© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

– Сколько мы здесь уже сидим? – спросил я.

Подняв полевой бинокль, я начал рассматривать американского солдата, он явно скучал в стеклянной будке.

– Примерно четверть столетия, – сказал Вернер Фолькман.

Подбородком он уткнулся в руки, свободно лежавшие на рулевом колесе.

– Этот парень еще не появился на свет, когда мы впервые сидели здесь и ждали, что залают собаки.

Собаки находились в загоне позади развалин отеля «Адлон». Их лай служил первым знаком того, что на другой стороне что-то затевается. Псы чуяли, когда случалось необычное, задолго до того, как к ним приходили их проводники. Поэтому мы держали окна машины открытыми, рискуя замерзнуть насмерть.

– Солдат еще не родился, книгу про шпионов, которую он читает, еще не написали, а мы оба думали, что Берлинскую стену разрушат через несколько дней. Мы были глупыми юнцами, но жили тогда лучше, верно, Берни?

– Жизнь везде лучше, когда ты молод, Вернер, – философически сказал я.

Наша сторона контрольно-пропускного пункта «Чарли» ничуть не изменилась, да и чему здесь, собственно, меняться. Тут никогда не было ничего особенного. Небольшая посторойка да несколько надписей, предупреждающих, что вы покидаете Западный сектор. А вот на стороне Восточной Германии шла непрерывная деятельность. Воздвигались стены и заборы, ворота и барьеры, на асфальт наносились бесконечные белые линии для обозначения рядов движения транспорта. Совсем недавно соорудили огромную, окруженную стеной стоянку, где туристские автобусы досматривали, проверяли, тщательно обыскивали мрачного вида солдаты. Под каждую машину подкатывали зеркала на колесиках, дабы убедиться, не пристроился ли там кто-либо из их соотечественников.

На контрольно-пропускном пункте никогда не бывает тихо. Множество огней освещают восточногерманскую сторону. Оттуда слышится непрерывное жужжание, словно от роя полевых насекомых в жаркий день. Вернер поднял голову с перекрещенных на руле рук и перенес центр тяжести тела на ноги. Мы сидели на подушках из губчатой резины. К этому нехитрому, но весьма полезному приспособлению нас привел опыт двадцатипятилетней службы. А еще мы переделали вмонтированный концевой выключатель в машине так, что свет в салоне не зажигался, когда открывалась дверь.

– Хотел бы я знать, – сказал Вернер, – как долго Зена пробудет в Мюнхене.

– Терпеть не могу Мюнхен, – заметил я. – Ненавижу этих чертовых баварцев… откровенно говоря.

– Я бывал у них лишь однажды, – продолжал Вернер. – Американцам там приходится туго. Одного из наших сильно избили, а местная полиция ничем не помогла.

Мы с Вернером вместе учились в школе, но теперь он даже по-английски говорил с заметным берлинским произношением. Вернеру Фолькману стукнуло сорок. Полноват, с черной шевелюрой и такими же усами и сонным взглядом. Похож на одного из турок, живших в Берлине. Он пальцем протер кружок в немытом лобовом стекле, чтобы получше видеть, что происходит на ярко освещенной противоположной стороне. Фридрихштрассе там сияла, словно днем.

– Нет, – сказал он, – мне вовсе не нравится Мюнхен.

Накануне вечером Вернер, приняв изрядное количество спиртного, рассказал в подробностях историю своей жены Зены. Она убежала с шофером грузовика, возившего кока-колу. Предыдущие три ночи я провел на окраине Грюневальда в его прекрасной квартире в Дэлеме. Видимо, Вернер чувствовал себя неловко из-за отсутствия хозяйки, вот и разоткровенничался. Или от тоски. Но утром, протрезвев, мы продолжали делать вид, будто жена отправилась навестить родственников.

– Сейчас что-то начнется, – сказал я.

Вернер даже не приподнялся с подголовника.

– Видишь темно-коричневый «форд»? Он сейчас проедет через КПП и припаркуется вон там. Те, кто сидит в машине, выпьют кофе, поедят горячих сосисок, а потом сразу отправятся обратно в Восточный сектор.

Я вгляделся. Действительно, темно-коричневый «форд», грузовик без надписей с западноберлинским номером.

– Они обычно паркуются именно здесь, – сказал Вернер. – Это турки, их подружки живут в Восточном секторе. По правилам, нужно вернуться до полуночи. А они всегда задерживаются позже.

– Девочки у них, наверное, лихие! – сказал я.

Медленно проехала полицейская машина. В ней, очевидно, узнали «ауди» Вернера, там кто-то вяло помахал рукой в знак приветствия. Я снова взял бинокль. За барьером восточногерманский пограничник притопывал ногами, пытаясь восстановить кровообращение. Очень холодная выдалась ночь.

– Ты уверен, что он намерен переходить границу именно здесь? – усомнился Вернер. – А может, воспользуется КПП на Борнхольмерштрассе или Принценштрассе?

– Ты спрашиваешь уже четвертый раз.

– Помнишь, мы начинали работать в разведке? Начальником был твой отец… Все тогда было по-другому. Помнишь мистера Гонта – забавный толстяк, распевал смешные песенки из берлинских кабаре? Он проспорил мне пятьдесят марок, но так и не отдал… Пари заключили насчет Берлинской стены. Сейчас он, наверное, вовсе старикашка. А мне тогда лишь исполнилось девятнадцать, и пятьдесят марок казались немалыми деньгами.

– Его звали Сайлес Гонт. Он слишком увлекался чтением разных инструкций из Лондона, – сказал я. – Он даже смог меня как-то – правда ненадолго – убедить, что у тебя неправильные взгляды на все, включая Стену.

– Но ты-то не бился с ним об заклад, – заметил Вернер.

Он налил черный кофе из термоса в бумажный стаканчик и передал мне.

– Я сам вызвался пойти туда в ту ночь, когда они перекрыли границы секторов. Я, конечно, соображал не лучше старика Сайлеса. Просто не имел пятидесяти марок, чтобы заключить пари.

– Первыми узнали таксисты. Примерно в два часа ночи те из их, у кого была радиосвязь, начали жаловаться, что их останавливают и допрашивают всякий раз при пересечении границы. Диспетчер из бюро вызова посоветовал водителям не возить никого в Восточный сектор. А потом сообщил об этом мне.

– И ты не дал мне туда поехать, – сказал я.

– Твой отец не велел брать тебя.

– Но ведь ты туда отправился. Вместе со стариной Сайлесом.

Значит, отец помешал мне оказаться на той стороне в ночь, когда восточные немцы закрыли границу. Я не знал об этом до сегодняшней ночи.

– Мы пересекли черту примерно в четыре тридцать. Возле госпиталя Шарите стояли русские грузовики и множество солдат растягивали большие мотки колючей проволоки. Мы вернулись достаточно быстро. Сайлес сказал, что американцы пошлют танки и раскидают это заграждение. Твой отец согласился, так ведь?

– Знаешь, Вернер, разные деятели в Вашингтоне сильно напугались. Безмозглые идиоты, которые нами правят, думали, что русские атакуют и захватят Западный сектор. У них наверняка вырвался вздох облегчения, когда они увидели, что там возводят стену.

– А может быть, в правительстве знали больше нашего? – спросил Вернер.

– Ты прав, – сказал я. – Там, конечно, понимают, что наши службы находятся в подчинении у идиотов. Но факты не скроешь.

Вернер слабо улыбнулся.

– А потом, примерно в шесть, тем же утром, ты услышал гул тяжелых грузовиков и строительных кранов. Помнишь, мы поехали на мотоцикле и видели, как через Потсдаммерплац тянут колючку? Я знал, что рано или поздно это произойдет. Именно потому я так легко выиграл те полсотни. До сих пор не понимаю, почему мистер Гонт пошел на спор со мной.

– Он был новичок в Берлине, – сказал я. – Незадолго до этого провел год в Оксфорде, читая лекции по политическим наукам и статистическом бреде, какой выдают молодые преподаватели, когда только начинают карьеру.

– А может, и тебе заняться тем же? – саркастически произнес Вернер. – Ты ведь не учился в университете, верно, Берни? – Это был риторический вопрос. – Я тоже не учился. Но ты без диплома многого добился.

Я не ответил, но на Вернера нашел стих – захотелось поговорить.

– Ты когда-нибудь встречаешь Гонта? На каком прекрасном немецком он говорил! «Хохдойч». Великолепный. Не то что мы с тобой…

Вернер преуспел в жизни, кажется, больше меня, занимаясь экспортом капитала. Он взглянул, ожидая ответа.

– Я женился на его племяннице, – сказал я.

– Да, я и забыл, что старик Сайлес Гонт состоит в родстве с Фионой. Сейчас она вроде занимает видный пост в департаменте?

– Фиона неплохо продвинулась, – подтвердил я. – Но слишком много работает. Мало времени уделяем детям.

– У вас, должно быть, мешок денег, – заметил Вернер. – Оба на ответственной работе, а у тебя еще и полевые… Да у Фионы и собственный капитал, верно? Ее отец, кажется, какой-то магнат? Разве он не мог бы найти для тебя тепленькое местечко в своем ведомстве? Чем сидеть вот так на диком холоде, где-то в берлинском переулке.

– Нет, он не придет, – сказал я, видя, как снова опустился пограничный шлагбаум. Пограничник вернулся в будку. Наше лобовое стекло опять затуманилось, огни пропускного пункта выглядели теперь словно волшебные фонари из фантастической сказки.

Вернер не ответил. Я не стал объяснять, зачем мы сидим в его машине напротив контрольно-пропускного пункта «Чарли». И почему в кабине у нас магнитофон, а за щитком от солнца спрятан микрофон. Я не сказал, что в кармане у меня – револьвер, я его одолжил, и он выпирает из-под одежды и мешает. Спустя несколько минут Вернер снова сделал «глазок» в стекле.

– У тебя на работе не знают, что ты пользуешься моими услугами, – сказал он.

Он очень надеялся услышать, что берлинская резидентура простила ему недавние промахи.

– Они не придают этому большого значения, – пришлось мне соврать.

– У них неплохая память, – пожаловался Вернер.

– Пусть пройдет какое-то время, – сказал я.

Дело в том, что в компьютерных данных Вернер значился годным только для «работы, не требующей ответственности».

Эта характеристика вообще исключала его использование: в нашем деле все было «ответственным».

– Значит, они не дали добро насчет меня? – спросил Вернер, догадавшись. – Ведь я не доложил берлинской резидентуре о прибытии.

– А что тебе до этого? – сказал я. – Ты и так ведь зарабатываешь неплохо, верно?

– Я мог быть им полезен, а департамент мог бы больше мне помогать. Это я тебе уже говорил.

– Я поговорю об этом в Лондоне, – пообещал я. – Может, удастся что-то сделать.

На Вернера мои слова не произвели впечатления.

– Они свяжутся с берлинским офисом, а ты знаешь, какой те дадут ответ.

– Твоя жена постоянно живет в Берлине, – напомнил я.

– Ей всего двадцать два года, – с тоской произнес Вернер. – Ее семья жила в Восточной Пруссии…

Он полез во внутренний карман пальто, намереваясь достать сигареты. Но вспомнил, что я не позволю курить, поскольку огонек сигареты и зажигалки, черт возьми, заметен в темноте. Он только вздохнул.

– Видел ее фотографию на буфете – такая тоненькая, хорошенькая девушка с длинными черными волосами?

– Да, помню, – соврал я.

Меня устраивало, что мы переменили тему разговора. Вовсе не хотелось, чтобы Вернер расспрашивал про наш офис. И сам бы мог догадаться, что делать этого не следует.

Бедняга Вернер. Почему брошенный муж всегда выглядит таким жалким? А женщина, что его оставила, являет собой образчик счастливицы? Несправедливо. Неудивительно, что Вернер прикидывался, будто жена поехала к родственникам.

Сейчас он сосредоточенно смотрел вперед, вглядываясь в огни пропускного пункта, толстые черные брови насуплены.

– Надеюсь, он не пытался перейти границу по липовым документам, – сказал Вернер. – Теперь восточные немцы каждую бумажку рассматривают при ультрафиолетовом освещении. И к тому же они всякую неделю меняют условные обозначения. Даже американцы перестали пользоваться подделками – это просто самоубийство.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал я. – В мои обязанности входит встретить, выслушать донесение прежде, чем офис отправит его куда нужно.

Вернер повернулся. Темная кожа на лице оттеняла зубы, они выглядели словно на рекламе патентованной пасты.

– Послушай, Берни, Лондон не направил бы тебя сюда ради подобных цирковых номеров. На подобные задания посылают людей вроде меня.

– Нужно найти местечко, чтобы поесть и выпить, Вернер, – предложил я. – Ты не знаешь поблизости тихий ресторанчик, где подают сосиски с картошкой и хорошее берлинское пиво?

– Знаю, Берни. Прямо по Фридрихштрассе, под железнодорожным мостом, возле станции надземки, слева на берегу Шпрее – ресторан «Ганимед».

– Очень смешно, – заметил я.

Между нами и рестораном «Ганимед» находились стена, пулеметы, колючка и два батальона суперпограничников.

– Тогда разворачивай драндулет и мотаем отсюда.

Он включил зажигание.

– Лучше, когда жены нет, – сказал он. – Кому нужно, чтобы дома торчала баба, у которой только и заботы – спрашивать, где ты был и почему так поздно вернулся.

– Ты прав, Вернер, – сказал я.

– И для меня она слишком молодая. Не следовало на ней жениться.

Он выждал минуту, пока от тепла не отпотели стекла.

– Значит, завтра еще попытаемся?

– Нет, Вернер, больше контакта не будет. Это планировалась его последняя попытка. Завтра возвращаюсь в Лондон. И буду спать в собственной постели.

– Твоя жена… Фиона. Она была так добра ко мне, когда пришлось несколько месяцев работать внутри страны.

– Да, – сказал я.

Тогда Вернер обнаружил в своей квартире двух восточногерманских агентов, а они вышвырнули его из окна. В результате – перелом ноги в трех местах, и прошло немало времени, прежде чем ему удалось как следует оправиться.

– И скажи мистеру Гонту, что я его помню. Знаю, что он давно в отставке. Надеюсь, ты видишь его время от времени. Передай, что я в любое время готов заключить новое пари насчет того, что придумают иваны.

– Я увижусь со стариком в конце следующей недели, – сказал я.

– Я уж думала, ты опоздал на самолет, – сказала жена, включая бра возле кровати.

Она еще не спала. Волосы в порядке, и ночная рубашка с гофрами еще не помята. Похоже, Фиона легла рано. В пепельнице дымилась сигарета. Вероятно, жена в темноте курила и размышляла о своей работе. На прикроватном столике громоздились толстые тома, принесенные из библиотеки офиса, и тоненький «Доклад специальной комиссии по науке и технологии». Рядом – записная книжка, карандаш, пачка ароматных «Бенсон энд Хеджис», хрустальная пепельница из гостиной, полная окурков. Когда я бывал в отъезде, стиль ее жизни менялся. Так что у меня складывалось впечатление, будто я приехал в другой дом, пришел в другую спальню, к другой женщине.

– Да какая-то дурацкая забастовка в аэропорту, – объяснил я.

На радиоприемнике с часами примостился бокал виски. Я глотнул из него. Кубики льда давно растаяли, осталась слабая тепловатая жидкость. Это в духе жены – готовила напиток очень тщательно: бокал стоял на матерчатой салфетке, рядом – соломинка и аккуратно нарезанные кусочки сыра. Сделала – и забыла.

– В лондонском аэропорту?

Она заметила тлеющую сигарету, потушила и рукой разогнала дым.

– Ну где еще могут каждый день бастовать? – сказал я с раздражением.

– В новостях ничего не сказали.

– Забастовки – уже не новость, – заметил я.

Она, конечно же, заподозрила, что я приехал не прямо из аэропорта. Нежелание посочувствовать по поводу трех потраченных там зря часов, думаю, свидетельствовало о ее недоверии и, конечно, не улучшило моего настроения.

– Как там прошло, нормально?

– Вернер шлет привет. Рассказал историю о том, как твой дядюшка Сайлес проиграл ему пятьдесят марок, когда они поспорили насчет Берлинской стены.

– Опять! – воскликнула Фиона. – Неужели он никогда не забудет про это дурацкое пари?

– Он к тебе хорошо относится, – сказал я. – Это не совсем отвечало истине, но мне хотелось, чтобы она не сердилась на бедолагу. – А от него ушла жена.

– Вот беда, – посочувствовала Фиона.

Она была очень красива. Особенно, когда улыбалась многозначительной улыбкой, предназначенной мужчинам, покинутым своими женами.

– Она что же, убежала с другим?

– Нет, – соврал я. – Не захотела дольше терпеть бесконечные шашни Вернера с другими.

– Это Вернер-то! – воскликнула Фиона и рассмеялась, конечно же не поверив тому, что этот парень способен на любовные похождения.

Я удивился, как она могла догадаться. На мой мужской взгляд, Вернер казался вполне привлекательным. Видимо, я никогда не научусь понимать женщин. Беда в том, что все они сразу и очень точно меня раскусывают. Я снял пальто и повесил его на плечики.

– Не вешай пальто в гардероб, – сказала Фиона. – Его нужно отдать в чистку. Завтра этим займусь. – А потом добавила как бы между прочим: – Я пыталась дозвониться до тебя в отель «Штайгенбергер». Потом хотела узнать, где ты, у дежурного офицера в «Олимпии». Без результата. А у Билли разболелось горло. Я подумала, что это свинка.

– Меня там не было, – ответил я.

– В офисе ты попросил, чтобы тебе заказали этот отель, сказал, что он лучший в Берлине. И добавил, что туда можно что-нибудь передать для тебя, если будет нужно.

– Я остановился у Вернера. Поскольку жена уехала, у него появилась свободная комната.

– Он с тобой поделился своими женщинами? – спросила Фиона и рассмеялась. – Что, у вас родился план вызвать мою ревность?

Я склонился и поцеловал ее.

– Я соскучился по тебе, дорогая. В самом деле. Как сейчас Билли?

