнеет и сглатывает. Дышит тяжело, шумно. Глаза кровью наливаются.

— Какой еще договор? — шипит, а самого аж трясти начинает.

— А такой. Когда выёбистые пиздюки не думают своей деревянной башкой, их сладким сестричкам приходится идти и договариваться.

Вижу, как у него руки дрожать начинают. То сжимает пальцы, то разжимает.

— Ну а чего ты хотел, пацан? — качает головой Агай. — Думать надо было прежде, чем быковать на кого попало. Наука будет и тебе, и сестре твоей. И ты давай, вали лучше, пока реально хуже не сделал. Вернёт тебе Касьян твою сестричку, если ни ты, ни она тупить не будете.

— Поезжай к мамке домой, — подмигивает Фокс. — Дел по хозяйству, думаю, невпроворот. К тому же у тебя еще две сестрёнки есть, да?

Парень бросает на Дэна острый взгляд.

Да, малыш, а ты чего хотел?

Конечно, мы всё знаем и про тебя, и про твою сладкую сестрёнку. И про остальных тоже в курсе. Там и мать такая ничего, кстати. Агай вон у нас любит девочек за тридцать.

— Давай, топи отсюда. Дорогу сам найдёшь, думаю, — бросаю пацану, пока Агай захлопывает гараж.

А потом мы оставляем его и идем с парнями в машину. Думаю, любитель вендетты всосал, что я хотел ему сказать.

— Куда катим? — Фокс заводит машину. — Или ты, Игнат, домой? Тебя же там теперь девушка ждёт. Семейная жизнь, всё такое.

Ржут с Агаем, и оба получают по тумаку в плечо. Эти двое — единственные, кому можно шутить в мою сторону. Вместе мы ещё с самой школы, в которую закрыл меня мой дорогой папочка. Элитную. Но что там в застенках творилось — лучше никому не знать.

А эти двое знают.

Илья Агаев учился на два курса старше нас с Фоксом. И недолго. Год там провёл. Потом его отец решил, что нехер на него бабки такие тратить. Его вообще в городе последние десять лет не было, с матерью жил в Ставрополе. Вернулся три дня назад.

А рыжую дылду Фокса, по паспорту Дениса Ивановича Сотникова, даже тюрьмой для богатых детишек не пронять. Этот лис умел даже там очаровать этих блядских учителей-тюремщиков.

С Фоксом мы, кстати, и еще парой парней и сожгли эту ёбаную школу. Сразу после выпускного.

— Да дай девке отдохнуть, — ржёт Агай. — Поди устала после ночи.

— Она хоть живая там? — подмахивает рыжий. — Я же видел, как ты смотрел на неё. Никогда не видел, чтобы ты так хотел тёлку, Игнат.

— Живая, — отрезаю, не желая развивать тему. — Поехали к Амине.

Рыжий вскидывает брови, повернувшись ко мне. Ну точно сейчас по своей лисьей морде отхватит.

— Нахрена тебе к шлюхам, если у тебя дома…

— А может, не дала? — ржет Агаев.

— Ну, тебе твоя милфа, походу, тоже не дала, судя по тому, как ты на неё пялился в клубе, — ухмыляюсь.

— Та-а-а-ак, что за милфа? — рыжий разворачивается теперь к Агаю.

— Ладно, поехали к Амине, — подчёркнуто спокойно пожимает плечами Илья, игнорируя любопытный взгляд рыжего.

Варя

Я просыпаюсь внезапно, будто меня кто-то сильно толкнул. Резко сажусь, вцепившись в покрывало. Сердце стучит быстро. Я провожу дрожащей рукой по лбу и обнаруживаю, что он влажный.

Рядом гудит телефон. Мама звонит.

Хватаю его и быстрее смахиваю кнопку “Принять”.

— Да, мамуль, — голос звучит хрипло.

— Варя? — мама говорит спокойно, но я слышу напряжение в голосе. — Дочь, ты в общежитии?

— Эм.… — сглатываю и обвожу взглядом шикарную дорогую спальню Касьянова. — Да, мам. Где же мне еще быть?

В груди становится прохладно. А что если Олеся позвонила маме?

Нет-нет, она не должна была.

— А Саша тебе не звонил?

Внутри всё обрывается.

Брат не вернулся. Значит, Игнат не отпустил его.

“Если мне понравится” — сказал он.

Но… ему не понравилось.

— Н-нет, мам, — вру, а у самой горло от лжи горит. — Не знаю, где он. Может, у Женьки остался? Он собирался вроде бы.

— А мне, как обычно, не позвонил, — вздыхает мама. — Знает же, что волнуюсь. Понимаю, что вы взрослые, но единственное, о чём прошу: пожалуйста, говорите, где вы, чтобы я знала, что с вами всё в порядке.

И мы правда стараемся. Может, это и не совсем нормально, но мать у нас одна, а после того, как папа сначала пропал со связи на сутки, а потом пришла страшная весть, мама очень болезненно относится к неизвестности. Буквально в панику может впасть.

— С ним всё хорошо, мам, — крепко сжимаю кулак, чтобы не всхлипнуть. — Он вечером писал, да, я забыла просто. Часов в девять.

Мама меня, лживую, сейчас не видит, и я крепко-крепко зажмуриваюсь. Прости меня, мамочка, прости. Я делаю, всё что могу.

Ну, точнее, стараюсь. Да видимо, мало, раз Сашка еще не на свободе, а я.… сплю одетая.

— Ладно, Варь, пойду к малышкам. Они уже проснулись и пытаются чистить зубы, но на деле расчесывают друг друга зубными щётками. Если Саша объявится — скажи, чтобы и со мной на связь вышел.

— Хорошо, мам.

Мама отключается, и на меня снова наползает холод. Ее голос, хоть и напряжённый, как-то держал и грел, пусть она сама и не рядом, а теперь я снова одна в логове зверя.

По крайней мере, в спальне точно одна.

Я откладываю телефон и осматриваюсь. Встаю с кровати, прохладный пол холодит ступни. Несколько секунд я просто стою, чувствуя, как дрожат ноги, но постепенно отпускает. Глубоко вдыхаю, оглядываюсь по сторонам.

Спальня Игната выглядит так, как можно было ожидать. Простая, минималистичная, но продуманная до мелочей. Огромная кровать с идеально белым бельём, натянутым до безупречной гладкости, как в гостиницах. Напротив кровати — большой экран-телевизор, встроенный прямо в стену.

Серые и черные тона преобладают во всём. Никаких безделушек, ничего лишнего. Только гладкие поверхности, строгие линии и прохладное ощущение стерильности.

Я трогаю край кровати, где сама спала этой ночью. Сжимаюсь при воспоминании, как дрожа вошла сюда вечером.

Он остановился в дверях, прислонившись к косяку, и махнул рукой в сторону кровати.

— Ложись, — бросил коротко.

Я стояла в растерянности, не в силах сдвинуться. Всё внутри сжалось от страха, ожидания. Но он повторил:

— Ложись, Варя.

Я подошла к кровати и села на край, не зная, что мне делать. Потом легла на самом краю и замерла, чувствуя, как рядом прогнулся матрас.

— Спокойной ночи, — произнёс неожиданно Касьянов, даже не глядя на меня.

Я лежала на самой краешке, стараясь не шевелиться, не издавать ни звука. Слышать его дыхание было одновременно пугающе и успокаивающе. Страх, что он вдруг повернётся, что это такая игра, парализовал меня. Я лежала, боясь дальше пальцем двинуть, и лишь слушала его дыхание и свой пульс.

Пока сама не провалилась в сон.

Я смотрю на кровать, ощупывая кончиками пальцев белоснежное покрывало. Всё это кажется нереальным. Будто я смотрю на себя со стороны. Но каждое воспоминание — доказательство, что всё это реально. Слишком реально.

И я совершенно точно отдаю себе отчет, что это не доброту свою явил мне Касьянов. В его чёрной душе ее нет.

Это просто часть игры. Не более. И от этого напряжение только растёт, становят моим базовым латентным состоянием.

Я выхожу в гостиную. На столе в кухонной зоне — ваза с фруктами и поднос с едой.

Не хочу есть. Не собираюсь даже притрагиваться к еде.

Я подхожу к дивану у стеклянной стены и сажусь, подтянув коленки к подбородку. Смотрю на город внизу. Машины едут по дорогам, люди спешат, как обычно утром.

Только для меня оно другое. Мое утро — в ловушке.

Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Какой у Игната план. Почему он даже пальцем не тронул меня ночью. Страх всё равно сидит глубоко внутри. Но он перепутался с чем-то еще. Каким-то странным облегчением, хотя я и понимаю, что это только отсрочка.

Щелчок двери заставляет меня вздрогнуть. В животе всё сжимается, но я не шевелюсь. Не поворачиваюсь.

Слышу его шаги. Тяжелые, размеренные. И вот Игнат появляется в дверях гостиной.

Его взгляд сразу находит меня. Острый, пронизывающий. Он задерживается на мне на секунду, потом скользит к столу.

— Почему не ела? — спрашивает буднично, будто между нами нет ничего странного.

Я опускаю взгляд, подбирая слова.

— Не хочу прикасаться к тому, что.… — делаю паузу, собираясь с духом, — принадлежит тебе.

Он хмыкает. Это не совсем смех, скорее некое недоумение, замешанное на холодной насмешке.

— Это упрямство? Или способ выразить протест? — его голос спокоен, но в нем что-то царапает. — Ты ведь прикасаешься к себе, а ты принадлежишь мне. Не режет диссонанс?

Я смотрю на него, и в груди поднимается волна чего-то похожего на злость. Но я знаю, что не могу позволить себе ее выразить.

— Просто не могу, — выдыхаю тихо. — И не хочу. Я не голодна.

— Не можешь? — он присаживается на край дивана, опираясь локтями на колени. Его взгляд цепляется за меня, как острые крючки.

Я молчу. Отвечать невозможно. Всё, что я скажу, он перевернёт против меня.

— Ладно, — он поднимается. — У нас долгий день, Варя. Ты сядешь и поешь. Это не обсуждается.

— Я не хочу, — вырывается у меня раньше, чем я задумываюсь.

Его взгляд темнеет, но Игнат остается спокойным.

— Хочешь ты или нет, мне всё равно. Ты будешь есть. — Его голос звучит тише, пропитываясь угрозой. — Если не хочешь, чтобы я заставил тебя.

Я поднимаюсь с дивана. Колени дрожат, но стараюсь идти ровно. Он кивает на стол, сам садится напротив и ждёт, пока я тоже сяду и возьму ложку.

— Молодец, — бросает, откидываясь на спинку стула. — Кстати, твой безумный смелый брат отпущен с миром.

Я, едва откусив кусок запечёного ролла, тут же вскидываю на Касьянова глаза. Боже, если он не врёт, то Сашка в безопасности!

А я думаю, что Игнат не врет. Почему-то мне кажется, что ложь — не его привычка. Зачем ему делать это? Он с удовольствием швырнёт в лицо болезненную правду и будет наслаждаться реакцией.

— Спасибо, — выдыхаю, закусив нижнюю губу, и это остаётся незамеченным Игнатом. Неожиданно он чуть прищуривается, а его взгляд темнеет.

— Спасибо скажешь ночью, Варя, — говорит медленно, заставляя мои щеки тут же вспыхнуть. — И больше так не делай. А то ночи мы ждать не будем.

Варя

Как тонущий в воздуха взять попытке,

ты бьешься, пытаясь спасти хоть часть,

ты держишься там, на краю рассудка,

что просит тебя в ответ промолчать,

но яда испивший не ценит воду.

И ты, поддаваясь его глазам,

сдаешься, шагая навстречу бездне,

и делаешь то, что он приказал.

honey_violence

— Почему музыка, Варя? — Касьянов кладет в рот небольшой кусок мяса и неспешно жует, глядя на меня.

Это светская беседа? Приятная болтовня?

Только вот у собеседника кандалы на ногах и гири пудовые, чтобы не сбежал.

При мысли о кандалах по плечам бегут противные мурашки. Не удивлюсь, если у этого монстра и такое в интересах имеется.

Пожимаю плечами, взглянув на него исподлобья, но тут же опускаю глаза снова, напоровшись на его взгляд.

Не смотреть в глаза. Не провоцировать. Не давать повода для броска — так говорил папа на случай, если я встречу опасного зверя. У соседей был большой злой пёс, которого они часто отпускали погулять по дворам.

Интересно, против такого зверя, как Касьянов, это работает?

Надеюсь. Ну хотя бы немного.

За столом снова повисает тишина.

— И всё же?

— Просто нравится музыка.

— Что слушаешь обычно?

— Разное, — поднимаю на него глаза всё же. Разговаривать с Игнатом странно.… в смысле на простые темы. — Корейский поп, иногда рок, классику.

— Как интересно, — улыбается уголками губ, при этом прошивая взглядом. — Кстати, у “Wet rain” вышла новая песня, слышала?

— Про Русалочку? О ней многие говорили — у нас в колледже многие фанатеют от них, но сама я ещё не слушала.

Этот разговор даже кажется нормальным, но вдруг Игнат тянется к полке над столом, достаёт оттуда бокс с наушниками и кивает мне:

— Иди сюда.

Он чуть разворачивается от стола и хлопает по своим коленям.

Я застываю с вилкой в руках, которую без дела держу уже какое-то время. Его взгляд припечатывает к месту, предупреждая, что это предложение, от которого отказаться нельзя. Сердце начинает биться быстрее, по спине бегут разряды электричества.

— Иди ко мне, Варя, — спокойно повторяет Игнат, но в этом спокойствии есть что-то, от чего мурашки бегут по всему телу.

Я растерянно опускаю глаза. Сеть к нему на колени?

Я не хочу.

Но в то же время я знаю, что если не подчинюсь, то это только разозлит его.

Медленно, цепенея внутри, поднимаюсь с места. Сглатываю ком в горле и подхожу ближе. Кажется, что ноги вот-вот подкосятся. Он все ещё смотрит на меня, ни на секунду не отрывая взгляда, а я чувствую себя куклой под прожектором.

— Садись, — его голос звучит мягче, но от этого не менее властно.

Я послушно опускаюсь на его колени, сжавшись в комок, хочется как можно меньше и невесомее, чтобы не чувствовать физического контакта между нами.

Рука Игната на секунду ложится на мое бедро, удерживая меня в равновесии, и это прикосновение обжигает. Я так напряжена, что кажется, ещё чуть-чуть — и затрещат кости.

— Расслабься, Варя, — бросает он с легкой насмешкой. — Я же просто музыку тебе включу.

«Просто музыку», конечно.

Но его прикосновения, его близость — всё это слишком… невыносимо.

Игнат вынимает наушники из бокса. Его пальцы мелькают перед моим лицом. Он двигается спокойно, лениво, и в этом есть что-то, от чего внутри становится странно тепло и одновременно страшно.

— Наклонись чуть.

Я покорно наклоняю голову, и он убирает мне за ухо прядь волос, а потом вкладывает один наушник в мое ухо. Его пальцы мягко касаются моей кожи, и я вздрагиваю, как будто это не просто пальцы, а провода, пускающие разряды прямо в мои нервы.

Дыхание сбивается. Мне хочется прикусить губу, чтобы она перестала дрожать, но я вспоминаю его угрозу и просто сжимаю губы.

Игнат делает то же самое с другим ухом. Я чувствую его пальцы на своей щеке, его дыхание рядом. Это странно. И страшно. И почему-то… я сама не могу этого понять, но где-то глубоко внутри отзывается… непривычной вибрацией.

Музыка начинает звучать, и она действительно потрясающая. Мелодия сначала мягкая, переливающаяся, солируют клавиши, а потом подключается гитарный риф и бит. Голос Влада Миксаева* — солиста “Wet rain”, идеально чистый и напористый, поёт о бедной русалке, что так удачно попала в сети принца-маньяка.

Меня дрожью пробирает и от музыки, и от смысла слов. Я закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться на звуках, но у меня не получается.

Чувствую прикосновение к своему бедру.

Сначала я думаю, что мне показалось. Легкое движение, почти незаметное. Но потом он повторяет. Медленно, лениво, как будто ничего особенного не делает. У меня же внутри всё сжимается в тугой комок.

Я не могу сосредоточиться на песне. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как его пальцы двигаются по моей коже через тонкую ткань джинсов. Внутри всё пылает, но это пламя странное — теплое и обжигающее одновременно.

Я чувствую, как тело начинает дрожать.

— Хватит… — шепчу я, сама не понимая, обращаюсь ли я к нему или к самой себе.

Игнат ничего не отвечает, его пальцы продолжают свое неспешное движение, и я больше не выдерживаю. Вскидываю руку, случайно задев стакан с соком, стоящий на краю стола.

— Блин! — вскрикиваю, когда прохладная жидкость проливается на мою футболку и джинсы.

Игнат смотрит на меня, его взгляд становится острее. На лице играет легкая усмешка.

— А ты взрывная девочка, Варя.

Я резко встаю, пытаюсь отряхнуть джинсы, но всё бесполезно. Ткань уже пропиталась липкой жидкостью.

— Пошли, — коротко бросает Игнат, поднимаясь.

— Куда? — пытаюсь спросить, но он уже хватает меня за руку и тащит за собой в.… спальню.

— Приведи тебя в порядок, — отталкивает в сторону дверцу шкафа и выдёргивает с полки свою сложенную футболку. — Держи. Переоденься.

— Не надо, — качаю головой, на что Касьянов удивлённо вздёргивает брови. — Я не хочу носить то, что принадлежит тебе, — резко выпаливаю.

Касьянов медленно поворачивается ко мне всем корпусом. Его глаза опасно сверкают.

— Предпочитаешь остаться в мокром?

— Да.

Испуганно вскрикиваю, когда он хватает меня за запястье и затаскивает в ванную. Резко открывает стеклянную дверь кабинки и буквально заталкивает меня внутрь, а потом.… включает воду! Холодную!

Моя одежда за секунду промокает до нитки. Волосы тоже. Дыхание частит, а по телу волнами прокатывается дрожь.

— Давай, принимай решение. У тебя целых три варианта, Варя, — шипит, схватив меня за затылок и приблзив к своему лицу. — Остаться мокрой, голой или в моей футболке.

Долбанный псих. Ненормальный.

И самое ужасное, что он реально считает себя безнаказанным, а я полностью в его власти.

— У тебя есть выбор, Варя, — бросает Игнат, прикрывая дверь кабинки. — И поверь, он пока гораздо шире, чем может быть.

Он разворачивается и выходит, оставляя меня стоять под холодной водой, сжимая мокрую ткань одежды, которая липнет к телу.

___________

ПС. Автор стихотворений, использованных как эпиграфы к главам — современная поэтесса и моя подруга honey_violence

*Влад Миксаев — солист выдуманной автором музыкальной группы "Wet rain" и главный герой романа "Ты не сбежишь".

Я стаскиваю с себя мокрую одежду, меня жутко знобит от холода. Дрожащими руками поворачиваю вентиль на теплую воду и прикрываю глаза, пытаясь согреться и хоть немного расслабить окоченевшие мышцы.

Демон. Не человек Касьянов.

Не может человек быть таким жестоким.

Или может?

Но.… почему именно я? Почему он так нацелился на меня?

Что во мне такого?

Вопросы без ответов.

Я выхожу из душевой кабинки, беру с полки чистое полотенце и заворачиваюсь в него. Другим вытираю волосы.

Замираю у зеркала, глядя, как лихорадочно у меня блестят глаза.

Вытираюсь и беру в руки футболку Касьянова. Руки мелко дрожат, пока разворачиваю ее.

Это же всего лишь кусок ткани. Но она принадлежит ему, была на его теле, и мне хочется отшвырнуть футболку, будто она вот-вот оставит на мне ожог.

Но выбор Игнат мне дал совершенно определённый, хотя, по его мнению, и довольно широкий. Так что деваться мне некуда.

Футболка доходит мне до середины бедра, даже ниже. Широкая, рукав почти до локтя. Но я всё равно чувствую себя неуютно с голыми ногами.

Влажные волосы распускаю по плечам, чтобы быстрее высохли, и выхожу из ванной, в глубине души надеясь, что Игнат уехал по каким-нибудь своим делам.

Но это было бы слишком большим везением.

— Тебе идет чёрный, Варя, — раздаётся спокойный голос.

Это комплимент? Надо благодарить?

Не отвечаю.

Не знаю, что нужно делать и куда себя деть.

Не знаю, о чем говорить с ним — да и не хочу делать этого.

— Кофе? — он разворачивается и протягивает чашку.

Какая любезность.

Отказаться не решаюсь. От футболки я уже отказалась. Не хватало ещё, чтобы горячий кофе оказался у меня на голове, или что там ещё захочется сделать Касьянову.

— Спасибо, — подхожу и беру кружку. Аромат кофе неожиданно приятно щекочет ноздри.

Делаю маленький глоток и замечаю, что Игнат смотрит на меня очень внимательно.

Слишком внимательно.

Его взгляд скользит от самого моего лица вниз до края футболки, оглаживает обнажённые ноги, а потом неспешно возвращается к лицу.

— Что? — тихо спрашиваю максимально нейтральным тоном.

— Ты так спокойно принимаешь из моих рук напиток и совсем не боишься. А вдруг я тебе туда что-то подмешал?

По спине пробегает холодок, но вида я не показываю.

— А у меня есть выбор? — пожимаю плечами. — Не выпью сама, так ты мне в горло зальёшь.

— Умница, — внезапно улыбается, а я снова против воли, как тогда в коридоре клуба, зависаю на его улыбке. Она… как-будто что-то неестественное на его холодном лице. Но при этом.… странно привлекательная. — Ты быстро учишься, я смотрю, Варя. Мне нравится.

Погладить по голове забыл и косточку дать.

Не реагирую. Просто замираю с кружкой.

— А в горло мы ещё найдём, что тебе залить.

На этих словах я давлюсь кофе и приходится откашляться. Откровенная пошлость обжигает, заставляя щеки тут же вспыхнуть. Как бы я не пыталась гасить это в себе, но волна протеста снова накатывает.

— Ты не можешь иначе, да? — выдавливаю с презрением. — Тебе обязательно надо в грязь втоптать? Удовольствие от этого получаешь?

То, что любое действие имеет последствия — известная истина.

Догоняют они, конечно, и меня.

— Знаешь, Варя, — Игнат делает быстрый шаг ко мне, и я едва успеваю вдохнуть, прежде, чем его сильная рука подхватывает меня за талию и усаживает прямо на стол.

Я едва успеваю со стуком поставить чашку, прежде, чем Касьянов упирается ладонями в столешницу по обе стороны от моих бёдер, склоняясь так близко, что я чувствую запах кофе от него.

— То, как всё происходит — уже иначе. Странно, да, но так и есть, — его голос звучит негромко, но тон бьет опасностью, а в глазах мерцает стальной холод. — И если я захочу втоптать тебя в грязь — ты точно это поймёшь.

Я перестаю дышать, когда он кладет ладони на мои колени и резко разводит их в стороны, вставая так, что свести их у меня точно не получится.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как всё внутри замирает, когда одна ладонь Игната ложится мне на горло, а вторая на бедро, сдвинув футболку выше.

Его близость не оставляет мне пространства для манёвра, как будто он зафиксировал меня в этом положении не только физически, но и эмоционально. Сердце колотится так громко, что я боюсь, он это слышит.

— Ты хочешь протестовать, Варя? — его голос обманчиво тёплый, обволакивающий, как клейкая сеть, в которой я увязаю. Как та паутина из света на стене его квартиры. — Ну давай, попробуй. Я обожаю, когда вы пытаетесь.

Я сглатываю, чувствуя сухость в горле. Воздух пропитан его присутствием на каждом вдохе и каждом выдохе. Слова не идут, только пульс бьёт в висках. Его взгляд прожигает меня насквозь, и я ненавижу себя за то, что от этого у меня слегка кружится голова.

— Ты же понимаешь, — продолжает он, наклоняясь еще ближе, так что его лицо оказывается буквально в нескольких сантиметрах от моего. — Все твои попытки ничего не изменят.

— Пожалуйста, отпусти, — пытаюсь выдавить, но голос дрожит. Я сразу понимаю, что это ошибка, потому что его пальцы на моём бедре чуть сжимаются. — Мне.… неудобно.

Он усмехается, уголки губ чуть поднимаются, но это не облегчает ситуацию. Его улыбка — не об обещании, а о предостережении.

— Отпустить? — шепчет он, словно проверяя это слово на вкус. Его пальцы медленно скользят чуть выше по внутренней стороне моего бедра, и я чувствую, как тело предательски напрягается. — Варя, ты здесь только по одной причине. И уж точно не для того, чтобы тебе было удобно.

Я хочу что-то ответить, но слова застревают в горле, смешанные с отчаянием и… странной, пугающей тягой, которую он вызывает. Его рука замирает на моей коже, жжет, словно раскалённая.

— Тебе не кажется, что ты слишком переоцениваешь свое право на голос? — вдруг роняет он, с холодной усмешкой отстраняясь. Его движения резкие, но не грубые. Он убирает руки, будто отпускает добычу, которую решил пока не трогать.

Я молчу. Смотрю на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и не могу понять, от чего сильнее дрожат мои пальцы — от страха или от чего-то другого, такого, что я боюсь даже себе признать.

— Спускайся, — бросает он, возвращаясь к своей чашке кофе. — И убери за собой. Сок на полу.

Его слова возвращают меня к реальности. Я спрыгиваю со стола, едва удержав равновесие, и хватаю салфетки, чтобы убрать лужу, образовавшуюся от перевёрнутого стакана. Пальцы все ещё дрожат, когда я вытираю липкий след. Игнат наблюдает за мной с каким-то ленивым удовлетворением, но я стараюсь не встречаться с ним взглядом.

Когда я заканчиваю, он снова подходит ближе, заставляя меня замереть.

— Варя, — говорит он мягко, но в его голосе я слышу скрытую угрозу. — Тебе лучше привыкнуть. Ты ведь умная девочка, правда?

Я киваю, потому что ответить иначе мне кажется сейчас невозможным. Опыт уже имеется.

Игнат доводит меня до предела, где эмоции смешиваются в один сплошной комок: страх, ненависть, непонимание и что-то ещё, такое тёмное и пугающее, что-то, что смутно пульсирует внутри.

— Хорошо, — говорит он, снова отстраняясь. — А теперь будь паинькой и иди переоденься. У нас намечается прогулка.

Его слова звучат, как предвестие катастрофы. Я выпрямляюсь, стараясь не показать, насколько у меня внутри всё поджимается. Но он уже знает. Это ясно по его взгляду, по самоуверенной походке, с которой он выходит из кухни.

Я остаюсь одна, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу, и понимаю, что прежней Вари действительно больше нет. Есть запуганная, послушная, почти сломанная кукла, с которой еще далеко не наигрались.

Я остаюсь стоять на кухне, не в силах пошевелиться. Игнат выходит, но его присутствие все ещё ощущается рядом. Давит и парализует. Кожа на коленях, к которой он прикасался, ощущается горячей.

Прогулка.

Это слово вызывает у меня тяжесть в груди. Он что, собирается меня выгуливать, как домашнюю собачку? Или у него планы куда хуже?

Я обхватываю себя руками, стараясь унять дрожь. Ткань футболки, его футболки, касается кожи, и это ощущение почти физически вызывает… нет, не отвращение. Но странное ощущение, будто я готова содрать ее с себя вместе с кожей.

Но что реально я могу сделать? У меня нет выбора.

«Ты же умная девочка». Его голос все ещё звучит в голове, холодный, обманчиво мягкий, разрывающий внутренности на части.

Ему нравится видеть меня слабой и запуганной. И, наверное, будь это какой-нибудь фильм или книга про смелую и сильную героиню, я бы изо всех продолжила ему противостоять.

Да только это реальность, а не фильм и не книга.

Моя реальность.

А в реальности всё куда страшнее и проще. И я слишком слабая, чтобы противостоять такому, как он.

Собравшись с духом, я ухожу в спальню, чтобы переодеться. Игната в комнате нет, он, кажется, ушёл в душ. Поэтому я, пока нахожусь одна, стараюсь успеть переодеться.

Вытаскиваю из своего рюкзака джинсовую юбку и белую футболку. Натягиваю всё это на себя, ощущая небольшое облегчение. Пусть это лишь одежда, но она моя и это дает мне хотя бы какое-то чувство контроля над собой.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Игнат уже там. Он сидит в кресле, закинув ногу на на колено второй ноги, и с ленивым видом листает телефон. При моем появлении он медленно поднимает глаза. Проходится сверху вниз, и я не могу понять, удовлетворён он или нет.

— Ладно, — бросает Касьянов после долгой паузы и встает. — Пусть так.

Не совсем понимаю, что ему не нравится. Моя одежда недостаточно стильная, чтобы я имела честь находиться рядом с ним? Или мне следовало поехать в его футболке? Так погода, вообще-то.…

— Идём, — кивает и направляется к двери.

Я иду за ним. И внутри меня нет ничего, кроме страха и той странной, пугающей дрожи, которая появляется каждый раз, когда я рядом с ним.

Мы спускаемся на лифте на улицу, и он ведёт меня к паркингу. Проходим ряды автомобилей, пока не останавливаемся у чёрной спортивной машины. Это не та, на которой Игнат едва не сбил меня на пешеходном переходе, ту побил Сашка, это другая, но похожая.

Это чёрное чудовище выглядит как готовая к прыжку пантера: обтекаемое, блестящее, смертоносное. Под стать своему хозяину.

— Садись, — коротко бросает Касьянов, глядя на меня поверх крыши с водительской стороны.

Я колеблюсь. Сердце колотится, и в горле комок встает. Стараясь скрыть дрожь, я открываю дверь машины и опускаюсь на сиденье.

Игнат садится за руль и запускает двигатель. Машина оживает с рыком, от которого внутри всё сжимается. Это не просто автомобиль. Это демон в обличии металла.

— Пристегнись, — бросает Игнат, и я слышу щелчок заблокированных дверей.

Я нервно дергаю ремень, защелкивая его. Игнат слегка усмехается, ловит каждое мое движение. Его рука на рычаге передач, вторая — расслабленно лежит на руле.

Машина трогается. Сначала плавно, почти незаметно. Мы выкатываем из паркинга, проезжаем через шлагбаум жилкомплекса и выруливаем на дорогу. Я уже даже разрешаю себе немного выдохнуть, но через минуту Игнат давит на газ, плавно набирая скорость.

Я вжимаюсь в сиденье, когда мы буквально впечатываемся в трассу, и скорость начинает расти.

— Что ты делаешь?! — выкрикиваю я, с трудом переводя дыхание.

— Расслабься, Варя, — его голос звучит спокойно, как будто это прогулка в парке. — Просто даю тебе почувствовать, что значит быть со мной.

Цифры на спидометре растут.

Сто двадцать.

Сто сорок.

Сто восемьдесят.

В машине идеальная звукоизоляция, но свист ветра дорисовывает моя испуганная фантазия. Огни других машин мелькают, как полосы света. Сердце в груди бьется так громко, что заглушает в моих ушах даже рев мотора.

— Игнат, это опасно! — мои пальцы сжимаются на краю сиденья, ногти впиваются в мягкую кожу.

— Опасно? — он поворачивает голову ко мне на миг, а в глазах его мелькает насмешка. — Варя, опасно, когда ты теряешь контроль. А я — нет. Я никогда его не теряю.

Машина входит в поворот с визгом шин. Я прижимаюсь к сиденью, дыхание сбивается. Кажется, что мы вот-вот вылетим с дороги, но Игнат легко удерживает руль, управляя зверем с пугающей уверенностью.

— Тебе все ещё страшно, Варя? — он бросает взгляд на меня, чуть приподняв уголок рта.

— Останови! — кричу я, не в силах унять дрожь. Меня трясёт так, что зуб на зуб не попадает.

Он смеется. Звук его смеха резкий, как лезвие, проходится по нервам.

— Твоя жизнь, Варя, теперь в моих руках. Поняла? — его голос становится ниже, почти шипением. — Всё, что ты делаешь, что чувствуешь, зависит от меня.

Я молчу, зубы стиснуты так, что ноет челюсть. Если скажу что-то, он может разозлиться. Если промолчу, я подтвержу его слова.

Игнат резко тормозит. Машина с визгом останавливается на обочине. Меня бросает вперед, но ремень удерживает. Голова кружится от адреналина, а внутри всё горит от страха и гнева.

— Смотри, — кивает он на пустую дорогу перед нами. От страха я и не заметила, что мы выехали за черту города. — Видишь это? Это пустота. Именно туда ты рухнешь, если решишь пойти против меня.

Его рука ложится на мой подбородок, поворачивая лицо к нему. Глаза Игната сверкают каким-то безумием, его голос становится мягче, но от этого ещё страшнее.

— Ты поняла, Варя?

Я киваю. Горло сжимается, слова не идут.

Касьянов сжимает мой подбородок чуть сильнее, и я даже моргнуть боюсь. Только успеваю сделать слабый вдох, прежде, чем его жёсткие губы впиваются в мои, а язык по-хозяйски проталкивается в мой рот.

Женская уборная колледжа — не самое укромное место для разговоров, но Олеся сумела перехватить меня в коридоре и буквально затащить сюда. Теперь она стоит напротив, уперла руки в бока и сверлит меня взглядом.

— Ну? — говорит негромко подруга, сузив глаза. — Рассказывай, Варя. Где ты была?

— Я же написала тебе, — отвечаю, стараясь говорить как можно спокойнее. — У меня всё нормально.

Олеся фыркает, ее темные кудри подпрыгивают на плечах.

— Нормально? Варя, ты два дня не брала трубку! Только короткие сообщения: «Все хорошо» и «Не волнуйся». Да я чуть с ума не сошла! Ты вообще понимаешь, как это выглядит?

Ее голос дрожит, и я понимаю, что она переживала. Стараюсь не встречаться с ней взглядом, изучая трещину на плитке пола.

— Олесь, правда, всё нормально. Просто… дела были.

— Дела? Какие такие дела? — Она вскидывает брови и скрещивает руки на груди. — Тебя утром к первой паре привез на своем монстре Игнат Касьянов. Это у него ты ночевала?

Она делает шаг ближе, и я отступаю к стене, чувствуя, как напряжение захватывает каждую мышцу. Олеся слишком проницательная. И всегда стремится выяснить правду.

— Подвёз и подвёз, Олесь, — отвечаю, стараясь говорить спокойно. — Ничего особенного.

— Ничего особенного? Варя, ты выглядишь так, словно не спала несколько ночей. Ты бледная, и под глазами круги. — Она внимательно всматривается в меня, и я едва сдерживаюсь, чтобы не опустить голову.

— Перестань, ладно? — говорю довольно грубо. — Ты чего меня допрашиваешь? Ты сама разве не ночевала у Каменского на прошлой неделе?

В ответ Олеся молчит, нахмурившись, но ее взгляд говорит больше, чем слова. Подруга явно не удовлетворена моими ответами. И мой намёк её совсем не цепляет.

— Варя, я переживаю за тебя, — ее голос смягчается. — Если у тебя проблемы, ты мне можешь сказать.

Не могу. Сашке я уже рассказала.

Я хочу рассказать, но перед глазами тут же всплывает лицо Игната. Его насмешливый взгляд, его слова.

Тебя никто не спасёт, Варя.

Да и что Олеся сделает? Чем мне поможет?

А вот сама вляпаться может только так.

— Всё в порядке, правда, — я стараюсь улыбнуться, но губы предательски дрожат. — Не нужно беспокоиться.

Олеся вздыхает и смотрит на меня с сомнением.

— Ладно, — наконец говорит она, разом сдавшись. — Но если что, я всегда рядом, Варя.

Я благодарно киваю и пытаюсь изобразить улыбку.

— Ты иди, а то все места займут удобные в аудитории, — пытаюсь говорить обычным голосом. — Я сейчас в туалет схожу и приду.

Когда она выходит я отпускаю сумку, за которую судорожно держалась. Руки дрожат, сердце стучит где-то в горле.

Я смотрю в зеркало. Лицо бледное, уставшее.

Ты не можешь рассказать ей. Никому не можешь. Это слишком опасно, и ты теперь это знаешь, Варя.

Глубоко вздыхаю, пытаюсь успокоить себя, но в груди всё равно тяжесть, которая не даёт нормально дышать.

Я не могу перестать думать о поцелуе в машине. Он крутится в голове, как заевшая плёнка. Вспоминаю, как его пальцы удерживали мое лицо, а губы настойчиво накрыли мои. Как по-хозяйски его язык протолкнулся в мой рот.

Это было слишком… Слишком близко, слишком властно, слишком.… увлекательно. Я ненавижу себя за то, что где-то мне это даже понравилось. За то, что попытка вырваться была слишком слабой…

А вечером он просто сказал: «Иди спать, завтра тебе рано вставать на учёбу», и ушёл из квартиры. А я осталась одна, растерянная и напряжённая.

Я не могу понять, что ему от меня нужно.

Вроде бы Касьянов всё предельно ясно объяснил, но тогда… почему он не трогает меня? Взял бы уже своё и отпустил. Может, так было бы легче.

Зачем держать меня при себе, как домашнего питомца?

Наверное, именно это ему в кайф — показать свою власть, насладиться ею.

Варя

Я просыпаюсь внезапно, словно кто-то толкает меня в реальность. Секунда, и я понимаю, что тесно мне не просто так.

Я прижата спиной к Игнату.

Его тяжёлая рука, с вязью татуировок, обвивает мою талию, а дыхание чуть щекочет шею. Спиной я чувствую жар его твёрдой груди и мое тело мгновенно напрягается, словно пружина.

Я не двигаюсь, даже не дышу. Замираю, ощущая, как по позвоночнику пробегает ток. Внутри поднимается паника, когда я осознаю, насколько он близко. Ещё мгновение, и я ощущаю сквозь ткань его утреннюю эрекцию. Холодок ужаса и жара разом обрушиваются на меня. Сердце гулко стучит в ушах, а мысли обрывочно и хаотично начинают мелькать в голове.

Тихо, медленно, я начинаю двигать руку, пытаясь осторожно сдвинуть его ладонь. Едва дышу, стараясь не думать о тесном соприкосновении тел. Мне срочно нужно выбраться, иначе я не смогу свободно даже вдох сделать. Кислорода не хватает. Я точно задохнусь, если не освобожусь.

Как долго мы так спали? Когда вообще он вернулся? Ведь вечером Игнат снова уехал, оставив меня в квартире под замком?

Стараюсь успокоить дыхание и перестать дрожать. Может, получится выбраться, не разбудив. Его хватка крепкая, но я надеюсь, что он просто спит.

Миллиметр за миллиметром я выскальзываю из его объятий, но в тот момент, когда моя спина отрывается от его груди, Игнат вздыхает во сне и сильнее притягивает меня к себе. Его рука сжимает мою талию, а я замираю, словно пойманная в капкан.

Не шевелюсь. Внутри меня всё кипит. Его рука обжигает, когда скользит чуть выше, под футболку, и я резко втягиваю воздух. Кожа под его пальцами словно электризуется, каждая клеточка кричит от напряжения.

— Варя, — голос Игната глухой и глубокий, кажется, исходит из самой груди. — Что ты пытаешься доказать? Что сможешь сопротивляться? Или что сама этого не хочешь?

— Отпусти меня, — шепчу, и мой голос звучит слабее, чем я хотела. — Пожалуйста.

— Отпустить? — повторяет он чуть хрипло, медленно, будто пробуя это слово на вкус. Я чувствую, как его губы касаются моей шеи. Лёгкий поцелуй, почти ласка, но за ним стоит больше, чем просто прикосновение. Он дразнит меня, выжидает, смотрит, как далеко я позволю ему зайти.

Я вздрагиваю, когда его губы движутся ниже, к изгибу моего плеча. Его дыхание горячее, и от этого у меня по спине пробегают мурашки. Внутри всё сжимается в тугой клубок, как будто мой организм взбунтовался против разума.

Это неправильно. Это… не то, чего я хочу. Но моё тело предательски отвечает на каждое его прикосновение.

— Твое "нет", Варя, звучит недостаточно убедительно, — хрипло говорит Игнат, его голос сдержан, но я слышу в нём нотки хищного удовольствия. — Сопротивляйся сильнее, если хочешь, чтобы я поверил.

— Я… я не.… — начинаю задыхаться от слов, которые не могу найти.

Но он не даёт мне шанса договорить. Его рука движется выше, задерживаясь на моей талии, а потом прижимает меня к себе ещё крепче. Я чувствую его силу, его уверенность в том, что ему ничто не помешает, если он захочет чего-то.

Ладонь Игната поднимается выше и обхватывает мою грудь. На коже шеи я чувствую его зубы. Нет, он не кусает меня больно, но внутри поселяется иррациональный страх, что он вот-вот выпустит клыки и вопьётся в мою артерию. Он толкается бёдрами давая почувствовать своё возбуждение ещё сильнее.

Я вскидываюсь и пытаюсь вырваться, надеясь на удачу и внезапность. Но ничего у меня не получается.

Наивная…

Касьянов возвращает меня на место и подминает под себя, придавливая своим телом к кровати. Я, задыхаясь, упираюсь ему ладонями в грудь, но от тут же ломает сопротивление, перехватывает мои запястья и фиксирует их одной рукой у меня над головой.

Смотрит прямо в глаза и улыбается уголками губ.

Чёртов дьявол.…

— Ты дрожишь, Варя, — замечает Игнат, наклоняется и скользит губами вверх по моей шее. — Боишься? Или.…

— Нет, — перебиваю, но мой голос предательски дрожит. — Просто перестань.

Он отстраняется совсем чуть-чуть, настолько, чтобы снова посмотреть мне в лицо. Его темные глаза, полные насмешки и уверенности, изучают меня. Я отворачиваюсь, но его ладонь ловит мой подбородок и возвращает голову на место, заставляя встретить его взгляд.

— Ты сама себя не понимаешь, Варя, — произносит Игнат мягко, как будто объясняет что-то очевидное. — Но это нормально. Я помогу тебе.

Его слова режут по-живому, заставляя кровь приливать к щекам. Я сжимаю губы, стараясь не выдать слабость. Но это бесполезно. Его хватка сильнее. Он заполняет собой не только всё пространство вокруг — он топит меня в себе. Он везде — в моих лёгких, под моей кожей, в каждой клетке…

Топит собой.

Подчиняет.

Касьянов наклоняется ближе, его дыхание обжигает мои губы.

— Ты моя, Варя, — его голос твёрдый, непреклонный, и от этого у меня всё внутри сжимается. — Смирись. И получай удовольствие.

Я замираю, не в силах отвести взгляд. Его слова падают тяжёлым грузом, утаскивая меня камнем на дно. Игнат склоняется ближе, его губы почти касаются моих. И я не знаю, что страшнее — то, что я этого боюсь, или то, что мое дыхание неконтролируемо углубляется, а по телу волнами — одна за другой — пробегает жар.

Игнат

Днём клуб кажется совсем другим. Пустой зал без музыки, без вспышек света — только тишина и запах металла. Я стою в центре, наблюдая, как рабочие крепят новые осветительные приборы. Они лазают по лесам, перетягивают провода, что-то обсуждают. Мне плевать что, главное, чтобы сделали всё быстро и без косяков.

— Внимательнее с этой штукой, — бросаю я одному из них, заметив, как он неуверенно держит массивный прожектор. — Если уронишь, я из твоей зарплаты вычту новый.

Парень дёргается, кивает и начинает работать аккуратнее. Вот так и надо. Люди понимают только язык страха или выгоды. Уважение? Это смешно. Уважать можно равных. Остальные — инструмент, чтобы всё шло так, как нужно.

Звук открывающейся двери отвлекает меня. Я уже знаю, кто это, еще до того, как оборачиваюсь. Его шаги я узнаю из тысячи. Тяжёлые, уверенные, будто он не просто входит, а захватывает территорию.

Белый.

Мой дорогой ненаглядный папочка.

— Сынок, — говорит он, не утруждая себя вежливостью. Просто констатирует факт своего присутствия.

Я поворачиваюсь, скрестив руки на груди. Его появление никогда не предвещает ничего хорошего.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — отвечаю холодно. — У тебя же дела, отец.

Он усмехается, подходит ближе и осматривается, как хозяин, хотя этот клуб — мой. До мельчайшего камешка. Отец не имеет к нему никакого отношения.

Его взгляд задерживается на рабочих, потом на установленных прожекторах.

— Улучшаешь свой маленький бизнес, — говорит с оттенком насмешки. — Неплохо. Хотя я думал, ты займёшься чем-то посерьёзнее.

— Мне хватает, — коротко бросаю, не желая развивать тему. Его мнение меня не интересует.

— Хватает? — повторяет он, поднимая бровь. — Игнат, ты знаешь, что этот клуб — игрушка. Ты можешь владеть куда большим.

Я сжимаю челюсть, но удерживаю нейтральное выражение лица. Это его любимая песня — про то, как я должен следовать его пути, занять место в его "империи". Но это его мир, не мой. Его чёрный грязный мир.

Я не святоша. Никак нет. Но то блядство, в которое меня пытается затянуть Белый, мне противно. И неинтересно.

Хотя отец старался, очень старался. С самого моего детства.

Однажды он на моих глазах пристрелил моего пса и назвал это, блядь, ценным уроком.

Уроком чего?

Он просто старый мудак, с которым я не хочу иметь ничего общего.

— У меня всё под контролем, — отвечаю спокойно, но жёстко, чтобы он скорее отвалил. — Не вижу причин менять то, что работает.

Белый останавливается рядом, его взгляд цепкий, холодный. Я вижу в этих глазах человека, который привык всё получать. Любым способом.

Всё, кроме одного — моей матери. Ее он заполучить так и не смог. Сломал, развеял её жизнь пеплом по ветру, но так и не получил.

— Причины есть, — говорит он тихо, но его голос отдаёт сталью. — Ты единственный наследник. Ты должен быть готов, Игнат.

— Должен? — я ухмыляюсь. — Кому, блядь, я должен, папа? Тебе? Ты любишь раздавать приказы, отец. Но я уже давно не тот мальчишка, который слушает и делает, как сказано.

— Ты всегда был упрямым, — усмехается он в ответ, а в голосе слышится предупреждение. — Это может тебя погубить.

— Лучше сдохнуть, чем стать таким, как ты, — отрезаю, не заботясь о том, как это прозвучит. Его лицо на мгновение каменеет, но потом он снова улыбается. В этой отвратной улыбке таится опасность, вот только херов папочка всё время будто забывает — я его не боюсь. По хуй мне.

— А девчонка? — спрашивает он вдруг, меняя тему так резко, что я напрягаюсь. — Варя, кажется? Ты правда думаешь, что можешь позволить себе подобные... развлечения?

Мои мышцы напрягаются, а внутри всё закипает. Он не просто знает о ней. Он лезет туда, куда ему не следует.

— Ее это не касается, — отрезаю. — И тебя тоже.

— Ошибаешься, сынок. Всё, что делаешь ты, касается меня. — Его голос мягче, но за ним скрывается стальной хлыст. — Я понимаю, что тебе может быть весело держать эту девочку рядом, как домашнюю зверушку, но ты ведь не ребенок. Тебе пора уже думать серьёзно. Ты тратишь время. Она не из нашего круга. Она даже не инструмент для чего-то полезного. Просто.... слабость. И слабость, которая может дорого стоить.

— Слабость? — поворачиваюсь к отцу и смотрю удивлённо. Что он там себе напридумывал? Стареет придурок. — С чего ты решил, что она — моя слабость? Думаешь, отец, ты всё знаешь?

— И знать не хочу, — роняет он резко. — Такие, как она, годятся разве что на одну ночь, если так уж тебе хочется поиграться. А у тебя, насколько я понимаю, это уже затянулось. Хочешь, чтобы она стала проблемой? Или лучше сразу освободишь место для тех, кто подходит тебе по статусу?

— Ты сам понимаешь, как это звучит? — усмехаюсь, хотя внутри бурлит ярость. — Это моя жизнь, отец, и она не инструмент для укрепления твоей империи. Я не буду играть по твоим правилам.

— Ты и есть инструмент, Игнат. Мой инструмент. Единственный наследник. — Он делает шаг ближе, а я с трудом давлю желание съездить ему по роже. Крепко сжимаю кулаки в карманах брюк, мечтая, чтобы ему в череп воткнулся один из топоров моей коллекции. — А такие вещи, как эта девчонка, только мешают. Подумай об этом.

— Уходи, — произношу я, отводя взгляд, чтобы не сорваться. — Твои советы мне не нужны.

Он задерживается на месте ещё несколько секунд, изучая меня, а потом отступает. Уходит в тень в своём идеально белом костюме.

— Ты сделаешь правильный выбор, сынок. Не мне же делать его за тебя, — говорит он напоследок и уходит, оставляя за собой тишину и тяжесть.

Я выдыхаю, но напряжение не уходит. Его змеиным шипением отдаются в голове, вызывая злость. Не на него. На себя. Потому что где-то глубоко внутри я знаю — он не остановится. И однажды мне придётся решать, что с этим делать.

Варя

Телефон снова звонит. Звук режет тишину, заполняет комнату тяжёлым эхом, от которого хочется зажмуриться. На экране не высвечивается имя, только номер. Его номер.

Я не беру трубку. Только сжимаю руки в кулаки, пытаясь справиться с дрожью. Сердце колотится так гулко, что кажется, я вижу, как вздрагивает грудная клетка.

Но я не поддаюсь. Протестую. Как могу.

Сама знаю, что это глупо. Что ослушание только разозлит его, что последствия могут быть страшными. Но мне до боли претит быть куклой, послушно выполняющей его команды. Эта мысль даёт мне крохотную искру решимости, которой хватает, чтобы игнорировать звонки.

В груди все еще отзываются воспоминания о сегодняшнем утре. Его вес на моём теле, его дыхание у моего уха. Как он прижал меня к кровати, его руки... на моей коже.

Как я думала, что он доведёт дело до конца. Как он вдруг отстранился, поднялся, будто ничего не произошло. А у меня внутри всё горело от стыда и страха.

Почему я вообще так реагирую на него? Почему?

Телефон снова вибрирует. Снова этот номер с двумя шестерками в конце. И снова я не отвечаю.

Звонки прекращаются, и последние полчаса в квартире стоит вязкая тишина. Я замираю у окна, глядя на оживлённую улицу внизу. Их, людей, так много там, каждый спешит по своим делам, а я сижу в заточении в этой огромной башне из бетона и стекла в ожидании своего персонального чудовища.

Сначала я пытаюсь читать книгу, потом включаю телевизор, но даже яркие картинки на экране не помогают отвлечься. Всё валится из рук. Я пытаюсь сосредоточиться на подготовке к занятиям, но мои мысли возвращаются к Игнату и его звонкам.

И тому, что последует за непослушанием.

Наконец я просто снова застываю у окна, обхватив себя руками, и смотрю в никуда. В голове роятся мысли. Что, если он действительно разозлится? Что, если он...

Шум в подъезде предвещает его приход. В тишине квартиры отчётливо доносится звук открывающейся двери. Его шаги. Тяжёлые, уверенные, от которых внутри всё сжимается. Я замираю на месте, чувствуя, как страх захлёстывает меня с головой.

— Варя, — раздается его голос. Я вздрагиваю.

Медленно оборачиваюсь. Он стоит в дверях гостиной, тёмный силуэт против света из коридора. В глазах вспыхивает ледяное раздражение. В руках — телефон, который он демонстративно поворачивает экраном ко мне.

— Ты решила поиграть со мной? — его голос ровный, но в нём скрыта сталь. — Я тебе что сказал утром? Брать трубку, когда я звоню. Разве это было не ясно?

— Я.... — начинаю я, но голос дрожит, и слова застревают в горле. — Я не хотела говорить. Я была занята... готовилась к занятиям.

— Не хотела? — его бровь медленно выгибается. — Варя, ты, кажется, забыла, кто здесь устанавливает правила.

Он делает шаг вперёд, и я машинально отступаю. Моя спина упирается в холодную стену. Игнат оказывается прямо передо мной. Его лицо близко, слишком близко. Смотрит на меня сверху вниз, будто сканирует каждую мысль.

— Ты боишься? — спрашивает он мягко, почти шёпотом. Но этот шёпот обжигает, как раскалённый металл.

— Да, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. — Ты меня пугаешь.

— И правильно, — произносит он, его губы дрогнули в холодной полуулыбке. — Значит, еще не совсем глупая.

— Убери свои грязные руки, — резко говорю я, когда он поднимает руку, чтобы коснуться моего лица. Слова звучат хрипло, но громко. Моя последняя попытка сохранить хоть немного контроля.

Касьянов усмехается. Мгновение — и я чувствую, как он сжимает мои запястья, прижимая их к стене по бокам. Его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего.

— Грязные? — шепчет он, его голос обволакивает меня, словно я попала в паутину. — Девочка, ты точно напрашиваешься. Сейчас эти "грязные руки" заставят тебя стонать.

— Не смей, — выдыхаю я, но мой голос звучит сдавленно, безвольно. Мои руки в его хватке не могут пошевелиться.

Губы парня скользят к моему уху, а дыхание обжигает кожу.

— Ты думаешь, можешь противиться? Думаешь, у тебя есть выбор? — его шепот звучит как вызов, и я чувствую, как его рука медленно спускается вниз по моей талии к резинке штанов. — Варя, я думал, ты уже всё осознала и приняла. Но, похоже, мы слишком затянули.

Я чувствую, как внутри всё напряжено, а сердце вот-вот вырвется из груди. Дышать становится тяжело, когда мужские пальцы минуют резинку штанов.