– Все в порядке. Но этот дебил в гараже выставил мне счет на шестьдесят фунтов!

– За что?

– Он там любую мелочь перечислил. А я сказала, что ты все проверишь.

– Но он отдал тебе машину?

– Мне нужно было забрать Билли из школы. Механик знал это еще до того, как начал обслуживание. Так что пришлось на него накричать, и он машину вернул.

– Ты замечательная жена, – сказал я.

Затем разделся и отправился принять ванну и почистить зубы.

– Нормально там все прошло? – крикнула Фиона. Между прочим, об этом она уже спрашивала.

Я посмотрел на себя в высокое зеркало. У меня приличный рост, но заметно, что начал толстеть. А берлинское пиво похуданию не способствовало.

– Я делал то, что велели, – сказал я и закончил чистить зубы.

– На тебя не похоже, дорогой, – сказала Фиона.

Я включил душ и сквозь плещущие звуки услышал, как она добавила:

– Ты никогда не делаешь того, что тебе говорят. И ты это знаешь.

Я вернулся в спальню. Она причесалась и разгладила простыню на моей половине постели. Пижама лежала на подушке. Красная куртка и штаны в полоску.

– Это мои?

– На этой неделе я не получила белье из прачечной. Я им звонила. У них заболел шофер… Так что ты хотел сказать?

– Я вообще не появлялся в берлинском офисе. Кажется, именно это тебе хочется знать. Все они там – молодые ребята и не могут отличить божьего дара от яичницы. С таким опытным парнем, как Вернер, я чувствовал себя намного безопаснее.

– Но, предположим, что-то произошло. Вдруг случилась беда, а дежурный офицер даже не знал, что ты в Берлине. Ведь глупо не известить их заранее хотя бы звонком!

– Я теперь не знаю никого из людей на стадионе «Олимпия», дорогая. С тех пор как дела перешли к Фрэнку Харрингтону, там все переменилось. Сплошная молодежь, ребятишки без мало-мальски настоящего опыта работы. Поднаторели только в разных теориях, которые им вдолбили в разведывательной школе.

– Но твой человек появился?

– Нет.

– Так ты потратил три дня впустую?

– Скорее всего да.

– Они тебя послали, чтобы ты его встретил. Ты же это понимаешь?

Я нырнул в постель.

– Чепуха. Они теперь задействуют для этого одного из своих людей в Берлине.

– Это старый и хорошо знакомый трюк, дорогой. Они отправили тебя только затем, чтобы ты ждал… а ведь тебе известно, что он даже не вышел на связь. Теперь ты вернешься и доложишь, что контакта не состоялось. Это подстроено специально. Боже мой, Берни, каким ты иногда делаешься простаком!

Все представлялось мне иначе, но в циничном подходе Фионы я увидел изрядную долю истины.

– Пусть его и встретит кто-то из местных. Меня там слишком хорошо знают в лицо.

– Они скажут, что там все зеленые мальчишки, без всякого опыта, как ты сам только что говорил.

– Это – Брамс Четвертый, – добавил я. – Тот, кого я встречал.

– Брамс – для клички агента звучит смешно. Мне намного больше нравилось, когда использовались такие названия, как Троя, Веллингтон и Кларет.

Я почувствовал, что ее тон вызывает у меня раздражение.

– После войны для агентов начали использовать имена, специально подобранные так, чтобы трудно было догадаться о национальности засылаемых, – сказал я. – А человек под номером четыре в сети под названием Брамс однажды спас мне жизнь. Помог выбраться из Веймара.

– Да, тот самый, его имя держат в страшном секрете. Я знаю. Почему, как ты думаешь, им понадобилось послать именно тебя, чтобы его встретить?

Рядом с кроватью стояла моя фотография в серебряной рамке. С нее смотрел Бернард Сэмсон – серьезный молодой человек с детской улыбкой, волнистыми волосами и в очках в роговой оправе. Ничего общего с морщинистым старым дураком, чье лицо я брил каждое утро.

– Я был на месте. Он мог появиться в любую минуту. Ему не требовалось возвращаться в Веймар. – Я поправил подушку. – Как давно это случилось – лет восемнадцать или двадцать назад?

– Давай спи, – сказала Фиона. – Утром позвоню в офис и скажу, что ты нездоров. У тебя будет время поразмыслить.

– Ты увидишь гору бумаг на моем столе.

– В день рождения Билли я повела их с Салли в ресторан. Официанты желали ему счастья и поздравляли, когда он дул на свечи. Это приятно. Мне хотелось, чтобы ты был с нами.

– Я больше туда не поеду. Так и скажу старику утром. Такими вещами я теперь заниматься не стану.

– И, кроме того, был телефонный звонок из банка от мистера Мура. Он хочет с тобой потолковать. Но сказал, что это не горит.

– Но мы оба знаем, что это значит, – сказал я. – Подразумевается: позвони мне немедленно или дай знать другим способом!

Теперь мы лежали вплотную друг к другу, и я ощущал запах духов Фионы. Интересно, это специально для меня?

– Гарри Мур не такой. На Рождество мы превысили кредит в банке почти на семьсот фунтов. Но когда встретились с ним на вечере у сестры, он сказал, чтобы я не волновалась.

– Брамс Четвертый привез меня в дом человека по имени Буш – Карл Буш, – у того в Веймаре свободная комната… – Все припоминалось очень живо. – Пробыли там три дня, а потом Буш уехал обратно. Его схватили сотрудники безопасности в Лейпциге. С тех пор Карла никто не видел.

– Ты теперь старший офицер, мой милый, – сонным голосом произнесла Фиона. – И можешь не соглашаться ехать туда, куда не хочешь.

– Я звонил тебе вчера, – сказал я. – Было два часа ночи, но никто не ответил.

– Я спала, – ответила она.

По ее тону я понял, что она встревожилась.

– Я звонил очень долго, – продолжал я. – Сам набирал номер дважды. Наконец попросил сделать это оператора.

– Значит, опять что-то случилось с этим проклятым аппаратом. Вчера днем я долго трезвонила нашей няне, но ответа не добилась. Завтра поговорю с бюро ремонта.

Ричард Крайер служил инспектором немецкого отдела, и я подчинялся именно ему. Он на два года моложе меня. В общем, можно сказать, что он достаточно быстро продвинулся там, где повышение не такое уж легкое дело.

Дики Крайера украшали волнистые волосы. Он носил рубашки с открытым воротом и выцветшие джинсы. Среди темных костюмов и строгих галстуков, окружавших его, он считался чем-то вроде пижона. Но несмотря на эту одежду, вольный жаргон и пренебрежительную манеру речи, он являлся одним из самых высокомерных чиновников во всем департаменте.

– Знаешь, Бернард, они думают, будто у нас легкая работенка, – сказал он, помешивая кофе. – Они не понимают, что мне в шею дышит помощник инспектора из европейского отдела. Кроме того, приходится торчать на всех бесконечных заседаниях, проклятых комиссиях в этом здании.

Даже жаловался Крайер ради того, чтобы показать, насколько важную роль он здесь играет. Он с улыбкой рассказывал мне, как хорошо справляется с трудностями. Он пил кофе из чашечки тончайшего фарфора «Споуд» и пользовался при этом серебряной ложечкой. На подносе из красного дерева стояла вторая такая же чашечка с блюдечком, а также сахарница и серебряный молочник в виде коровы. Ценный антиквариат – Дики хвастался всем сослуживцам – на ночь запирался в сейф вместе с журналом регистрации и копировальной бумагой с оттисками, оставшимися после печатания оригиналов.

– Все думают, что главное – это обедать в кафе «Мирабель» и опрокинуть рюмочку вместе с боссом.

Дики всегда говорил «рюмочку», не уточняя, бренди это или коньяк. Фиона рассказала, что он так говорил с тех пор, когда, еще студентом, стал председателем потребительского общества Оксфордского университета. Трудно верилось в гурманство Дики: тощ, с тонкими руками и ногами, ладони и пальцы костлявые. Он постоянно трогал пальцем бледные губы – жест, присущий всем нервным людям. Некоторые считали, что это из-за ощущения постоянной враждебности окружающих. Конечно, это чепуха. Но, должен признаться, я недолюбливал это пресмыкающееся.

Он отхлебывал кофе и затем долго его смаковал, двигая губами и поглядывая на меня так, словно я явился с предложением продать ему свой урожай.

– Этот сорт чуточку с горчинкой, тебе не кажется, Бернард?

– Для меня весь «Нескафе» одинаков, – сказал я.

– Это чистейшая «чагга», я смолол только что.

Он произнес это совершенно спокойно, давая, однако, понять, что понял мое желание досадить ему.

– Так вот, – начал я, переходя к делу, – он не появился. – Мы можем сидеть здесь все утро и пить «чагга», но от этого Брамс Четвертый из-за проволочного заграждения здесь не окажется.

Крайер не ответил.

– Он вышел снова на связь? – спросил я.

Дики поставил чашку на стол, а сам начал копаться в бумагах в какой-то папке.

– Да. Мы получили от него обычное донесение. Он в безопасности.

Мой шеф куснул ноготь.

– Почему он не очутился в условленном месте?

– Он не сообщил никаких подробностей.

Дики улыбнулся. Иностранцам нравятся английские брокеры в котелках, работающие на бирже. Крайер им бы тоже понравился. Лицо суровое и костистое, и на нем все еще держался загар, приобретенный на Багамских островах во время рождественских каникул.

– Он все объяснит в удобное для него время. Я придерживаюсь правила – не дергать зря полевых агентов. Я прав, Берни?

– Единственно верный подход, Дики.

– О Боже! Как бы мне хотелось хоть раз снова отправиться на задание! Вы, ребята, получаете от этого удовольствие!

– Дики, меня не посылают ни на какие задания уже почти пять лет. Я теперь такой же бюрократ, как и ты.

Мне хотелось сказать: «Каким ты был всегда», но я промолчал. Когда Дики вернулся из британской армии, он называл себя «капитаном Крайером». Но вскоре понял, что для директора это звучит смешно. Тот носил генеральскую форму. До него дошло, что «капитан» – не слишком впечатляющее звание для столь заметного поста.

Крайер встал, поправил рубашку, отпил из чашки, подставив под нее ладонь, чтобы капли не попали на стол. Он заметил, что я не притронулся к своему кофе.

– Может быть, хочешь чаю?

– А разве еще рано для джина с тоником?

На этот вопрос шеф не ответил.

– Я думаю, ты чувствуешь себя обязанным по отношению к нашему другу Брамсу Четвертому. Ты, полагаю, до сих пор благодарен за то, что он вернулся к тебе в Веймар.

Он улыбнулся, увидев, как я удивлен.

– Я читаю все досье, Бернард. И знаю, что к чему.

– С его стороны это был более чем порядочный шаг, – сказал я.

– Да, действительно, – ответил Дики. – Поступить так действительно благородно, но дело в том, что он так не сделал. И не только это.

– Но ты же там не присутствовал, Дики.

– Слушай, Бернард, Би-Четвертый поддался панике. Удрал. Оказался вблизи границы в Богом забытом маленьком местечке в Тюрингенвальде. Именно тогда наши люди перехватили его и сообщили, что КГБ вовсе не разыскивает его. И вообще никому он не нужен.

– Старая история, – сказал я.

– Мы его завернули, – сказал Крайер. Я заметил, что он говорил «мы». – Снабдили кое-какой информацией и приказали вернуться и разыграть из себя оскорбленную невинность. Дали инструкцию сотрудничать с ними.

– Вы обеспечили его информацией?

– Фамилии тех, кто уже бежал, давно не используемые явки… а также разные отрывочные сведения, благодаря чему Брамс Четвертый должен показаться КГБ человеком вне подозрений.

– Но они арестовали Буша, который меня укрывал.

Крайер допил наконец кофе и вытер губы матерчатой салфеткой, взяв ее с подноса.

– Двоих из вас мы потеряли. Для столь кризисной ситуации не так плохо – двое из трех. Буш вернулся домой, чтобы забрать коллекцию марок… Это надо же! Что делать с таким человеком?! Конечно, они упрятали его в тюрьму.

– Коллекция марок, вероятно, его сбережения за всю жизнь.

– Возможно, так оно и есть. Так что, Бернард, его упекли. С такими свиньями – больше ни малых шансов. Я знаю, ты знаешь, и он тоже знал.

– Так вот почему наши полевые агенты не любят Брамса Четвертого!

– Все думают, что он информировал КГБ о наличии сети в Эрфурте.

Крайер пожал плечами.

– Что оставалось делать? Нам едва удалось убедить своих, что мы придумали эту версию, чтобы Москва считала его персоной грата.

Дики направился к бару и налил немного джина в большой стакан.

– Побольше джина и не слишком тоника, – попросил я.

Крайер взглянул как-то неопределенно.

– Если это для меня, – добавил я.

Значит, допустили грубый просчет. Дали Брамсу Четвертому инструкцию рассекретить старый адрес Буша, а бедняга вернулся туда за своими марками. И попал прямо в руки агентов Лубянки.

Дики добавил в бокал еще немного джина, аккуратно опустил туда несколько кубиков льда. Принес мне вместе с бутылочкой тоника, коим я не воспользовался.

– Тебе незачем дальше возиться с этим делом, Бернард. В Берлине ты задачу выполнил. Сейчас этим займутся другие.

– Ему угрожает опасность?

Шеф вернулся к бару, выбросил в корзину пробки от бутылок и соломку, закрыл дверцы и сказал:

– Тебе известно, какого рода сведения поступали от Брамса Четвертого?

– Экономическая информация. Он работает в восточногерманском банке.

– Он – наиболее тщательно скрываемый нами источник информации во всей Германии. А ты – один из немногих, кто когда-либо видел его в лицо.

– Почти двадцать лет назад.

– В работе он использует почту. Посылает только по местным адресам, чтобы избежать цензуры и обмануть низшие органы безопасности. Он направляет материалы различным людям, входящим в сеть, возглавляемую Брамсом. В чрезвычайных обстоятельствах оставляет в тайниках. И только. Никаких микроскопических точек, случайных встреч, никаких кодов, микропередатчиков, тайнописи. Все по старинке.

– И очень надежно, – сказал я.

– Да. Так было до сих пор, – согласился Дики. – Даже я не имею доступа к досье Брамса Четвертого. Никто о нем ничего не знает, кроме того, что он добывал данные откуда-то с самого верха. Все, что мы можем сделать, так это строить догадки.

– И ты догадался, – сказал я, зная, что Дики так и так скажет мне об этом.

– От Би-Четвертого мы получаем сведения о важнейших решениях банка «Дойче инвестиционис». А также из банка «Дойче бауэрн». Эти государственные конторы выдают долгосрочные кредиты для промышленности и сельского хозяйства. Оба контролируются банком «Дойче ноте-банк», через него идут переводы денег, платежи и совершаются клиринговые операции для всей страны. Время от времени поступают сведения о деятельности находящегося в Лондоне «Москоу народны банк». А также регулярные доклады о брифингах в Совете экономической взаимопомощи. Мне кажется, что Брамс Четвертый служит секретарем или личным помощником одного из директоров «Дойче нотебанк».

– Может, директором?

– Во всех банках, как тебе известно, есть отдел экономической разведки. Занять пост его руководителя – вовсе не престижно для банкира с амбициями, поэтому они занимаются этим по очереди. Брамс Четвертый слишком долго поставляет нам информацию такого рода, а значит, он всего-навсего клерк или помощник.

– Тебе без него покажется в чем-то туговато. И плохо то, что тебе придется его вытаскивать, – сказал я.

– Вытаскивать? И не попытаюсь. Я хочу, чтобы он оставался там, где есть.

– Я думал…

– Это его собственная идея, а не моя, что он должен перейти на Запад! Пусть. Я не должен его лишиться.

– Он что, начинает бояться?

– Они все испытывают это в определенный момент, – заметил Крайер. – Устают от борьбы. Напряжение приводит к тому, что воля оказывается сломленной. Они стареют, их одолевает апатия, и потому они начинают искать горшок с золотом и сельский домик, где у дверей благоухают розы.

– Они ищут то, что мы им обещали в течение двадцати лет. Вот в чем истина.

– Кто знает наверняка, что заставляет этих несчастных безумцев поступать именно таким образом?

Он посмотрел в окно. Там красовались освещенные щедрым солнцем липы, а на темно-голубом небе в бездонной глубине застыли перистые облака.

– Я никак не могу взять в толк, что заставляет их работать, так сказать, в кредит?

– Наступает в конце концов такой момент, когда тебе приходится их отпускать, – заметил я.

Крайер коснулся пальцами губ. Может быть, он пытался ощутить вкус выпитого джина?

– Ты имеешь в виду теорию лорда Морана? Помнится, он делил людей на четыре категории. На тех, кто никогда не боялся, на тех, кто боялся, но никогда этого не боялся, а также на тех, кто боялся и не скрывал этого… И была еще четвертая категория – тех, кто боялся и увиливал. К какому разряду можно отнести Брамса Четвертого?

– Не знаю, – сказал я.

Ведь, черт возьми, разве объяснишь такому человеку, как Крайер, что такое бояться день и ночь, из года в год? Чего приходилось опасаться самому Крайеру, кроме итогов тщательного анализа своих расходов?

– Итак, ему придется остаться там, где он пребывает в настоящее время, и дело с концом.

– Так зачем же меня посылали встречать его?

– Он активизировался, Бернард. Произошло нечто вроде вспышки гнева. Ты знаешь, что иногда находит на этих парней. Сулил выйти на нас, но кризис миновал. Угрожал также использовать липовый американский паспорт, оставшийся от старых времен, и преодолеть контрольно-пропускной пункт «Чарли».

– Значит, я был там, чтобы задержать его?

– Но мы же не могли пуститься за ним в погоню, верно? Или сообщить его имя в гражданскую полицию и разослать извещения на корабли и в аэропорты через телексную связь?

Он повернул запор окна и попытался открыть створки. Окно плотно законопатили на зиму, так что сейчас Крайеру понадобилось употребить всю свою силу, чтобы рама стронулась.