Замолчать бы. Застыть. Окаменеть и позволить ему наконец получить то, что он хочет.

Может, потом он отпустит меня? Интерес пропадёт?

Просто сжать зубы и зажмуриться.

Но… вместо этого я чувствую, как низ моего живота наливается горячей тяжестью, а в груди потрескивает и разрастается электрическое облачко.

Я ненавижу себя за это. За то, что вместо ярости я чувствую трепет. За то, что мне хочется исчезнуть, но я не могу не чувствовать.

— Отпусти, — шепчу я, но мои слова звучат скорее как мольба, чем приказ. Его пальцы скользят под тканью моих трусиков, оглаживая обнажённую ягодицу, и я ощущаю тепло его ладони на своей коже. Он мягко сжимает ладонь, заставляя зажмуриться — только бы не смотреть в его глаза, не видеть там отражение себя.

— Скажи, что хочешь этого, — его голос звучит низко, властно, и он медленно прижимается ближе. — Или скажи, что ненавидишь меня. Мне всё равно.

Испуганно дёргаюсь, когда он касается пальцами моей промежности. Проводит ими вдоль и мягко раздвигает.

— Нет-нет, пожалуйста… — вырывается всхлип, я пытаюсь повести бёдрами, чтобы разорвать или хотя бы ослабить контакт, но Игнат держит меня в своём плену слишком крепко.

— Не трясись, — его зубы прикусывают моё ухо. Не больно, но это словно ещё один наброшенный на меня оголённый провод под напряжением. — Нет в этом ничего страшного, Варя.

— Есть.… — губы немеют, не слушаются, — ты… ты в этом самое страшное.

Все мое тело напрягается, когда Касьянов начинает ритмично двигать пальцами у меня в трусиках. С каждым его движением я сгораю от стыда и страха в ожидании боли. А ещё от того, какие его пальцы мокрые.

— Течёшь, — говорит с ухмылкой, словно прочитав мои мысли. — Мне нравится.

Он продолжает. Двигает пальцами, а второй рукой крепко держит мои запястья. А когда я пытаюсь вырваться, то отпускает руки и сковывает шею, прижимая к стене. Не пошевелиться.

— Пожалуйста, перестань, Игнат… пожалуйста…

Между ног начинает гореть. Всё тело дрожит. Ноги становятся такими слабыми, что отпусти он меня прямо сейчас — я бы рухнула прямо на пол.

— Я не хочу… — сжимаю зубы, пытаясь отстраниться от ощущений. — Не хочу…

— Хочешь, Варя. Хочешь.

Сжимаю бёдра интуитивно. Разум больше не контролирует тело.

Оно мне неверно больше. Оно предаёт меня прямо сейчас.

Сейчас, когда Игнат усиливает давление, а я не могу сдержать низкий протяжный стон, когда тело внезапно рассыпается на тысячи звёзд.

Я не успеваю ответить. В домофон раздаётся резкий звонок.

Игнат замирает. Его взгляд становится холодным, как лед. Он медленно отстраняется, но его пальцы ещё мгновение задерживаются на моей коже, словно оставляя метку.

— Нам придётся продолжить позже, — говорит он, прямо глядя мне в глаза. В его голосе всё та же угроза.

Он отходит к домофону, а я остаюсь, прижавшись к стене и пытаясь восстановить дыхание. Мои руки всё ещё дрожат, а внутри буря эмоций. Сердце боем рвёт грудь.

Страх, стыд, гнев. Я ненавижу себя за то, что произошло, даже больше, чем Игната.

Потому что это пугает меня еще больше, чем он сам.

Звонок в домофон повторяется, звучит резко, почти оглушительно в тишине.

Игнат направляется к домофону, а я на дрожащих ногах иду к дивану, что стоит возле окна, и забиваюсь в угол, обняв коленки. В голове роятся мысли, перемешанные с ощущениями, которые я не хочу признавать. Которым противлюсь.

Он открывает дверь, и в квартиру входит парень. На вид ему около двадцати пяти. Высокий, крупный, но всё же меньше Игната. У него неприятный прищур, взгляд какой-то скользкий, словно оценивает всё вокруг. От него исходит напряжение, которое я кожей чувствую даже на расстоянии.

— Здорово, Игнат, — говорит он, заходя в гостиную с улыбкой, которая не кажется искренней.

— Егор, — коротко отвечает Игнат, и я замечаю, что его голос звучит довольно холодно. Он словно держит этого парня на расстоянии, несмотря на его показное дружелюбие.

— Был в этом районе и решил к тебе заскочить, — стягивает куртку и небрежно бросает ее на кресло. — Чем занимаешься?

— То тем, то другим, — пожимает плечами Касьянов и идёт к кухонной зоне, включает кофемашину. — Кофе хочешь?

— Не откажусь, — влезает на барный стул.

Я сижу тихо и не отсвечиваю. Хочу уйти в ванную, но решаю не привлекать внимания. Гостиная большая, диван у окна, и сюда этот гость не смотрит.

Я, возможно, должна быть ему благодарна, что он пришел в такой момент и по факту отсрочил то, что могло произойти. Но… у меня странное ощущение от этого Егора. Неприятное.

— Был у тебя в клубе вчера, Игнат. Ну, ты и размахнулся. Новое освещение, да? То самое, что ты заказывал?

— Угу. Тестировали на прошлой неделе, сейчас устанавливаем, — отвечает Игнат сухо, будто не желает развивать тему.

— А как диджей? Говорят, ты привёз какого-то крутого парня из Москвы, да? — Егор делает шаг ближе, словно пытается занять больше пространства, чем ему позволено.

— Он сам сюда переехал. Агай лучший, — лаконично отвечает Игнат. — Устроил отличное шоу. Народ доволен.

Я сижу на диване, забившись в угол, поджав колени к груди. Их разговор словно проходит мимо меня, но я не могу не замечать напряжение в комнате. Егор продолжает говорить, бросая взгляды то на Игната, то куда-то по квартире, и вдруг задаёт вопрос, от которого воздух в комнате становится тяжёлым.

— Ну а как Белый? Как он отнёсся к твоим новшествам?

Игнат на секунду замирает. Его лицо остаётся бесстрастным, но я вижу, как взгляд наливается сталью.

— Это не твое дело, — отрезает он.

Егор усмехается, но не отвечает.

И тут он замечает меня.

Я чувствую, как что-то внутри сжимается, а в кончиках пальцев поселяется лёгкая дрожь. Его глаза вспыхивают интересом — изучающим, хищным. Он подходит ближе, наклоняет голову и, улыбаясь, спрашивает:

— А это у нас тут кто? Твоя новая игрушка, Игнат? Интересная.

Я напрягаюсь, стараясь не отвести взгляда, но внутри всё холодеет. Егор подходит ближе, словно изучает меня. Его взгляд останавливается на моих ногах, липко скользит по плечам и лицу. Меня пробирает дрожь, и я невольно смотрю на Игната, надеясь увидеть в его глазах хоть что-то, что меня защитит.

Но он просто стоит, сложив руки на груди и наблюдая. Холодный и отстранённый.

И это пугает еще сильнее. До дрожи. До паники.

Ком в горле не дает вымолвить ни слова. Да и что я скажу?

— Может, поделишься? — внезапно произносит Егор, его голос становится чуть ниже, хрипловатым. — У меня как раз чудное настроение для этого.

Внутри всё обрывается. Я не могу дышать. Его слова, его намерения — всё это заставляет кровь стынуть в жилах. Я резко поднимаю глаза на Игната, умоляя взглядом, чтобы он остановил это. Чтобы он сказал «нет».

Но он молчит. Его лицо бесстрастное, взгляд холодный, почти оценивающий. Я не могу понять, о чём он думает.

Напряжение в комнате нарастает с каждой секундой, как будто воздух становится гуще.

Егор продолжает смотреть на меня, а я ощущаю, как страх заполняет каждую клеточку моего тела.

Если Игнат согласится… Если он ничего не сделает.…

— Ну что, Игнат? — усмехается Егор, разворачиваясь к нему. — Поиграем? В прошлый раз было весело.

Я замираю, с трудом сдерживая дрожь. Мир вокруг исчезает, остаётся только этот вопрос, и ожидание ответа.

Игнат делает шаг вперёд, его лицо остаётся неподвижным, а я, затаив дыхание, жду.

Кажется, что секунды растягиваются в вечность.

Игнат

Тишина в комнате звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть. Варя сидит на диване, съёжившись в углу, ее глаза напряжённо следят за мной, но я смотрю только на Егора.

Он стоит, скалясь своей мерзкой ухмылкой, будто проверяет, насколько далеко может зайти.

Мое дыхание ровное, но внутри всё кипит. Кипит сильнее, чем мне хотелось бы.

— Нет, — коротко бросаю я, не давая ему ни секунды подумать, что у него есть шанс.

Егор скашивает взгляд, его губы приподнимаются в еще более дерзкой улыбке. Но по глазам вижу — он задет.

Это даже чем-то смахивает на обиду, но он прикрывает ее, как может. Однако я знаю его слишком давно, чтобы не считать эти мелкие движения. С детства знаю.

Когда-то Егор Клименко был моим лучшим другом. Мы росли вместе, делили дворовые разборки, искали способы заявить о себе среди старшаков. Но к двадцати годам всё изменилось. Я начал замечать, что он слишком часто интересуется делами моего отца, как в его голосе появляется зависть, когда он говорит о моих каких-то успехах. Ничего явного. Но я привык доверять своему чутью, и оно никогда меня не подводило.

— Это всего лишь девчонка, Игнат, — произносит он лениво, но в голосе слышится вызов. — В какой момент вещи стали для тебя важными?

Эти слова взрываются в моей голове, как выстрел. Я сжимаю зубы, чтобы не выдать ничего, но внутри всё горит.

Мои вещи, Егор. Мои. Будь то девчонка или новая тачка.

И дело совсем не в мелочности.

Варя остаётся на периферии моего зрения, но я чувствую её страх. Это тоже задевает меня сильнее, чем должно. Слишком сильно.

Егор, видимо, считает, что нашёл слабое место. Он делает шаг ближе к дивану, к ней. Его движение кажется ленивым, но я знаю, что это провокация.

Не двигаюсь, наблюдая, как далеко он может позволить себе зайти. Но при этом чувствую, как кровь в венах начинает нагреваться.

— Охуел? — произношу тихо, максимально ровно.

Но он, блядь, меня слышит.

Мой голос — холодное предупреждение. Егор не дебил, чтобы его не понять.

— Просто потрогаю, — отвечает он с усмешкой, протягивая руку к Варе. — Кис-кис, малышка.

Его пальцы касаются ее лица, Варя вся съёживается и зажмуривает, пока Егор проводит пальцами по её щеке, едва-едва, но для меня этого достаточно.

В следующий момент всё происходит молниеносно. Я хватаю топор с подставки на столике и отточенным за годы движением бросаю его. Лезвие со свистом пролетает в сантиметрах от башки Егора и с глухим звуком врезается в стену, оставляя глубокую трещину. Варя вскрикивает, её глаза распахиваются в ужасе. Она закрывает лицо руками и сжимается на диване в комок.

Егор отшатывается от дивана его лицо бледное, как мел.

Хорошо хоть не обосрался. Тот еще получился бы конфуз.

— Ты что, совсем одурел?! — орёт он. — Игнат, ты перегибаешь!

— Убирайся, пока я не передумал, — говорю, и мой голос звучит так, что он, думаю, понимает, что спорить бесполезно. — Пошёл на хуй.

Егор смотрит на меня, его губы сжаты, но он молчит. Он знает, что это не игра.

— Это всего лишь тёлка, — выплёвывает с презрением.

— Это моя тёлка. И я сказал не трогать ее, — внутри разрастается такая тьма, что Егору лучше бы раствориться в воздухе максимально быстро. — А теперь уёбывай, Егор.

С шумным вдохом он разворачивается, подхватывает куртку и выходит, хлопнув дверью.

Я остаюсь в квартире с Варей. Она все еще сидит на диване, вся сжалась в комок, её взгляд наполнен паникой, щёки блестят от слёз. Грудь быстро поднимается и опускается, словно она не может отдышаться.

Она дрожит. От меня. И это бесит.

Я опираюсь на стол, пытаясь успокоиться. В голове странный звон. Как будто ультразвуком виски прошивает.

Взгляд этой девчонки.… Он задевает что-то внутри — что-то, что сложно поддаётся логике. Это ощущение, которое вызывает во мне Варя — оно, сука, бесит.

Видеть ее дрожащей подо мной — это одно. Это своеобразный кайф, на который я подсел.

Но как сейчас перед Егором — нет.

— Чего? — спрашиваю резко, сам не понимая, зачем вообще задаю этот вопрос.

Она не отвечает. Только дёргано пожимает плечами. Ее пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя белые полукружья. Её глаза наполнены страхом. И это не страх перед Егором. Это страх передо мной.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как накатывает злость. На неё. На себя. На всё.

Я понимаю, что нервы на пределе.

Почему?

Может, просто выебать ее и тогда похер станет?

Хоть пусть и Егор себе забирает.

Зачем вообще я с нею вожусь?

— Приведи себя в порядок, — бросаю через плечо, направляясь к двери.

Я выхожу из квартиры, захлопнув за собой дверь так, что стены дрожат.

Вдох. Выдох.

Это всего лишь девчонка. Не больше.

Я медленно расправляю целлофановый пакет, стараясь делать это как можно тише. Мама стоит у плиты, ее руки ловко перемешивают тесто с фаршем, а я раскладываю пельмени по аккуратным рядам, чтобы потом отправить их в морозильник. Это наш семейный ритуал: субботние заготовки для продажи. В кухне пахнет мукой, мясом и чуть уловимым ароматом ванили, который всегда исходит от мамы. Даже среди муки и фарша она умудряется оставаться нежной и уютной.

— Никуля вчера в садике снова спорила с воспитательницей, — мама нарушает тишину, и я поднимаю на нее глаза. — Представляешь, говорит, что знает лучше, как мыть посуду. Малолетний гений.

— Ее не переспоришь.

— Ага, дело бесполезное.

Я улыбаюсь, но смех выходит каким-то натянутым. Не могу расслабиться, несмотря на то, что приехала домой ещё вчера.

Игнат отпустил.

Удивительно, но вышло всё без проблем. Я просто попросила, не особенно надеясь, а он сказал, что я могу поехать домой на выходные. Конечно, предупредил, чтобы без глупостей, но я и не собиралась. Знаю ведь, что к хорошему это не приведет, поэтому рисковать не хочу. Он предельно ясно дал понять, чего ожидать от него в случае непослушания.

— У вас в колледже как? — спрашивает мама, поднимая взгляд от пельменей. Ее глаза теплеют, но в них мелькает что-то настороженное. — Ты снова какая-то тихая, Варя.

— Всё хорошо, мам, — отвечаю, стараясь не задерживать взгляд. Только усиленно сжимаю края теста. — Учёба сложная, нервные преподаватели. Темы закрученные. Да и скоро академпоказ, ты сама знаешь.

— Да, понимаю, — вздыхает она и качает головой. — Но ты смотри там, дочь, не забывай спать нормально. У меня вон Сашка наш уже который день какой-то сам не свой ходит. Нервный, молчаливый. Совсем другим стал. Что не спрошу — буркнет коротко и всё.

Я стараюсь не показать, но вся сжимаюсь изнутри. Она беспокоится за нас обоих, но не знает причин.

— Сашка.… — начинаю я, но тут дверь кухни открывается, и он сам входит. Взгляд брата цепляет меня, и его лицо тут же меняется. — Варя? Можно тебя на минуту?

— Что случилось? — спрашивает мама, не поднимая глаз от пельменей.

— Да ничего, — отвечает Сашка, а я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки. — Варя, пойдем.

Я ополаскиваю руки под краном и вытираю бумажным полотенцем. Иду за братом. Мы выходим на улицу, и как только дверь захлопывается, он набрасывается на меня с расспросами.

— Варя…. Варя! — хватает меня за плечи и сжимает. Глаза бегают по моему лицу, зрачки расширены. — Что этот подонок с тобой сделал? — его голос напряжённый, вибрирует от злости и отчаяния. — Варя, говори!

— Саша, успокойся, — шепчу я, стараясь не встречаться с его взглядом. Осторожно отцепляю его руки от себя. — Он ничего такого не сделал. Правда. Я просто…. живу у него.

— Живёшь?! — его голос срывается. — Ты понимаешь, что говоришь? Это не нормально! Варя, он же…

— Он отпустил меня домой, — перебиваю я. Мой голос звучит ровно, хотя внутри всё переворачивается. — Сказал, что я могу побыть с вами. Это только три дня.

Сашка смотрит на меня и качает головой. В глазах целый коктейль эмоций. Он злится, но понимает, что ничего не может сделать. Его бессилие давит на него так, что я вижу — он почти на грани.

— Я клянусь, Варя, я отомщу ему, — шепчет он сквозь сжатые зубы.

— Не надо, — говорю я, касаясь его руки. — Пожалуйста. Дай мне самой разобраться. Ты только хуже сделаешь.

— Варь, отец бы….

— Саша, — перебиваю и просто обнимаю брата. Мне бы очень хотелось быть с ним откровенной, но я не стану. Больше не стану. Не хочу, чтобы он опять всё усложнил. Поэтому вру ему. — Успокойся. Правда, всё нормально. Мы… у нас отношения с Игнатом.

Брат каменеет. Смотрит так, что меня тошнить начинает от самой себ.я. Но пусть лучше так.

— Идём в дом, мама ждёт, — пытаюсь выдавить улыбку.

Мы возвращаемся в дом, и мама тут же даёт Сашке задание упаковать пельмени. Она улыбается, пытаясь разрядить обстановку, но я не могу расслабиться. Кожа буквально чувствую, как напряжение витает в воздухе.

Мы продолжаем работать, как за окном раздаётся звук машины. Наш дом в самом конце улице, в тупике, поэтому просто так сюда редко когда кто-то заезжает даже чтобы просто развернуться, потому что место узкое. То есть это скорее всего к нам.

А мы, насколько я знаю, никого не ждем.

Мама удивлённо смотрит в окно.

— Кто это может быть? — пожимает она плечами, вытирая руки о полотенце.

— Не знаю, — отзываюсь я, но странная тревога разливается внутри.

— Мам, я открою, — Сашка откладывает короб и собирается выйти, но мама его останавливает.

— Ой, слушай, сынок, это Ольга Викторовна, наверное. Она говорила, что заберёт всю партию в свой магазин. Наверное, просто раньше приехала.

Мама набрасывает кофту и идет на улицу, а потом к воротам, и я слышу, как она открывает их. Мы с Сашкой заканчиваем укладывать короб, потому что если это за пельменями, то не хотелось бы заставлять мамину клиентку ждать.

На пороге кухни через пару минут раздаются тяжёлые шаги. Я не поднимаю головы, но чувствую, что воздух как-будто становится гуще.

Варя, не смотри. Не поднимай глаза.

— Добрый день, — голос низкий и уверенный. Тот, от которого у меня кровь в жилах стынет.

Я поднимаю голову и вижу его. Игнат. Он стоит в дверях, высокий и спокойный, будто это его дом. Мама возвращается вместе с ним, улыбаясь чуть растерянно.

— Варя, к тебе гости, — говорит она, и я замираю. Всё внутри меня обрывается.

Его взгляд находит меня сразу. Чёрные глаза впиваются, как когти. Сашка застывает на месте, бледнея, а мама продолжает что-то говорить, но я уже ничего не слышу. Только гул в голове и стук собственного сердца.

Зачем? Зачем он пришёл в мой дом?

Игнат стоит у порога нашей кухни, и я не могу собраться с мыслями. Хлопаю глазами и хватаю воздух ртом. Меня берёт такая оторопь, что в ушах несколько мгновений слышен лишь звон.

Мама все еще улыбается, ее голос звучит мягко, но настороженно.

— Варя, знакомить собираешься?

Я слышу ее словно через вату. Сглатываю, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. В голове вихрем проносятся слова, но ни одно из них не кажется подходящим. Сашка стоит рядом, бледный от злости, его челюсти напряжённо сжаты. Он молчит, но я чувствую его взгляд, жёсткий, острый, как лезвие ножа, которым он впивается в Игната.

Мой брат в таком же шоке, как и я.

Игнат, в свою очередь, выглядит абсолютно невозмутимым. Его черные глаза скользят по комнате, как будто он просто оценивает обстановку. Спокойный, расслабленный, будто в гостях у старого друга.

— Мам, это… — начинаю я, но голос предательски дрожит, и слова застревают. — Это мой…

Я запинаюсь. Тишина повисает в воздухе, и я понимаю, что все ждут продолжения.

Но.… кто он мне?

Как я должна представить его своей маме?

Мучитель? Садист?

Игнат слегка усмехается, как будто этот момент его забавляет.

Кажется, так и есть. Ему просто весело. Он развлекается. Ещё один способ унизить меня — прийти в мой дом и ещё раз напомнить, что он — мой хозяин.

Касьянов делает шаг вперёд и спокойно, уверенно произносит:

— Парень. Я Игнат, парень Вари. Очень приятно познакомиться.

Парень?!

Я давлюсь воздухом и мне стоит колоссальных усилий не показать свой шок.

Мама моргает, чуть растерявшись от его уверенности, но быстро берёт себя в руки. Она улыбается шире и кивает.

— Очень приятно, Игнат. Правда, Варя о тебе ничего не говорила.… Я думала, у нее только учёба на уме.

Игнат смеётся коротко, словно мама сказала что-то действительно смешное.

— Так и есть, — отвечает он. — Но я решил, что пора познакомиться с ее семьёй. А то Варя всё откладывала и откладывала.

Его голос звучит так естественно, что я сама едва ли не верю его словам. Как он может быть таким… нормальным? Так искусно притворяться? Я ловлю себя на том, что не могу отвести от него взгляд, пытаясь разобраться, где в этом спокойствии прячется угроза.

Игнат протягивает руку Сашке.

— Ты, должно быть, ее брат? Саша?

Сашка не двигается. Я задерживаю дыхание. Взгляды парней схлёстываются, как мечи. Между ними искрит, и я вижу, как мышцы Сашкиного лица напряжённо вздрагивают, желваки натягиваются. Он сжимает кулаки, но, помедлив, всё же протягивает руку. Их рукопожатие длится чуть дольше, чем нужно, и в этом молчаливом противостоянии я чувствую наэлектризованное напряжение.

Мама быстро включается, пытаясь разрядить обстановку.

— Что ж, раз уж ты пришёл, Игнат, проходи. Я как раз утром блинов напекла, Варя помогала. Садитесь за стол, я сейчас заварю свежий чай.

Игнат кивает, благодарно улыбнувшись маме, и проходит в кухню к столу. Сашка бросает на меня тяжёлый взгляд, полный предупреждения, и медленно садится обратно на стул. Я же следую за Игнатом, ощущая, как мои ноги подкашиваются.

Мы усаживаемся за стол. Я словно на иголках сижу, а не на стуле — напряжение сковывает каждую клеточку. Игнат, напротив, ведёт себя так, будто он здесь бывал уже не раз. Он с аппетитом ест блины, любезно благодарит маму за угощение и даже шутит. Его голос ровный, уверенный, никакой агрессии или холодности. Это сбивает меня с толку. Как будто он — другой человек. Я не узнаю его.

Они разговаривают. Игнат делает комплимент маминым блинам, рассказывает что-то о бизнесе, совсем ненавязчиво. Мама улыбается, словно очарованная, а я только кручу в руках чашку чая, не в силах сделать и глотка. Кажется, Сашка тоже едва сдерживается, чтобы не бросить что-нибудь резкое. Напряжение за столом почти осязаемое.

— Слышал, у тебя новый диджей в клубе? — спрашивает Сашка, пытаясь кое-как поддержать разговор, но его голос звучит натянуто.

— Ага, — спокойно отвечает Игнат, отодвигая блюдце с вареньем. — Высококлассный спец. Из Москвы переехал, теперь в “Бизоне” каждую субботу будет вести программу.

— Да нам, я смотрю, повезло, — бросает Сашка, явно пытаясь зацепиться за что-то, что можно использовать в разговоре против Игната.

Я чувствую, что вот-вот что-то взорвётся. Шар надувается и надувается. Давит на нервы.

Не знаю, чувствует ли напряжение мама, но мне хочется встать и окно распахнуть, впустив больше кислорода. И вдруг это напряжение обрывает Сашка.

— Выйдем? Подышим воздухом. Поговорим.

Моё сердце пропускает удар. Нет. Только не это. Я боюсь взглянуть на Игната, но краем глаза вижу, как он медленно поднимает голову. Улыбка сползает с его лица, глаза темнеют.

— Конечно, — отвечает он так спокойно, что у меня внутри всё замирает.

Он поднимается из-за стола, и Сашка делает то же самое. Я хватаюсь за край стула, чувствуя, как меня охватывает паника.

— Может, не надо… — тихо пытаюсь вставить, но Сашка бросает на меня предупреждающий взгляд, и я замолкаю.

Они выходят. Я остаюсь сидеть на стуле, чувствуя, как колени дрожат под столом. Мама улыбается, ничего не замечая. Для нее это просто дружеский разговор. Она ведь не в курсе, что Игнат держал жизнь ее сына на кончиках пальцев, собираясь щёлкнуть. Для нее парень и брат дочери просто решили поболтать и познакомиться ближе. А я знаю — это не так. Это не просто разговор.

Когда я выхожу на улицу, брат Вари уже ждет. Он стоит на крыльце, руки в карманах, плечи напряжённые. По его взгляду видно, что он готов к броску, как разъярённый пёс.

Смешно. Неужели он действительно думает, что сможет меня напугать или остановить?

Я бы посмотрел, как он попытается.

— Какого черта ты здесь делаешь? — его голос звучит глухо, срываясь на резкость. — Мало тебе того, что ты держишь мою сестру у себя, как наложницу? Ты еще в дом решил заявиться?

Я закатываю глаза, вытаскивая из пачки сигарету. Его пафос угнетает. Он весь переполнен этой бравадой, пытается выстроить из себя защитника, но это выглядит жалко. Этот бравый пиздёж не больше чем лай за забором.

— Слушай, успокойся, — говорю я ровно. — Или ты хочешь, чтобы я оприходовал твою сестрицу прямо в ее комнате? Я ведь могу, если ты и дальше будешь бесить меня, Александр. И ничего мне за это не будет.

Его лицо белеет, но на щеках алыми пятнами вспыхивает злость. Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Несколько секунд пацан молчит, дышит шумно, будто проглатывает застрявшие в глотке слова.

— Ты об этом пожалеешь, — выдыхает он наконец, голос низкий, сиплый, почти срывающийся на рычание.

Я лишь усмехаюсь. Очень страшно, блять.

Его угроза для меня ничто. Вопрос в том, сам ли он это понимает.