– Аромат лондонского бензина. Вот так-то лучше, – сказал он, когда повеяло прохладным воздухом. – И все же с ним непросто управляться. Он не дает нам регулярную информацию. И грозится вообще прекратить этим заниматься.

– А ты… чем ты его припугиваешь?

– Угрозы – не мой стиль, Бернард. Я просто прошу его оставаться на прежнем месте еще два года и помочь нам заполучить кого-либо на это место. Мой Бог! Да ты знаешь, сколько денег он из нас выжал за последние пять лет?

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что туда отправлюсь я? Меня там слишком хорошо знают в лицо. Вдобавок мне уже несподручно заниматься таким пыльным делом.

– Знаешь, Бернард, у нас немало подходящих людей. Так что нет необходимости подвергать риску старших офицеров. И в любом случае, если дела пойдут плохо, мы сможем вызвать кого-нибудь из Франкфурта.

– Мне кажется, Дики, что звоночек уже прозвучал. А кто нам пригодится из Франкфурта?

Крайер потянул ноздрями воздух.

– Я же не стану рисовать тебе схему, старина. В случае, если Би-Четвертый в самом деле задумает продавать товар парням с Норманненштрассе, придется действовать решительно.

– Срочная ликвидация? – осведомился я, стараясь говорить спокойно и сохранить бесстрастное выражение лица.

Крайер почувствовал себя чуточку неуютно.

– Нам придется действовать очень решительно, – повторил он. – Спецгруппа на месте решит, какие меры следует предпринять. Ты же знаешь, как оно складывается в подобных случаях. И возможность ликвидации никогда не исключается.

– Но это же наш человек, Дики. Старейший работник, прослужил в департаменте более двадцати лет.

– А мы всего-то и просим его, – сказал Крайер, сдерживая раздражение, – чтобы он продолжал делать то, что делает. А если он сбрендит и попытается нас предать… Это пока что всего лишь предположение, не имеющее никаких оснований.

– Мы зарабатываем себе на жизнь именно с помощью предположений, – сказал я. – И все это заставляет меня задуматься, что такое я сам должен бы натворить, чтобы сюда явился «кто-то из Франкфурта» и отправил бы меня ко Всевышнему для итогового доклада.

Дики рассмеялся.

– Ты в карман за словом не лезешь! – сказал он. – Нужно рассказать об этом старику.

– Можно еще твоего великолепного джина?

Он взял стакан из моей протянутой руки, налил и с помощью серебряных щипчиков, подобия когтей, опустил кубики льда.

– Предоставь Брамса Четвертого заботам Фрэнка Харрингтона и берлинского полевого отдела, Бернард. Ты немец, ты больше не полевой агент, и ты уже, прости, достаточно стар. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, – бросил он через плечо.

– В таком случае, Дики, что ты скажешь насчет моей покупки новой автомашины? Бухгалтер не хочет ничего предпринимать без соответствующих документов.

– Этим займется мой секретарь.

– Я заполнил бланки, – сказал я. – Между прочим, они у меня с собой. Требуется только твоя подпись… на двух экземплярах.

Я положил бумаги на угол стола и протянул ему ручку из разукрашенного письменного прибора.

– Эта машина будет слишком велика для тебя, – пробормотал Дики, делая при этом вид, что перо плохо пишет. – Станешь жалеть, наверняка станешь жалеть, что не попросил что-нибудь поскромнее.

Я молча вручил ему свой пластмассовый «шарик». Затем, прежде чем положить бланки в бумажник, внимательно их рассмотрел. Несомненно, расчет оказался правильным.

Мы договорились навестить дядюшку Фионы – старину Сайлеса – в конце недели. Гонт в действительности только именовался ее дядей. Он приходился лишь дальним родственником ее матери. Прежде Фиона никогда его не видела. Но вскоре после того, как мы с ней познакомились, желая произвести впечатление, я пригласил новую приятельницу к нему. Она окончила Оксфордский университет с блестящими результатами по философии, политологии и экономике. На академическом жаргоне эти дисциплины назывались «краеугольными камнями современности». Одновременно она совершала все то, что ее сверстники считали престижным: изучала русский язык в Сорбонне и одновременно совершенствовала знания французского, это полагали совершенно необходимым для молодой англичанки из высшего общества. Прошла короткий курс кулинарного искусства в школе «Кордон Блю». Работала у дилера, торговавшего предметами искусства. Принимала участие в гонках через Атлантику в составе экипажа яхты. И кроме того – писала речи для человека, который едва не стал членом парламента от либеральной партии. Сайлес с первого раза восхитился внезапно обретенной квазиплемянницей. Мы после часто с ним виделись, а моего сына Билли старик чуть ли не считал своим собственным ребенком.

Сайлес Гонт был воистину фигурой выдающейся. Он проработал на разведку достаточно долго – с тех самых пор, когда эта служба сделалась действительно секретной. В те дни донесения писались каллиграфическим почерком, и полевым агентам платили золотыми соверенами. Тогда же мой отец руководил берлинским полевым отделом, а Сайлес состоял его начальником.

– Безмозглая дубина, – прокомментировала Фиона, когда я передал ей содержание разговора с Дики Крайером.

Ярко светилось субботнее утро, и мы ехали на ферму Сайлеса в Котсуолдс-Хиллз.

– Он – опасная дубина, – возразил я. – Когда я думаю о том, что этот идиот принимает решения о судьбе полевых агентов…

– Ты имеешь в виду Брамса Четвертого? – спросила Фиона.

– Дики называет его Би-Четвертый – это его новейший вклад в служебную терминологию… Да, я имею в виду таких людей, как он, – сказал я. – При этом меня прямо дрожь пробирает.

– Надеюсь, все-таки Крайер не захочет потерять такой источник информации, как Брамс, – сказала Фиона.

Мы проезжали Рединг, свернув с шоссейной магистрали в поисках жидкого крема производства компании «Элизабет Арден». Фиона вела красный «порше», подаренный ей отцом в предыдущий день рождения. Ей уже исполнилось тридцать пять лет, и отец сказал, что для поднятия настроения ей нужно что-нибудь из ряда вон выходящее. Я подумал, не собирается ли он заодно поднять настроение и мне, поскольку через две недели мне стукнет ровно сорок. Я догадывался, что получу обычную бутылку «Реми Мартин» с поздравлением на фирменной карточке, вложенной в коробку.

Фиона что-то долго обдумывала, а потом сказала:

– Комиссия экономической разведки почти исключительно пользуется той банковской информацией, какую поставляет Брамс Четвертый.

– Говорю тебе, что не следовало сворачивать с магистрали. Наверняка этот крем для кожи есть в аптеке той деревни, куда мы едем, – сказал я.

По правде говоря, я понятия не имел, что это за крем. Ясно одно: я вполне мог обходиться без него десятилетиями.

– Но крема «Элизабет Арден» там наверняка нет, – возразила Фиона.

Мы застряли в автомобильной пробке посреди Рединга, и в зоне видимости не обнаруживалось ни одной аптеки. Двигатель начал перегреваться, и Фиона на минутку выключила его.

– Может быть, ты и прав, – в конце концов согласилась она и потянулась, чтобы поцеловать. Хотела подбодрить, поскольку мне предстояло выскочить из машины и бежать за этой проклятой магической жидкостью. А Фиона тем временем затеет точить лясы с инспектором движения.

– Вам не тесно, детки? – спросила она.

Посреди заднего сиденья лежал чемодан, а ребятишки пристроились по бокам его. Но не жаловались. Салли что-то пробурчала и продолжала читать книжку под заглавием «Вильям». А Билли спросил:

– Какую скорость ты возьмешь на магистрали?

– И Дики примет участие в работе комиссии, – сказал я.

– Еще бы, ведь он считает, что это его идея.

– Я уже сбился со счета, в скольких комиссиях Крайер состоит. В офисе, когда он нужен, его никогда не застанешь на месте. Журнал, где фиксируются его встречи с людьми, стал похож на «Книгу о здоровой пище». Недавно он учредил «рабочие завтраки». Пьет и обжирается целый день. Удивительно, как умудряется не толстеть.

Колонна машин сдвинулась, Фиона включила двигатель и поехала впритык за помятым красным двухэтажным автобусом. С задней его площадки кондуктор восхищенно смотрел на Фиону и ее машину. Моя женушка улыбнулась ему, и тот ответил. Смешно, конечно, но я почувствовал укол ревности.

– Мне придется уехать, – сказал я.

– В Берлин?

– Дики знает, что отправляться надо мне. Он разговаривал со мной так, словно давал понять, что иначе вообще все провалится.

– Но ты-то что можешь сделать? – сказала Фиона. – Брамса не заставишь силой давать информацию. Если он решил перестать на вас работать, департамент ничего не сможет с этим поделать.

– Ты считаешь, что ничего? – спросил я. – Удивительно, но это не совсем так.

Она взглянула слегка удивленно.

– Но ведь Брамс Четвертый стар. Ему пора на покой.

– Дики высказывал скрытые угрозы.

– Это блеф.

– Может быть, и так, – согласился я. – Просто Дики дал понять, что, если я откажусь и вместо меня пошлют кого-нибудь, с Брамсом могут обойтись достаточно грубо. Но у Дики никогда ничего не разгадаешь. Особенно, если он хочет продемонстрировать превосходство над собеседником.

– Ты не должен соглашаться, дорогой.

– Если я даже и окажусь в Берлине, это, по-видимому, ничего не изменит.

– Ну, тогда…

– Но если меня заменит какой-нибудь сопляк из берлинского офиса, может произойти нечто ужасное. Ведь неизвестно, а вдруг мне и удастся уладить наилучшим образом…

– И все же, Бернард, я не хочу. Не надо тебе туда…

– Посмотрим, – сказал я. – Учти, только мне Брамс доверится, и никому другому. Он знает, что я у него в долгу.

– Да уж, пожалуй, лет двадцать прошло, – сказала она.

Будто обещания, подобно закладным, с течением времени становятся менее обременительными.

– Какое имеет значение срок давности?

– А как насчет того, чем ты обязан мне? И чем – Билли и Салли?

– Не сердись, дорогая, – сказал я. – Дело достаточно серьезное. Ты что же, думаешь, мне очень хочется мотать туда и снова играть в бойскаутов?

– Не знаю, – ответила Фиона.

Она действительно рассердилась, поэтому, когда выбрались на магистральное шоссе, она так надавила на педаль газа, что стрелка спидометра пошла вкруговую. В результате приехали на ферму к дядюшке Сайлесу задолго до того, как он открыл шампанское, что подавалось здесь в качестве аперитива.

Уайтлэндс – ферма в Котсуолдсе площадью в шестьсот акров, на обширном известняковом плато – водоразделе между долинами рек Темза и Северн. Дом сложен из древнего местного камня цвета липового меда. Старинные окна разделены на секции, а покосившееся крыльцо выглядело, словно готовая декорация для голливудского фильма. Лето еще не наступило, а потому небо оставалось серым, газон – темно-коричневым, а кусты роз – коротко подстриженными и, конечно же, только намеревались цвести.

Возле огромного каменного амбара беспорядочно припарковались несколько автомобилей. У ворот привязали чью-то лошадь. А на металлической решетке крыльца виднелись свежие комья грязи. Старая дубовая дверь не заперта, и Фиона с видом хозяйки толкнула ее внутрь холла, что приличествовало только членам семьи. На стене висело несколько пальто, а другие просто валялись на кушетке.

– Дики и Дафни Крайер, – сказала Фиона, узнав норковую шубку.

– И Брет Ранселер, – заметил я, прикасаясь к рукаву из мягкой верблюжьей шерсти. – Он что, пригласил всех сотрудников отдела?

Фиона пожала плечами и повернулась так, чтобы я помог ей снять верхнюю одежду. Из глубины дома доносился сдержанный смех.

– Нет, не все тут из отдела, – сказала Фиона. – «Ренджровер», тот, перед самым домом, принадлежит отставному генералу, он живет в этой деревне. Помнишь, его жена – владелица школы верховой езды? Ты ее ненавидел.

– Интересно, Крайеры приглашены ночевать? – подумал я вслух.

– Нет, поскольку их пальто оставлены в холле, – сказала Фиона.

– Тебе впору быть детективом, – заметил я.

Она скорчила гримасу. Такие замечания Фиона не воспринимала как комплименты.

В этом районе Англии находятся самые красивые деревни, и расположены они в живописнейшей местности всего мира. Но в этом совершенстве заключено нечто такое, от чего я теряю покой. Потому что в слегка покосившихся, но уютных и удобных домах тружеников земли ныне обитают биржевые брокеры и строительные спекулянты, а хозяин местной пивной оказывается пилотом какой-нибудь престижной авиакомпании и проводит время здесь только между рейсами. Исконные жители деревни сгрудились возле главной дороги в безобразных кирпичных домах на склоне холма. В их палисадниках вместо роз почему-то громоздится множество сломанных автомобилей. Крестьянский поселок стал дачным, прежние владельцы – париями. Грустно.

– Если вы спуститесь к реке, помните, что берег скользкий и грязный, – напомнила детям Фиона. – И, ради Бога, вытрите как следует ноги, когда вернетесь на завтрак.

Дети радостно завопили.

– Хотелось бы, – сказала она мне, – чтобы мы стали выезжать на уик-энд куда-нибудь в приличное местечко. Но его надо иметь.

– Оно есть, – возразил я. – В этом доме. Твой дядюшка Сайлес сказал, что мы вольны заявляться сюда когда захочется.

– Это не одно и то же, – возразила она.

– Ты как всегда права, – ответил я, – это не одно и то же. Если бы этот дом принадлежал нам, ты сейчас не направлялась бы в холл, чтобы хлебнуть шампанского перед едой, а спешила на кухню чистить овощи и мыть их в холодной воде.

– Фиона, моя дорогая! И Бернард! – Сайлес Гонт появился из кухни. – Мне показалось, что я узнал двух злодеев, они только что перелезали через кусты наружу.

– Извини, – сказала Фиона, а Сайлес засмеялся и похлопал меня по спине.

– Мы очень скоро сядем за стол, но сперва нужно пропустить по маленькой. Думаю, вы знакомы со всеми. Заглянул кое-кто из соседей, но я не смог их оставить разделить нашу компанию.

Сайлес Гонт был крупным человеком, высоким, с большим животом. Он всегда выделялся полнотой, но когда умерла жена, он стал еще толще, как это случается только с богатыми старыми людьми, не привычными в чем-либо себе отказывать. Его не беспокоил размер талии и то, что на него с трудом влезали рубашки, а пуговицы, казалось, готовы вот-вот отскочить. Не обращал он внимания и на отвисший подбородок, хотя тот делал его похожим на расслабленного бульдога. Лысая голова сверкала, а нависавший на глаза лоб придавал лицу хмурое выражение. Он громко хохотал, закидывая голову далеко назад, и тогда облик становился другим. Дядюшка Сайлес восседал за столом, изображая сквайра, беседующего с нанятыми им сезонными рабочими. Но никто не обижался, ведь вся игра в фермера была только шуткой, несмотря на разбросанные в холле потертые резиновые сапоги и старые грабли, оставленные на лужайке позади дома.

– Все приходят меня навестить, – рассказывал он, наливая гостям «шато петру» урожая 1964-го года. – Иногда хотят, чтобы я припомнил какое-нибудь пустячное дело, проведенное нашим департаментом еще в шестидесятые годы. Либо просят употребить свое влияние на деятеля из высших эшелонов власти. Или умоляют помочь продать ужасного вида викторианский комод, доставшийся по наследству.

Сайлес оглядел гостей, дабы удостовериться, все ли помнили, что он – один из владельцев магазина антиквариата на улице Бонд-стрит в Лондоне. Брет Ранселер, молчаливый американец, сжимал в ладони пальчики пышногрудой блондинки, привезенной им сюда.

– Поверьте, я никогда не чувствую себя одиноким, – заверил хозяин.

Мне стало жаль старика Сайлеса. Такое говорят только очень одинокие люди.

Миссис Портер, экономка и кухарка в одном лице, внесла через кухонную дверь поднос с зажаренным целиком большим куском мяса.

– Отлично, я люблю говядину, – заявил мой малыш Билли.

Миссис Портер молча улыбнулась в ответ. Пожилая женщина давно по опыту знала, что больше прочих ценятся те слуги, кто ничего не слышит, ничего не видит и очень мало говорит.

– Не оставалось времени на всякие тушеные, печеные блюда и паштеты, – объяснил дядюшка Сайлес, открывая детям вторую бутылку лимонада. – По мне, лучше всего видеть на тарелке ломоть настоящего мяса. Ненавижу соусы и пюре. Пускай эти французы фокусничают со своей кухней.

Он налил лимонада моему сыну, подождал, пока Билли, отпив глоток, обратит внимание на его цвет и вкус, а затем кивнет в знак благодарности, как его научил сам старик.

Миссис Портер поставила блюдо перед Сайлесом, положив под руку вилку и нож для нарезания говядины. А сама отправилась за овощами. Дики Крайер вытер салфеткой вино с губ. Он решил отреагировать на слова хозяина, словно бы адресованные ему.

– Я не могу позволить порочить тебе французскую кухню, Сайлес, – с улыбкой сказал Дики. – Боюсь, меня сживет со света Поль Бокус.

Сайлес подал маленькому Билли огромную порцию отборной запеченной говядины, а сам продолжал орудовать ножом.

– Начинайте! – скомандовал он.

Жена Дика, Дафни, передала тарелки. Она занималась рекламным бизнесом и любила одеваться в бабушкино платье, отделанное черным вельветовым воротничком. Ее наряд дополняли камея и узкие металлические очки-щелочки. Она настоятельно попросила, чтобы ей говядины положили совсем немного, чуть-чуть.

Дики заметил, как мой сынишка пролил соус себе на рубашку, и сочувственно улыбнулся мне. Его сыновья находились в школе-интернате, так что родители общались с ними только во время каникул. Дики неоднократно объяснял, что это – единственный для него способ остаться в здравом уме.

Хозяин дома продолжал трудиться над мясом с профессиональной сосредоточенностью. Гости выражали восторг междометиями. Дики Крайер объявил, что это «роскошная трапеза».