— Что ж, жду с нетерпением, — бросаю я небрежно, осматриваясь.

А вообще, надо признаться, этот пиздюк даже вызывает у меня восхищение. Он еще более отбитый, чем я, по факту — разъебашить мою машину. За сестру. Надо же.

Прохожусь взглядом по двору. Чисто, убрано, даже мило, хотя и по-простецки. Есть, конечно, и запущенные детали — провисшие петли на калитке, облупившаяся краска на крыльце. Но при этом всё вылизано. Прямо до блеска.

— Кто тут у вас хозяйством заправляет? — спрашиваю между делом. — Отца, я так понимаю, нет?

Пацан смотрит на меня, будто я только что задал самый глупый вопрос в мире.

— Я, — коротко бросает он, но потом добавляет, как будто не удержавшись: — После того, как папу убили, других вариантов не было.

Эти слова заставляют меня поднять на него глаза. Он говорит с какой-то затаённой болью, но даже не пытается этого скрыть. В его голосе — и горечь, и гордость, и уважение. Такое странное сочетание.

— Убили? — переспрашиваю я, слегка нахмурившись.

— Да. Был майором полиции. Его застрелили на службе несколько лет назад.

В его голосе звучит такое уважение, такая сила, что мне самому становится не по себе. Я не привык к таким вещам.

Уважение? Гордость за отца? Для меня это чуждо. Отец для меня всегда был… чем-то совершенно другим. Не отцом. Не примером. Человеком, которого можно ненавидеть, бояться, но уважать? Любить? Нет, это не про Касьяновых.

Я невольно ловлю себя на мысли, что эта девчонка, Варя, выросла совсем в другом мире. В доме, где о семье заботятся. Где есть какая-то привязанность.

И меня это бесит. Бесит, что я стою здесь, слушаю этого паренька, который в свои двадцать с небольшим уже с надрывом тянет хозяйство на своих плечах.

Я не знаю, зачем вообще сюда приехал. Наверное, просто хотел видеть, чтобы была под боком. Чтобы она знала, что я могу быть там, где захочу. И она будет рядом, когда я этого захочу. Что у неё нет выбора.

И в то же время.… Я сам не понимаю, почему не сделал с ней того, ради чего вынудил жить у себя. Почему не забрал ее девственность, не сломал, не раздавил окончательно.

— Целку ее бережёшь? Жениться хочешь? — недавно с усмешкой спросил рыжий. Они с Агаем поржали, а меня так бешенством накрыло, что топор потом пришлось искать за пределами площадки для метания.

Но реально же. Нахрена я “берегу” её, словно эта её чистота — что-то важное.

Ерунда. Все падают.

Варя тоже падёт. Ничем от шмар обычных не будет отличаться.

И мне будет интересно смотреть, как это произойдёт. Её сопротивление делает процесс только слаще.

— Ты что-нибудь ещё хотел? — голос парня возвращает меня в реальность. Он всё ещё напряжён, словно ожидает, что я в любую секунду решу свернуть ему шею.

Я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. Мы стоим так близко, что я могу видеть, как дёргается мускул у него на скуле.

— Успокойся, Александр, — говорю я спокойно, но тоном даю почувствовать ему предупреждение. Он не глупый — поймёт. — Твоя сестра в порядке. Пока ты ведёшь себя правильно, так и будет. Пока и она ведёт себя правильно. А теперь давай вернёмся в дом, чтобы не заставлять вашу маму ждать.

Он задерживается, смотрит на меня еще пару секунд, но потом кивает.

Этот разговор оставляет странное послевкусие. Меня раздражает не только этот парень, но и сам факт, что его слова заставили меня задуматься. Под кожей саднит странное ощущение.

Надо забирать девчонку и валить нахер. Пора с ней заканчивать.

Мы с братом Вари возвращаемся в дом. Он идет впереди, плечи напряжены, как у быка перед броском. Его злость все еще висит в воздухе.

Я же, напротив, абсолютно спокоен. Слишком спокоен, чтобы это выглядело естественно, но мне нравится поддерживать видимость контроля.

Варя сидит на диване, сжалась, как птица, готовая к прыжку, но крылья подрезаны. Она поднимает глаза, и я ловлю ее взгляд.

Страх.

Обычный для нее, почти привычный.

Но где-то глубже, под этим стеклом, я замечаю что-то ещё. Что-то, что я не могу понять. И это бесит. Как будто ее мысли ускользают от меня.

Она вскакивает, когда мы заходим. Александр проходит мимо нее, даже не глядя, а я задерживаюсь. Наши взгляды встречаются. В ее глазах вопрос. В моих ответ. Я сам его не озвучиваю, но внутри уже принял решение. Сегодня всё закончится. Хватит этих игр.

И тут в кухню входят они. Две маленькие девчонки. Близняшки. Светловолосые, как сама Варя, только глаза у одной хитрые, а у другой смущённые. Они такие одинаковые, что мне приходится моргнуть, чтобы убедится, что у меня не двоится в глазах.

— Ты кто? — спрашивает одна из них, подбоченившись. Ее голос звонкий, с вызовом.

— А ты кто? — парирую автоматически, сам удивляясь, что вообще отвечаю.

— Я Ника, а это Вика, — заявляет она с гордостью. — Мы тут живём. А ты кто?

— Игнат, — говорю, наблюдая за её дерзостью. — Друг вашей сестры.

Вторая девчонка, та, что тише, шепчет Нике на ухо, но всем в комнате слышно.

— Может, он её жених?

— Что? — Ника оборачивается к сестре с таким видом, будто та сказала величайшую глупость в мире. — Какой ещё жених? Он же страшный. Перепачканный чем-то, — кивает на мои татуировки.

Я не выдерживаю, усмехаюсь. Варя вскидывает на меня взгляд, бледнеет, но потом её плечи начинают мелко подрагивать. Она тихо смеётся, прикрывая рот рукой.

Это неожиданно.

Я смотрю на нее и вдруг замечаю, что улыбка ей идёт. Она не выглядит напуганной. На секунду её лицо оживает, и в этом оживлении что-то… есть. Что-то чистое и естественное.

И это раздражает.

— Эй, ты чего смеёшься? — Ника оборачивается к Варе, а потом снова ко мне. — Ты что, правда её жених?

— Может быть, — говорю, решив подлить масла в огонь. — А если так?

— Женихи должны дарить кольца и дома, — заявляет она с уверенностью, которая могла бы сразить наповал. — Ты ей что-нибудь подарил?

— А ты всегда такая болтливая? — спрашиваю, прищурившись.

— А ты всегда такой страшный? — парирует она, глядя мне прямо в глаза.

Это уже становится смешным. Мелкая дразнится, как воробей, но в ней есть что-то, что внезапно вызывает уважение.

Смелость? Или просто детская глупость?

Интересно, все дети себя так ведут? Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз с ними контактировал. Пару лет назад Рыжий припёрся в клуб днём с мелким братом, тот сожрал что-то в баре и наблевал мне на новое покрытие на сцене.

Вот и весь мой опыт общения с детьми.

— Всё, хватит, — вмешивается Варя, и ее голос звучит мягко, почти по-семейному. Она поворачивается к девочкам. — Идите, пейте чай.

— Он нас пугает, — заявляет Ника, но всё же берёт Вику за руку и уходит, громко при этом шепча. — Мам, он хочет нас в сумку упаковать!

Их мать появляется в дверях с чашкой чая. Ее лицо устало-добродушное, и она качает головой.

— Ника, не выдумывай. Игнат, извините их, они у меня немного шалуньи.

— Ничего, — отвечаю, пожав плечами. — Они интересные.

Когда девочки исчезают, я снова смотрю на Варю. Она больше не улыбается, но в ней осталось что-то от той мимолётной лёгкости. И это злит меня ещё больше. Потому что я начинаю думать о том, что ей эта лёгкость идёт. И мне не нравится, что я это заметил. Что вообще обратил на это внимание?

Ибо какая нахер разница мне быть должна?

— Нам пора, — говорю, отрывая взгляд от нее.

Варя вздрагивает. Я вижу, как по ее лицу пробегает тень паники. Она кивает, но ее шаги медленные, как у человека, идущего на казнь.

— Но я думала побыть дома до понедельника, — говорит тихо, так, чтобы ее слышал только я.

— Планы изменились, я тебя забираю.

Она моргает растерянно несколько раз, а потом глубоко вдыхает.

— Хорошо, — говорит, сглотнув. — Пойду скажу маме и соберу сумку. Минут десять дашь?

— Восемь, — бросаю через плечо и иду в машину.

Варя

Я быстро собираю вещи, запихивая в рюкзак всё самое необходимое. Тёплый свитер, зарядка от телефон, чистое бельё, пижама. Пальцы мелко подрагивают не то от нервов, не то от странного предчувствия.

Мне нужно ехать. Нужно вернуться в дом Игната. Это звучит как приговор.

— Ты уверена, что тебе уже надо ехать? — мягко спрашивает мама, оглядывая меня, когда я спускаюсь на кухню.

— Да, мам, — кивает, натягивая на лицо спокойствие. — Мне еще надо к занятиям подготовиться.

— В выходные приедешь, Варь?

Я киваю, но внутри понимаю — не факт, что получится.

— Конечно, мам, — стараюсь улыбнуться.

Обнимаю ее, целую в щёку, потом приседаю перед близняшками. Ника и Вика тянут ко мне руки, обхватывают за шею. Их ладошки такие тёплые, маленькие. Я вдыхаю запах детского шампуня на их волосиках, моргаю быстро, чтобы не выдать эмоции.

— Ты же скоро приедешь? — с надеждой спрашивает Ника.

— Да. Обязательно.

Я обещаю, но знаю, что всё теперь зависит не от меня. К сожалению. И неизвестно, когда это изменится.

Сашка стоит чуть поодаль. Весь напряжённый, бледный, сжав кулаки. Я делаю шаг к нему, касаюсь плеча. Он не отталкивает, но и не отвечает. Просто смотрит остро и тяжело.

— Всё будет хорошо, — шепчу я, но он ничего не говорит в ответ.

Я выхожу на улицу. Машина Игната стоит прямо у ворот, как чёрный зверь, застывший в ожидании. Я вздыхаю, собираюсь с силами и делаю шаг вперёд, но вдруг слышу знакомый голос.

— Варь!

Вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Алёшка, соседский парень, машет мне рукой, ухмыляется по-доброму.

— Как дела? Ты на следующие выходные приедешь? — кричит, улыбаясь.

— Эм.... Да, наверное, — отвечаю я, но внутри меня всё сжимается в тугой комок.

Я чувствую спиной взгляд Игната. Холодный, прожигающий насквозь. Боже, зря.… Зря я вообще ответила.

— У меня день рождения в следующую субботу, ты же помнишь? Пойдём на озеро отмечать. Все наши будут. Жду тебя.

Я быстро сажусь в машину и сразу же понимаю, что не ошиблась. В салоне натянутое молчание, воздух заряжен угрозой.

Игнат медленно поворачивает голову. Его взгляд скользит по мне, обжигая ледяным равнодушием.

— Опоздала, — говорит он ровно, почти лениво. — Прошло больше восьми минут.

Я молчу, но внутри всё бурлит. Он не заканчивает:

— И еще раз я увижу, как ты любезничаешь с этим ублюдком, он долго говорить не сможет.

Во мне вспыхивает протест, слишком резкий и опасный, но тормоза срабатывают слишком поздно.

— Что такого, что я просто поздоровалась?! Это мой сосед! Я знаю его с детства! — слова вылетают сами по себе.

Но я тут же понимаю, что зря.

Игнат движется быстро. Его рука резко обхватывает мою шею под затылком, приближая моё лицо к своему. Я вдыхаю резко, судорожно. Его пальцы крепко сжимают кожу. Его дыхание рядом, слишком близко.

— Слушай сюда, Варя. И запоминай. Ты — моя. — Его голос тянет слова медленно, вкрадчиво. — И я не хочу, чтобы ты строила глазки всяким уёбищам.

Я хочу возразить, но не успеваю. Его губы резко накрывают мои. Грубо, властно. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, упираюсь ему в плечи ладонями, но он только сильнее впивается в меня. А потом кусает за нижнюю губу.

Я резко отшатываюсь, тяжело дыша. Губа ноет от боли. Я отворачиваюсь к окну, сжимаюсь, руки дрожат.

— Ты ненормальный, — шепчу, проклиная себя за этот слабый голос. — Какого же хрена ты мне тогда встретился на дороге.

— Судьба, солнышко, — отвечает насмешливо-ласково, а потом резко дает газ, и машина срывается с места.

Мы едем минут десять в полной тишине. Мне хочется вытереть губы, стереть его вкус и запах, но я боюсь пошевелиться. Сама не пойму, чего во мне сейчас больше — злости или страха.

И вдруг звонит телефон.

Игнат смотрит на экран, хмурится.

— Что случилось? — его голос становится напряжённым, когда он отвечает.

Касьянов слушает молча. Его лицо каменеет. Внутри у меня всё сжимается, потому что это явно не к добру.

— Сейчас буду, — отрывисто бросает он и.… резко разворачивает машину прямо на трассе в обратную сторону.

Меня вжимает в кресло от резкого поворота. Я хватаюсь за поручень на дверце, чтобы не стукнуться головой.

— Куда мы едем? — спрашиваю осторожно, но голос мой чуть дрожит.

Игнат молчит.

— Игнат? — повторяю я, и сердце колотится всё быстрее.

Он резко бросает на меня взгляд. В его глазах что-то странное. Оценка. Предупреждение.

— Тебе лучше не знать, — бросает он.

— Высади меня, — говорю я, вцепившись в ремень. — Я не должна..… не хочу ехать с тобой. Я лучше к маме вернусь пока.

Он усмехается. Но в этой усмешке нет ни капли добродушия.

— Некогда мне тебя высаживать, Варя. — Его голос звучит лениво, но в нем сквозит что-то тёмное, пугающее. — Поэтому ты едешь со мной. И если хоть одной живой душе скажешь, где мы были…

Он делает паузу, чуть склонив голову. Я вижу, как его пальцы медленно сжимаются на руле.

— … то я сделаю с тобой то, что тебе даже в кошмарах не снилось.

У меня внутри всё падает. Кровь в жилах стынет, дыхание сбивается. Машина мчится в неизвестность, за окном лес становится всё гуще. Я вжимаюсь в кресло, пальцы судорожно стискивают ткань джинсов.

Я не знаю, куда он везёт меня.

Но знаю одно — мне страшно.

Я стою у дверей, под плащ ветхий укрыв цветок,

и беззвучно молю, чтобы мне не открыл никто.

honey_violence

Игнат ведёт машину быстро, напряжённо, взгляд его прикован к дороге, а пальцы на руле сжимают кожу так сильно, что костяшки белеют. Мышцы на руках опасно бугрятся, плечи напряжены.

Он не говорит ни слова, но это меня еще больше напрягает. Я сижу тихо, вжимаясь в кресло, не решаясь спросить, куда мы едем и зачем.

Дорога тянется бесконечно. Сначала трасса, ровная, широкая, за окнами мелькают пустые поля, серое небо давит сверху. Потом Игнат сворачивает с трассы, и асфальт резко сменяется на грунтовку, машину немного потряхивает, и я ощущаю, как напряжение внутри меня растёт с каждым поворотом. Мы уже минут сорок как выехали из города, и чем дальше, тем тревожнее мне становится.

Куда мы вообще едем? Что здесь делает Игнат?

Через некоторое время мы въезжаем в маленький городок. Дома тут невысокие, максимум пять этажей, повсюду деревья, уже пожелтевшие, улицы пустынные, если сравнивать с краевым центром. Вроде бы обычное место, но оттого, что я здесь впервые, меня не покидает ощущение, будто я попала в чужой, закрытый мир.

Игнат паркуется во дворе старого дома. Здесь видно, что всё сделано давно и давно же забыто: облупленные качели, самодельная лавочка, старая покосившаяся урна. Он глушит мотор, бросает на меня быстрый взгляд.

— Сиди здесь, — коротко приказывает и выходит из машины.

Я прикусываю губу, наблюдая, как он идёт к подъезду. Домофон пиликает, дверь открывается ему навстречу, и я вижу женщину. Ей, наверное, лет сорок пять, может, чуть больше. Она красивая, темноволосая, с острыми чертами лица и строгим взглядом. Рядом с ней стоит мальчик лет двенадцати, такой же темноволосый.

Женщина улыбается и обнимает Игната, а он.… отвечает ей тем же. Спокойно, без привычного напряжения. Я замираю, наблюдая за этой сценой. Это выглядит… не так, как я привыкла видеть его. Совсем не так.

Кто она? Его любовница?

Нет, слишком взрослая.

Родственница? Мне в голову не приходит ни одной версии, которая объяснила бы, что здесь происходит.

Игнат берёт у женщины небольшую дорожную сумку, кивает, а затем идёт обратно к машине. Женщина и мальчик следуют за ним. Я сжимаюсь в кресле, не зная, что делать.

Когда дверь открывается и они садятся на заднее сиденье, я машинально поворачиваюсь и робко улыбаюсь.

— Здравствуйте. Я.… Варя.

Женщина оценивающе смотрит на меня, взгляд ее становится чуть жёстче.

— Анна, — коротко отвечает она, явно не настроенная на беседу.

Я опускаю глаза, чувствуя себя не в своей тарелке. Игнат не смотрит ни на меня, ни на неё. Просто садится за руль и разворачивается, двигаясь прочь из двора.

Мы едем минут двадцать, пока он не поворачивает к какой-то железнодорожной станции. Совсем маленькая, почти пустая, пара платформ и ветхий павильон с расписанием. Он выходит, забирает сумку Анны, уходит с ней внутрь, а я остаюсь сидеть в машине.

Зачем он ее привёз сюда? Кто она для него? Почему это всё выглядит так… странно? Словно она бежит куда-то, а он покрывает ее.

Я не знаю, сколько проходит времени, но когда Игнат возвращается, его лицо мрачное, брови сдвинуты. Он садится за руль, пристёгивается, заводит мотор.

Мы отъезжаем от станции и возвращаемся на трассу. Уже почти стемнело, в машине тоже сумрачно, и отблеск огоньков с приборной панели на лице Игната кажется немного жутким.

— Кто она? — решаюсь я наконец спросить. Хотя, возможно, это и не очень хорошая идея. Но я слишком напряжена была всё это время, и мне нужна хоть какая-то разрядка.

Он молчит несколько секунд, прежде чем всё же коротко отвечает.

— Моя мать.

Я ошеломлённо моргаю, не зная, что сказать. Он никогда о ней не говорил. Я вообще не знала, что она есть.

Я.… почему-то думала, что она умерла.

— Если кому-то скажешь — сверну тебе шею, — добавляет он ровным голосом, не глядя на меня.

Я сглатываю, отводя взгляд. Внутри комом сжимаются чувства: удивление, тревога, страх. Я не знаю, что всё это значит, но чувствую, что невольно прикоснулась к тому, во что мне лучше не лезть.

Игнат прибавляет скорость. Мы снова мчимся по трассе, и внутри меня растёт ощущение, что эта поездка оставила больше вопросов, чем ответов.

Игнат

Телефон звонит, когда я снова давлю на газ, вжимая педаль в пол. На экране высвечивается имя, которое я ожидал, но видеть не хотел.

Белый.

Отец.

Я не сразу беру трубку, но он не отключается. Звонит снова и снова, пока мне не начинает это действовать на нервы. Сжимаю зубы, резко сбрасываю скорость и отвечаю.

— Что?

— Не слишком ли грубо, сын? — голос отца звучит спокойно, но ледяное превосходство уже настолько въелось, что его не услышать сложно.

Я не отвечаю. Отец выдыхает, делает паузу.

Вот какого хера ему опять надо?

— Я повторяю в последний раз. Откажись от девчонки.

Я закатываю глаза.

— Мы уже обсуждали это.

— Ты не обсуждал. Ты с самого начала встал в позу, как баран, — сухо бросает он. — Эта девчонка — ментовская кость в твоем горле, и если ты думаешь, что я позволю тебе срать мне в тарелку, ты ошибаешься.

Я молчу. Холодный комок недовольства сворачивается внутри. Я знаю, что он говорит не просто так. Отец не тот человек, который будет раз за разом давить на бесполезные вещи. Если он звонит сейчас, значит, у него есть причина.

— Она дочь майора полиции, Игнат, — продолжает Белый. — Этого уже достаточно, чтобы от нее избавиться.

— Дочь мёртвого майора полиции. Ее отца давно нет в живых.

— Да плевать, — слышу по голосу, что Белый начинает терять терпение. — Это бросает тень на меня и всю нашу.… сферу. И я не позволю мочиться на дело моей жизни, трахаясь с ментовской дочкой, щенок. Ты понял?

— Мне кажется, отец, — говорю максимально спокойно, но расстояние между педалью газа и полом всё сокращается, — ты не понял. Мне по хуй и на тебя, и на твою сферу.

На связи повисает тишина. Я даже начинаю тайно надеяться, что он отключится, но жизнь штука скучная и прозаическая, поэтому этот гондон всё ещё на проводе.

— Но ты знаешь, что самое интересное? — говорит он снова абсолютно спокойно, взяв эмоции под контроль. — Она не просто дочь мента, Игнат. Она дочь того самого мента.

Слова отзываются во мне странным гулом. Глухим, как эхо.

Того самого…

Воспоминания врезаются резко, словно чьи-то пальцы разрывают давно зажившую рану.

Мне шестнадцать.

Я в доме отца, только вернулся из этой чёртовой тюрьмы, закрытого интерната, куда меня сплавили, чтобы я не мешал взрослым решать свои вопросы.

Помню гул голосов, запах сигарет, крепкого алкоголя, как воздух в доме буквально пропитан напряжением. Что-то произошло. Что-то серьезное.

Отец злится. Я вижу, как его люди сгружают в кабинет документы, как лица у них напряжены. Он отдаёт кому-то приказы, кто-то вылетает из дома, хлопая дверьми. Что-то явно идёт не по плану.

А потом…

Выстрелы.

Дом содрогается от шума. Я замираю в холле, когда кто-то кричит: «Силовики!»

Потом взрыв. Потом хаос. Я помню, как всё перевернулось за секунду, как отец вбежал в комнату, схватил меня за руку и резко толкнул к книжному шкафу.

— Уходи. — Его голос был чётким, резким. — Вниз, через ход. Оружие в библиотеке, берёшь и валишь. Всё ясно?

Я помню, как мне не хотелось уходить. Как в груди колотилось бешеное, адреналиновое «нет». Но отец смотрел так, что возражения были невозможны.

Я добежал до библиотеки. Нашел тайник. Холодный металл пистолета лёг в ладонь.

А потом…

Я повернулся — и увидел его.

Полицейский.

Высокий, крепкий, с жёстким лицом. Да, его лицо почему-то было открыто, маска порвана.

Он держал оружие, но не целился. Просто стоял и смотрел на меня.

Сейчас, в этом чёртовом автомобиле, с телефоном у уха, я понимаю, насколько сильно он похож на неё. Тот же взгляд. Те же черты. Глаза. Голубые. Только взгляд намного жёстче.

Я поднял пистолет, напряг палец на курке.

Помню, как прошибло потом спину.

— Тут мальчишка, — сказал полицейский по рации, а потом обратился ко мне: — Опусти пистолет, парень.

Я помню, как в груди бил набат. Помню, как свело челюсть.

Он просто стоял напротив, но сзади раздался голос отца.

— Стреляй.

Мир сжался в точку.

Воспоминания обрываются резко, как оборванная плёнка.

— Игнат? — голос Белого снова пробирается в сознание. — Ты меня слушаешь? Я сказал: избавься от неё. Она вряд ли захочет узнать правду.

Я крепче сжимаю телефон в руке. Смотрю на дорогу, но вижу перед глазами не трассу, а тот самый взгляд. Как тогда. Как сейчас.

— Я сам решу, что с ней делать, — медленно проговариваю. — Не лезь.

Отец тихо усмехается.

— Решишь? Или решишь, как всегда, по-своему? Дело твое, но не говори потом, что я не предупреждал.

Он сбрасывает вызов.

Я бросаю телефон на соседнее сиденье и стискиваю челюсти.

Впереди трасса, в ноге жжет привычное желание надавить на газ. Разогнаться так, чтобы воздух сжег лёгкие.

Но в голове все ещё гремит приказ отца.

Стреляй.

Мелодией голос тебя уводит,

и ты поддаешься, мягка, слаба,

не видя, как пальцы его, что гладят,

сжимаются крепче, чтобы сломать.

Как тонущий в воздуха взять попытке,

ты бьешься, пытаясь спасти хоть часть,

ты держишься там, на краю рассудка,

что просит тебя в ответ промолчать,

но яда испивший не ценит воду.

И ты, поддаваясь его глазам,

сдаешься, шагая навстречу бездне,

и делаешь то, что он приказал.

honey_violence

Варя

Я стою перед зеркалом, проводя пальцами по заплетённой косе, и смотрю на свое отражение. На мне топ и юбка — все чёрное. Одежда сидит идеально, подчёркивая фигуру, но мне в ней неуютно.

Я никогда так не одевалась. Не мое. Слишком открыто. Слишком вызывающе.

Но выбор мне не оставили.

Игнат сказал, что к восьми я должна быть готова. Сегодня он берёт меня с собой в клуб. Это не просьба. Это приказ.

Я вздыхаю и машинально дёргаю край топа вниз, пытаясь прикрыть больше кожи. Бесполезно. Откровенный вырез предательски подчёркивает ключицы и грудь.

Чувствую, как по телу пробегает холодок. Слишком непривычно. Слишком чуждо.

Но это только верхушка айсберга. Самое страшное произошло раньше.

Я до сих пор ощущаю остатки адреналина в крови, когда вспоминаю тот момент.

Днём я сидела в гостиной, бессмысленно смотрела перед собой и чувствовала, как внутри разрастается тревога. На столе лежали забытые Игнатом ключи. Маленький металлический символ свободы.

Я не собиралась бежать.

Я знала, что это бесполезно.

Он ведь всё равно найдёт. Он знает, где мой дом, придёт туда, если надо, и тогда мне несдобровать.

Но меня душило ощущение клетки, в которой я оказалась.

Всего на несколько минут… просто выйти. Пройтись одной. Ощутить воздух без его взгляда за спиной.

Я схватила ключи и бросилась к выходу, пока мозг не успел переубедить меня.

Рывок, толчок двери — и я врезаюсь во что-то твёрдое.

В кого-то.

В него.

Время замедляется, как в кошмаре. Как в самом страшном кино.

Я медленно поднимаю взгляд и встречаюсь с холодными глазами.

Ключи дрожат в пальцах. Воздух застывает между нами.

— Ты хотела сбежать? — Голос Игната низкий, ровный, но я чувствую под ним скрытую опасность.

Я не успеваю ответить. Его рука резко хватается за мое запястье и дёргает меня обратно в квартиру. Дверь захлопывается за спиной с сухим щелчком.

— Варя… — Игнат тянет мое имя с усмешкой, но в глазах ни капли веселья. — Ты правда настолько глупая? Или тебе просто хочется проверить, насколько сильно я тебя сломаю?

Я молчу, пытаясь справиться с дыханием. Всё внутри холодеет.

— Отвечай. — Он рывком притягивает меня ближе, почти прижимает к себе. — Ты правда думала, что сможешь уйти?

— Я… Я просто хотела.…

— Хотела чего? Подышать свежим воздухом? Прогуляться? — Его пальцы обхватывают мою шею, мягко, но предупреждающе. — Или, может, ты надеялась, что тебе кто-то поможет?

— Нет, — вырывается у меня, и я сама удивляюсь, как быстро я отвечаю.

Я пытаюсь отстраниться, но это вызывает обратный эффект. Игнат толкает меня к стене и придавливает всем своим телом.

Я пытаюсь сдвинуться, сделать хотя бы шаг в сторону, но не могу. Ноги будто вросли в пол, тело отказывается слушаться. Даже если бы я могла побежать, я знаю, он не дал бы мне шанса.

— Тебе страшно, Варя? — снова этот голос. Тихий, почти шепот. Словно ветер скользит по комнате, касаясь волос.

Я качаю головой. Медленно, резко, как будто это может что-то изменить.

— Нет? — его тон почти насмешливый, но не совсем. Там, за этой насмешкой, кроется что-то еще. Опасное. — Зря. Бояться — это.... разумно.

Я замираю, едва дышу. Он делает шаг ближе, совсем медленный, ленивый. Пространство сжимается, с каждым его движением становится меньше. Он выше меня, шире, заполняет собой всё.

— Что, Варя? Неужели у тебя нет ничего, что ты хочешь сказать? — он теперь совсем близко. Его голос звучит прямо у моего уха. Я чувствую тепло его дыхания, но вместо того, чтобы согреть, оно пробирает меня до ледяного жара.

Я сжимаю кулаки. Словно это единственное, за что я могу ухватиться, чтобы не упасть.

— Ты меня не тронешь, — шепчу. Даже не знаю, откуда во мне берутся эти слова. Не уверенность — упрямство. Последнее, что осталось.

Он замолкает. Глубоко смотрит в глаза. Долго. И я чувствую, как его взгляд медленно растягивает время, будто каждая секунда становится вечностью.

— Не трону? — он произносит это медленно, почти мягко, но от этих слов я начинаю задыхаться. — Варя, кто сказал, что мне нужно тебя трогать, чтобы ты принадлежала мне?

Игнат указательным пальцем приподнимает мой подбородок, а потом наклоняется и касается губ своими. Я не двигаюсь, не шевелюсь, только дыхание задерживаю. Знаю уже, что дернись я сейчас — спровоцирую.

Слишком много было моментов, когда он не тронул меня, хотя мог. В этот раз, я чувствую, мне может так не повезти.

Поэтому я просто замираю. Прикрываю глаза, слушая бешеный бой своего сердца и позволяю ему.

Словно огромный зверь, решивший сначала изучить запах своей добычи, Игнат действует очень медленно. Время будто замедляется, почти останавливается. Он касается кончиком языка моей верхней губы, потом ведет носом у щеки, тянет запах возле уха, на шее.

В миллиметрах от кожи его клыки. Раз — и вскроет артерию.

Когда он касается губами кожи на моей шее, я всхлипываю. Тело пронзает миллионами игл. Понимаю, что начинаю дрожать, но… только ли от страха?

— Сам не знаю, почему до сих пор играюсь с тобой, девочка, — говорит хрипло, и я вижу, как сжимаются его пальцы на стене рядом с моей головой.

— Так отпусти меня, — мой голос звучит тихо и тоже хрипло.

Он молчит секунду, просто смотрит. Потом усмехается и резко отпускает. Я едва удерживаюсь на ногах, колени становятся совсем слабыми.

— Не повторяй этого, — говорит Игнат спокойно, но в голосе скользит ледяное предупреждение. — Если ты ещё раз попробуешь выйти без моего разрешения, я посажу тебя на цепь.

Я сжимаю кулаки, прячу дрожь в пальцах.

— Ты поняла меня? — Он наклоняется чуть ближе.

Я киваю. Только это и остаётся.

Касьянов усмехается, проводит пальцами по моей щеке — мимолётное, пугающее прикосновение.

— Хорошая девочка.

А потом он демонстративно положил ключи на стол, развернулся и снова ушел, а я осталась стоять, вжимаясь в стену и пытаясь собрать себя обратно по кусочкам. И пыталась силой воли игнорировать тот факт, что когда он целовал меня, странный жар, охвативший тело, был… приятным. Острым, болезненным, но словно жизненно мне необходимым.

Стук в дверь вырывает меня из мыслей.

— Готова? — раздаётся голос Игната.

Я делаю последний глубокий вдох, встречаю взгляд своего отражения в зеркале. Девушка на меня смотрит — всё та же, но в то же время совсем другая.

Пора.

Я открываю дверь.

Игнат лениво оглядывает меня с головы до ног. Его взгляд неторопливо скользит по каждой детали: по косе, по открытому плечу, по изгибу талии. Внутри всё неприятно сжимается. Я не знаю, что он видит, но мне кажется, что слишком много.

Губы Игната дёргаются в довольной полуулыбке.

— Идет тебе, — выносит он вердикт и чуть наклоняет голову. — Будешь самой красивой игрушкой в моём клубе.

Мое дыхание застывает.

— Идём, — бросает он и разворачивается к выходу.

Я снова вдыхаю, сжимаю кулаки и следую за ним.

Мы едем в клуб.

Игнат ведёт машину уверенно, его взгляд направлен на дорогу, но от его молчания меня пробирает напряжение. Я чувствую, что он в своей стихии, и от этого становится еще тревожнее. Свет фар выхватывает из темноты ночные улицы, неоновые вывески, отблески которых мелькают в стекле.

Когда мы подъезжаем, у входа уже толпятся люди. Кто-то курит, кто-то переговаривается, кто-то смеётся. Я замечаю, как их взгляды сразу же устремляются к Игнату, когда он выходит из машины. Это даже не удивление — скорее, что-то между уважением и страхом.

Меня же, плетущуюся рядом с ним, осматривают с интересом.

Кто-то хмыкает, кто-то переглядывается. Девушки с вычурным макияжем и в коротких платьях скользят по мне оценивающими взглядами и тут же кривят губы.

Смотрят так, будто я заняла не своё место. Как будто я — случайность рядом с ним.

Только вот я и не стремилась быть рядом.

Но Игнат ведет меня внутрь, даже не оборачиваясь, лишь коротко кивает охранникам.

Клуб встречает нас грохотом музыки. Звук пробирает до самой груди, вибрирует в ребрах. Я смотрю по сторонам, пытаясь привыкнуть к мерцающим огням, к дыму, к танцующим телам. Атмосфера здесь другая. Слишком свободная, слишком раскрепощённая. Она меня пугает.

Игнат идёт вперёд уверенно, как хозяин этого мира. И, наверное, так и есть.

Мы направляемся к диджейскому пульту. За ним стоит парень в тёмной футболке, волосы взъерошены, пальцы с лёгкостью скользят по панели. Когда он замечает нас, он улыбается, кивает Игнату и протягивает руку.

— Ну наконец-то, Касьян, — говорит он, чуть повышая голос, чтобы его было слышно сквозь музыку. — Тебя уже все заждались. Твой админ нервничает, когда тебя нет на месте.

— Ошибаешься, — ухмыляется Игнат. — Он куда больше нервничает, когда я на месте.

Ждать броска и клыков твоих, не боясь, и

понимать, что любой шрам, что ты оставишь,

лишь еще один символ топящей страсти.

honey_violence

Дверь в вип-комнату неожиданно открывается, но некоторые присутствующие даже не реагируют. Однако Игнат поднимает глаза и, хоть и лениво, но всё же внимательно смотрит на вошедшего. Комнату пересекает администратор клуба — невысокий, подтянутый, в чёрной рубашке и с бейджем на груди. Он наклоняется к Игнату и что-то негромко говорит ему на ухо. Я не могу разобрать слова, но по тому, как напрягается Игнат, понимаю — ничего хорошего.

Он медленно откидывается назад, задумчиво сжимает пальцами бокал, а потом пересаживает меня с колен рядом на диван, а сам встает.

Меня прошибает холодным потом. Он сейчас уйдёт? Оставит меня здесь, одну среди этих хищников и их девиц, которые то и дело кидают на меня презрительные взгляды?

Игнат бросает на меня взгляд, и я вся напрягаюсь, но он лишь коротко говорит:

— Идёшь со мной.

Я поспешно встаю, чувствуя, как бешено стучит сердце. Неужели мне действительно полегчало от того, что он берёт меня с собой? Бред. Но с этими людьми мне действительно не хочется оставаться.

Мы идём через длинные коридоры, выходим в другой зал, потом еще один, пока не оказываемся у двери, которую он распахивает, не сбавляя шага. Внутри — тот самый кабинет, где я стояла перед ним, умоляя отпустить Сашу. Меня пробирает дрожью от воспоминаний.

— Жди, — Игнат бросает короткий приказ и подходит к массивному деревянному столу, на котором установлен огромный экран.

Я послушно опускаюсь в кресло у стены, наблюдая, как он с администратором сосредоточенно всматривается в экран. Он поделен на несколько частей, в каждой из которых идут записи с камер наблюдения клуба. Изображения меняются — танцпол, коридоры, входная зона. Они что-то обсуждают, Игнат хмурится, губы сжаты в тонкую линию.

Я отвожу взгляд и замечаю полку за стеклом. Осторожно встаю и подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

Замерев, изучаю содержимое.

Топоры.

Несколько штук, разных форм и размеров. У некоторых рукояти отделаны деревом, у других — гладкие, металлические. Три висят на стене. Под желудком формируется тяжёлый клубок от воспоминаний о том, как он тогда, у себя в квартире, швырнул топор в своего приятеля, и тому едва хватило доли секунды, чтобы увернуться. Я сглатываю, ощущая, как мурашки медленно бегут по спине.

— Варя, — голос Игната вырывает меня из мыслей.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Администратор ушёл, а я, засмотревшись на топоры, и не услышала.

Касьянов сидит в своем кресле у стола, лениво постукивая пальцами по деревянной поверхности, но в его взгляде нет ни тени лености. Он смотрит так, что внутри всё сжимается.

— Подойди.

Грудь сдавливает невидимой хваткой, но я сглатываю и, осторожно переставляя ноги, подхожу ближе. Он кивает на стол перед собой.

— Садись.

Я замираю. Дыхание останавливается.

Что? Здесь? Прямо перед ним?

— Быстрее, — его голос становится ниже, и это давит сильнее, чем если бы он на меня накричал.

Я сжимаю руки в кулаки и медленно поднимаюсь на пальцы и усаживаюсь перед ним. Стол холодит кожу сквозь тонкую ткань юбки. Сердце бьётся так быстро, что я почти теряю дыхание.

Игнат медленно наклоняется вперёд, упираясь ладонями в стол по обе стороны от моих бёдер, и я понимаю — отступать некуда. Он рядом. Опасно рядом.

— У тебя был шанс сбежать, но ты его не использовала, — говорит он негромко, взгляд впивается в мой, и я чувствую, как воздух между нами становится горячее. — Может, не так уж и хочешь?

— Я… — начинаю я, но он внезапно проводит пальцем по моему колену, и голос обрывается. Я дёргаюсь, но он лишь усмехается.

— Ты дрожишь. Напряжена, как струна, — констатирует он, и его пальцы двигаются выше по ноге, лёгкие, едва ощутимые касания. — Ты боишься меня, да?

Я киваю, не отводя взгляда.

Смысл строить из себя сильную и смелую? Я не такая.

— А еще?

Его ладонь медленно поднимается по бедру, и я изо всех сил пытаюсь не поддаться нахлынувшей волне жара. Паника смешивается с чем-то ещё, новым, пугающим и необъяснимым.

Я закрываю глаза, стараясь удержать себя в руках. Но внутри всё уже давно вышло из-под контроля. Я лишь сжимаю пальцы на идеально гладкой поверхности стола, когда руки Игната скользят по моим бёдрам под юбку, а потом цепляют трусики и тянут вниз вместе с колготками.

Концентрируюсь на дыхании.

Вдох-пауза-выдох.

Это всё равно бы произошло рано или поздно. Я знаю. Он бы не отпустил.

— Ложись.

Приказ негромкий, чёткий и отрезающий любые возражения.

Распахиваю глаза и смотрю в его. В потемневших глазах огонь — обжигает.

Медленно выдыхаю и делаю то, что сказал.

Заставит ведь.…

Сжимаю руки в кулаки и зажмуриваюсь, когда он ставит одну мою ступню на стол, а потом вторую. Раскрывает шире мои колени, открывая перед собой полностью.

Я не здесь.

Не здесь.

Не здесь.

Здесь другая Варя. Не я.

Внутри прошивает разрядом, когда он касается меня там.

Мощным, ярким, ослепляющим разрядом, который расходится по телу, взбудораживая каждую клетку, каждый нерв, когда я осознаю, что это даже не его пальцы, а язык и губы.

Будто со стороны наблюдаю, как мое тело выгибается, а с губ слетает протяжный низкий стон.

Я пытаюсь не думать о том, что происходит, запрещаю себе что-то чувствовать, но это невозможно. Меня бросает то в жар, то в холод. Ломает. Крошит.

Я мотаю головой, будто пытаюсь отрицать то, что чувствует мое тело. Внутренне сопротивляюсь, но тело топит в нарастающем напряжении, которое всё усиливается с каждым движением языка Игната.

Его пальцы сжимают мои бёдра, не позволяя их сдвинуть, губы и язык сводят с ума, и я не выдерживаю.

А кто бы выдержал?

Волна тягучего, почти болезненного удовольствия топит меня, накрывая всю целиком. Я не могу сдержать стон поражения, выгибаясь.

Грохот пульса в висках.

Гипервентиляция лёгких.

Сладкий вкус обрушения возведённой мною крепости и горящий пламенем взгляд Игната, когда он вытирает рот тыльной стороной ладони, а потом берётся за пряжку ремня на своих джинсах, глядя мне прямо в глаза.

Игнат

Варя всё ещё лежит на столе, дыхание у неё сбивчивое, лицо покрасневшее, ресницы подрагивают. Она не смотрит на меня, сжимает пальцы на деревянной поверхности, словно пытается за что-то зацепиться в этом хрупком мире, где я — её единственная реальность.

Я смотрю на нее, и в животе скручивается знакомый тёмный голод. Она выглядит так сладко, так беззащитно в этот момент.

Я хочу ее.

Сейчас.

Больше не намерен тянуть, не хочу сдерживаться. Хватит. Эта девочка принадлежит мне, и я намерен забрать своё полностью.

Грудь поднимается и опускается у нее судорожно, глаза всё ещё плотно зажмурены.

Она пытается сделать вид, что меня здесь нет?

Глупая. Я есть. Я рядом. И я сделаю так, что она запомнит каждую секунду.

Я медленно расстёгиваю ремень на джинсах, глядя на неё и жадно смакуя этот момент.

Все еще не смотрит. Всё ещё надеется спрятаться от того, что происходит?

Дорогая моя, это бесполезно.

Ещё немного, и ты будешь стонать подо мной. Извиваться и просить ещё.

Как и все остальные.

Но вдруг в дверь раздаётся резкий стук.

Я замираю, стиснув зубы.

Как, блять, не вовремя.

Никто не смел отвлекать меня, особенно сейчас.

Я не отвечаю, ожидая, что этот идиот за дверью свалит, но вместо этого снова доносится стук, только уже настойчивее.

— Босс, — раздаётся сквозь дверь голос администратора, который сейчас сильно рискует навлечь на себя неприятные вещи. — Внизу ЧП. Объект наблюдения. Нужно срочно.

Да блять.

Я сжимаю челюсти, застёгиваю ремень обратно, тяжело выдыхая. В голове проносится тысяча матов, но ничего не поделать. Я разрываю момент, но ненадолго.

Варя всё ещё лежит, не рискуя пошевелиться. Я протягиваю руку, легко обхватываю её запястье и поднимаю, заставляя сесть. Она послушно подчиняется, но её руки всё ещё дрожат. Губы сжаты, взгляд не поднимает.

Это триггерит меня. В бешенство. В раздражение. В дикое, неконтролируемое желание её сломать.

Какого хера она строит из себя жертву? Разве только что она не кончила? Не стонала, выгибаясь?

А, понял. Биполярочка. Как и у всех баб.

Она сглатывает, глаза по прежнему держит в пол.

Но времени на разборки с её эмоциями у меня нет. Я разворачиваюсь к двери, но прежде чем уйти, снова бросаю ей:

— Вставай. Пойдёшь со мной.

Она нервно спрыгивает со стола, едва не оступается. Расправляет юбку, руки мелко дрожат. Вижу, как прикусывает губу, стараясь сдержать всё, что в ней сейчас клокочет. И по прежнему не смотрит на меня.

Её взгляд, опущенный вниз, её покорность — это странно заводит, но одновременно бесит.

Я делаю шаг обратно, резко беру ее за скулы, вынуждая посмотреть на меня. Варя замирает, кожа под пальцами горячая. Её глаза наполнены страхом, смущением, но есть в них еще что-то.… и это что-то внезапно вызывает во мне странную вспышку — желание увидеть в этих глазах ответ. Похоть. Увидеть, как она хочет.

— Мы обязательно сегодня продолжим, — тяну, сминая большим пальцем ее нижнюю губу. — Ты поняла меня?

Она не отвечает. Дыхание у нее сбивается, зрачки расширены. Я вижу ее реакцию и получаю от этого свое удовольствие.

Варя кивает. Медленно, едва заметно.

— Вот и умница, — шепчу я, усмехаясь.

Отпускаю ее и направляюсь к двери. Сегодня я всё равно ее получу. Вопрос лишь в том, как долго мне придётся ждать, пока я с этим чертовым ЧП разберусь.

— Где пиздюк? — спрашиваю у Вадима, у которого сегодня выдалась явно нервная смена, что на роже его очень явно и написано.

— В зале, — отвечает коротко. — Разнёс пару столов и еще по мелочи.

— Причина?

— Тёлка.

— Ясно. Сандр уже на подлёте?

— Да, его охрана отчиталась, что приземлились, вот-вот будут.

С Симоновым старшим пересеклись еще в универе, в который для приличия запихнул меня отец после прекрасной школы чародейства и волшебства, где меня держали до совершеннолетия. Я проучился на очном только три года, но много с кем успел завести знакомства. Сандр был из старшаков, но общие дела у нас случались.

Сегодня он попросил присмотреть за его младшим братом, который может тусануть сильно по-разному. А с ним еще какая-то тёлка. Она у них в семье, как я понял, на передержке, и Сандр в ответе. Ну или, возможно, не только в этом причина.

Пары минут хватает понять, что вообще произошло. Из-за девчонки, кто бы сомневался. Потрощены столы, пробоина в облицовке, растоптали напольное сопло дым-машины. Но это всё херня, мелкий цел — уже заебись.

Девчонка, которую так рыцарски защищал Симонов-младший, стоит с перепуганными глазами в странном платье монашки — чёрное до колен. Ещё и воротничок белый, как у гимназистки.

А Сандр тот еще затейник, смотрю.

Варе, думаю, такой костюмчик тоже пойдёт, у них с этой девкой типаж очень схож.

Сам Сандр через пару минут с охраной уже на месте.

Отправляю Варю к монашке-гимназистке, а сам иду встречать дорогого друга.

Жмём друг другу руки и рисую ему суть проблемы. Он хмурится, но младшего, кажется, это сильно не пугает. Привык пиздюлей отгребать. А вот девчонка трястись начинает моментально.

Глаза квадратные, губы дрожат. Да и Сандр припечатывает её взглядом так, что всё понятно становится, как и чем она будет отрабатывать косяки и свои, и брательника.

Ясно всё с ними, короче.

— Вот как? Твоя, значит, девочка? — веду бровью на монашку-гимназистку.

Сандр делает лицо каменным, как в небезызвестной игре.

— Это не важно, — Ага, я так и понял. Просто так ты, дружище, джет поднял в одно лицо, когда узнал, что мелкий твою подопечную в мой клуб притащил. — Пришли счет, хорошо? И за моральный ущерб тоже. Я так понимаю, что тебя от серьезного занятия отвлекли…

Его взгляд проходится по Варе, и Сандр едва заметно ведёт бровью.

Наблюдательный и въедливый, как обычно.

Предлагаю ему одну из лучших випок, чтобы мог там объяснить гимназистке, кто тут папочка, пока его младшего упаковывает его же охрана, а сам цепляю Варю и собираюсь вернуться в кабинет, чтобы продолжить с того, на чем мы остановились.

Но видимо сегодня или парад планет, или какое-то сраное затмение. Вибрирует телефон, и я вижу в сообщениях номер матери.

“Игнат, пожалуйста, помоги.…”

__________________

** Сандр Симонов — главный герой романа Марии Зайцевой "В лапах зверя" (книга-участник нашего крутого литмоба "Жажда")

Я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, сжимая пальцы в кулак так, что костяшки белеют. В висках стучит, адреналин разгоняет кровь, но я держу себя в руках. Пока.

Варя идёт за мной, шаги неуверенные, дыхание сбивчивое. Она что-то чувствует, видит, что я на грани. Нервно кусает губу, но молчит. И правильно делает. Сейчас не время.

Рывком открываю дверь в кабинет, захожу первым, она следом. Медленно поворачиваюсь к ней.

— Сиди здесь, не выходи, — говорю сквозь зубы.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пальцы сжаты в подоле юбки.

— Что случилось? — шепчет.

— Не твое дело, — отрезаю. — Просто сиди и не вздумай выйти.

Я разворачиваюсь и ухожу, пока она не успела ничего сказать. Пока ее испуганный взгляд не сделал в моей голове еще больший хаос.

Выхожу на улицу, сразу же сажусь в машину и даю газу. Колёса визжат по асфальту, но мне плевать. Главное — скорость. Главное — добраться до нее вовремя.

Дёргаю телефон, набираю номер.

Гудки.

Один. Второй. Третий.

Блять.

Она не берёт трубку.

Сжимаю руль так, что пальцы сводит судорогой. В груди нарастает холодная ярость. Если отец добрался до нее — всё. Она труп. Он не простит. Не оставит в живых. Он не любит предателей, а тем более тех, кто думал, что сможет его обмануть.

Младшего он заберёт. Сделает с ним то же, что сделал со мной. Закроет в своей чёртовой клетке, превратит в тень, в инструмент.

Я не дам. Чёрт возьми, я не позволю ему это сделать.

Набираю снова.

— Ответь, мама… — шиплю в пустоту.

Снова гудки. Потом — щелчок. И наконец звучит ее голос:

— Сынок? — голос спокойный.

Я чуть не въезжаю в встречную фуру, успеваю дёрнуть руль.

— Где ты? — выдыхаю в телефон.

— В смысле? В Минске, — удивляется она. — А что?

Я резко давлю на тормоз, машину заносит, и я встаю на обочине.

— В Минске, мам? — переспросить, убедиться.

— Ну да, сынок. А что случилось?

Я провожу ладонью по лицу, выдыхаю, стискиваю зубы, глядя в лобовое. Трава, трасса, мерцающие огни фар проезжающих машин. Всё это перестаёт существовать.

Он её не тронул.

— Всё нормально, мам. Перезвоню позже.

Скидываю звонок.

Несколько секунд просто сижу, уставившись в темноту за окном. Сердце бьётся о рёбра, но постепенно замедляется.

Мать в порядке.

Я ненавижу ощущение, что проиграл. Проклинаю себя за то, что дал эмоциям управлять собой. За то, что рванул, не подумав. За то, что на секунду испугался.

Ещё раз смотрю в телефон. Сообщение с левого номера.

Сраное дерьмо, я повёлся.

Резко врубаю передачу и разворачиваю машину. Давлю педаль газа в пол. Теперь я должен быть в другом месте. В другом грёбаном месте.

Дорога размывается перед глазами, но я не сбавляю скорости. Машина несётся по трассе, обороты рвут двигатель, стрелка тахометра на грани. В висках пульсирует глухая боль. В груди клубится ярость, а в голове — одно слово. Отец.

Телефон разрывается в кармане. Я знаю, кто это. Конечно, он. Я резко нажимаю на кнопку ответа и подношу к уху, не сбавляя газ.

— Сынок, — голос отца звучит спокойно, даже лениво, как будто он не загнал меня сейчас в этот сраный бешеный бег.

— Что тебе надо?! — рявкаю, стиснув зубы.

— Всего лишь напомнить тебе, что пора повзрослеть. Ты всё ещё сопротивляешься неизбежному, а это, сам понимаешь, ведёт к последствиям. — Он делает паузу, и я слышу в трубке звук льда, падающего в стакан. Он пьёт. Развлекается. Мразь. А я здесь, едва не переворачиваю машину на повороте.

— Иди к черту! — шиплю, вдавливая педаль в пол.

— Ну-ну, не горячись. Я знаю про твой маленький секрет, Игнат, — усмехается он.

Всё внутри застывает. Он знает. Конечно, знает, раз провернул эту херню.

Я чувствую, как ледяной страх проходит по позвоночнику. Кулаки сжимаются так, что пальцы белеют.

— Ты ее не достанешь, — голос мой звучит низко, сдавленно, почти рычанием. — Не смей.

— Пока не собираюсь, — медленно тянет он. — Но всему своё время. Ты же понимаешь, как важно, чтобы ты слушался отца. А я не люблю, когда мои дети идут против меня.

Я чувствую, как пальцы впиваются в руль, кожа на костяшках натягивается до боли. Он давит на меня. Он играет. Вытягивает эмоции, заставляя меня метаться.

— Что ты сделал? — говорю глухо. Тишина в трубке затягивается, и я понимаю, что ответ мне не понравится.

— Всего лишь маленький намек, чтобы ты понял, кто здесь принимает решения. Я дал тебе возможность выбрать, но, кажется, ты сам захотел, чтобы тебя наказали.

Мерзкий холод поднимается по позвоночнику, я не знаю, что он сделал, пока не знаю, но знаю, что это что-то ужасное.

И тут я выворачиваю из-за поворота, едва не занося машину.

И вижу.

Зарево.

Красный, оранжевый, языки пламени рвутся ввысь, лижут чёрное небо, охватывая здание целиком. Клуб.

Отец. Ты, сука.…

Я давлю на газ, машина влетает в переулок, шины визжат по асфальту. Меня кидает в повороте, но я не торможу. Внутри всё стягивается в тугой ком. Паника давит в грудь, заливает разум.

Клуб охвачен огнём.

И внутри ВАРЯ.