– Приготовление пищи, – сказал Сайлес, – это искусство возможного. Французы имеют дело с различными отбросами, они их рубят и перемешивают, а потом маскируют ароматизированными соусами. Мне не нужны всякие эрзацы, если я могу позволить себе есть настоящую пищу. А скажите, кто в здравом рассудке не отдаст ей предпочтение?

– Но вы попробуйте так называемую «новую кухню», – возразила Дафни Крайер, явно гордясь своим французским прононсом. – Это легкие блюда, и каждая порция смотрится как картинка.

– Мне ни к чему легкая еда, – проворчал Сайлес и нацелился на гостью ножом. – Подумаешь, «новая кухня»! – презрительно произнес он. – Большие разноцветные тарелки, а на них – уложенные в центре микроскопические порции. Когда это впервые появилось у нас в дешевых ресторанах, мы называли их «дозами». Конечно, если привлечь к делу людей, формирующих общественное мнение, да напечатать об этой «новой кухне» длиннейшие статьи в дамских журналах, можно добиться результата. А я привык вот как. Если я хорошо плачу за хорошую еду, официант должен подкатить ко мне столик и спросить меня, что мне угодно и сколько, а я объясню ему, куда положить овощи на гарнир. Не желаю, чтобы некие гарсоны тащили из кухни тарелки с нарезанным мясом вперемешку с овощами. Иногда они не способны отличить селедку от горячей булочки.

– Мясо приготовлено, подано и нарезано великолепно, дядюшка Сайлес, – сказала Фиона. Она с облегчением вздохнула, видя, что на этот раз его речь не сопровождалась, как обычно, бранными словечками. – Если можно, еще один хорошо прожаренный кусочек для Салли, – добавила она.

– Ради Бога, – живо откликнулся старик. – Пусть твоя дочь ест то, что придаст ей силы. Видно, у вас в доме такое вот мясо в редкость. Неудивительно, что девочка выглядит такой хилой…

Хозяин положил два лучших ломтика на подогретую тарелку и разрезал их помельче. «Видите ли, им надо хорошо прожаренное… Разве это настоящая еда?»

– Что такое «хилый»? – спросил Билли, ему нравилось мясо «с кровью». Нравилось ему и то, как Сайлес умело управлялся с острым, как бритва, большим ножом.

– Дохлый, бледный, анемичный, болезненный… – перечислил Сайлес.

Он поставил перед Салли тарелку.

– Салли достаточно упитанна, – возразила Фиона. Она моментально расстраивалась, стоило кому-нибудь высказать предположение, будто ее детям чего-то не хватает. Я подозревал, что у всех работающих матерей присутствует это чувство вины перед ними. – Салли – лучшая пловчиха в классе, – похвасталась Фиона. – Верно, Салли?

– Была в прошлой четверти, – шепотом сказала Салли.

– Поешь вдоволь этого отличного мяса, – посоветовал Сайлес. – От этого твои волосы начнут виться.

– Хорошо, дядя Сайлес, – ответила девочка.

Он следил, пока она не взяла в рот кусочек и не улыбнулась ему.

– Ты тиран, дядя Сайлес, – сказала моя жена, но Сайлес сделал вид, будто не слышит.

Он обернулся к Дафни.

– А вы, наверное, скажете, что тоже предпочитаете хорошо прожаренное мясо? – настороженно спросил он.

– Люблю непрожаренное, – ответила она. – И чуточку английской горчицы, – добавила по-французски.

– Передайте Дафни горчицу, – распорядился Сайлес. – А также картошку – пусть она немного поправится… Тогда у тебя будет за что подержаться, – сказал он Крайеру, размахивая вилкой.

– Ладно, обойдется, – заметил Крайер, он не выносил замечаний в адрес жены.

Дики Крайер отказался от «шарлотки по-русски», поскольку, как он выразился, «достаточно насытился». Поэтому мы с Билли разделили между собой его порцию. «Шарлотка по-русски» была одним из предметов гордости миссис Портер. Когда трапеза завершилась, Сайлес повел мужчин в бильярдную. Дамам он заявил следующее: «Можете прогуляться к реке или посидеть в музыкальном салоне, а если вам холодно, то погрейтесь в гостиной, у камина. Миссис Портер принесет вам кофе, а если хотите, то и бренди. А мужчинам нужно иногда произнести крепкое словцо или просто рыгнуть. Так что мы пойдем курить и рассуждать о делах, а также спорить об игре в крикет. Вам это неинтересно. Можете, наконец, заняться детьми – для этого вас и создала природа».

Но дамы возмутились, а Дафни и Фиона еще и высказались по этому поводу. Первая обозвала Сайлеса старым грубияном, а другая пригрозила, что пустит детей играть в его кабинет. Это священное место значилось неприкосновенным. Но дамские слова не произвели на хозяина впечатления. Он втолкнул мужчин в бильярдную и захлопнул дверь перед носом у женщин.

Эта комната выглядела мрачно. Стены, отделанные панелями красного дерева, да и все прочее тут не изменилось с тех пор, как бильярдную меблировали в соответствии со вкусами первого владельца – пивного барона девятнадцатого столетия. На своих местах оставались даже оленьи рога и фамильные портреты. Окна открывались на лужайку. Небо, однако, потемнело, а в комнате отсутствовало освещение.

Дики Крайер привел в порядок шары, а Брет тем временем готовил для себя кий. Сайлес снял пиджак, хлопнул ярко-красными помочами и предложил гостям выпивку и сигары.

– Так что, Брамс Четвертый начал валять дурака? – спросил Сайлес, выбрав сигару и берясь за спички. – Вы что все вдруг онемели?

Он встряхнул коробок, спички затарахтели.

– Ну, я бы сказал… – произнес Крайер и едва не уронил кусочек канифоли, которой натирал узкий конец кия.

– Не вздумай врать, Дики, – сказал Сайлес. – Генерального директора очень беспокоит перспектива потерять всех агентов, работающих в банковской системе. Он сказал, что ты включаешь в игру Бернарда, чтобы он во всем разобрался.

Крайер, изо всех сил стараясь не выдать того, что он говорил обо мне с генеральным директором, повертел кием, чтобы выиграть время перед тем, как ответить, а затем сказал:

– Бернард? Его имя упоминалось, но я против. Он сделал свое дело. Я ему об этом уже сказал.

– Брось говорить загадками, Дики. Оставь их для заседаний своих комиссий. Генеральный директор поручил мне свести вас вместе в этот уикэнд и сделать так, чтобы к понедельнику были готовы кое-какие разумные предложения… Самое позднее – ко вторнику. В таком деле могут оказаться неожиданности, тебе это известно. – Он оглядел стол, а потом своих гостей. – Так как будем играть? Бернард не слишком силен, пусть лучше станет моим партнером против вас двоих.

Брет ничего не ответил. Крайер смотрел на Сайлеса, и в его взгляде чувствовалось прежнее искреннее уважение к старику. Возможно, до сего дня Дики не отдавал себе отчета в том, что тот по-прежнему довольно влиятелен. А может, раньше он не понимал, что Сайлес – беспардонная старая свинья, как и в те времена, когда работал за рубежом. И что Гонт был беспощаден к людям, как сейчас и сам Крайер. А главное состояло в том, что Сайлес Гонт всегда выходил сухим из воды, что далеко не всегда удавалось Ричарду Крайеру.

– Я продолжаю утверждать, что Бернард не должен туда ехать, – произнес Крайер, но в голосе уже не чувствовалось прежней уверенности. – Его слишком хорошо знают в лицо. Сразу установят слежку. Один неверный шаг – и мы помчимся в министерство внутренних дел ломать головы, на кого бы его обменять.

Подобно Сайлесу, он старался говорить невыразительно и прибегать к пренебрежительному и бесцеремонному тону, каким пользуются англичане, обсуждая вопросы жизни и смерти. В этот момент он стоял, нагнувшись над столом, и все замолчали, поскольку Дики лихо послал шар в лузу.

– Тогда кто же поедет? – спросил Сайлес, высоко поднимая голову, словно школьный учитель, задав отстающему ученику невероятно простой вопрос.

– Мы подыскали пять или шесть человек, из кого можно выбрать подходящего.

– Эти люди знают Брамса Четвертого? Он станет им доверять?

– Брамс Четвертый никому не доверится, – сказал Крайер. – Вы же знаете, какими делаются агенты, когда начинают думать и заявлять об уходе.

Он шагнул назад, дав Брету Ранселеру возможность изучить расположение шаров. Тот без лишних разговоров забил выбранный шар. Брет состоял начальником Дики, но позволял тому отвечать на вопросы, словно самого это не касалось. Такой стиль выработал Брет Ранселер.

– Неплохой удар, Брет, – похвалил Сайлес. – Значит, ни один из кандидатов никогда не встречался с Брамсом? – Он продолжал курить сигару и выпускал дым в сторону Крайера. – Или я чего-нибудь не понимаю?

– Бернард – единственный, кто когда-либо работал с Брамсом, – признался Крайер, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку свободного кресла. – У меня нет даже возможности получить его последний фотоснимок.

– Брамс Четвертый. – Сайлес Гонт задумчиво почесал себе живот. – Ведь он почти ровесник мне. Я знал его в те времена, когда Берлин был настоящим Берлином. Мы спали с одними и теми же девочками и валялись на полу вместе, когда перепивали. Я знаю его так, как может знать человек, выросший вместе с ним. Берлин!

Я любил этот городок!

– Это нам известно, – сказал Крайер с оттенком недоброжелательства.

Он освободил лузы и снова выкатил шары на стол.

– Брамс Четвертый пытался меня убить в конце сорок шестого, – сказал Сайлес, игнорируя слова Крайера. – Он поджидал у маленького бара возле Александерплац. Когда я появился в ярко освещенном дверном проеме, он выстрелил.

– И промахнулся? – спросил Крайер слегка обеспокоенно.

– Да. Такого здоровяка, как я, можно уложить и не прицеливаясь. И я стоял лицом к нему, ярко освещенный. Но этот недоносок промазал. К счастью, при мне состоял шофер из военной полиции, он сопровождал меня с момента прибытия. Я был гражданским лицом в военной форме, понимаете, так что мне требовался настоящий солдат, хотя бы для того, чтобы подсказывать, кому я должен отдавать честь. Так вот, он скрутил Брамса Четвертого. Если бы я не остановил, шофер его искалечил бы на всю оставшуюся жизнь. Капрал вообразил, что Брамс целился в него. И очень рассвирепел.

Сайлес опрокинул рюмку портвейна, продолжая курить. В полном молчании понаблюдал, как я посылаю шар. Крайер настойчиво допытывался, что происходило после.

– Прибежали русские. Солдаты, военная полиция, всего четыре человека. Здоровенные крестьянские парни в грязных сапогах, небритые. Они хотели забрать с собой беднягу Брамса Четвертого. Конечно, тогда еще его не называли Брамсом Четвертым, это пришло позднее. Александерплац находился в русском секторе. Правда, Стены тогда не существовало. Но я сказал русским, что Брамс – английский офицер и малость перепил.

– И они поверили? – спросил Крайер.

– Нет, но русские привыкли выслушивать ложь. Они не поверили, но и не собирались опровергать то, что я сказал. Сделали слабую попытку увезти Брамса, но мы с шофером потащили его к своей машине. Русские не посмели остановить джип с опознавательными знаками союзной британской армии. Они знали и то, что грозило каждому, кто без разрешения попытался бы распоряжаться машиной любого русского офицера. Вот так мы и доставили Брамса обратно на Запад.

– Почему он в тебя стрелял? – спросил я.

– Тебе нравится этот бренди, а? – сказал Сайлес. – Его выдерживают двадцать лет в деревянной бочке… В наши дни трудно найти такой старый бренди. Да, Брамс выслеживал меня несколько дней. Ходили слухи, будто я тот, кто арестовал многих людей Гелена. В ловушку попал один из ближайших друзей Брамса. Но мы побеседовали о былых временах, и наконец он предложил выпить мировую.

Я кивнул: понятно. Это расплывчатое объяснение служило вежливым способом Сайлеса дать понять, чтобы я не совал нос куда не следует.

Мы начали наблюдать за игрой Брета Ранселера. Он точным ударом загнал в лузу красный шар и чуть-чуть изменил положение тела для следующего удара.

– И ты начал его преследовать начиная с того года? – спросил я, глядя в упор на Сайлеса.

– Нет, нет, нет, – запротестовал Гонт. – Я велел ему держаться на почтительном расстоянии от наших людей в Хермсдорфе. Я имел доступ к денежным средствам и отправил его обратно в Восточный сектор, а также приказал не возникать. Во время войны он служил в «Рейхсбанке», а его отец – брокером на бирже. И я знал, конечно, что при любом режиме – при коммунистах или антикоммунистах – возникнет большая нужда в людях, обладающих опытом руководящей работы в банковском деле.

– Значит, он сделался твоим вкладом? – констатировал Крайер.

– Ну, я бы сказал, я стал его вкладом, – отвечал Сайлес.

Теперь игра на бильярде пошла как бы ленивее. Каждый старался подольше рассчитывать удары, поскольку их головы заполнились посторонними мыслями. Крайер прицелился, но промазал и тихо выругался.

– Обстоятельства складывались так, – продолжал старик, – что в будущем мы могли оказаться друг другу полезными. Это выяснилось уже тогда. Сначала он получил работу в отделе налогообложения. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как коммунистические страны превратились в таковые? Решающую роль сыграла не тайная полиция, а сборщики налогов. С их помощью коммунисты разделались с частными компаниями: резко повысили поборы в зависимости от количества занятых на производстве людей. Таким образом, выжить могли только те фирмы, где работало не более десятка людей. Когда власти подорвали основу крупного и среднего частного предпринимательства, Брамса Четвертого перевели в «Дойче эмиссионс унд гиробанк». Как раз во время денежной реформы.

Дики торжествующе улыбнулся и сказал Сайлесу:

– А позже он превратился в «Дойче нотебанк».

«Неплохая догадка», – подумал я.

– Ну, и долго Брамс лежал на дне? – спросил я.

– Достаточно, – отвечал Сайлес. Он улыбнулся и отхлебнул портвейна. – Неплохой напиток, – похвалил он, поднимая бокал, чтобы рассмотреть цвет вина на свет от окошка. – Но этот чертов врач запретил пить больше, чем одну бутылку в месяц… Представьте – одну бутылку в месяц!.. Да, Брамс Четвертый лежал на дне все то время, пока в банке ютилось полно предателей. Тогда некоторые наши коллеги сообщали в Кремль во всех подробностях обо всем, что мы делали. Да, ему везло, или он был умен. Впрочем, и то, и другое. Его досье надежно запрятали, так что никто не мог добраться. Брамс выжил. Я дал ему сигнал действовать, как только мы отделались от этих негодяев. Наши дела шли плохо, и Брамс Четвертый стал для нас основным источником информации.

– Ты лично… – спросил Дики Крайер, – лично ты его инструктировал?

Он взял другой кий, словно прежний стал виной его промаха.

– Такое условие поставил Брамс Четвертый, – пояснил Сайлес. – В те времена подобная форма сотрудничества имела широкое распространение. Он докладывал мне лично. Так он чувствовал себя в большей безопасности, меня это тоже устраивало.

– Ну, а что произошло, когда тебя перевели из Берлина в другое место? – спросил я.

– Пришлось передать его другому проверяющему.

– Кому же? – поинтересовался я.

Сайлес взглянул так, словно колебался, сказать или нет. Но он решил это еще раньше. К тому времени уже все было продумано заранее.

– После меня им руководил Брет.

Все посмотрели на Ранселера так, словно видели его впервые. Брету перевалило за пятьдесят, у него заметно редели волосы. Он одарил нас быстрой нервной улыбкой. Он был из тех американцев, которым нравилось, чтобы их принимали за англичан. Его привлекли к сотрудничеству, когда он учился в Оксфорде, получая стипендию Родса. Со временем он превратился в убежденного англофила и работал во многих европейских странах. Затем стал помощником инспектора в Бюро европейской экономики, впоследствии преобразованное в Комиссию экономической разведки. В настоящий момент комиссией руководил исключительно Брет. Если бы Брамс Четвертый иссяк как источник информации, империи Брета Ранселера угрожало бы неминуемое падение. Неудивительно, что он заметно нервничал.

Снова настала очередь Брета ударить по шару. Он повертел кий, словно проверял его вес, затем потянулся за канифолью.

– Я лично руководил Брамсом Четвертым много лет, так же, как Сайлес делал это до меня, – сказал он как бы между прочим.

– Вы когда-нибудь встречались с ним носом к носу? – спросил я.

– Нет, я никогда не бывал в Восточном секторе. И, насколько мне известно, он никогда не посещал нашу сторону. Он знал только мою кличку.

Брет кончил возиться с канифолью и аккуратно положил ее на полку у доски, где записывались результаты игры.

– А кличку вы унаследовали у Сайлеса? – догадался я. – Из вашего рассказа ясно, что вы притворялись, будто вы – Сайлес.

– Разумеется, – сказал Брет так, будто он хотел признаться с самого начала. – Полевые агенты ох как не любят, когда им дают другого проверяющего. Но еще ненавистнее им, если контроллера заменяют тайно и вводят новую кличку. Любой работник разведывательного аппарата все это знает и понимает.

Брет все еще медлил с ударом. Он стоял ко мне лицом и казался спокойным. Но разговаривал он немного быстрее обычного. Впечатление такое, словно он защищался.

– У Брамса Четвертого существовали такие отношения с Сайлесом, какие не могли сложиться ни с одним из новых людей. Так что сочли целесообразным сделать вид, будто его информация по-прежнему поступает к Гонту.

Брет наконец ударил по шару. Он проделал это мастерски и также успешно повторил. Однако в третий раз ему не повезло.

– Даже несмотря на то, что Сайлес находился в другом месте, – сказал я, отодвигаясь в сторону, чтобы позволить старику видеть ситуацию на столе и решить, что предпринять.