— ВАРЯ! — мой собственный голос рвёт горло, разрывает воздух, заглушает даже гул сирен, которые уже приближаются к месту пожара.

Я торможу так резко, что машину разворачивает боком. Вылетаю наружу, жар дышит в лицо. Горячий воздух давит на грудь, но мне плевать.

Она там. Она там!

И если она… если она погибла…. я лично отправлю отца в ад.

Я вылетаю из машины, едва не выломав дверь. Меня будто выбрасывает наружу. Ноги сами несут вперёд, но кажется, что я двигаюсь слишком медленно. Всё вокруг становится размытым, бессмысленным — только пламя впереди, раскрашивающее небо в алые тона, только гулкие удары сердца, разрывающие грудную клетку.

Горит мой клуб.

Варя там.

— ВАРЯ! — голос срывается в хрип, но мне плевать. Должна ответить. Должна.

Ее нет в толпе. Я ведь запер её в кабинете. Я сам, блядь, запер ее в этом долбанном кабинете!

Пожарные мелькают перед глазами, их фигуры двоятся от жара и слёз, подступающих к глазам от дыма. Кто-то хватает меня за плечо, рявкает:

— Назад, туда нельзя!

— Пошёл нахер! — ору я и с силой отталкиваю его. Меня хватают еще двое, но я рвусь вперёд, как одержимый. Тело работает на чистом адреналине.

— Парень, ты же погибнешь! — кричит кто-то в спину, но их голоса для меня уже не существуют.

Просто фон. Белый шум.

Я рвусь в клуб. Прорываюсь в эту адскую дыру, некогда бывшую дверью внутрь.

Жара. Долбанная обитель невыносимого жара.

Кожа будто плавится. Дым обжигает лёгкие, режет глаза, дышать нечем. Вокруг рушится огненный ад — пылающие балки, обрушенные потолки. Удушливо дымит пластик декораций.

Но я не останавливаюсь. Не могу. Нельзя. Она же там.

— Варя! — снова ору я, заходясь в кашле. — Варя!

Где она?!

Я толкаю дверь, ведущую в коридор. Второй этаж. Она должна быть там.

Но меня не пускает огонь. Пламя лижет стены, потолок трещит, вот-вот рухнет. Я пытаюсь прорваться дальше, но язык огня резко опаляет мне руку, и я отшатываюсь, тяжело дыша. Всё вокруг плывёт, лёгкие горят изнутри, но я снова делаю шаг вперёд.

И тут сильные руки сзади хватают меня и тянут назад.

— Пошёл ты! — я отбиваюсь, рву руки, но кто-то впивается в мою куртку сзади, цепляется, выволакивает наружу.

— Держи его крепче, чёрт возьми! Он же сгорит к хуям! — слышу чей-то голос.

Я сопротивляюсь до последнего, ногти врезаются в обугленные стены, но силы сдают. Меня вытаскивают наружу, и только тогда я чувствую, как подкашиваются ноги, дыхание превращается в рваные удары по рёбрам.

Свежий воздух вспарывает легкие, но мне не легче.

Нихера не легче!

Я поднимаю голову, вокруг хаос — пожарные, сирены, столпившиеся люди. Пламя сжирает мой клуб, мой дом, мою территорию, моё детище.

Но мне плевать.

— Варя!!!

Голос срывается, в груди огонь — меня вытащили из него, но он остался внутри. Заперся в груди, продолжая выжигать её.

И тут слышу сквозь шум:

— Игнат!

Денис. Фокс.

Я оборачиваюсь, взгляд скачет, выхватывает его силуэт.

А рядом с ним…

Варя.

Маленькая, дрожащая, в куртке Дениса. Лицо измазано сажей, светлые волосы в копоти, губы посинели от холода или страха. Но она живая.

ЖИВАЯ.

Я делаю шаг к ней, потом второй, и вот уже срываюсь на бег. Варя смотрит на меня расширенными глазами, кажется, вот-вот упадёт.

Я хватаю ее за плечи, притягиваю к себе, стискиваю так, что, кажется, сейчас сломаю. Мне нужно ощутить её, почувствовать её тепло, убедиться, что она здесь, со мной.

— Ты… ты.… — голос садится, я не могу выговорить ни слова. Горло перехватывает. Меня трясёт. Трясёт так, что я едва держусь на ногах.

— Я… со мной всё хорошо… — шепчет она, едва дыша. Я чувствую, как её руки медленно поднимаются, как цепляются за мою куртку, как сжимают её.

Я зажмуриваюсь и опускаю голову, утыкаясь в её волосы. Тяну её запах, смешанный с запахом дыма.

Я чуть ее не потерял.

— Твой клуб.… — шепчет она, переводя глаза на зарево.

— Да похуй на клуб, — горло отторгает горечь дыма, заставляя болезненно сглотнуть.

На самом деле, конечно, не так чтобы похуй.

Отец знал, что потеря клуба будет болезненной для меня, но знал ли он, что внутри Варя? Если да, то… Я сожгу к херам всю его ебучую империю. И пепел развею до единой пылинки..

— Спасибо, Дэн, — перевожу глаза на Фокса, который тоже смотрит на зарево, сдвинув брови. Это ведь он вытащил Варю из ада. Среагировал. Успел.

Фокс кивает, вздохнув.

— Агай вывел девок из гримёрки, у них там дверь привалило, — говорит он. — Первыми занялись декорации, не сразу даже стало понятно, что это не сценический дым. Система тушения сработала, но не везде. Вывели всех, но.… Игнат, я думаю…

— Это поджог, — заканчиваю за него. — Очередное приглашения к сотрудничеству.

Фокс переводит взгляд на меня и снова сводит брови.

— Белый?

— Именно.

Дэн молчит в ответ.

А что тут скажешь?

Первый шок проходит, остаётся только глухая ярость. Но её сейчас к делу не пришьёшь. Надо разбираться с последствиями.

— Отвезёшь ее? — киваю на Варю, которая молча кутается в куртку рядом.

— Конечно, — кивает Фокс.

— Я останусь, — тихо, но твёрдо говорит Варя.

Первый порыв — рявкнуть, чтобы делала, как говорят, но внезапно внутри будто шар сдувается. Будто кто-то внезапно проткнул его тонкой, незаметной иглой — и в груди перестало давить. Свободнее как-то стало, легче, что ли.

— Хорошо, — киваю, соглашаясь.

Пока я решаю вопросы с пожарными и ментами, Варя тенью держится рядом. Фокс откуда-то добывает ей стакан горячего чая, чтобы не дрожала. Агай тоже здесь. Вадик-администратор. Надо же, не свалил, надо будет повысить ему зарплату.

Хотя, стоп, работать ведь больше негде.

Через два часа на месте клуба остаётся только груда обгоревших, чадящих гарью обломков. Пожарные уезжают, люди расходятся.

Мы остаёмся вчетвером стоять и смотреть на пепелище моих некогда амбициозных планов, которые за пару часов разрушил отец. Снова. В который раз. Как мое детство и мою юность.

В груди пусто. В голове звон. Глухая ярость едким дымом оседает на внутренностях. Тьма внутри становится ещё гуще и плотнее.

Но внезапно нутро будто током простреливает — моей ладони касаются тонкие прохладные пальцы и едва ощутимо её сжимают.

Варя

Меня от усталости уже начинает слабо потряхивать. Весь тот кошмар, который произошёл этим вечером, оседает горьким пеплом не только на месте, где был клуб Игната, но и внутри. Першит в горле.

Волосы пахнут дымом, куртка Дениса тоже. Всё вокруг пахнет дымом и копотью.

Игнат похож на большую грозовую тучу. Взгляд тёмный и отсутствующий. Наверное, его такого мне стоило бы бояться. Его любого следует мне бояться, но мне внезапно.… жаль его. Даже после всего.

Когда во что-то вкладываешь душу, а это потом уничтожает огонь за считанные часы, это больно. И ему сейчас тоже больно.

А значит… значит, что есть чему болеть там, в его груди.

Касьянов прощается с друзьями, а потом кивает мне на машину.

— Поехали.

Я плетусь за ним, усаживаюсь в салон.

Тишина в машине давит. Густая, насыщенная электричеством, она заполняет собой пространство между нами, становясь почти невыносимой, пока мы едем по трассе.

Игнат держит руль одной рукой, взгляд устремлён на дорогу. Выражение лица не прочесть. Слишком закрытое, слишком холодное. Но я буквально кожей чувствую, что внутри у него совсем не спокойствие.

Его пальцы сжимаются на руле чуть сильнее, чем нужно, костяшки белеют, а желваки на челюсти напряжённо ходят. Он молчит, но в этой тишине звенит что-то тяжёлое, неподъёмное. Я чувствую, как от него исходит напряжение — густое, как смола, тягучее. Мне хочется его спросить, но я знаю, что ответов он не даст. Не сейчас. Да и вообще… кто я такая, чтобы лезть к нему в душу и с чего решила, что он это позволит?

Но внезапно он съезжает на обочину и тормозит, меня чуть подбрасывает в кресле, сердце проваливается вниз. Он убирает руки с руля, и я слышу его медленный, приглушённый выдох.

Поворачиваюсь к нему, встречаюсь с его тёмным, усталым взглядом. Он смотрит на меня так, что внутри всё скручивается в болезненный узел.

— Прости, — тихо говорит Игнат.

Это слово от него звучит так…. неестественно. Непривычно.

Я не сразу понимаю, за что именно.

За то что произошло в клубе и я едва не погибла?

За всё?

За то, что сделал со мной? За то, что разрушил мой мир?

Он выдыхает, потирает лицо, снова смотрит на меня

— Я могу отвезти тебя домой, к матери, — бросает он так просто, что у меня внутри будто разом рвётся какая-то невидимая нить.

Я должна бы сказать «да».

Должна бы обрадоваться.

Схватиться этот шанс, выскочить из машины и больше никогда не оборачиваться назад.

Но я не двигаюсь. Мое сердце замирает.

Он даёт мне выбор?

Внутри же всё пульсирует и кричит, что этот выбор — не мой.

Потому что свой я, кажется, уже сделала…

Я не знаю, что на меня находит. Просто в какой-то момент я подаюсь вперёд.

Я не знаю, что именно ведёт меня.

Просто, прежде чем успеваю что-то осознать, мои губы касаются его губ.

Это не осторожный поцелуй. Я не жду ответа, не жду, что он откликнется. Просто целую его, закрываю глаза, пытаясь вырваться из всего, что сейчас давит на меня изнутри.

Игнат застывает.

Я чувствую, как напрягаются мышцы его плеч, он не двигается. Несколько секунд ничего не происходит.

Но потом он отвечает.

Губы Игната жёстко, требовательно смыкаются на моих, язык проталкивается внутрь, подчиняя мой рот полностью. Его рука жёстко хватает меня за затылок, притягивая ближе.

Кислорода не хватает. Голова начинает кружиться. Но я не отстраняюсь.

Я хочу этого.

В поцелуе нет триумфа, нет торжества, что я сама к нему пришла. Только что-то тёмное, неразгаданное, плотное, как смола, обволакивающее нас обоих.

Тело реагирует само. Я ощущаю жар на коже, в животе всё сжимается в плотный комок. Сердце бешено грохочет.

Мое колено касается его бедра, рука ложится ему на грудь, но этого мало. Этого так мало, что почти больно.

Он отрывается от меня, тяжело дыша, смотрит в глаза — взгляд затуманенный, голодный, глубокий, такой, что от него внутри всё стягивается невидимой петлёй.

А потом резко, не спрашивая, не предупреждая, он перетягивает меня к себе на колени.

Его ладони жгут мою кожу даже через ткань. Сердце бешено колотится, дыхание прерывистое, горячее, мои пальцы зарываются в его волосы.

Он не отстраняется. Не останавливается.

Я чувствую его жар, его силу, его дыхание у себя на губах. Чувствую его твёрдую эрекцию, когда он вдавливает меня в себя.

Внутри всё дрожит, но я не сопротивляюсь. Я не хочу сопротивляться.

Его пальцы скользят вверх по моей спине, тянут топ вверх, оголяя грудь. Холодный воздух на коже заставляет меня вздрогнуть, но Игнат не даёт мне времени на сомнения. Он касается меня — ладонями, губами, языком, и от каждого его движения, каждого прикосновения меня бросает в жар.

Когда он пробирается ниже, мои пальцы впиваются в его плечи. Я не знаю, чего боюсь больше — боли или себя.

Но Игнат будто чувствует это. Останавливается, его губы находят мои снова. Он смотрит мне в глаза, и этот взгляд прожигает меня насквозь.

— Ты понимаешь, что никуда не денешься от меня, Варя? — голос низкий, сдавленный. — Я хочу тебя. Хочу тебя себе.

Я киваю.

Мне страшно.

Но прямо сейчас внутри я очень четко осознаю — я тоже его хочу. Хочу этого с ним. Хочу забыть обо всём.

Он крепче обхватывает меня за талию и буквально на считанные секунды приподнимает. А потом… потом я чувствую его.

Всё происходит медленно.

Слишком медленно, он словно даёт мне возможность остановить его, но я не останавливаю. Только цепляюсь за него сильнее, растворяясь в этом, отдаваясь полностью.

Получается туго. Больно. Игнат не даёт мне и секунды передышки, проталкиваясь, в мое тело. Дыхание перехватывает, все мои ощущения сконцентрированы там, внизу, где наши тела пытаются соединиться и в конце концов соединяются.

Игнат останавливается, даёт мне время привыкнуть. Я зажмуриваюсь, продолжая цепляться за его плечи, упираюсь лбом в его ключицу. Чувствую, как колотится в его груди сердце, как сильно он сейчас напряжён.

— Расслабь колени и пойдёт полегче, — говорит негромко, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Я пытаюсь… — шепчу сдавленно. — Но тебя.… слишком много… там.…

— А ты привыкай, Варя, — низкий шёпот отдаётся в груди. — Привыкай. Меня теперь будет много. Особенно там.

Вдох-выдох.

Я пробую чуть шире развести бёдра и, кажется, и правда становится легче. Огонь между ног чуть стихает, давление трансформируется в чуть другое ощущение. А Игнат будто и ждал этого. Он крепче прижимает меня рукой за талию к себе и начинает двигаться. Неспешно, но каждый раз входит глубоко, каждый раз растягивает на максимум, и я пока не понимаю, что я чувствую ярче: боль или… желание, чтобы он продолжал…

Боль проходит, а на смену ей приходит нечто иное. Новое. Горячее, пульсирующее, взрывающееся миллионом искр внутри. Он не сводит с меня глаз, и мне кажется, что я тону в этом горящей взгляде. В каждом его движении ощущение, что он делает меня своей, запечатывает этот момент в вечности.

И когда напряжение достигает предела, когда мир сужается до этого тесного пространства, мы падаем в бездну одновременно.

Долгие секунды только шумное дыхание заполняет машину. Я ощущаю его руки на себе, его горячее тело, неровный ритм сердца под моими пальцами.

Игнат медленно поднимает голову, смотрит на меня, будто пытается что-то понять. В его взгляде нет победы. Нет удовлетворения. Только что-то неразгаданное, тёмное.

— Поздно отвозить тебя к матери, — вдруг негромко говорит он, убирая прядь волос с моего лица.

— Поздно, — шепчу в ответ, утыкаясь лбом в его шею, прямо туда, где сейчас быстро пульсирует артерия.

Поздно бороться. Поздно сопротивляться.

Поздно...

Мы заезжаем в круглосуточный магазин, берём готовую еду, но ощущаю себя настолько растерянной, что всё кажется странным, нереальным. Будто я наблюдаю через мутноватое стекло за всем.

Игнат ведёт себя спокойно, словно ничего особенного не произошло, а у меня в голове каша из эмоций и ощущений. Я чувствую его рядом, каждый его взгляд, каждое движение.

Когда мы возвращаемся в квартиру, я почти бегу в ванную. Закрываю за собой дверь, опираюсь на нее и выдыхаю.

В голове пустота и лёгкий звон.

Я не знаю, как теперь вести себя с ним. Как будто грань стёрлась, но в то же время….

А еще я не знаю, как вести себя с самой собой.

Включаю воду, жду, пока пойдёт нужной мне температуры, и машинально стягиваю одежду.

Напротив большое зеркало, и я вдруг зависаю на своём отражении.

Обнажённая, волосы спутаны, на лице следы сажи. Глаза нездорово блестят, кожа чуть покраснела в некоторых местах. И.… я знаю, от чего.

Провожу пальцами по ключице, вспоминая прикосновения Игната. То, как он чувствовался внутри меня — большой, твёрдый и неотвратимый. Как крепко держал меня руками за талию, не позволяя отстраниться, как мягко, но безжалостно толкался внутрь.

И как мне это нравилось, хотя и было дискомфортно.

Тёплый жар стекает вниз, я резко встряхиваю головой, заставляя себя перестать думать об этом.

Захожу под душ, горячая вода окутывает тело, вызывая волну лёгкой дрожи.

Закрываю глаза, давая себе пару минут, чтобы осознать всё.

Но вместо ясности снова наплывают воспоминания. Его руки. Губы. Голос. Как он смотрел на меня. Как двигался. Как заставлял чувствовать.

Меня передёргивает от накатившей волны эмоций. Я хватаю шампунь, сосредотачиваюсь на движениях, пытаясь отвлечься.

Когда выхожу из душа, в квартире тихо, верхний свет выключен, только горит светодиодная паутина. И слышен приглушённый звук телевизора.

Я медленно иду в гостиную. Игнат сидит за небольшим столиком, на котором уже разложена еда. Экран мерцает сценами какого-то фильма. Он даже не поднимает глаз, когда замечает меня.

— Садись, — говорит просто.

Я замираю в нерешительности. У меня все еще странное ощущение внутри. Я не знаю, как себя вести.

Игнат лениво поднимает на меня взгляд, а потом говорит с усмешкой:

— Если будешь тупить и стесняться, заставлю есть голой.

Я чувствую, как моментально начинаю краснеть, но, к своему собственному удивлению, понимаю, что меня тянет улыбнуться.

Он снова делает это — выбивает почву из-под ног своей прямотой. Хлёсткой и откровенной.

Я качаю головой и сажусь на диван рядом, но не слишком.

— Ближе, — коротко отдаёт приказ Игнат, но сейчас мне этот тон не проходится смычком по нервам.

Подвигаюсь, беру несколько соломинок картошки фри пальцами и кладу в рот. Оказывается, я невероятно голодная.

Мы едим. Игнат расслаблен, а я пытаюсь вести себя естественно. Но внутри всё равно нелогичная смесь скованности и облегчения. Как будто исчезла невидимая стена, но я по прежнему не решаюсь коснуться ее, чтобы проверить и убедиться в отсутствии.

Я не спрашиваю про клуб. Понимаю, что ему сейчас вряд ли хочется говорить об этом. Он сосредоточен на еде и фильме, хотя иногда бросает на меня взгляды.

— У тебя там болит? — внезапно спрашивает он, не отвлекаясь от экрана.

Я давлюсь соком и кашляю, широко распахнув глаза.

— Ч-что? — заикаюсь.

Он лениво откидывается на спинку дивана, берёт стакан с водой и делает глоток.

— Ну, болит или нет? А то я тебя еще раз хочу.

Я чуть не роняю вилку. Кожа мгновенно вспыхивает жаром. В голове белый шум. Он даже не смотрит на меня, говорит это так, будто обсуждает погоду.

— Ты… Ты всегда так прямо говоришь? — выдыхаю я.

Он усмехается и, наконец, поворачивает голову в мою сторону.

— С тобой? Да.

— А с остальными?

— А остальные в основном понимают с одного только взгляда. Мне, Варь, ни с подчинёнными в клубе, ни с девушками не приходилось так подробно объясняться, как с тобой.

— Это плохо? — моргаю несколько раз, правда не понимая.

— Не знаю, — его губы трогает некое подобие улыбки. — Это.… интересно.

Я сглатываю. Его взгляд ленивый, но пронзительный. Будто он знает все мои мысли, все реакции, как будто развлекается, наблюдая за тем, как я теряю почву под ногами.

Я опускаю глаза, делаю вид, что меня больше интересует еда. Но руки дрожат, и я точно знаю, что он это заметил.

Мы едим молча, но напряжение в воздухе становится гуще. Я чувствую, как он смотрит на меня время от времени, и от этого внутри всё сжимается.

Я вздрагиваю, когда Игнат внезапно отодвигает столик с едой, а потом разворачивается ко мне и подтягивает меня за бёдра к себе. Опускает взгляд на губы, заставляя сердце забиться быстрее, прикасается кончиками пальцев к линии подбородка и медленно ведёт.

Я вижу, как у него дёргается кадык, а взгляд темнеет, вызывая испарину у меня на спине.

— Так болит или нет? Ты так и не ответила.

Кажется, что кожа тут же вспыхивает. Мне срочно нужно дышать глубже, потому что сердце усиливает ритм, и кислорода начинает не хватать.

— Я.… — горло пересыхает, в висках пульсация. — Кажется, не болит…

— Отлично, — выдыхает мне в губы Игнат, а потом впивается в них своими и подминает под себя, мягко уложив на лопатки.

Ты должна была стать просто куклой, что мне наскучит,

но тебя не так просто выбросить, изломав.

Каждый носит грехи за душой своей, словно камни,

я свои не ношу, ведь ты рядом идешь сама.

прекрасная

honey_violence

Игнат

Варя спит.

Ее дыхание ровное, тихое, влажные губы приоткрыты, ресницы подрагивают. Она свернулась калачиком, спрятав лицо в подушку, светлые волосы разметались по подушке и простыне.

Я смотрю на нее, не в силах оторвать взгляд, но ощущение внутри — будто стекло под ногами. Чуть сильнее нажмёшь и треснет. Пойдёт паутиной.

Она…. доверяет мне.

Вчера доверяла. Раскрывалась, отдавалась. Цеплялась за мои плечи, как будто просила держать крепче, не отпускать.

И это её доверие… выводит из себя сильнее, чем если бы ненавидела.

Я откидываюсь назад, закрываю глаза, но в висках стучит. Грудь сжимает что-то неприятное, глухое.

Тянет к ней. Хочется тронуть, убедиться, что она настоящая. Что не растворится, как всё, что мне когда-то казалось ценным.

Тянусь за ее футболкой, сброшенной вчера на пол. Хочется почувствовать её запах. Сжать до хруста в костях что-то, что принадлежит ей, что ассоциируется с ней. Но при этом не причинить боль ей самой.

Ладонь под тканью натыкается на что-то твёрдое.

Книга? Нет, скетчбук. Вещи Вари лежат на тумбочке, но этот блокнот оказался на полу в раскрытом рюкзаке под сброшенной вчера футболкой.

Она не говорила, что рисует. Интересно.

Открываю первую страницу.

И встречаю свой взгляд.

Я.

На каждой странице. В разных образах.

Тёмные чернила, тонкие линии, яростные мазки графита.

Демон с раскалёнными глазами, дьявольской ухмылкой, когтями и рогами.

Дракон, парящий над разрушенным городом, пожирающий всё вокруг.

Вампир с клыками, что сжимают шею своей жертвы. В каждом штрихе читается страх, напряжение, тьма.

Тьма, которой я ее окружил. В которую погрузил без возможности сделать вдох.

Я.

Так она меня видела. Так она меня видит.

Я чувствую, как что-то в груди скручивается в тугой комок, расползается мерзким осознанием. Всё это время я думал, что любовь — это ложь. Отец был в этом уверен. Вбивал мне это в голову с детства.

Но тогда что это?

Этот ледяной страх, что она исчезнет? Это тянущее ощущение внутри, когда я смотрю, как она улыбается во сне? Это раздражающее желание беречь её, не отдавать никому?

Я чудовище.

Именно такое, каким она обличила меня в своих рисунках.

Мне это внушали с детства, я жил по этим правилам. Нормальные не поступают так, как поступал я. Я держал её в клетке. Пугал. Забрал право на выбор.

Можно ли любить чудовище?

А если я её отпущу?

Мысли цепляются одна за другую, вызывая в голове хаос.

Я уже пытался. Дал ей свободу, но она не ушла. Осталась. Но надолго ли? Что я могу ей дать? Гниль внутри, тьму, что никогда не исчезнет?

— Игнат?.. — её голос тихий, сонный.

Я вздрагиваю. Варя приподнимается на локтях, тянет одеяло выше груди, моргает, пытаясь сфокусироваться. Но когда её взгляд падает на скетчбук в моих руках, она замирает.

— Это что? — ее голос срывается.

Я поднимаю голову, смотрю на неё.

Страх. Не явный, но скрытый. В глазах отражается паника, будто я поймал её на чём-то ужасном.

— Это ты. Так ты меня видишь, да? — мой голос звучит глухо, но Варя бледнеет и задерживает вдох.

Она сглатывает, садится. Смотрит с напряжением, но… вижу, что врать и юлить не собирается. Она честна. Всегда. И эта её честность меня убивает.

— Видела, — выдыхает она. — Ты пугал меня. Очень. Но… — она кусает губу, будто решаясь сказать дальше, и всё же говорит. — Теперь я не уверена. Теперь мне кажется, что в тебе куда больше света, чем кажется на первый взгляд. Только я не понимаю, зачем ты намерено гасишь его, зачем пытаешься скрыть.

Я хмыкаю. По коже бежит странное ощущение. Колючее, будоражащее.

— Свет? Где он, Варя? Я сам его не знаю. Потому что его нет.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде нет сомнения. Только решимость. Она подползает по кровати ко мне и медленно забирает у меня скетчбук, достаёт карандаш, устраивается поудобнее.

— Может, я попробую показать? — ее голос мягкий, но я чувствую, что это не вопрос. Она уже решила.

Я молчу. Только смотрю, как её пальцы ложатся на лист, как тонкая линия ложится на белую поверхность.

Варя рисует. Меня. Снова.

Я слежу за ней, за тем, как чуть хмурится, как сосредоточенно водит карандашом, как влажные от сна губы чуть приоткрыты, а кончик языка мелькает между ними, когда она углубляется в работу. Её дыхание чуть сбивается, зрачки расширены. Я не знаю, что она сейчас видит, какой образ выходит на бумаге, но её сосредоточенность зачаровывает.

Я откидываюсь назад на спинку стула, наблюдаю, как её тонкие пальцы скользят по листу, как лёгкие движения превращаются в контуры.

Она красива в этом моменте. Её волосы всё ещё взлохмачены после сна, а тонкие лямки ночной сорочки сползли с плеч, открывая нежную кожу. Я замечаю, как проступает озноб у неё на руках, как соски затвердевают под тканью. Её дыхание глубже, чем было минуту назад.

— Сними, — говорю я. Мне вдруг становится жизненно важно видеть её всю.

Она резко поднимает на меня взгляд, губы чуть приоткрываются.

— Ч-что? — ее голос дрожит, но я вижу, что это не от страха.

— Одежду. Раздевайся и продолжай, — киваю на скетчбук в её руках.