– Но я ведь не умер! – с негодованием воскликнул Сайлес через плечо. – Я был в курсе дела. Брет несколько раз приезжал сюда, чтобы проконсультироваться со мной. Часто я отправлял Брамсу посылочку с разными запрещенными товарами. Агент привык получать от меня приятные подарки, и тут у него не могло возникнуть подозрений.

– Но после прошлогодней большой перестановки кадров он вдруг сник, – мрачно добавил Брет Ранселер. – Характер его материалов вдруг сильно изменился. В них по-прежнему попадались важные сообщения, но они уже не отличались стопроцентным качеством. К тому же он начал просить все больше и больше денег. Никого это в общем не смущало – он оправдывал то, что получал, – но появилось ощущение, что Брамс начал искать способ уйти в сторону.

– А теперь произошел срыв? – спросил я.

– Возможно, – сказал Брет.

– А может, это просто очередная прелюдия к тому, что он попросит еще прибавки, – заметил Сайлес.

– Довольно оригинально, – отозвался Брет. – До глупости усложненный способ добиться увеличения платы. Нет, думаю, он хочет отвалить. Кажется, на этот раз он всерьез решил от нас освободиться.

– А что он делает с деньгами? – поинтересовался я.

– Не удалось узнать, – сказал Брет.

– Нам никто никогда не разрешал даже пытаться, – с горечью произнес Крайер. – Если мы разрабатывали такой план, кто-нибудь из начальства ставил на нем крест.

– Не принимай близко к сердцу, Дики, – посоветовал Брет тоном, в котором звучали благосклонность и желание успокоить собеседника. И в то же время показать, что он – хозяин положения. – Нет смысла портить настроение солидному источнику только ради того, чтобы выяснить, есть ли у него где-нибудь любовница. Или – не кладет ли он свои кровные на счет в одном из швейцарских банков?

Разумеется, именно Сайлес сейчас решал, до какой степени меня можно посвятить в дело.

– Скажем так: мы переводим определенные суммы в один из банков Мюнхена для кредитования некоему издательству, которое ничего не публикует и не собирается публиковать, – добавил Сайлес.

Если я пойду напролом, они сделают так, что я ничего больше не узнаю. Обычная метода. И мы все о ней знали.

– Черт возьми, но если он хочет потратить собственные деньги! – высказал я предположение. – Что же в этом плохого?

Сайлес зло сверкнул глазами и сказал:

– В этом, конечно, нет ничего дурного. Но нам всегда нужны те сведения, что он передает. Вот где, Бернард, дело и оборачивается весьма нежелательной стороной! Тогда все плохо!

Он вытащил шар из лузы и пустил по столу с такой силой, что тот отскочил от борта и вернулся к Сайлесу. Во всем облике Гонта ощущалась жесткая решимость. Это я наблюдал не впервые.

– Ладно, значит, вы хотите сказать, что я – единственный, кто может поехать к Брамсу и поговорить с ним, – заметил я. – Как я догадываюсь, именно ради этого затеяно сегодняшнее невинное дружеское развлечение. Или я ошибаюсь?

Я в упор смотрел при этом на Сайлеса. Он примирительно улыбнулся.

– Ты вовсе не тот, кто подходит к данной ситуации, – не слишком убедительно продекламировал Брет.

Остальные молчали. Все знали, что я – именно тот. Спектакль разыграли для того, чтобы показать мне, что их решение единодушно. Дики Крайер коснулся губ влажным концом сигары, но затягиваться не стал.

Брет сказал:

– Послать тебя – все равно что доставить сводный оркестр Королевской гвардии, исполняющий гимн «Правь, Британия!». Брамс Четвертый придет в ужас – и будет прав. Тебе сядут на хвост, как только там появишься.

– Я не согласен, – заявил Крайер.

Они говорили обо мне так, будто меня самого тут не было. Я не мог отделаться от впечатления, что подобным образом они станут беседовать в случае, если меня упекут в тюрьму или убьют.

– Бернарду там все знакомо, – продолжал Крайер. – И ему не придется долго оставаться в тех местах – нужно просто поговорить с Брамсом и выяснить, что у него на уме. А также постараться убедить, как нам важно, чтобы он продолжал работать на нас еще несколько лет.

– А что ты думаешь, Бернард? – спросил Сайлес. – Ты еще ничего не сказал.

– Похоже, кому-то действительно придется поехать, – сказал я. – И конечно же, нужный ответ от Брамса скорее получит тот, кого он знает лично.

– Следовательно, – извиняющимся тоном произнес Брет, – у нас не слишком много времени… Ты это хочешь сказать?

Крайер заговорил:

– В прошлом месяце мы командировали туда курьера. Он сел в обыкновенный экскурсионный автобус, побывал на той стороне и беспрепятственно вернулся.

– Туристам из Западного Берлина сейчас разрешают выходить из машины? – спросил Сайлес.

– Да, конечно, – сказал Крайер с веселой улыбкой. – С тех пор как ты был там, Сайлес, многое переменилось. Их возят к мемориалу Красной Армии. Есть даже остановка, где экскурсанты пьют кофе с пирожными, – дело в том, что ГДР отчаянно нуждается в западных марках. Существует еще одно подходящее место для встреч – музей «Пергамон». Туристы с Запада и там останавливаются.

– Так что ты думаешь, Бернард? – спросил Брет.

Он вертел на пальце перстень с печаткой и поглядывал на бильярдный стол с таким выражением, будто его больше всего занимало, удастся ли Крайеру забить угловой.

Меня начал раздражать разговор в предположительном ключе.

– Какой прок от того, правильно ли я оценю ситуацию? – сказал я. – Главное выяснить, что он делает. Он – не темный крестьянин, а пожилой образованный человек с важной и интересной работой. Нам нужно знать, чувствует ли он себя по-прежнему счастливым в браке и есть ли у него верные друзья, произносящие добрые слова в дни рождения его внуков. Или превратился в несчастного одинокого старика, на ножах с окружающим миром, и нуждается в современной медицинской помощи уровня западных стран… А может, он открыл для себя, что значит влюбиться в восемнадцатилетнюю диву с бешенством матки.

Брет хохотнул и сказал:

– Два билета первого класса до Рио, и не жалеть шампанского.

– При условии, – предупредил я, – что дива с волшебной фигурой и осатанелой маткой не работает на КГБ.

– Все-таки не очень представляю, как можно внедрить кого-либо на переговоры с Брамсом, а, Бернард? – спросил Брет.

– Я, конечно же, не стану обсуждать с вами способ своего проникновения на ту сторону. Потребую только, чтобы ничего не предпринималось отсюда. Никаких документов, никакой подготовки, никакого контакта, предусмотренного для чрезвычайных обстоятельств, никакой поддержки на месте – вообще ничего. Я сам сделаю все, что потребуется.

Предстоявшая операция отнюдь не носила характер частного мероприятия, какие обычно поощрялись департаментом. Я, конечно же, ожидал энергичных возражений, однако их не последовало.

– В общем, правильно, – отозвался Сайлес.

– И я еще не согласился ехать, – напомнил я им.

– Решай сам, – сказал Сайлес.

Остальные дружно закивали. Руки Крайера, казавшиеся очень бледными в этом освещении, начали перемещаться по столу, словно огромные пауки. Он ударил по шару – и промахнулся. Он не думал об игре. Мои мысли тоже были далеко.

Сайлес, увидев неудачу Крайера, скорчил рожу и снова глотнул портвейна.

– Бернард, – сказал он. – Лучше я…

И не договорил. Тихо вошла миссис Портер, держа на подносе хрустальный бокал и салфетку. Сайлес посмотрел вопрошающе.

– Телефон, сэр, – сообщила прислуга. – Звонят из Лондона.

Она не сказала, кто именно, поскольку предполагала, что Сайлесу это известно. Да и все собравшиеся знали или догадывались, что кого-то в столице срочно интересовало, как прошло обсуждение. Сайлес почесал нос, взглянул на меня и сказал:

– Бернард… налей себе еще бренди, если хочешь.

– Спасибо, – ответил я.

Мне показалось, что Гонт намеревался сказать нечто другое, но почему-то передумал.

Уик-энды у дядюшки Сайлеса всегда строились по шаблону: семейный ленч, игра в бильярд или в бридж до чая, затем все переодевались к обеду. В ту субботу за вечерним столом собрались четырнадцать человек: мы с Фионой, чета Крайеров, Ранселер с подружкой, сестра Фионы Тесса – ее муж находился в отъезде, и она составляла пару хозяину дома, американская пара по фамилии Джонсон – в Англии они закупали антикварную мебель для своего филадельфийского магазина, молодой, подававший надежды архитектор, что превращал коттеджи в «райские дома» и зарабатывал достаточно денег, чтобы содержать молодую шумливую жену и старый дребезжащий автомобиль «феррари». Удостоился чести еще местный фермер. За весь вечер едва вымолвив несколько слов, он не переставал просить свою кудрявую жену налить винца.

– Ты, кажется, неплохо провел здесь время, – раздраженно сказала Фиона, когда мы в тот вечер готовились лечь в небольшой мансарде. – Я сидела рядом с Дики Крайером. У него только и разговоров было, что о какой-то идиотской лодке, на ней он собирается в следующем месяце отправиться во Францию.

– Дики не способен отличить парус-грот от сапожного шила. Идет на верную смерть.

– Не говори так, дорогой, – сказала Фиона. – Моя сестра Тесса отправляется с ним. А также Рики – этот замечательный молодой архитектор и его удивительная жена Колетт.

В голосе чувствовалась издевка – она недолюбливала этих людей. Кроме того, она продолжала сердиться за то, что мужчины заперлись в бильярдной и обсуждали дела без нее.

– Это, должно быть, большая лодка, – заметил я.

– Там могут разместиться человек шесть – восемь, если у них хорошие дружеские отношения. Так сказала Дафни. Но сама не едет. У нее морская болезнь.

Я взглянул с интересом.

– У твоей сестры роман с Дики Крайером?

– Какой ты умный… – сказала Фиона отчужденно. – Но ты отстаешь от жизни, дорогой. Она сказала, что увлеклась человеком намного старше ее самой.

– Просто она потаскуха.

– Большинство мужчин находят ее привлекательной, – парировала Фиона.

В силу какой-то непонятной причины Фиона получала заметное удовлетворение, выслушивая, как я поношу ее сестру. И похоже, ей хотелось спровоцировать меня на подобные высказывания.

– Мне казалось, что она уже помирилась с собственным мужем.

– Это было для них испытание, – сказала Фиона.

– Готов согласиться, что это правда, – подтвердил я. – Особенно для Джорджа.

– Ты сидел возле дамы из антикварного магазина – она интересная собеседница?

– Возле дамы, торгующей антикварными предметами, – уточнил я, и она улыбнулась. – Она поведала, что нужно остерегаться костюмеров. Они склонны предлагать для платья современный верх и античный низ.

– Как эксцентрично! – сказала Фиона. И хихикнула. – Где мне найти такое?

– Прямо здесь, – сказал я и прыгнул к ней в постель. – Дай мне эту чертову грелку.

– Грелки нет. Есть я. Какие у тебя холодные руки!

Я проснулся от того, что на ферме лаяла собака. Ей звонко отвечала другая, откуда-то из-за реки. Я открыл глаза, решив посмотреть на часы, и только тогда обнаружил, что возле кровати включен свет. Было четыре часа утра. Фиона сидела в халате и пила чай.

– Извини, – сказала она.

– Собака лает.

– Я никогда не могу хорошо спать вне дома. Пошла в кухню и приготовила чай. Я принесла еще одну чашку – хочешь?

– Половинку. Ты давно не спишь?

– Мне показалось, что кто-то спустился вниз. В этом старом доме страшно, верно? Возьми печеньице.

Я отказался.

– Ты согласился ехать? – спросила Фиона. – В Берлин? Ты им обещал?

За этим скрывалось желание выяснить, что я ценил больше: ее или работу.

Я покачал головой.

– Но ведь игра в бильярд была затеяна только из-за этого? Я сразу догадалась. Сайлес так упорно не пускал нас туда, к вам… Иногда мне кажется, он не отдает себе отчета в том, что я сейчас – тоже старший офицер.

– Они все обеспокоены нынешним оборотом дела с Брамсом Четвертым.

– Но зачем посылать тебя? Как они это обосновывают?

– А кто еще может поехать? Сайлес?

Я пересказал ей содержание разговора в бильярдной комнате. Собаки снова начали лаять. Я услышал, как внизу открылась дверь, и затем Гонт попытался утихомирить свою псину. Разговаривал он с ней тем же тоном, что и с детьми.

– Я видела меморандум, направленный Ранселером генеральному директору. – Голос Фионы зазвучал приглушенно, словно она опасалась, что нас могут подслушать. – В нем пять страниц. Я взяла его в свой кабинет и очень внимательно прочла с начала и до конца.

Я смотрел с удивлением. Я не считал Фиону тем человеком, кто столь грубо нарушает инструкции.

– Я должна это знать, – добавила она.

Я пил чай и молчал. Хочу ли я на самом деле понять, что для меня подготовили Ранселер и Дики Крайер?

– Брамс Четвертый мог сойти с ума, – сказала она наконец. – Брет и Дики предполагают, что это вполне вероятно. – Она выждала, чтобы убедиться, что ее слова произвели должное впечатление. – Они думают, что у Брамса возможен нервный срыв. Это их и беспокоит. Никто не может сказать, чего от него ожидать.

– Именно так говорится в меморандуме? – Я рассмеялся. – Просто Брет и Дики на всякий случай страхуются.

– Дики предложил возможность нескольким медицинским светилам попытаться поставить диагноз на основании докладов, присланных Брамсом Четвертым… Но Брет это отверг.

– Похоже на некоторые гениальные идеи Крайера, – заметил я. – Дай возможность тугодумам встретиться и тут же попадешь в заголовки воскресных газет, на полосу обзоров, где пустословят о москитах, ошибках в письме и о прочей чепухе за подписями «наших собственных корреспондентов». Слава Богу, Брет положил этому конец. Какую же форму приоБретает помешательство Брамса Четвертого?

– Обычный вид паранойи: враги за каждым углом, никому нельзя доверять. Разве он может знать, сколько человек имеют доступ к его сообщениям? А мы уверены, что на самом верху нет утечки информации относительно его докладов? Словом, всякая чушь, какая приходит людям в голову, когда у них поехала крыша…

Я кивнул. Фиона не имела ни малейшего представления о том, что за жизнь на самом деле ведут агенты. Дики и Брет тоже этого не понимали. Ни одна канцелярская крыса не могла этого себе вообразить. Мой отец иногда говорил: «Цена свободы – вечная паранойя. Бдительности здесь недостаточно».

– Возможно, Брамс Четвертый прав, – сказал я. – Не исключено, за каждым углом нас поджидают враги. – Я вспомнил рассказ Крайера о том, как наш департамент способствовал Брамсу Четвертому внедриться в восточногерманский режим. Брамс нажил немало, мягко говоря, недоброжелателей. – А если он не настолько уж спятил?

– И утечка на высшем уровне тоже, вероятно, существует? – спросила Фиона.

– Вряд ли подобное происходит впервые.

– Брамс Четвертый просил с тобой встречи. Они сказали об этом?

– Нет.

Я постарался скрыть удивление. Вот что стояло за всеобщей напряженностью в бильярдной комнате…

– Он не хочет больше входить в контакт с постоянным проверяющим. Он заявил, что желает иметь дело только с тобой.

– Готов биться об заклад, что именно это окончательно убедило генерального директора в том, будто Брамс сошел с ума.

Я поставил пустую чашку на стол и выключил свет со своей стороны кровати.

– Мне нужно отдохнуть, – сказал я Фионе. – Завидую, что ты обходишься пятью часами сна за ночь. Мне же требуется вздремнуть и впрок.

– Ты ведь не поедешь, верно? Обещай.

Я буркнул что-то и зарылся в подушку. Я всегда сплю лицом вниз. Тогда не мешает свет.

В понедельник днем я зашел в кабинет к Брету Ранселеру. Он располагался на верхнем этаже, невдалеке от просторного офиса генерального директора. Все кабинеты и приемные тут декорировали в соответствии с личными вкусами своих хозяев: одна из привилегий высшего начальства. Помещение Брета выдержали в стиле «модерн»: стекло, хром и серый ковер. Комната выглядела строгой, аскетической и бесцветной. Обиталище, достойное Брета с его темным шерстяным костюмом от Севиль Роу, белой накрахмаленной рубашкой и клубным галстуком. Его светлые волосы начали седеть, а улыбка казалась застенчивой и мимолетной, на самом же деле – лишь рефлекторное движение, отражавшее его индифферентность.

Кивок головой, улыбка. Подбородок нацелен на черное кожаное кресло. Брет держит в руке белую телефонную трубку и не прерывает разговор. Я сажусь и слышу, как он извещает собеседника, что им не удастся сегодня встретиться за ленчем… может быть, завтра или в любой другой день.

– Ты играешь в покер, Бернард? – спросил он, еще не опустив трубку.

– Только на спички, – осторожно ответил я.

– Ты когда-нибудь задумывался, чем займешься, когда уйдешь в отставку?

– Нет, – сказал я.

– У тебя нет планов купить бар в Малаге или сад в графстве Сассекс?

– Это то, что намерен сделать ты? – поинтересовался я.

Брет улыбнулся. Он богат, даже очень. Представить, как он станет работать в саду, выращивая фрукты для рынка, просто смешно. А что касается бара в Малаге, то плебейские занятия, конечно же, Брету уж никак не подходили.

– Насколько мне известно, у твоей жены водятся деньжата, – сказал Ранселер. Он сделал паузу. – Но я бы сказал, что ты похож на недоделанного сноба и не пожелаешь ими воспользоваться.

– Именно это окончательно и превратит меня в недоделанного сноба?

– Если бы у тебя хватило ума вложить ее капитал во что-нибудь и удвоить его, никто бы не пострадал. Разве нет?

– Ты хочешь сказать, следует уже сейчас подрабатывать по вечерам? Или вместо того, чтобы вкалывать здесь?

– Всякий раз, когда я задаю тебе вопросы, ты начинаешь задавать их мне.

– Я понятия не имел, что ты меня допрашиваешь, – сказал я. – Ты меня проверяешь?

– В нашем деле иногда не мешает время от времени выяснять состояние банковских счетов своих сотрудников, – растолковал Ранселер.

– В моем счете завелась моль, – сказал я.

– Никаких семейных сбережений?

– Сбережения? Прислуга у меня появилась только после тридцати лет.

– Люди твоего круга, агентурные сотрудники, имеют накопления и разного рода страховки. Готов спорить, у тебя банковские счета в разных городах.

– Что я на них положу, талоны на питание?

– Хорошую репутацию, – сказал шеф. – До поры до времени хорошую репутацию.

Он взял мою короткую докладную записку по поводу импортно-экспортных операций, ими занимался Вернер Фолькман. Так вот в чем дело! Шеф гадал на кофейной гуще, не делится ли Вернер со мной доходами.

– У Фолькмана не такие прибыли, чтобы он мог кому-либо отстегивать… если ты имеешь в виду это, – сказал я.

– А ты хочешь, чтобы департамент его содержал?

Он продолжал стоять за столом. Вообще он любил находиться на ногах, двигаясь взад-вперед, словно боксер, перенося тяжесть тела туда-сюда и виляя корпусом, словно увертываясь от воображаемых ударов.

– Лучше закажи новые очки, – посоветовал я. – Никто не предлагает, чтобы департамент платил Фолькману.

Брет улыбнулся. Когда ему надоедало изображать застенчивого пай-мальчика, он неожиданно становился агрессивным, готовым обвинять и оскорблять подчиненных. Но, во всяком случае, он не был способен на подлость.

– Может быть, я прочел твою бумагу не слишком внимательно? Что там на самом деле происходит?

Брет был похож на члена Верховного суда, который подставляет ухо и спрашивает, кто такой женоненавистник и что такое совместимый компьютер. Самим судьям кажется, что они знают все, но хотят, чтобы их понимание согласовывалось с разумением других и осталось зафиксированным в протоколе заседания.

– Фолькман помогает западногерманским компаниям быстро получать деньги за товары, идущие на экспорт в Восточную Германию.

– Как ему это удается? – спросил Брет, играя какими-то бумажками на столе.

– Для этого приходится проделывать колоссальную работу с документами, – пояснил я. – Важнейшая часть сделки состоит в том, что они сообщают условия поставок и цены в восточногерманский банк. Все это подписывается и скрепляется печатями, и тогда импортеры получают добро от западных фирм. Согласовываются также сроки оплаты. После чего Фолькман идет в банк, или в банковское объединение, или в другое учреждение, где на Западе платят наличными, и предъявляет документ, по которому выплачиваются причитающиеся за товары деньги.

– Значит, он действует в качестве посредника?

– Это намного сложнее, поскольку приходится иметь дело со множеством людей, большинство из которых – бюрократы.

– И вашему приятелю Фолькману откалывается от каждой сделки. Великолепно!

– Но это не такое простое дело, Брет, – сказал я. – Многие требуют определенный процент с выручки, угрожая в противном случае помешать ему заниматься бизнесом.

– Но ведь у Фолькмана нет опыта в банковском деле. Он просто делец.

Я перевел дыхание.

– Не обязательно быть банкиром, чтобы ворочать финансами, – терпеливо сказал я. – Вернер Фолькман занимается такими сделками уже несколько лет. У него прекрасные контакты на Востоке. Он легко въезжает в Восточный сектор и без труда возвращается оттуда. Западным дельцам нравится иметь с ним дело, потому что он умеет поддерживать контакты с восточногерманскими экспортерами.

Брет поднял руку.

– Что за контакты?

– Многие банки предпочитают только наличные. Вернер готов найти нужные товары для клиента на Западе, который жаждет наладить экспорт из Восточной Германии. Таким образом, он экономит им некоторое количество твердой валюты, а может быть, ему удается заключить сделку, где цена экспорта равна стоимости импорта.

– В самом деле? – задумчиво произнес Брет.

– Фолькман может нам очень пригодиться, Брет, – сказал я.

– Каким образом?

– Пересылая деньги, товары, переправляя людей через границу.

– Мы это уже делаем.

– Но много ли у нас тех, кто без проблем может ездить туда-сюда?

– Так в чем состоит проблема с Фолькманом?

– Ты же знаешь, каков Фрэнк Харрингтон. Он не ладит с Вернером, да это никогда у него и не получалось.

– А тех, кого невзлюбил Фрэнк, Берлин никогда не станет использовать.

– Фрэнк и есть Берлин, – сказал я. – Брет, сейчас там мало людей. Харрингтону приходится заниматься разными мелочами.

– И ты хочешь, чтобы я посоветовал Фрэнку, как ему вести дела в его берлинском офисе?

– Брет, ты когда-нибудь читаешь то, что я тебе присылаю? В моих сообщениях сказано: считаю необходимым, чтобы департамент одобрил двустороннюю гарантию вкладов в одном из наших собственных коммерческих банков.

– А это означает деньги! – торжествующе произнес Брет.

– Мы просто говорим об одной из наших собственных банковских компаний, которые станут пользоваться услугами своих экспертов, чтобы обеспечить Вернеру нормальные условия при существующих банковских ставках.

– Но почему он уже сейчас не может этим воспользоваться?

– Банки, склонные заниматься подобными сделками, хотят знать, кто такой Вернер Фолькман. Наш департамент придерживается старого правила, что бывшие полевые агенты не обязаны ни в письменной, ни в устной форме сообщать генеральному директору о том, как они разобрались в этих финансовых комбинациях. Особенно если для этого требовалось переправлять агентов через Стену.

– Тогда скажи, как удалось Фолькману зацепиться за этот бизнес?

– Пользуясь услугами других, небанковских структур, услугами валютного рынка. Но это сокращало размер его доходов от разведывательного ведомства. И осложняло ему жизнь. Если он совсем оставит финансовые дела, то упустит большие возможности и ценные связи.

– Предположим, что одна из его махинаций не удалась и банк не получил свои денежки.

– Брось это, Брет. В банке работают серьезные люди, и они знают, что к чему.

– И потребуют его крови.

– А для чего вообще существуют эти чертовы банки, как не для такой вот работы?

– О какой сумме может идти речь?

– Можно говорить примерно об одном миллионе немецких марок.

– Ты что, рехнулся? – спросил Брет. – Миллион немецких марок? За этого вшивого негодяя? Нет, сэр. – Он почесал переносицу. – Тебе Фолькман что-нибудь рассказал об этом?

– Ни слова не промолвил. Ему нравится показывать мне, как здорово он преуспевает.

– Так откуда тебе известно, что он зашибает деньгу?

– «В нашем деле, – процитировал я самого Брета, – иногда не мешает время от времени проверять состояние банковских счетов своих сотрудников».

Ранселер не улыбнулся.

– Предположим, в один из ближайших дней ты по своей инициативе начнешь неофициальное расследование дела, которое тебя вовсе не касается. Как ты поступишь, если кто-то забьет тревогу?

–Заявлю, что веду официальное расследование.

– Черта с два, – сказал Ранселер.

Я направился к двери.

– Погоди, – сказал он, – как ты отреагируешь, если я скажу, что тебя разыскивает Брамс Четвертый? Если, более того, он никому, кроме тебя, в нашем департаменте не доверяет? Что ты на это скажешь?

– Скажу, что он хорошо разбирается в людях.

– Ладно кривляться, засранец. Теперь отвечай официально.

– Это может означать лишь то, что он мне доверяет. Он мало кого знает лично в нашем департаменте.

– Сформулировано весьма уклончиво, Бернард. Наши люди внизу, в отделе оценки разведывательных данных, склонны думать, что Брамса Четвертого перевербовали. Большинство из этого отдела, с кем я разговаривал, заявляют, что Брамс Четвертый, возможно, является старшим офицером КГБ с тех самых пор, когда Сайлес Гонт впервые встретился с ним в баре.

– Но это большинство людей, – сказал я как можно сдержаннее, – вряд ли распознает данного чертового старшего офицера КГБ, даже если он пойдет к ним навстречу, размахивая красным флагом.

Ранселер кивнул, словно впервые задумавшись над этой стороной деятельности своих людей.

– Может быть, ты и прав, Бернард.

Он всегда называл меня Бернард, делая ударение на втором слоге. Это все, что осталось в нем американского.

Именно в этот момент в комнату вошел сэр Генри Кливмор. Он был высок, чуточку неопрятен и имел довольно-таки потертый вид, свойственный представителям британского высшего общества, желающим показать, что их не следует путать с нуворишами.

– Извини меня, ради Бога, Брет, – сказал генеральный директор, и тут он заметил меня. – Я не знал, что у вас беседа. – Он нахмурился и попытался вспомнить мое имя. – Рад вас видеть, Сэмсон, – произнес он. – Я слышал, вы провели уик-энд вместе с Сайлесом. Как повеселились? Какие у него там развлечения? Рыбалка?

– Игра в бильярд, – сказал я. – В основном.

Генеральный директор усмехнулся.

– Да, это очень похоже на Сайлеса.

Он отвернулся от меня и взглянул на то, что лежало на столе у Брета.

– Я куда-то подевал очки, – пожаловался он. – Не оставил ли здесь?

– Нет, сэр. Сегодня утром вы ко мне не заходили, – заметил Брет. – Но я знаю, что запасная пара хранится в верхнем ящике стола у вашей секретарши. Принести?

– Действительно, вы правы, – сказал генеральный директор. – В верхнем ящике, теперь помню. Сегодня секретарша приболела. Без нее я как без рук.

Он улыбнулся Брету, затем мне, чтобы не возникло сомнений, что это – милая шутка.

– Сейчас у старика множество дел, – сказал Брет вслед вышедшему сэру Генри, и в голосе прозвучало уважение к шефу.

– Кому-нибудь известно, кто станет его преемником? – спросил я.

– Срок пока не определен. Но может случиться, что старик взбодрится опять и проработает еще годика три.

Я взглянул на Брета, он на меня. Потом сказал:

– Лучше старая метла, Бернард.

Сестры мало походили друг на друга. Моя жена, Фиона – темноволосая, с широким лицом, постоянно улыбалась. Младшая же, Тесса, выглядела почти блондинкой, с голубыми глазами и серьезным выражением лица. Это делало ее похожей на ребенка. Волосы – прямые и довольно длинные, до плеч. Иногда она зачесывала их назад, а порой закрывала ими лицо и смотрела сквозь них.

Вернувшись домой, я не удивился, застав Тессу в гостиной. Сестры были очень близки, по всей видимости, потому что в детстве им довелось вместе пережить множество невзгод. Их толстолобому отцу-аристократу казалось, будто трудности «формируют характер». В течение последнего года Фиона приложила немало усилий, чтобы состоялся брак Тессы с богатым автомобильным дилером Джорджем.

На столике, в ведерке со льдом, торчала бутылка шампанского, уже наполовину опорожненная.

– Мы что, отмечаем какое-то событие? – спросил я.

– Ты мыслишь буржуазными категориями, – заметила Тесса и подала наполненный до краев бокал.

Когда ты женат на богатой женщине, вечно возникают проблемы. Для них роскошь – привычка.

– Ужинаем в половине девятого, – сообщила Фиона, сдержанно обнимая меня. При этом она держала свой бокал на весу, стараясь не пролить ни капли. – Миссис Диас любезно согласилась задержаться.

Повар из Португалии, экономка и мастерица на все руки, миссис Диас, никогда не отказывалась остаться, чтобы приготовить ужин. Хотелось бы знать, во что обходятся ее услуги. Эти расходы, а также многие другие, каких требовало содержание дома, оставались погребенными где-то среди счетов, они оплачивались из доходов Фионы от вложений в какой-то коммерческий фонд. Жена знала, насколько мне это не нравится, но так не любила сама готовить, что предпочитала не спорить со мной по этому поводу. Я уселся на софу и пригубил шампанское.

– Восхитительно, – сказал я.

– Это принесла Тесс, – объяснила Фиона.

– Подарок от обожателя, – кокетливо сказала Тесса.

– Можно спросить, кто он? – поинтересовался я.

Я заметил, как Фиона сверкнула глазами, но сделал вид, будто ничего не понял.

– Все в свое время, дорогой, – сказала Тесса. – Пока что он остается инкогнито.

– На месте преступления, как говорится?

– Ах ты, нахал! – сказала она и засмеялась.

– Как поживает Джордж? – поинтересовался я.

– У нас у каждого своя жизнь, – пояснила Тесса.

– Не смущай Тессу, – вступилась Фиона.

– Берни вовсе меня не смущает, – сказала Тесса, бледной ладонью откидывая с лица волосы. На пальцах, унизанных перстнями, сверкнули драгоценные камни. – Джордж мне нравится, и, думаю, это сохранится навсегда. Просто мы не уживаемся вместе, то и дело ссоримся.

– Значит ли это, что вы собираетесь разводиться? – спросил я, отхлебывая шампанское.

– Джордж не хочет развода, – объяснила она. – В течение недели он пользуется нашим домом, как отелем, и это его устраивает. Но, кроме того, у него есть коттедж, куда он приводит своих дам.

– У Джорджа есть дамы? – небрежным тоном спросил я.

– Ни для кого не секрет, – подтвердила Тесса. – Но сейчас он много зарабатывает, и я не думаю, чтобы у него оставалось время на что-либо, кроме бизнеса.

– Счастливчик, – заметил я. – Все мои знакомые на грани банкротства.

– Вот тут-то у Джорджа обнаружились выдающиеся способности, – сказала Тесса. – Он прибрал к рукам торговлю небольшими дешевыми автомобилями. Несколько лет назад, когда никто, казалось, не собирался их покупать.

В голосе прозвучала гордость за Джорджа. Успехами своих мужей гордятся даже те жены, которые с ними ссорятся.

Фиона потянулась за шампанским. Она обернула бутылку салфеткой и со сноровкой бармена разлила остатки в бокалы. Как и полагалось, она не коснулась бутылки рукой, а салфетка не мешала рассмотреть этикетку. Такой профессионализм присущ, пожалуй, только тем, кто воспитывался в доме, где держали прислугу.

Наливая мне, Фиона сказала:

– Тесс просит меня помочь подыскать квартиру.

– И обставить ее, и привести в порядок, – добавила сестра. – Я ведь совершенно беспомощна в таких делах. Посмотрите, во что я превратила дом, где сейчас живу. Джорджу в нем никогда не нравилось. Иногда мне кажется, что наш брак расстроился именно из-за этого.

– Но у тебя же прекрасный особняк, – попыталась успокоить Фиона. – Просто он слишком велик для двоих.

– Он старый и мрачный, – возразила Тесса. – И в нем сыровато. Я понимаю, почему Джордж его ненавидит. Он согласился приобрести это страшилище только ради того, чтобы жить в знаменитом районе – Хэмпстеде. В сравнении с Айлингтоном это был шаг наверх. Но теперь он утверждает, что его больше устроил бы район Мэйфэр.

– Ну, а как насчет этой новой квартиры, – поинтересовался я. – Она понравится Джорджу?

– Закройся! – сказала Тесса, в шутку переходя на местный жаргон, что она иногда себе позволяла, разговаривая со мной. – Квартира еще не найдена – в этом мне и требуется помощь. Я езжу и смотрю в разных местах, но никак не могу сама что-либо выбрать. Эти сладкоголосые агенты, торгующие недвижимостью, мне все уши прожужжали, и я каждому верю – в этом моя беда.

Что бы ни случилось в жизни Тессы, она не верила тому, что ей советовали, предлагали, просто говорили мужчины. Я не стал ей возражать. Согласно кивнул и допил шампанское. Тем временем подоспел ужин. Всегда приветливая миссис Диас – великолепный повар, но я не мог поклясться, что осилю целую тарелку блюда под названием «фейхоада».

– Ты не будешь возражать, дорогой? – спросила Фиона.

– Против чего? – удивился я. – А, чтобы ты помогла Тессе найти жилище… Нет, конечно, с Богом.

– Ах, ты мой миленький, – сказала мне Тесса. И добавила, обращаясь к Фионе: – Тебе повезло: ты успела прибрать Бернарда к рукам, прежде чем я его увидела. Я всегда говорила, что он – прекрасный муж.

Я не сказал ничего. Только Тесса могла произнести слова «прекрасный муж» так, что они приобрели негативную окраску.

Тесса откинулась на спинку софы. Дымчатое шелковое платье с застежкой снизу доверху поблескивало. В одной руке она держала бокал, а другой играла с ожерельем из натурального жемчуга. Она то нервно забрасывала ногу на ногу, то усаживалась прямо и перекручивала ожерелье так, что оно впивалось в белую шею.

– Тесса хочет тебе что-то сказать, – объявила Фиона.

– Нет ли еще такого шампанского, дорогая? – спросил я.

– Бутылка «Дом Периньон» вся кончилась, – сказала Фиона. – Но в холодильнике есть еще «Сейнсбери».

– Бутылка «Сейнсбери» из холодильника звучит заманчиво, – заметил я, передавая пустой бокал. – Так о чем ты хочешь меня спросить, Тесса?

– Ты знаешь человека по имени Джайлс Трент?

– Он работает в министерстве иностранных дел – Форин Офис. Рослый, серые вьющиеся волосы, низкий голос, великосветские манеры. Он старше меня и, конечно же, не такой красивый, как я.

– Насчет Форин Офис ты сказал не совсем точно, – лукаво заметила Тесса. – Его офис не в министерстве иностранных дел, а входит в ваш департамент.

– Он сам тебе сказал? – спросил я.

– Да, – подтвердила Тесса.

– Ему не следовало этого делать, – заметил я.

– Знаю, – сказала Тесса. – Мы о нем говорили с Фионой. И она рассказала, что Джайлс Трент работал с вами в Берлине еще в семьдесят восьмом году. Она утверждает, будто Джайлс – важная персона.

Вошла Фиона с бутылкой шампанского и налила мне.

– Ну, если так говорит Фиона… – начал я.

– Тесса мне сестра, дорогой, – сказала Фиона. – И она не собирается выдавать русским ваши секреты. Верно, Тесс?