Она колеблется, её пальцы крепче сжимают карандаш, но я жду. И Варя, всё ещё глядя мне в глаза, медленно стягивает лямки, позволяя ткани соскользнуть вниз.

— Ты тоже, — выдыхает едва слышно, втыкая ещё одну спицу мне в грудь и ставя на ней окончательную печать на запечатление.

Варя

Я просыпаюсь от ощущения прохлады на коже. Простыни чуть сбились, но это не они заставляют меня открыть глаза. Кровать рядом пустая.

Я медленно сажусь, зарываюсь пальцами в волосы. В воздухе все еще ощущается его запах — смесь мускуса, кожи и лёгкой свежести.

Всё тело немного болит, как после тренировки. Вчера мы весь день провели в квартире. В постели.

Сколько раз у нас было?

Раз пять, не меньше, пока я уже не взмолилась, что не могу больше. Игнат поскрипел зубами, но дал мне отдохнуть. И ночью я, кажется, спала как убитая.

Я глубоко вдыхаю, потом поднимаюсь с кровати, натягиваю на себя рубашку и выхожу из спальни.

Где он?

Ответ нахожу сразу.

В просторной гостиной-кухне Игнат тренируется.

Я застываю у дверного проёма, не в силах отвести взгляд. Он без футболки. Спина блестит от пота, мышцы перекатываются под кожей, когда он поднимает гантели. Дыхание тяжёлое, размеренное. Я сглатываю, чувствуя, как внутри, внизу живота сжимается.

Я не должна так на него смотреть.

Но не могу иначе.

Глаза скользят по линии спины, по напряжённым рукам, по каплям пота, стекающим вниз, теряющимся за поясом штанов. По его сосредоточенному лицу, острыми скулам. Внутри зарождается странное тепло, разливается по венам, пульсирует.

Я не хочу чувствовать это.

Ох, я не хочу.

Я будто… та кошка из соседнего двора, которая приходит к нашему коту в родительском доме.

Решаю отвлечься. Завтрак. Это поможет.

Подхожу к холодильнику, открываю дверцу, извлекаю яйца, сыр, овощи. Решаю приготовить омлет с зеленью — просто, но вкусно. В голове звучит голос мамы: «Завтрак должен быть лёгким, но сытным». Я тихо усмехаюсь, взбивая яйца в миске.

Но руки сами по себе движутся медленнее, когда краем глаза я снова ловлю его. Теперь он делает отжимания.

Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Движения плавные, выверенные. А потом он останавливается, встаёт и тянется за полотенцем, проводит им по шее, стирая пот. Я рвано выдыхаю и возвращаюсь к готовке, отводя взгляд.

Всё нормально. Это просто завтрак. Просто утро. Просто…

Боже, когда такое утро стало вот этим “просто” в моей жизни?

Ещё позавчера я вставала с жутким грузом на груди, а сейчас… внизу живота.

Из душа доносится шум воды. Он ушёл в ванную.

Я чувствую, как напряжение чуть отпускает и даже дышать получается легче.

Омлет уже почти готов. Я переворачиваю его целиком, посыпаю нарезанным укропом, накрываю крышкой и выключаю плиту.

Минут через десять Игнат возвращается. Я не слышу, как он подходит. Только ощущаю. Его тепло за спиной, его дыхание у самого уха. Пьянящий запах — геля для душа и его собственный.

— Готовишь? — низкий голос пробирает до мурашек. — Омлет еще никогда так меня не возбуждал.

Я вздрагиваю, когда его ладонь скользит по моей талии и вниз, ныряет под рубашку и оглаживает ягодицу. Игнат прижимает меня к своему твёрдому, горячему телу. Сердце моментально сбивается с ритма, приходится сделать вдох через рот, потому что кислорода резко становится мало.

— Игнат… — мой голос звучит почти шёпотом.

— Что? — он впивается губами в шею, проводит языком по чувствительной коже и усиливает давление, демонстрируя, насколько он возбуждён. — Боишься?

Да.

Нет.

Я не знаю.

Он взял мое тело. Сильно зацепил душу — тут уже нет смысла отрицать. Но… у меня по прежнему перехватывает дыхание и цепенеет тело, когда он оказывается так близко.

Игнат касается кончиком носа моей щеки, пальцы скользят по животу, пробираются под ткань рубашки, которую я так небрежно накинула утром, а потом и трусиков.

— Ты же знаешь, что я этого хочу, Варя. — Его голос обволакивает, гипнотизирует. — И знаешь, что хочешь сама. Я и так всю ночь не трогал тебя.

Он резко разворачивает меня к себе, прижимает к столешнице, губы находят мои. Вкус мятной пасты, его вкус. Касания настойчивые, горячие. Я хватаюсь за его плечи, чувствую под ладонями стальные мышцы, сильные, властные руки, которые обхватывают мою талию и усаживают на кухонный стол.

Воздуха не хватает. Меня бросает в жар. Я подчиняюсь этому потоку, больше не борюсь. Потому что когда его ладони раздвигают мои колени, а губы спускаются к ключицам, мне уже не нужен воздух.

Только он.

Только этот момент.

Только это ощущение — принадлежать ему.

Цепляюсь пальцами за столешницу, когда он начинает накачивать меня собой — сначала медленно, плавно, потому что мне все еще непросто принимать его в самом начале действия, потом быстрее, жёстче.

Обхватываю его талию ногами и сжимаю. Интуитивно как-то получается, но приятные ощущения так усиливаются, и то, что я в принципе могу на них влиять, становится открытием.

И Игнат тоже реагирует. Крепче сжимает мою талию, выдыхает резче — ему так тоже нравится.

Завтракать мы садимся уже когда всё остыло и приходится греть заново. И наверное, впервые я решаюсь открыто и свободно поднять на Игната глаза. Где-то под рёбрами от такой смелости становится щекотно, но в ответ я получаю почти такой же открытый взгляд.

— Вот, — Игнат тянется к полке у стола, а потом кладёт передо мною ключи. — Это ключи от квартиры. Можешь выходить и возвращаться, когда нужно.

Я сглатывают и перестаю жевать. Опускаю глаза на ключи, а потом снова поднимаю на Игната. Он смотрит напряжённо, даже хмуро.

— Но имей ввиду, Варя, — добавляет, оставаясь верным себе, — ты остаёшься моей даже за пределами этой квартиры. Везде. Только моей. Помни об этом.

Утро в колледже проходит, как обычно, но я чувствую, что что-то изменилось. Я ловлю на себе взгляды, и даже Олеся с Леной замечают это.

— Ты какая-то... светишься, что ли, — прищуривается Олеся, отодвигая свой ланчбокс с недоеденным бутербродом. — У вас с этим Касьяновым всё хорошо, я смотрю?

После того, как Олеся пытала меня в уборной, а я пресекла это, мы на тему Игната больше не общались. Девочки знали, что я живу у него, но не лезли с расспросами.

— Да ладно? — я стараюсь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, но щёки предательски теплеют. Пытаюсь не подать виду, обхватываю кружку с кофе, скрывая дрожь в пальцах.

— Ой, не делай такое лицо, мы тебя знаем, — Лена хихикает. — Смотри на нее, Оль, точно влюбилась. Глаза-то, глаза какие! — она драматично закатывает свои, а потом опускает голову мне на плечо. — Признавайся, у вас таки все серьёзно?

Я прикусываю губу, но улыбаюсь. Они правы. Внутри меня будто распускается тёплое, мягкое чувство, и я знаю, кто причина этого.

Игнат.

Он отдал мне ключи. Я могла бы уйти. Вернуться к маме, сказать, что это всё была ошибка, попытаться снова жить обычной жизнью.

Но... я этого не сделала. Не хотела. Не хочу.

Я не знаю, что будет дальше, но в этом моменте мне с ним по-настоящему хорошо.

Да, он всё тот же — грубый, сложный, непредсказуемый, слишком властный, но… с ним я чувствую себя… я даже не могу описать словами это чувство.

Он нравится мне.

Да, как бы ужасно это не звучало после всего, но Игнат мне действительно нравится.

Оказалось, что он может быть нежным, заботливым, интересным.

И он, кажется, и сам об этом не догадывался.

Вчера, после того, как мы занимались сексом, полночи проговорили. О викингах. Он фанат, оказывается, много читает про них. Я даже не ожидала, что ему может быть так интересно что-то, кроме его клуба и оружия. Он рассказывал мне про их походы, корабли, мифологию. Я слушала, заворожённая, и думала, что узнаю его заново.

А еще он рассказал мне немного про свою мать. Про то, как она сбежала от его отца. Как он сам решил остаться, потому что знал — она не сможет защитить себя и брата, если на них выйдет отец. Он прикрывал ее, скрывал. Много лет.

От расспросов девчонок меня спасает звонок на следующую пару. А потом у нас индивидуальные по специальности, так что сегодня им из меня душу вытрясти не получится. А я знаю, что они не отстанут. Но я пока не готова говорить о нас с Игнатом. Слишком всё сложно складывалось между нами, и сам он слишком сложный.

После пар я выхожу на улицу, и сердце делает сальто, когда вижу его машину. Он стоит, прислонившись к капоту, закуривает, взгляд цепляет меня издалека. Чёрная одежда, расстёгнутая куртка, тяжёлые ботинки. Вокруг все перешёптываются. Я слышу.

Девчонки смотрят с явным интересом, парни — с напряжённым уважением.

Но мне всё равно.

Я подхожу прямо к нему и тянусь поцелуем к его губам. Сама.

Он замирает на секунду, а потом уголки губ приподнимаются, сигарета летит в снег, его рука ложится мне на затылок, прижимая ближе. На какое-то мгновение мне плевать, что на нас все смотрят.

Он открывает для меня дверь, и я сажусь в машину. Как только заводит мотор, я спрашиваю:

— Так куда мы едем?

Игнат говорил утром, что заберёт меня и будет сюрприз.

Он усмехается, нажимая на газ и выезжая на дорогу.

— В горы.

Я смотрю на него с удивлением. Это неожиданно. Мы хоть и прожили всю жизнь на юге, но в горах были всего пару раз, и то, когда папа жив был.

Дорога длинная, но удивительно лёгкая. Мы разговариваем. Он рассказывает, как еще в юности, когда приезжал из своей закрытой школы, сбегал сюда. У него был домик в горах. Его единственная территория, где не было людей отца. Где он мог быть один.

— Ты уезжал туда один? — я удивлённо смотрю на него.

— Ага, — Игнат переключает передачу, а я замечаю, как по его лицу пробегает что-то похожее на грусть. — Тогда мне это было нужно.

Я киваю. Мне трудно представить Игната одиноким. Но в то же время… может, это многое объясняет?

Мы добираемся до домика ближе к вечеру. Он небольшой, деревянный, с массивной дверью и окнами, в которых уже горит свет. Внутри тепло, пахнет деревом и чем-то пряным, уютным. Тут рядом еще такие домики, что-то типа отельного комплекса в горах.

Я осматриваюсь. Простая обстановка, большая кровать, толстый ковёр у камина. Я чувствую, как меня охватывает странное волнение. Мне нравится здесь.

— Нравится? — его голос звучит прямо за спиной.

Я оборачиваюсь, и он смотрит на меня с той полуулыбкой, которая обещает что-то недоброе.

— Да, — признаюсь я.

— Отлично, — он подходит ближе, опускает ладони мне на бёдра, притягивает ближе. — Поужинаем, а потом я буду тебя трахать на этом пушистом ковре.

Я краснею, пытаюсь отстраниться, но он только сильнее прижимает меня к себе. Взгляд ленивый, тёплый, словно топлёный шоколад.

Так странно… Взгляд Игната всегда пугал меня, а сейчас….

Интересно, это потому что я влюбляюсь в него, или это в нём что-то меняется?

— Ты вообще можешь хоть что-то не сексуализировать? — шепчу я, сгорая от жара, охватившего моё лицо.

— А ты можешь не краснеть каждый раз, когда я говорю что-то пошлое? — он наклоняется, его губы скользят по моей скуле, спускаются ниже, к шее, и ощутимо прикусывает зубами тонкую кожу. — Хотя… мне нравится. Продолжай, Варя.

Я закатываю глаза, но внутри меня всё трепещет. Каждая клеточка вибрирует в ответ на его грубую ласку.

И да, я вполне не против, чтобы он делал со мной на этом ковре, что ему захочется.

Я лениво раскидываюсь на пушистом ковре, слушая, как трещат поленья в камине, и наблюдаю за Варей.

Она стоит в центре комнаты, босиком на деревянном полу, и что-то рассказывает, увлечённо жестикулируя. В ее голосе лёгкая взволнованность, иногда она вдруг забывается и даже чуть пританцовывает, подражая кому-то из рассказа. Я слушаю вполуха. Мне важнее смотреть.

Она вся светится. Глаза искрятся, губы чуть влажные, волосы растрепались, сваливаясь на плечи. В этом свете она кажется почти нереальной. Почти моей.

Почти.

— … и в итоге он так опростоволосился, что... — Варя внезапно осекается, встречаясь со мной взглядом.

Я не могу перестать пялиться на нее. Она ведь еще и в одной футболке, едва до середины бедра достающей. Соски торчком, ноги стройные обнажены, а долбанная футболка, хоть и прикрывает немного, дико бесит меня всё же.

Хочу ее.

Мы трахались каких-то полчаса назад. Да-да, на этом самом ковре, как я ей и обещал. Но я хочу снова. Ещё, и ещё, и ещё.

До изнеможения её трахать хочу. До мозолей.

Чтобы у обоих потом коленки подкашивались.

— Сюда иди, — протягиваю к ней руку.

Варя всё прекрасно понимает, зачем, но решает, похоже, то ли пофлиртовать, то ли повыёбываться. Выгибает бровь, ресницами невинно взмахивает пару раз. Делает шаг назад и складывает руки на груди.

И не идёт.

Чего-о?

Охуела.

— Варя. — Предупреждаю. — Не заставляй меня вставать. А то ты потом у меня до утра встать не сможешь.

— Я вообще-то рассказывала, Игнат.

Точно.

Ну сорри, зая, уплыл я мозгом, наблюдая за твоими вставшими сосками и длиннющими охрененными ногами.

— Я всё услышал.

— Да? — снова морщит моську. — И как же её звали?

Кого, блядь? Да похер.

— Я просто не расслышал. Ты тихо говоришь.

— Прям тихо?

— Ну. Стала за километр еще.

Наивная овечка, не иначе. Она подходит ближе, чтобы повторить и тут уже я не жду. Хватаю её за руку и тяну на себя.

Варя взвизгивает, падая прямо на меня, но не успевает даже опомниться, как я подминаю её под себя, впечатывая в мягкий ковёр. Варя задыхается, её глаза распахиваются шире.

— Игнат.... — хрипло выдыхает она, когда мои пальцы скользят под её футболку без всяких предупреждений, находят грудь и сжимают сосок.

Я наклоняюсь к её уху и шепчу:

— Продолжай, мне было интересно.

Но Варя уже не может. Тело её предательски замирает, дыхание срывается. Она тянется ко мне, впивается в плечи ногтями, а я тону в ней. В её дыхании, её теле, её вкусах и запахах. Здесь, сейчас, пока в камине потрескивают дрова, а за окном глухо шумит зимний лес.

— Я схожу за кофе, — чуть охрипшим голосом говорит она после.

Я с усилием приоткрываю глаза, наблюдая, как она натягивает свитер, поправляет волосы, краснеет, когда замечает мой взгляд. Не отвечает на него, просто разворачивается и выходит.

Я ещё какое-то время остаюсь лежать. Удивительно, но я чувствую себя... спокойно. Слишком спокойно для себя. В последнее время так часто засыпаю рядом с ней, чувствую ее дыхание рядом, что уже привык.

Это... ненормально. Точнее, это так охуенно ненормально, что хочется зарыться в эту аномалию ещё глубже.

Проходит минут двадцать.

Варя что-то задерживается.

Я хмурюсь, заставляю себя подняться, натягиваю футболку и выхожу на улицу.

Мгновенно замираю.

Варя стоит у крыльца деревянного домика, сжимая в руках два бумажных стакана с кофе. Даже сбоку вижу, что она бледная, как стена.

А рядом с ней стоит Егор.

Его ухмылка — это сплав наглости и самодовольства. Он что-то говорит ей, явно смакуя момент.

А потом я в мгновение слепну от ярости, потому что он тянется к ней и касается своими грязными пальцами её подбородка.

Моя Варя дёргается назад, но не успевает. Он уже задел её кожу.

Зрение застилает красной пеленой.

В кровь впрыскивается лошадиная доза адреналина.

Я не думаю. Действую.

Бросаюсь вперёд, сокращая расстояние за какие-то секунды. Земля будто сама бежит мне навстречу. В ушах шумит кровь. В следующую секунду моя рука врезается Егору в челюсть с такой силой, что его отбрасывает вбок.

Варя вскрикивает, едва не роняя кофе, а Егор тяжело оседает на деревянные доски крыльца, морщась от боли.

— Ты совсем охренел?! — он сплёвывает кровь и смотрит на меня с возмущением. — За что?!

Мое дыхание сбивается, кулаки сжимаются, хрустят костяшки.

— Я предупреждал, — рычу, двигаясь к нему. — Я сказал тебе не трогать ее.

Егор вытирает уголок губы, где сочится кровь, и ухмыляется.

— Да ладно тебе, Касьянов, — его голос насмешливый, но в глазах тлеет затаённая злость. Неприкрытый вызов. — Просто поздоровался. Ты что, настолько за неё трясёшься?

Слова просачиваются в сознание, отравляя его.

Варя стоит, словно потерянная. Дыхание ее сбито, руки дрожат. Я чувствую, что она боится.

Не Егора….

Меня.

Но сейчас мне плевать. Меня трясёт так, что я едва контролирую себя.

Егор поднимается на ноги, потирая челюсть. Выпрямляется. Смотрит мне прямо в глаза, будто проверяет, насколько далеко я зайду.

— Варя, иди в дом, — бросаю через плечо.

Она не двигается. Стоит, сжав пальцы на стаканах, и смотрит то на меня, то на него.

— Варя, сейчас же, — повторяю жёстче, не отводя взгляда от Егора.

Она вскидывается, мотает головой и отходит, скрываясь за дверью.

Теперь я полностью переключаюсь на него.

— Знаешь, Егор, — голос звучит чересчур ровно, даже мне это слышится, — я тебе уже один раз дал понять, что девчонка моя. Полностью. Но ты упорно нарываешься.

Егор наклоняет голову, оглядывает меня с головы до ног, будто оценивает. В глазах у него насмешка, но за ней осторожность.

— Ну давай, Игнат, — хмыкает он. — Дай мне еще один урок. Как в старые добрые времена.

А потом он охуевает в край и хлопает меня по плечу.

Следующий звук — хруст. Потом сдавленный вскрик.

Первый раз я сломал ему руку в десять лет. Он, кажется, так и не понял, что черту переходить не стоит, если я её провожу.

— Ты ебанутый, — шипит, сгибаясь и зажав руку. — И на тёлке совсем съехал, придурок, совсем, что ли не понимаешь, что её всё равно…

— Заткнись, Егор, — обрываю его. — Потому что если ты пизданёшь ещё хоть слово — я тебе и челюсть сломаю. Тоже во второй раз. Как в старые добрые.

Мне плевать, какого хера он тут оказался. Плевать, что он собирается делать дальше. Мне сейчас хочется только одного — забрать Варю и свалить отсюда нахер.

Что это за камень, я не знаю, но холодит,

оттого поди по принцам мертвым лью мало слез,

а когда дракон ко мне приходит, то не дрожу,

когда когти в ласке нежной трогают рожь волос.

honey_violence

Я захожу в дом, как он сказал. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Сердце колотится в горле, будто пытается вырваться наружу. Всё вокруг кажется совсем не таким, как каких-то двадцать минут назад, не таким уютным и милым — и деревянные стены, и мягкий свет камина, и даже этот аромат кофе в руках. Пальцы дрожат, тепло стакана не спасает.

Перед глазами все еще лицо Игната. Холодное, сосредоточенное, когда он врезал Егору. Зверь. Не человек. Я видела это раньше, когда только познакомилась с ним. Тогда я боялась до одури. Сейчас... боюсь снова. Боюсь, что он всегда такой. Что вся та нежность, что он даёт мне — всего лишь часть хищника, что притворяется ласковым, пока ему это нужно.

Я сажусь на ковёр у камина, подтягиваю колени к груди и смотрю в огонь. Он потрескивает, искры пляшут, но внутри только холод и тревога. Мышцы напряжены, и даже тепло от камина не помогает расслабиться.

Дверь скрипит. Игнат вернулся. Снимает куртку медленно, без резких движений. Но я уже чувствую напряжение в каждом его шаге. Мы встречаемся взглядами, и я не выдерживаю.

— Ты меня пугаешь, — шепчу, глотая комок в горле.

Он смотрит в упор. Ни слова. Просто подходит. Опускается рядом. Его руки обхватывают меня, прижимают так крепко, что я слышу, как глухо стучит его сердце. Дышит тяжело, неровно.

И в этом объятии нет насилия. Только… отчаянное желание удержать.

Я прячу лицо у него на груди. Позволяю себе выдохнуть, но дыхание всё равно рваное. Он не говорит ничего. Только держит.

Я закрываю глаза. Ощущаю, как пальцы медленно поглаживают меня по спине. Словно убаюкивают.

Спустя время он шепчет:

— Пойдём спать.

Я только киваю. Сил спорить нет.

Мы ложимся. Я зарываюсь в одеяло, чувствую его рядом. Тёплый, тяжёлый, надёжный.… и всё равно страшно.

В голове крутится: а что, если он действительно не умеет иначе?

Если эта тьма в нем сильнее всего остального?

— Игнат.… — зову тихо.

Он сразу поворачивается ко мне. Смотрит внимательно.

— Отвезёшь меня завтра домой? К маме… У сестёр температура, и я хочу быть рядом.

Я жду. Каждая секунда кажется вечностью.

На мгновение мне даже кажется, что он… откажет.

Уж слишком свежи у меня воспоминания про “того” Игната.

Он кивает.

— Утром отвезу.

Медленно выдыхаю. Подбираюсь к нему ближе. Прижимаюсь лбом к его ключице.

Он гладит меня по волосам, то запутывая в них пальцы, то осторожно высвобождая.

— Спи, — шепчет.

Я закрываю глаза. Но тревога никуда не уходит. Она шепчет где-то глубоко внутри, напоминая, что всё это слишком хрупко.

Утро серое и пасмурное, такое же, как моё настроение. Сашка с утра написал, что Ника и Вика всю ночь температурили и сильно кашляли.

Мы с Игнатом едем обратно в город. В машине глухо играет радио, но это не помогает заглушить тишину между нами.

Он молчит. Смотрит прямо перед собой, держит руль чуть крепче, чем нужно. Лицо хмурое, челюсть напряжена. Его настроение будто давит на меня, и я тоже не нахожу слов. Внутри тяжесть, странное ощущение, словно что-то надвигается, что-то неясное.

Он ведёт быстро. Слишком быстро. Ничего удивительного, Игнат так всегда водит, но сегодня он как-будто меньше собран, чем обычно. Машина гудит, шины ловят каждую неровность на дороге, и меня это начинает пугать.

— Игнат, — тихо прошу. — Можешь… чуть медленнее? Пожалуйста.

Он даже не смотрит на меня. Просто молча сбрасывает скорость. Плавно. Спокойно. Будто так и должно быть.

Это удивляет меня. Обычно он упрямый, резкий, делает так, как сам решил. А сейчас — просто слушает.

Я украдкой смотрю на него. Он… какой-то другой. Внутри щемит странное тепло, перемешанное с тревогой. Я не знаю, что это значит, не понимаю. Ощущение, будто пытаюсь прочесть книгу через обложку.

Обратно нам тоже везёт добраться без пробок, и уже в полдень мы подъезжаем к моему дому. Я выдыхаю, когда вижу маму. Она выходит на крыльцо, укутанная в толстую кофту, волосы собраны в небрежный пучок. Уставшая. Глаза красные. Значит, и правда всю ночь не спала.

— Здравствуйте, — первым говорит Игнат, выходя из машины.

Мама улыбается тускло.

— Здравствуйте.… спасибо, что привезли Варю.

Он смотрит на неё серьёзно, сдвинув брови.

— Вам помощь нужна?

Мама машет рукой.

— Нет-нет, спасибо, Игнат. Мы справимся. Главное, что температура у малышек начала спадать. Я уж думала, в инфекционку придётся ехать с ними.

Она благодарит его еще раз, и я вижу в ее взгляде и лёгкое смущение, и благодарность.

Игнат кивает маме, бросает на меня короткий взгляд и уходит к машине. Мама же переводит взгляд на меня и тяжело вздыхает.

— Мам? — смотрю на нее внимательно в ответ, пока мы входим в дом. Не нравится мне, если честно, её состояние.

— Варюш… Я тебе не говорила. Но… с деньгами сейчас тяжело. Я делала большой заказ для магазина — пятьсот пельменей. Думала, он выручит нас, отказалась от всех мелких заказов. Три дня просидела, учитывая, что девочки на больничном уже не первый день. А они вчера позвонили и отказались. Сказали, не нужно. Я… — она замолкает, глядя в сторону. — А сегодня я просто не в состоянии взяться за торт. Ника и Вика всю ночь плакали, жар спадал с трудом. Голова кругом.

Я обнимаю её за плечи.

— Мам, всё будет хорошо.

Она слабо улыбается, но я вижу, как её это гложет. Я тоже чувствую беспомощность.

Трудно ей с нами без папы. Она столько лет держится, но… Четверо детей одной. Сашка и я хоть уже и взрослые, но мама есть мама, она и о нас заботится, переживает.

И тут.… слышу стук в дверь. Открываю — на крыльце Игнат.

— Ключи, Варь. Ты утром сунула их в карман. Я забыл забрать. — Кивает.

— Точно, — спохваываюсь и выуживаю из кармана худи его ключи от квартиры.

— Ладно, я поеду.

Разворачивается и уезжает снова.

Проходит полчаса. Мама ставит чайник, пока девочки задремали после бессонной ночи, а я пытаюсь чем-то помочь на кухне.

Звонит телефон, и мама берёт трубку, сначала не понимает, кто звонит. Но её лицо меняется.

— Да? Правда?.. Конечно, да… Да-да, я могу привезти хоть сейчас… — Она опускает трубку и смотрит на меня ошарашенно. — Варя… магазин только что позвонил. Сказали, что это недоразумение и.… они готовы забрать пельмени. Более того — готовы заплатить двойную цену. Извинились.

Я замираю.

Не может быть.

Нет, может.

Я прижимаю ладонь к груди. Сердце бьётся быстро-быстро.

Это Игнат. Сто процентов.

Наверное, он услышал нас с мамой через дверь, когда вернулся за ключами.

И мне вдруг хочется заплакать.