– Пока мне не встретится стоящий русский. Даже в таком случае… я хочу спросить, вы когда-нибудь видели фотоснимки русских женщин?

Она сунула в рот конец жемчужного ожерелья. Ребячья привычка. Ей нравилось изображать из себя маленькую.

– Так что насчет Джайлса Трента? – спросил я.

Тесса снова принялась играть ожерельем.

– Я познакомилась с ним прошлым летом. Встретились у живших неподалеку соседей. У него оказались билеты в «Ковент-Гарден» на оперу Моцарта. Забыла название… Но кругом только и разговоров было, что попасть на нее очень трудно. А Джайлс смог раздобыть. Представление божественное. Я не большая любительница оперы, но мы сидели в ложе, а в антракте выпили бутылку шампанского!

– Ну, и у вас начался роман, – закончил я за нее.

– Он – красивый зверь, Берни. А Джордж пребывал в отъезде, изучая опыт японцев, тех, кто производит автомашины.

– А почему ты с ним не поехала? – спросил я.

– Если бы ты хоть раз побывал там и увидел, как производители машин организуют такие встречи для дилеров, ты бы об этом не спрашивал. Жены там – лишь обуза. В спальни бегают девочки на любой вкус.

Фиона налила себе и Тессе, а потом объявила:

– Тесс хочет тебе что-то рассказать про Джайлса Трента. А выходить за него замуж или нет – это она сама решит.

Она произнесла это с улыбкой и смешком.

– Так расскажи про Джайлса Трента, – попросил я.

– Ты насчет него пошутил, я понимаю. Джайлс старше тебя совсем ненамного. Он – холостяк, привыкший к определенному образу жизни. Вначале он показался мне отчасти странным. Он очень аккуратный, опрятный и щепетильный в отношении одежды, того, что он ест, и так далее. У него на кухне – в роскошном доме на Кинге-роуд – все ножи и кастрюльки разложены и расставлены в идеальном, раз и навсегда определенном порядке: самые маленькие слева, самые большие справа. И все так красиво и упорядочено, что я поначалу боялась даже сварить яйцо или отрезать кусочек хлеба, опасаясь уронить крошки на сверкающий кафельный пол или поцарапать ножом доску для нарезания хлеба.

– Расскажи мне, пожалуйста, как ты впервые поняла, что он вовсе не странный, – спросил я.

– Я же сказала, что Берни не станет меня слушать, – пожаловалась она Фионе. – Я знала, он все время будет делать едкие замечания, и оказалась права.

– Это серьезно, Бернард, – вставила моя жена.

Она называла меня по имени только в тех случаях, когда речь действительно шла о чем-то существенном.

– Ты имеешь в виду свадьбу Тессы с Джайлсом?

– Я имею в виду, что Джайлс Трент передает разведывательные материалы кому-то из русского посольства.

Наступила длительная пауза, потом я произнес:

– Чепуха.

– Джайлс Трент уже давно на дипломатической службе, – сказала Фиона.

– Дольше меня, – согласился я. – Джайлс Трент преподавал в разведывательной школе в тот момент, когда я туда поступил.

– Одно время в Берлине он входил в состав службы связи, – сказала Фиона.

– Да, – подтвердил я. – И является автором подготовительного курса для военных переводчиков. Мне претит даже сама предположительность обвинения. Джайлс Трент – неужели?

– Он не производит впечатление человека, склонного этим заниматься, – сказала Фиона.

Женщины неровно дышали при виде элегантного джентльмена Джайлса Трента. Приветствуя их, он всегда приподнимал шляпу и постоянно носил безупречно чистую сорочку.

– Не производит такого впечатления, да, – заметил я.

– И не замечено никаких контактов с полевыми агентами, – уточнила Фиона.

– Ну что же, будем ему благодарны и за это, – сказал я и спросил Тессу: – Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

– Только папочке, – призналась Тесса. – Он велел: забудь все это.

– Милый старый папочка, – сказал я, – всегда на месте, когда в нем есть нужда.

Миссис Диас внесла большой поднос с запеченными в тесте креветками.

– Не советую есть слишком много, сэр, – сказала она своим пронзительным голосом. – Вы от этого потолстеете.

Португальцы народ мрачный, но миссис Диас всегда улыбалась. Думаю, грешным делом, мы ей слишком много платили, почему бы и не отблагодарить…

– Вы просто волшебница, миссис Диас, – сказала жена, тоже широко улыбаясь. Однако тут же скисла, когда догадалась, что едим креветки, предназначенные для ленча на следующий день.

– Она – истинное сокровище, – подхватила Тесса и сунула в рот горячий кусок. Она, конечно, обожглась, так что пришлось выплюнуть неразжеванное в бумажную салфетку.

– Боже, как огонь, – сказала она, скорчив гримасу.

Фиона терпеть не могла ничего запеченного в тесте и отмахнулась, когда я протянул ей тарелку. Я подцепил креветку, подул на нее и съел. Весьма недурно.

– Теперь мы сами справимся, миссис Диас, – весело сказала Фиона.

Я обернулся и увидел, что миссис Диас все еще стояла в дверях, глядела на нас и держала губы раздвинутыми, а зубы – обнаженными. Потом она исчезла на кухне. Оттуда донесся громкий стук, потянуло дымом, но все мы сделали вид, будто ничего не заметили.

– Откуда тебе известно, что он передает сведения русским? – спросил я у Тессы.

– Он сам сказал, – ответила она.

– Прямо так вот взял и сказал?

– Однажды мы среди дня гуляли по Сохо и решили выпить в каком-то задрипанном маленьком клубе. Джайлс смотрел по телевидению скачки. Он поставил на одну из лошадей и выиграл. Тогда мы отправились в «Ритц». К тому времени там собралось несколько друзей, и Джайлс решил произвести впечатление, угостив всех обедом. Я предложила поехать в клуб «Аннабел» – Джордж является его членом. Пробыли там допоздна, причем Джайлс оказался великолепным танцором…

– Это что, предисловие к тому, о чем он рассказал тебе в постели? – с некоторым раздражением спросил я.

– Да. Мы вернулись в его уютный домик на Кингс-роуд. Я выпила несколько рюмок спиртного и, должна признаться, думала о шашнях Джорджа со всякими восточными куколками и страшно злилась. В конце концов Джайлс уговорил меня остаться у него.

– Что он тебе в точности сказал, Тесса? Уже почти половина девятого, и я начинаю чувствовать голод.

– Он разбудил меня среди ночи. Происходило что-то странное. Он сидел на кровати и выл. В этом было нечто потустороннее, дорогой. Ты не можешь себе представить. Он выл, призывая на помощь, а может быть, еще зачем-то. Настоящий кошмар. Хочу сказать, что у меня случались кошмары, и я видела, как они снятся другим, – в школьном интернате половина девчонок от этого страдали, помнишь, Фиона? Но там было не то, что происходило с Джайлсом. Он обливался потом и дрожал, словно лист.

– Джайлс Трент? – удивился я.

– Да, понимаю. Это трудно вообразить, так ведь? Я хочу сказать, что обычно он держится надменно. Входит в состав Гренадерского гвардейского полка. Но тут он вопил от ужаса, поддавшись какому-то кошмару. Пришлось долго его трясти, прежде чем он пришел в себя.

– Расскажи Берни, о чем он кричал, – сказала Фиона.

– Он взывал: «Помогите! Они заставили меня это делать!..» И еще: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Тогда я принесла большой стакан минеральной воды «Перрье». Он сказал, что именно этого ему и хотелось. Он собрал всю волю, овладел собой, я поверила – все уже хорошо. А потом вдруг спросил, как я отнесусь к тому, что он шпионит в пользу русских. Я ответила, мол, смешно слышать. Он кивнул и сказал: и все-таки это правда. Тогда я спросила: «Ради денег? Ты продаешься за деньги?» Я шутила, потому что думала, что шутит сам он.

– Так что он ответил насчет денег, «продаешься»? – спросил я.

– Я не знала, что средств у него хватает, – сказала Тесса. – Он учился в Итон-колледже. Он шьет костюмы у того же портного, что и мой отец, а это дорогое удовольствие. Кроме того, Джайлс является членом многих клубов, а вы знаете, какие у них членские взносы. Джордж постоянно о них вспоминает, но ему приходится развлекать деловых людей, так что никуда не денешься. Однако Джайлс никогда не жалуется насчет фунтов, долларов и марок. Благодаря заботам отца он бесплатно живет в своем доме, а также получает родительское содержание, чего хватает на безбедную жизнь.

– И кроме того, он имеет не столь скудное жалованье, – напомнил я.

– Ну, этого совершенно недостаточно, Верни, – заметила Тесса. – Как бы вы с Фионой обходились, если бы ей доставался на расходы только твой оклад?

– Другие обходятся, – сказал я.

– Но не такие, как мы, – возразила Тесса убежденно. – Бедняжка Фиона вынуждена брать шампанское «Сейнсбери», поскольку знает, что ты станешь ворчать, если она позволит себе купить другое, сортом пониже, какое пьет наш папочка.

Фиона торопливо попросила:

– Расскажи Берни, что тебе поведал Джайлс о встрече с тем русским.

– Он встретился с каким-то деятелем из советской торговой миссии. Однажды вечером Джайлс сидел в пивной неподалеку от Портобелло-роуд. Ему нравится посещать разные забегаловки, неизвестные никому, кроме местных жителей. Дело было перед закрытием. Он попросил бармена налить еще рюмочку, но тот не захотел его обслуживать: рабочий день кончился. Тогда какой-то человек, стоявший возле стойки, предложил Джайлсу поехать с ним в шахматный клуб в Сохо – в «Каре-клуб» на Джеррард-стрит. Там до трех ночи открыт бар для членов клуба. Этот русский похвастал, что входит в их число, с ходу предложил Джайлсу дать и ему рекомендацию, и Джайлс, не раздумывая, согласился. Насколько я понимаю, это заведение не представляет собой ничего особенного. Там бывают артисты, писатели и так далее. Джайлс неплохой шахматист. С той ночи он стал часто заглядывать туда и всегда играл с этим русским. А иногда просто наблюдал за партиями других посетителей.

– Когда у Джайлса случился этот кошмар? – спросил я.

– Точно не помню, но, в общем, не так давно.

– И он рассказывал тебе о русских несколько раз? Или только однажды, в ту ночь?

– Я как-то сама заговорила, – призналась Тесса. – Ведь интересно. Хотелось узнать, была это шутка или нет. Твое имя знакомо Джайлсу Тренту, и Фиону он знает, из этого я сделала вывод, что он находится на какой-то секретной службе. В прошедшую пятницу мы вернулись к нему домой очень поздно, и он стал демонстрировать «электронного шахматиста», которого только что купил. Я сказала: незачем больше ходить в свой шахматный клуб. Он ответил: ему там нравится. Тогда я спросила, а не боится он, что кто-нибудь увидит его с русским и заподозрит в шпионаже. Джайлс упал на диван и принялся что-то бормотать. Вроде того, мол, они, должно быть, правы, если его подозревают. В ту ночь он много пил – в основном бренди. И я заметила еще раньше, что бренди действует на него не так, как другие напитки.

Тесса была очень собранной и серьезной. Совсем на себя непохожа. Прежде я знал ее главным образом в роли искательницы приключений.

– Продолжай, – приободрил я.

– Что же, я все еще думала, что он озорует, и соответственно к этому относилась, – продолжала Тесса. – Но он не баловался. Он сказал: «Я молю Бога, чтобы он помог мне покончить с этим. Но они насели, и мне никогда не освободиться. Все закончится для меня в Главном уголовном суде на улице Олд-Бейли, и я получу срок в тридцать лет…» Я спросила, а не может он бежать? Сесть в самолет и куда-нибудь улететь?

– Что он ответил?

– Он ответил: «И оказаться в Москве? Я предпочитаю английскую тюрьму, где меня будут ругать по-английски, чем провести остаток жизни среди русских». Ты-то можешь такое себе представить? И стал рассказывать о том, какой образ жизни вели этот Ким Филби и двое других, когда очутились в русской столице. Тогда я поняла: он знает подробности и сам запугал себя до смерти.

Тесса отпила шампанского.

– Что теперь будет, Берни? – спросила Фиона.

– Мы не можем это так оставить, – сказал я. – Я должен официально заявить.

– Я не хочу, чтобы в деле фигурировало имя Тессы, – заявила Фиона.

Тесса пристально смотрела на меня.

– Как я могу обещать? – спросил я.

– Тогда лучше все забыть, – сказала Тесса.

– Забыть? – Я усмехнулся. – Разговор ведь не о том, что какой-то турист потоптал овес на поле твоего папочки. Тогда тебя могут спросить, настаиваешь ли ты на возмещении убытков за вторжение. А тут – шпионаж. Если я не доложу об этом, что ты рассказала, я попаду на скамью подсудимых на Олд-Бейли вместе с ним. И то же может случиться с тобой и с Фионой.

– Действительно так? – спросила Тесса.

У нее давняя привычка обращаться скорее к сестре, чем ко мне. В том, что Тесса делала или говорила, выпирала наивная непосредственность, на нее трудно сердиться. Она подтверждала все избитые остроты насчет второго ребенка в семье. Тесса обладала искренностью, но была недалекой. Могла любить, но не отличалась постоянством. Имела склонность выставлять напоказ свои переживания, однако играла свою роль не слишком уверенно. В то же время Фиона воплощала все характерные черты старших детей в семье: стабильность, уверенность, интеллект в избытке, а также холодную сдержанность, с какой она встречала превратности окружающего мира.

– Да, Тесс. Берни прав.

– Я подумаю, что можно сделать, – сказал я. – Но ничего не обещаю. Если удастся, постараюсь не называть твоего имени, Тесса. Но случись вам выдать меня, скажете кому-нибудь хоть слово об этом разговоре, включая даже вашего отца, я сделаю так, что вы, и он, и кто угодно еще окажутся перед лицом закона.

– Спасибо, Берни, – сказала Тесса. – Джордж очень горевал бы.

– Он единственный, о ком я думаю с сожалением, – сказал я.

– Но ты же не такой жестокий, – возразила она. – Сердце у тебя мягкое. Ты знаешь об этом?

– Если еще раз такое скажешь, – предупредил я Тессу, – получишь щелчок по носу.

Она рассмеялась.

– Ты смешной, – сказала она.

Фиона вышла, чтобы узнать, как готовится еда. Тесса придвинулась поближе ко мне.

– Ему действительно что-то угрожает? Джайлс попал в серьезную беду? – обеспокоенно спросила она.

Говорила она непривычно почтительным тоном. Так пациент спрашивает врача, какой тот поставит диагноз.

– Если он решит сотрудничать с нами, все обойдется.

Разумеется, это не было правдой, но мне не хотелось ее огорчать.

– Я уверена, он согласится сотрудничать, – сказала Тесса.

Она потягивала шампанское и, улыбаясь, смотрела на меня с таким видом, будто продолжала захватывающую игру.

– Давно ли он познакомился с этим русским? – спросил я.

– Порядочно. Ты можешь проверить, когда он вступил в шахматный клуб, верно?

Тесса встряхнула бокал и принялась наблюдать, как поднимаются пузырьки. Она кое-чему научилась в театральной школе, где училась за год накануне знакомства с Джорджем. Она вышла замуж и не стала кинозвездой. Тесса склонила голову набок и многозначительно на меня посмотрела.

– Джайлс, в общем, человек порядочный, но иногда поступает глупо.

– Мне придется побеседовать с тобой еще раз, Тесса. Возможно, ты повторишь свой рассказ военному следователю, он предложит написать и подписать показания.

Она дотронулась до ободка бокала и несколько раз провела пальцем по кругу.

– Я помогу тебе при условии, что ты не окажешься слишком суров с Джайлсом.

– Ладно, постараюсь, – пообещал я.

Черт побери, что еще я мог сказать?

Ужин сервировали великолепно – на фарфоре фирмы «Минтон». Выставили свадебные подношения: столовые приборы из старинного серебра, подаренные родителями Фионы, и хрустальную вазу – мой отец откопал ее где-то на одном из берлинских блошиных рынков. Круглый обеденный стол оказался слишком велик для троих, поэтому уселись рядышком. Тесса расположилась между мною и Фионой. В качестве гвоздя программы подали тушеную курицу, тарелка выглядела чересчур просторной для небольшой порции. Миссис Диас испачкала белый передник соусом и сейчас не улыбалась. После того как она ушла в кухню, Фиона шепотом сказала, что повариха разбила малое сервировочное блюдо и половина тушеной курицы шлепнулась на пол.

– Какого черта мы шепчемся? – спросил я.

– Я знала, ты начнешь кричать, – сказала Фиона.

– Я не кричу, – пояснил я. – Просто спрашиваю…

– Мы тебя слышали, – сказала Фиона. – Но если ты обидишь миссис Диас и она от нас уйдет…

Она не договорила.

– Но почему ты пытаешься переложить вину на меня? – спросил я.

– Он всегда так себя ведет, когда что-нибудь разбивается, – пояснила сестре – и мне тоже – Фиона. – Разумеется, кроме тех случаев, когда сам что-то раскокает.

Мне досталась крошечная порция курицы. Я компенсировал это основательным количеством отварного риса. Фиона открыла бутылку отличного бордо, из тех, что еще оставались в буфете, и я распорядился вином.

– Ты сможешь пожить у меня, пока Бернард находится в отъезде? – спросила Фиона сестру.

– Куда ты отправляешься? – поинтересовалась Тесса.

– Еще неизвестно, – отвечал я. – Вообще не уверен, что куда-нибудь трону.

– В Берлин, – сказала Фиона. – Я так не люблю оставаться здесь одна.

– Я с удовольствием, дорогая, – сказала Тесса. – Когда?

– Я только что сказал, ничего пока не известно, – повторил я. – Может, и не поеду.

– Скоро, – сказала Фиона. – На следующей неделе, а может, еще через неделю.

Вошла миссис Диас собрать тарелки. Мы похвалили ее блюдо и поблагодарили ее. Особенно старалась Фиона, и Тесса, оставаясь на подхвате, тоже не скупилась на хвалебные слова.

– Сеньор Сэм?..