Потому что… этот человек такой сложный. В нём столько тьмы, пугающей меня, но… и свет в нём есть. Он просто сам ещё не всегда понимает, насколько он есть.

А ещё меня пугает то, что я всё сильнее хочу узнать этот свет.

Сегодня у девочек уже спал жар, и они с самого утра меня просто доконали своим “Варя, ну поиграй с нами!”. Кашляют еще сильно, но уже без хрипов и температуры, и это очень радует.

Я помогаю маме их искупать и уложить, ее саму тоже спроваживаю в спальню, хоть она и рвётся идти на кухню.

— Мам, иди отдыхай. У тебя непростые дни были, — целую ее в щёку. Мама же, ласково погладив меня по щеке, все же сдаётся и уходит к себе.

Мы с Сашкой заканчиваем дела. Он кормит кур и закрывает их в сарае, а я убираюсь в кухне, загружаю и запускаю посудомойку и ставлю на утро на таймер стиральную машину с одеждой.

Когда добираюсь в свою спальню, уже с ног валюсь. Переодеваюсь в пижаму и залезаю под одеяло, когда телефон пиликает от входящего сообщения. Открываю мессенджер — от Игната.

«Зая, ты там надолго? Я уже начинаю звереть без тебя».

Зая.

Улыбаюсь, прикусив нижнюю губу.

Это так в его стиле — грубо, прямо, но в то же время… это странно цепляет.

Конечно, я не жду от него слова “соскучился”. Это же Игнат. Но… суть сообщения ловлю — он правда соскучился.

«Малышкам уже лучше. Завтра смогу вернуться».

Через пару секунд прилетает:

«Я за тобой днём приеду. Считай часы».

Сердце трепещет. Глупо, но так приятно чувствовать, как тепло разливается внутри.

И да, я буду считать часы.

И чтобы они пролетели быстрее, даже решаю не смотреть сериал, а откладываю телефон и ложусь спать.

Утро проходит спокойно. На кухне пахнет ванилью и кофе. Мама сидит напротив, уже не такая уставшая, щеки порозовели, взгляд ясный. Пельмени спасли наши финансы, и я вижу, как это её расслабило.

— Ты светишься, Варенька, — улыбается она, подавая мне чашку. — Этот твой.… — она прищуривается. — Касьянов. Ты влюбилась, да?

Я только улыбаюсь в ответ и опускаю глаза в чашку. Слова не нужны. Мама все уже поняла. Толку отнекиваться?

— Он, конечно, своеобразный, — мама ставит свою чашку на стол, все еще внимательно глядя на меня. — Но обычно такие мужчины не оставляют выбора, кроме как влюбиться в них.

Ох, мама, как же в точку про “не оставляют выбора”. Очень дословно вышло.

Слышу, как во дворе начинает лаять наша Жуня. Лает радостно и настойчиво. Выглядываю в окно — у ворот соседский Алёшка. Машет рукой.

— Вернусь сейчас, мам. Там Алёшка что-то стучится.

Выдыхаю, накидываю на плечи куртку и выхожу. Холодный воздух бодрит, но внутри всё равно тепло и волнующе после разговора с мамой.

— Привет! — Алёшка улыбается широко, машет рукой, едва завидев меня. — Решил зайти, давно не виделись.

— Привет, — киваю и улыбаюсь. — Ну вот, увиделись.

Я шикаю на Жуню и выхожу за ворота.

— На выходные приехала?

— В субботу. Но малышки разболелись и пришлось задержаться.

Алёшка замолкает, но смотрит как-то странно.

— Слушай, Варя, я тут всё думаю.… — он мнётся, чешет затылок. — Кто это тебя в прошлый раз забирал? Машина дорогая, он сам… ну… как будто не твой уровень. Слишком он опасно выглядит. Тебе такие зачем?

Я вздыхаю. Понимаю, куда он клонит, и меня это вдруг неприятно цепляет.

— Алёш, я сама разберусь. Спасибо за заботу.

Но он не отступает.

— Просто ты у нас своя. Зачем тебе эти мажоры с тёмными делами? Я бы… я бы о тебе заботился. Ты мне всегда нравилась.

Он делает шаг ближе, и я чувствую лёгкое напряжение. Не успеваю и слова сказать, как его рука поднимается, и он заправляет мне прядь волос за ухо.

Я отшатываюсь.

И в этот момент слышу резкое рычание мотора.

Машина тормозит у ворот с таким звуком, что пыль взрывается в воздухе.

Чёрная, блестящая, словно дикая кошка, готовая к прыжку.

Дверь хлопает.

Игнат.

Он идёт к нам, шаги тяжёлые, резкие. В глазах расплавленный металл — холодный и обжигающий одновременно.

Алёшка мгновенно бледнеет и делает шаг назад.

Я не успеваю сказать ни слова, только охаю испуганно, когда Игнат хватает Алёшку за плечо и, словно тот ничего не весит, швыряет в наш металлический забор.

Грохот разносится по всей улице, и мне хочется закричать, зажав уши, потому что представить страшно, что Игнат может сделать с бедным парнем.

— Помнишь, я обещал сломать ему руки, если он к тебе полезет? — шипит Касьянов, прищурившись. И я понимаю, что это совсем не метафора.

— Игнат, не надо! — повисаю на его локте. — Пожалуйста, оставь его.

— Какого хера он протягивает свои кривые ветки к моей девушке?

— Пожалуйста! — снова прошу, глядя в его глаза, в которых бушует чёрный океан. — Ради меня — не трогай.

Игнат замирает на мгновение, будто и не дышит. И далее происходит волшебство — океан в глазах вдруг стихает, успокаивается, желваки на щеках расслабляются.

Он делает плавный выдох, но потом хмурится.

— Собирайся, Варя. Жду, — бросает он мне. Открывает дверцу своей машины, не сводя взгляда с соседа.

Алёшка, покосившись сначала на Игната, потом на меня, молча уходит, я же решаю не задумываться о том, что он подумает. Не стоило ему лезть. И говорить мне такое. Не ему решать, кто кому подходит.

Я быстро возвращаюсь в дом. Мама, думаю, видела в окно, что произошло, но молчит, ограничивается только коротким вопросом, всё ли нормально.

Я переодеваюсь, забираю рюкзак, целую девчонок и маму, а потом тороплюсь к Игнату, которого оставила в состоянии пороховой бочки.

Сажусь на пассажирское рядом с ним, и машина трогается с места мягко, но с таким скрытым напряжением, что я ощущаю это на каком-то энергетическом уровне.

Молчу. И он молчит.

Внутри всё дрожит. Но уже не от страха.

Я вдруг начинаю злиться.

Смотрю в окно, стискивая пальцы на коленях, и молчу. Но внутри всё бурлит.

Игнат бросает на меня взгляд из-под полуприкрытых век и вдруг хмыкает:

— Чего дуешься-то?

И всё. Крышку срывает. Внезапно и неожиданно для меня самой.

— Ты правда не понимаешь? — вырывается у меня. Голос дрожит от злости. — Ты не должен был так делать! Я сама могла осадить Алёшку! Я не давала тебе повода не доверять мне! Ты же взрослый человек, а не пещерный неандерталец, который решает всё кулаками!

Он молчит. Смотрит на дорогу. Даже не дернулся.

— Ну?! — Я уже практически кричу. — Ты всегда так будешь делать? Вместо того чтобы просто… просто дать мне самой разобраться? Я не вещь! Я не твоя собственность!

Я не могу остановиться. Сама в шоке от себя. Эмоции как-будто копились всё это время и сейчас нашли лазейку, маленькую трещину, и выстрелили гейзером.

Игнат же, к моему колоссальному удивлению, продолжает молчать. Только чуть сильнее сжимает руль. Я запыхавшись заканчиваю тираду и жду.

— Ты закончила? — спокойно спрашивает он, так же внимательно следя за дорогой.

— Нет! — огрызаюсь, не веря, что он так спокоен.

Он хмыкает снова, уже медленно, с какой-то ленцой:

— Ах, нет? Ну так если тебе хочется покричать, Варя, пусть это хотя бы будет по делу.

И в следующий момент он резко сворачивает с трассы в сторону лесополосы. Машина подпрыгивает на кочке, въезжает между деревьями и останавливается. Я только успеваю выдохнуть, как он разворачивается ко мне, отстегивает ремень и выходит из машины. А через пару секунд и меня за плечо вытаскивает.

— Игнат! — я только начинаю возмущаться, но он уже разворачивает меня к себе спиной и прижимает к капоту.

— Давай, — шепчет он мне в ухо, голос горячий, с хрипотцой. — Кричи. Осади меня.

Я упираюсь ладонями в капот, пытаюсь вывернуться, как-то оттолкнуть его, но он не отступает. Его руки уже на моих бёдрах, прижимают, ныряя под платье, дыхание горячее обжигает кожу. Он целует меня в шею и грубо прикусывает зубами, заставляя вскрикнуть.

— Ты животное! — почти ору я, но он только усмехается.

— Знаю. И ты меня за это хочешь.

— Пусти! Игнат!

Сердце буквально готово выскочить из груди. Адреналин шпарит, гонит кровь по венам. Тело горит, пульс бешеный.

Игнат задирает моё платье, спускает колготы вместе с трусами и я вскрикиваю, когда его ладонь шлепком обжигает ягодицу. Воздух в лёгких распирается, а вниз живот огненной стрелой устремляется жар.

Когда он входит в меня резко, без прелюдий, я задыхаюсь от резкого удовольствия и боли одновременно. Он двигается сильно, грубо, но я внезапно осознаю, что именно это сейчас мне нужно.

Нам обоим нужно.

Я кричу, наконец по-настоящему, не сдерживая эмоций, выплёскивая все — злость, обиду, желание. И он слышит меня. Отвечает телом, движениями, этой самой силой.

В конце я сама хватаюсь за край капота, выгибаюсь и падаю вместе с ним в безумный, бесповоротный оргазм.

Никогда бы и ни за что не подумала, что мне может так понравиться грубый секс.

А потом мы просто стоим, отдышиваемся, он прижимает меня к себе, целует в висок.

— Вот и поговорили, — шепчет Игнат. — Но посмеешь на меня кричать ещё раз — выебу ещё жёстче, усекла?

Я киваю, но совсем не потому, что на меня подействовали его угрозы, а потому что сознание начинает плыть тёплой патокой, когда Игнат осторожно поднимает меня на руки, крепко прижимает к себе и бережно несёт обратно в машину.

Кульминация будет чертовски яркой.

Я к тебе заявлюсь и своим подарком

удивлю всех, тебя же — всего сильнее.

Паззл сложится, дав тебе все понять.

Обернувшись к тебе так, что видно спину,

покажу нож, вонзенный тобой, и выну,

всадив в самое сердце твое. Гляди же,

как блестит его празднично рукоять!

honey_violence

Варя

Я стою возле двери в спальню, обхватив себя руками, и наблюдаю, как Игнат собирает сумку. Внутри копошится лёгкая тревога, не могу никак от нее отделаться, хотя я прекрасно понимаю, что это всего два дня. Он пробудет в Минске у матери всего два дня.

Я же, к сожалению, полететь с ним не могу — на учёбе академический зачётный концерт.

— Точно не передумала? — он подходит и замирает, приподнимает мое лицо за подбородок, в глаза заглядывает.

— Нет, правда не могу, — выдавливаю улыбку и прикусываю нижнюю губу, чтобы отвлечься от внезапно защипавших глаз.

Надо же, он улетает всего на двое суток, а у меня в груди так щемит. Мама права, похоже, я влюбилась.

И внезапно мне очень хочется сказать ему об этом. Но я не решаюсь, ведь это Игнат. Он… посчитает такие разговоры глупыми. Да и сама я сгорю, прежде чем смогу проговорить это.

— Вернусь быстро, — говорит он негромко. — Два дня.

Я киваю, но внутри всё сжимается.

— Ты справишься? — осторожно спрашивает. — Точно к матери не хочешь?

— Нет, некогда. В общагу могу.

— Еще чего, — хмурится. — Даже не думай, Варя. Ключи у тебя есть, оставайся тут и не дёргайся. Поняла?

Я снова киваю. Пытаюсь улыбнуться. Но, кажется, получается криво.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, глядя в глаза. Так смотрит, будто сам хочет сказать что-то такое, что перевернёт наш мир и мое восприятие его самого. Вижу, как Игнат сглатывает, как дёргается его кадык, а крылья носа вздрагивают.

А потом он наклоняется и целует меня. Долго. Глубоко. Будто он смакует каждую минуту этого прикосновения. Его язык скользит по моим губам так осторожно, так нежно, что внутри разливается волна тепла и замирает дыхание.

Внутри меня что-то переворачивается. Сердце в груди замирает на мгновения. Я и сама льну к нему, обвиваю руками его сильную шею и чувствую, как он крепче обнимает меня за талию, прижимая к себе.

— Я точно опоздаю на самолёт, если мы продолжим, Варя, — шепчет он в мои губы.

Игнат отстраняется не сразу. Смотрит в глаза ещё несколько долгих секунд, будто запоминает каждую черту. Пальцами касается моей щеки, ведёт к шее, словно боится отпустить.

Я крепко обнимаю его. Зарываюсь носом в его грудь, вдыхаю запах кожаной куртки, дорогого парфюма и чего-то его личного и.… внезапно такого родного.

Он медленно выдыхает и осторожно освобождается от моей хватки.

Дверь захлопывается слишком громко.

А в груди становится пусто и гулко. И тревожно как-то.

Это всё просто эмоции. Много событий в последнее время между нами.

Влюбляться вообще, оказывается, очень непросто даже чисто физически — то в холод бросает, то в жар. Сердце то замирает, то несётся, заполошное.

Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Это всего два дня, в конце концов. Сейчас сделаю себе чай и сяду учить ноты, и так учёбу что-то запустила, а на носу академ.

Проходит час, два.… Я пытаюсь сосредоточиться на учёбе, но получается с трудом. Мысли постоянно возвращаются к Игнату. К его взгляду, к его поцелую. Он, наверное, еще приземлиться не успел в Минске, а я уже тоскую.

Звонок в дверь заставляет резко вздрогнуть.

Я замираю, ощущая, как в висках грохочет пульс, а пальцы леденеют.

Кто это может быть? Кто-то из друзей Игната? А если Егор?

Нет, не думаю, что мне стоит открывать дверь.

Звонок повторяется, и я вдруг чувствую себя глупо. Может, это просто кто-то из соседей, мало ли.

Я встаю и иду к двери, смотрю на экран домофона — это мужчина в возрасте в белом костюме. По описанию понимаю, что это отец Игната.

Теряюсь еще больше, не зная, что мне делать. Я знаю, что у Игната с отцом не лучшие отношения. Но наверняка он не знает, что Игнат улетел. Мало того — ему и не стоит этого знать, ведь Игнат помогает своей матери скрываться.

Но что же делать сейчас мне?

— Варвара, я знаю, что ты дома, — слышу из-за двери спокойный голос.

О-о-о.

Я сглатываю.

Но что делать-то? Я не могу не открыть дверь.

Возможно, он хочет поговорить о чём-то важном.

Сдержав дрожь, я открываю двери и отхожу в сторону.

Отец Игната высокий, широкоплечий. Такой же, как и сын, только, может, с годами чуть как бы осевший. Седые волосы, короткая стриженая так же седая бородка. И кипенно-белый костюм идеального кроя. Пиджак, брюки, рубашка, галстук — идеально белые.

Но самое напрягающее — это его глаза. Холодные, пустые, будто за ними… нет души. Я смотрю в эти глаза, и внутри всё стынет.

Но вдруг мужчина улыбается так мягко, будто старый знакомый.

— Можно войти, Варвара?

Мой голос застревает в горле, но я всё же отступаю в сторону еще.

— Конечно, — почти шепчу, потому что голос даёт сбой.

Он осматривает квартиру, будто каждую деталь подмечает — от скомканного на диване пледа до моей чашки из-под чая на столике.

— Ты здесь живёшь с моим сыном. Интересно, — протягивает он, будто между прочим. — Он многим рискует ради тебя.

Я чувствую, как холодок пробегает по коже, и маленькие волоски на руках встают дыбом, будто наэлектризованные.

— Что вам нужно? — мой голос дрожит, а в горле становится сухо.

— Просто поговорить. Ты ведь знаешь, кто я, — он проходит через всю гостиную к стеклянной стене и останавливается, сцепив руки за спиной. Смотрит на вечерний город. — Зовут меня, если что, Сергей Владимирович.

— Очень приятно, — вру, но иначе тут вести себя никак.

Я подхожу и останавливаюсь рядом с ним. Сердце колотится как бешеное.

— Игнат говорил, ты хорошая девушка, Варя, — говорит неспешно, а я замираю, не дыша. Этот человек пугает меня. — Воспитанная, образованная, из хорошей семьи. Честная и милая.

— Это ведь не похоже на список минусов, правда? — говорю, когда он замолкает, и тогда Сергей Владимирович переводит на меня внимательный взгляд. Смотрит так, будто впервые заметил, что я не мебель. Возможно, мне не стоило говорить что-то в ответ, конечно, но молчать было невыносимо.

— Однозначно, — кивает, соглашаясь. — И если ты действительно любишь моего сына, то ему очень повезло, ведь… знаешь, он многое пережил. Ему точно нужен такой человек, как ты, Варвара.

Все мое нутро кричит, что сейчас он говорит это не от чистого сердца. Что у этих слов обязательно есть какой-нибудь ужасный, чудовищно-неприятный контекст.

Я вся подбираюсь. Незаметно сжимаю пальцы в кулаки, чтобы немного сбить лёгкую дрожь в руках. Общение с этим человеком напоминает ходьбу по минному полю, не иначе.

Становится понятен сложный характер Игната — с таким-то отцом. Но в то же время я вижу, что Игнат другой. Совсем другой. Он просто покалеченный этим ужасным человеком.

— Знаешь, — начинает он мягко, глядя куда-то в окно. — Когда-то мой мальчишка оказался перед выбором. Сложным. Перед ним стоял человек. Полицейский. Хороший, честный. Но он был угрозой для нашего дела. Я сказал Игнату сделать выбор.

Я чувствую, как мой пульс замедляется. Как кислорода начинает не хватать.

— Он был тогда еще слишком молод. Рука у него дрожала, но он её всё же поднял. — Белый поворачивает ко мне взгляд, мягкий, почти ласковый. — Я думаю, это навсегда оставило в нем шрам. Он стал другим. Стал взрослым. Именно тогда. В ту ночь, почти шесть лет назад.

Мир вокруг теряет чёткость. Воздуха не хватает.

Я тону.

Я задыхаюсь.

— Вы… вы хотите сказать…. — шепчу я, ощущая, как горло сводит в болезненном спазме.

Он чуть улыбается.

— Я лишь говорю, что после того дня мой сын уже никогда не был мальчиком.

Меня начинает трясти.

Мужчина разворачивается и неспешно идёт к двери.

— Подумай об этом, Варвара. Иногда правда больнее выстрела.

Он выходит, закрывая за собой дверь так тихо, что это страшнее любого хлопка.

А я стою и не могу дышать. Мир плывёт, виски простреливает медленными, гулкими ударами пульса.

Я опускаюсь сначала на колени, а потом ложусь на пол и сворачиваюсь в клубок от боли, что захватывает всё моё тело и душу.

— Нет… нет-нет-нет-нет…..

Перед глазами встаёт моё последнее воспоминание о папе — его тёплый, родной взгляд. Ласковый щелчок по носу, когда он уходил на смену, как попросил не беспокоить маму, потому что ту снова рвало полдня от изматывающего токсикоза, и дождаться его с работы, чтобы мы могли вместе закончить мой проект по краеведению в школу.

Но проект мы тогда так и не доделали.…

Шесть лет назад при штурме силовиками мафиозного гнезда пуля забрала моего папу, ворвавшись в его грудь. Момент, который разрушил мою семью и поставил болезненную, кровавую точку в моём детстве.

И выпустил эту пулю Игнат.

Игнат

Я возвращаюсь в город весь на взводе.

Два дня. Целых два дня тишины.

Варя не отвечает. Ни на сообщения, ни на звонки. Телефон глухо отбивает вызовы в пустоту. Я сперва думал — перегорел аккумулятор, могла забыть зарядить. Но ладно это один вечер, а дальше?

Но она не из таких. Я ее знаю.

Я просил Рыжего съездить проверить. Тот вернулся, хмурый, сказал, что никто не открыл. Света в окнах нет.

Я уже не думаю, я просто лечу по трассе, нарушая все возможные правила.

Дыхание в горле срывается. Сердце бьётся так, будто в груди взведённый механизм. Тик-так — и взорвётся.

Врываюсь в квартиру. Ключи вздрагивают в руке. Открываю дверь так резко, что та чуть не слетает с петель.

Пусто и тихо.

— Варя! — голос получается глухой, сорванный.

Тишина.

Я обыскиваю каждый угол. Пусто. Одежда на месте. Ее пальто висит. Но ее самой нет.

Хватаюсь за голову. Сердце начинает трещать по швам. Я мчу к ее дому.

Но…. там тоже пусто.

Ворота заперты. Окна закрыты. Тишина такая, что слышно собственное сердцебиение.

Я стучу. Я колочу кулаком, пока костяшки не трескаются.

Ничего.

Никого.

Тишина.

Даже псины на привязи нет.

Блядь, Варя, что происходит?

Бегу к соседям.

Первая дверь. Никого.

Вторая. На крыльцо высовывается морда того самого пацана, что тянул свои кривые ветки к Варе.

Он открывает, смотрит с ухмылкой.

— О, мажорчик собственной персоной. Опоздал ты.

Я не думаю. Хватаю его за грудки, прижимаю к стене так, что штукатурка сыпется.

— Говори. Где они? — рычу в лицо.

Он ёрничает ещё пару секунд, но, видимо, чувствует, что я на грани.

Потому что я, блядь, на грани. На самом долбанном краю.

— Уехали они, — бормочет. — Позавчера ночью. Резко собрались и уехали. Дом выставили на продажу. Всё. Никто ничего не знает.

— Пиздишь!

— Правда!

Я отпускаю его. Он хлопается о стену, что-то бормочет, но я уже не слышу.

Всё внутри рвётся. Сердце трещит и разлетается на осколки. Кровью истекает, воет раненым зверем в груди.

Я не знаю, как дышать. Как вообще вогнать этот сраный кислород в лёгкие.

Она не могла уйти просто так, не могла. Им было некуда. Тут, в этот домишке, была вся их жизнь. Люди так просто в момент не срываются с места.

Значит, есть причина. И я знаю, какая. Уверен, что знаю.

Сажусь в машину. Завожу мотор и впарываю педаль в пол.

Машина вылетает на дорогу. Давлю газ со всей силы, пока за окном всё не превращается просто в серую ленту.

По встречке. Наперерез. Плевать.

У отца в кабинете пахнет кожей и сигарами.

Как всегда.

Он сидит в кресле, нога на ногу, руки сцеплены на подлокотнике.

Смотрит на меня этим своим мерзким, спокойным взглядом.

— Вернулся, — произносит ровно.

Я влетаю в кабинет, захлопываю дверь так, что звенят стёкла.

— Ты не имел права! — срываюсь я. — Не имел права трогать ее!

Он смотрит спокойно. Лишь едва-едва бровью ведёт.

— Игнат, — выдыхает он. — На лжи не строят крепких отношений. Ты знал об этом, не так ли?

Я хватаю со стола пресс-папье и швыряю в стену. Разлетаются осколки. Следом летит стеклянная пепельница, книги, что попадаются под руку. Всё рушу. Всё крушу, потому что в груди одна за другой рвутся гранаты, превращая всё в месиво.

— Где она?! — горло рвет от крика. — Где они все?! Ты… если ты…

— Я не трогал твою девочку, Игнат. Лишь рассказал ей про то, что ты утаил — про тот самый день. Согласись, это было правильно — Варвара должна была знать правду. А дальше… она сама всё решила, Игнат. Ты должен это уважать.

— Это не твое решение! Не тебе было лезть! — кричу я так, что горло срывается, а в стену летит стул, разбивается вдребезги. Но это не помогает. Это, блядь, не помогает!

Он встаёт. Медленно. Подходит ближе. Говорит тихо, в лицо.

— Значит, не твой это был человек. Если она даже не попыталась выслушать. Если убежала.

Во всём теле внезапно образуется такая слабость, что у меня даже нет сил стоять на ногах. Я опускаюсь на колени, роняя голову в ладони. Всё внутри рвётся, я хочу выть, как зверь.

Громко, дико, до разрыва голосовых связок.

Зачем они мне, если внутри огромная, выжженная снарядом крупного калибра сквозная дыра?

— Ты ее сломал, — шепчу я.

Он разворачивается, идёт к окну.

— Нет, Игнат. Я лишь открыл глаза. А вот если бы была любовь… она бы осталась.

Я поднимаю голову. И понимаю, что никогда в жизни не хотел кого-то убить так сильно, как хочу убить его сейчас.

Но на это у меня больше просто нет сил.

— Заткнись, — шиплю, потому что голос исчез. — Не хочу тебя слышать.

— Потому что я прав, сын?

Пошёл ты. Просто пошёл ты.

…

— Безрукий щенок! — отец выдёргивает у меня из рук пистолет, и я даже не успеваю дёрнуться, как глохну от выстрела. — Сопляк.

Последнее слово отец бросает с отвращением, а потом уходит через тайный ход. Меня не ждёт даже.

Я же шокировано смотрю на медленно подползающую к ногам алую лужу.

— Эй… — падаю на колени перед полицейским. — Эй, слушай…

Руки трясутся, когда я пытаюсь расстегнуть на нём бронежилет, чтобы зажать рану, которая ровно на один сантиметр выше защиты.

Ничего не получается, руки дрожат. Полицейский начинает хрипеть, кровь хлещет из раны, и я понимаю, что не успею ничего сделать. Подтягиваю его голову к себе на колени, кое-как пытаюсь хотя бы пальцами зажать рану, а второй рукой вытаскиваю телефон из кармана джинсов и набираю скорую.

— Срочно…. — горло сдавливает от подкатившей тошноты. — Пожалуйста, срочно…

Но поздно. Это и я понимаю, и мент.

Он смотрит мне в глаза ещё несколько долгих, наверное, самых долгих в моей жизни секунд, а потом его взгляд тухнет.

Это была первая смерть, которую я увидел…

…

— Это пройдёт, Игнат. Предательство причиняет боль, но делает тебя сильнее, жёстче. Это пойдёт тебе на пользу, сын. Скоро перестанет болеть.

Это оказалось так больно — чувствовать, любить.

Больно было осознавать, что полюбил. Что это и есть — оно.

Но ещё больнее выдирать это из груди. Разребать горячий пепел и осознавать, что там больше ничего нет. Что всё сгорело.

Что остался лишь холодный, обугленный камень.

Сказки не случилось. Чудовище не воскресло… Красавица не смогла…