Для миссис Диас я всегда был сеньор Сэм. Она никогда не называла меня ни мистером, ни Сэмсоном.

– Сеньор Сэм… ему нравится?

Она адресовала этот вопрос скорее Фионе, чем мне. Примерно в том же ключе звучали слова дяди Сайлеса, Брета Ранселера и Дики Крайера, когда при мне обсуждались мои же шансы вернуться из Берлина живым.

– Ты посмотри на его тарелку, – ободряюще сказала Фиона. – Ни крошки не осталось.

Правда сущая, ибо моя треть всей жалкой порции состояла из ножки и шейки. А большая часть тушеной курицы лежала на куске фольги в саду и уничтожалась окрестными кошками. Я слышал, как они дрались, опрокидывая пустые молочные бутылки возле крыльца.

– Это было необыкновенно, миссис Диас, – заверил я кухарку.

Фиона наградила меня сияющей улыбкой, она мгновенно исчезла, как только за миссис Диас закрылась дверь.

– Кому нужна твоя дурацкая ирония? – сказала Фиона.

–Это было необыкновенно. Так я ей и сказал: необыкновенно.

– Когда-нибудь может случиться, что тебе придется беседовать с кухарками, присланными агентством, предоставляющим такие услуги. Может быть, тогда поймешь, как тебе повезло.

Тесса меня обняла.

– Фиона, дорогая, не терзай его. Ты бы послушала, что говорил Джордж, когда слуга уронил его несчастный видеомагнитофон.

– О, вспомнила! – оживилась Фиона, наклоняясь ко мне. – Ты собирался вечером записать на видеофильм Филдса.

– И верно! – воскликнул я. – Когда его начнут показывать?

– В восемь, – ответила Фиона. – Так что, боюсь, ты его пропустил.

Тесса проворно зажала мне ладонью рот, прежде чем я успел ответить.

Миссис Диас принесла сыр и печенье.

– Я ведь сказала ему поставить таймер, – пожаловалась Фиона, – но он не захотел меня слушать.

– Все мужчины таковы, – заметила Тесса. – Нужно было сказать: не включай таймер. Тогда бы он его включил. Мне постоянно приходится проделывать такие трюки с Джорджем.

Тесса ушла рано. Ей предстояла встреча «со старым школьным приятелем» в баре отеля «Савой».

– Интересно, из какой школы этот приятель? – сказал я Фионе, когда она вернулась в гостиную, проводив сестру до крыльца. Они всегда расставались без присутствия третьего. Тогда, наедине, они могли обменяться своими маленькими секретами.

– Она никогда не изменится, – сказала Фиона.

– Бедный Джордж, – вздохнул я.

Фиона подошла, села рядом и поцеловала.

– Я, наверное, сегодня несносна? – посочувствовала она мне.

– Asinus asino, et sus sui pulcher: осел нравится ослу, а свинья – свинье.

Фиона рассмеялась.

– Ты всегда цитировал латынь, с нашей первой встречи. Сейчас перестал.

– Я немножко подрос, – объяснил я.

– Не превратись в переростка, – сказала она. – Я люблю тебя таким, какой ты есть.

В ответ я долго-долго ее целовал.

– Бедняжка Тесс. Надо же, чтобы это произошло именно с ней! Такая бестолковая. Свой день рождения не помнит, а не то что когда повстречала Джайлса. Я рада, что ты не кричал на нее и не заставил перечислять события в хронологическом порядке.

– Это кто-нибудь сделает без меня, – заметил я.

– У тебя был трудный день? – спросила она.

– Брет Ранселер не даст возможности Вернеру прибегнуть к услугам банка.

– Ты с Бретом повздорил? – поинтересовалась Фиона.

– Он продемонстрировал, каким можно стать упрямым, просидев за столом пятнадцать лет.

– Что он сказал?

Я передал наш разговор.

– Помню, как ты давал людям нагоняй по менее серьезным поводам, – сказала Фиона, выслушав рассказ о том, как Ранселер на меня давил.

– Ему просто хотелось меня выставить, – пояснил я. – Всю эту чушь я всерьез не принимаю.

– Совсем?

– Ранселер и Крайер не склонны думать, будто кому-то удалось перевербовать Брамса Четвертого. То же самое относится и к генеральному директору, в этом можно быть уверенным. Если бы они считали, что Брамс работает на КГБ, то не стали бы обсуждать, кому из лондонской штаб-квартиры ехать на ту сторону, рискуя угодить головой в петлю. Если бы они действительно полагали, что Брамс Четвертый является старшим офицером КГБ, они бы сразу похерили досье «берлинской системы», а не стали дожидаться резолюции «действовать немедленно». Им бы пришлось изоБретать извинения и всякое вранье, чтобы как-то прикрыть свою некомпетентность. Они бы готовились проработать вопросы, возникающие в случае провала. – Я взял бокал, откуда пила Тесса, и перелил остатки себе. – К тому же обо мне они не слишком беспокоятся, иначе бы не подпустили на пушечный выстрел к офису.

– Им приходится иметь с тобой дело. На этом настаивает Брамс Четвертый. Я уже тебе говорила.

– О чем они действительно думают, так это о том, что Брамс Четвертый – их самый лучший источник информации за последние десять лет. Как обычно, они это поняли, когда возникла угроза его потерять.

– А как ты оцениваешь ужасный случай с Трентом?

Я колебался. Я сам только что сообразил. По выражению моего лица Фиона могла понять, в чем я еще сомневаюсь, хотя имею основания для уверенного ответа.

– Не исключено, обработка Трента – попытка КГБ проникнуть в наш департамент.

– О Боже! – искренне заволновалась Фиона. – Русские надеются на нашей стороне получить сведения, поставляемые Брамсом Четвертым от них нам!

– Думаю, ты усложняешь. Размышляй попроще. Они хотят выяснить, откуда получаются эти данные. Брамс Четвертый – один из самых оберегаемых агентов из всех у нас имеющихся. И только потому, что он заключил сделку со стариком Сайлесом, а тот держит слово. Единственный способ, каким они могут его выследить, так это познакомиться с материалом, который мы получаем в Лондоне.

– Это невозможно, – сказала Фиона.

– Почему? – спросил я.

– Потому что Джайлсу никогда не добраться до материалов, какими располагает Брамс Четвертый, – все они имеют гриф «Три А». Даже я их ни разу не видела, даже мельком. Просачиваются лишь те отрывочные сведения, без которых не обойтись в работе.

– Но русские могут не знать, что Джайлсу эти материалы недоступны. Для них он – работник достаточно высокого ранга и может получить все, что пожелает.

Фиона смотрела прямо в глаза, стараясь угадать, что происходит в моей голове.

– Как ты считаешь, не получил ли Брамс Четвертый предупреждение о том, что КГБ предпринимает попытки его выследить?

– Да, – сказал я. – Именно так я и думаю. Требование Брамса Четвертого об отставке – всего лишь способ договориться с нами о полной замене цепочки контакта.

– Положение становится все более и более устрашающим. – Фиона вздохнула. – Я в самом деле полагаю, тебе не следует туда ехать. Это не просто однодневная прогулка. Это серьезная операция, где с обеих сторон ставки достаточно велики.

– Я не вижу, кого бы еще они могли послать, – сказал я.

Фиона вдруг рассвирепела.

–Ты сам хочешь ехать! – крикнула она. – Ты такой же, как и все. Тебе этого не хватает, верно? Ты на самом деле любишь эти проклятые операции!

– Не люблю, – возразил я.

И это было правдой, но она не поверила. Я крепко обнял и притянул ее к себе.

– Не волнуйся, – сказал я. – Я слишком стар и слишком труслив, чтобы идти на риск.

– В таком деле вовсе не требуется заниматься чем-нибудь опасным, чтобы тебя покалечили.

Я не сказал ей, что мне звонил Вернер и спрашивал, как скоро я туда вернусь. Мне не хотелось лишних осложнений. Я просто сказал Фионе, что люблю ее, и вот это было истинной правдой.

Было холодно. Я бы сказал, арктически холодно. Когда, черт возьми, наступит лето? Я шел по району Сохо в Лондоне, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Вечер только наступил, но большинство магазинов уже закрылись. У их дверей лежали горы мусора, его увезут утром. Место казалось безлюдным. Очарование Сохо давно ушло в прошлое, уступив место множеству магазинов, предлагавших порнографическую и сексуальную продукцию, да грязных маленьких кинотеатров «для взрослых». Я с наслаждением ступил в задымленное тепло «Каре-клуба», радуясь тому, что могу заказать горячий ароматный пунш с ромом, он здесь ценился не меньше, чем возможность играть в шахматы.

«Каре-клуб» был не из тех заведений, какие могли понравиться Тессе. Он находился в подвальном помещении на Джеррард-стрит. До войны здесь одна из фирм хранила запасы вина. Но затем, во время массированного налета немецкой авиации в апреле 1941 года, от зажигательной бомбы сгорели все верхние этажи здания, погибли и винные резервы. После восстановления дома суеверные виноторговцы отказались от аренды прежнего помещения, его прибрали к рукам рационалисты-шахматисты. Их клуб включал три просторных, связанных между собой подвала с крепкими потолками и гулким центральным отоплением. Старую кирпичную кладку побелили, чтобы отражался свет ламп, предусмотрительно смонтированных над каждым столиком и хорошо освещающих шахматные доски.

Ян Кар когда-то служил в польской армии. Он основал этот клуб в конце войны, когда демобилизовался и понял, что никогда уже не вернется на родину. Теперь это был старый человек с копной седых волос и крупным носом, любитель приложиться к бутылке. За стойкой обычно возвышался его сын Аркадий, а членами клуба состояли в основном поляки, хотя встречались эмигранты из других стран Восточной Европы.

Знакомых в клубе сегодня не оказалось, за исключением двух молодых чемпионов, чья игра привлекла внимание нескольких знатоков. Менее серьезные игроки, вроде меня, держались ближе к комнате, где предлагались еда и выпивка. Это были в основном пожилые люди, с бородой, с темными кругами под глазами и огромными резными трубками. В дальнем углу, под часами, сидели двое в плохо подогнанных костюмах, неотрывно смотрели на шахматную доску и время от времени друг на друга. Они играли напряженно, не упуская из вида ни одну фигуру, как дети, сражающиеся в шашки. Я устроился в сторонке, расположившись таким образом, что мог поднять голову от фигур, от сборника шахматных задач и стакана с пуншем и видеть каждого входящего в тот момент, когда он расписывался в книге членов клуба.

Джайлс Трент явился рано. Я смотрел на него иными, нежели раньше, глазами. Он выглядел моложе, чем мне помнилось. Быстрым, нервным движением он снял шляпу из коричневого фетра с узкими полями, словно школьник, вызванный в кабинет директора. Его с проседью вьющиеся волосы, достаточно длинные, закрывали кончики ушей. Низкий потолок подвального помещения заставил его нагнуть голову, когда он проходил под розовыми абажурами с кисточками. Джайлс повесил дорожный макинтош на вешалку из фигурного дерева и запустил пальцы в волосы, словно приглаживая их. Костюм в клетку фирмы «Глен Уркуарт» делал Трента похожим на разбогатевшего букмекера. Как и положено, наличествовал и жилет, из его кармашка выглядывала золотая цепочка от часов.

– Привет, Кар, – сказал Трент пожилому хозяину, тот сидел возле радиатора, попивая, как обычно, виски с содовой. Большинство членов клуба называло его Кар, думая, что это прозвище, данное в незапамятные времена. И только старики поляки, воевавшие вместе с ним, знали, что Кар – его подлинная фамилия.

Трент остановился возле стойки, где молодой хозяин отпускал холодные закуски и неизменный пунш с ромом, – рассказывали, что его отец изобрел этот коктейль во время военных действий в Италии. Подавал Аркадий также хороший кофе, теплое пиво, водку со льда, отвратительный чай и лез с никуда не годными советами относительно шахматных ходов. Трент взял пунш.

– Мистер Хлестаков сегодня вечером еще не появлялся, – сообщил Аркадий.

Трент проворчал что-то и огляделся. Я опустил глаза, раздумывая над доской. Рукой я прикрыл подбородок и таким образом мог надеяться остаться неузнанным.

Русский прибыл на встречу с Трентом десятью минутами позже. Одет в дорогое пальто из верблюжьей шерсти и ботинки ручной работы. Ростом он доходил Тренту только до плеча. Большой живот, крупные крестьянские руки и приветливое выражение лица. Когда он снял шляпу, стали видны черные волосы, смазанные брильянтином и тщательно расчесанные на пробор начиная с макушки. Увидев Трента, он улыбнулся, хлопнул его по плечу, спросил, как дела, назвав его «товарищ».

Я понял, к какому типу относится этот человек. Советский работник, из тех, что любят пропагандировать и демонстрировать счастливую, дружную жизнь в Советском Союзе. Такой никогда не явится на вечеринку без двух-трех бутылок водки. При этом станет подмигивать всем, давая понять, что он – неисправимый плут, готовый ради дружбы нарушить любые инструкции.

Вероятно, Трент спросил, что он будет пить. Я слышал, как русский громко сказал: «Водку. Я приезжаю сюда только ради того, чтобы выпить у своего польского друга прекрасной зубровки». Он гладко говорил по-английски, что свидетельствовало о хорошем преподавании, однако не улавливал ритма речи, ибо это дается только длительным общением с носителями языка.

Они уселись за столик, заранее выбранный Трентом. Русский опрокинул несколько рюмок водки, много смеялся тому, что рассказывал Трент, и закусывал маринованной селедкой с черным хлебом.

На каждом столе имелась шахматная доска и коробка с фигурами. Трент раскрыл доску и расставил фигуры. Он делал это размеренно и сосредоточенно. Так ведут себя люди, чем-то глубоко озабоченные.

В русском нельзя было признать такого. Он c жадностью набросился на рыбу и с явным удовольствием пережевывал свежий поджаристый хлеб. Время от времени он через всю комнату обращался к старику Яну Кару и спрашивал то о прогнозе погоды, то о курсе доллара, то о результатах спортивных соревнований.

Старый Ян сидел в советском лагере для военнопленных с 1939 года до того момента, как его направили в польский корпус генерала Андерса. Русских он не любил и потому давал вежливые, но односложные ответы. Приезжий компаньон Трента вида не подавал, что замечает скрытую враждебность хозяина. При каждом отклике он широко улыбался и радостно кивал, слушая нелюбезные, монотонные слова.

Я поднялся и подошел к стойке, чтобы взять кофе. Я стоял к ним спиной и мог слышать то, что говорит Трент.

– Все делается медленно, – сказал он. – Все требует времени.

– Мне только что пришла в голову сумасшедшая мысль, – оживился русский. – Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делаются фотокопии. Там, где вы переснимали прошлый заказ.

Русский сказал это достаточно громко, и, хотя я не оборачивался, у меня возникло ощущение, что Трент тронул собеседника за рукав, стараясь утихомирить. Сам он говорил намного тише.

– Предоставьте заботы мне, – сказал он. – Я сделаю.

Трент произнес это напряженным голосом, как обычно говорит человек, желая сменить тему разговора.

– Друг мой, Джайлс… – сказал русский слегка заплетающимся языком, возможно, под действием выпитого. – Конечно же, я все предоставляю вам.

Я взял кофе и вернулся к своему месту. На этот раз я выбрал другой стул, чтобы сидеть спиной к Тренту и русскому. Но я мог видеть их туманное отображение в стекле засиженного мухами портрета пана генерала Пилсудского.

Я продолжал изучать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя, признаться, половину я там не понял. Но к тому времени, когда Капабланка все-таки победил, Трент и русский исчезли. Видимо, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

– Можно к вам подсесть, Бернард? – спросил старый Ян Кар, когда я уже складывал фигуры в коробку и закрывал доску. – Я не видел вас несколько лет.

– Теперь я женатый человек, Ян, – сказал я. – К тому же шахматист из меня неважный.

– Слышал о смерти вашего отца. Примите мои соболезнования. Он был замечательный человек.

– Это случилось довольно давно, – заметил я.

Он кивнул, предложил выпить, но я сказал, что скоро мне нужно уйти. Комната почти опустела. Все перешли в соседнее помещение, где шла острая игра, похожая на дуэль.

– Вы здесь по работе? Из-за этого русского, верно?

– Какого русского? – Я прикинулся удивленным.

– Это нахал, каких мало, – сообщил Ян Кар. – Лезет туда, куда его не просят.

– Иначе бы им никуда не попасть.

– Я, конечно, буду помалкивать. Мой сын тоже.

– Правильно, Ян, – сказал я. – Дело очень деликатное. Очень деликатное.

– Ненавижу русских, – признался старый Ян. – И немцев тоже.

Дом Джайлса Трента представлял собой жилище в стиле георгианской эпохи с узким фасадом, каких здесь было множество. Он был произведением виртуозов-строителей, созданным, когда готовились к большой выставке 1851 года. Челси превратился тогда в фешенебельный район Лондона, привлекавший высокопоставленных служащих и торговцев. Возле входной двери, отделанной панелями черного цвета, с молотком в виде бронзовой львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, ветреный молодой человек, он прослужил в нашем департаменте не более шести месяцев. Я выбрал его для слежки за Трентом, ибо знал, что юнец не станет задавать лишних вопросов относительно задания или требовать письменного распоряжения.

– Объект вернулся домой в такси примерно полчаса назад, – доложил Маккензи. – В доме он один.

– Свет?

– Только на первом этаже… Кроме того, с задней стороны дома, недолго. Наверное, он пошел в кухню, чтобы сварить чашечку какао.

– Можешь быть свободен, – сказал я Маккензи.

– А вы не хотели бы, чтобы я вошел вместе с вами?

– Кто сказал, что я собираюсь врываться в частный дом?

Маккензи оскалил в улыбке зубы.

– Ну, тогда счастливо, Берни, – приветливо сказал он и шутливо отдал честь.

– Я проработал в департаменте почти двадцать лет, – сказал я. – Когда стажеры называют тебя Берни, это может означать только одно – тебе никогда не стать генеральным директором.

– Извините, сэр, – сказал Маккензи. – Я не хотел вас оскорбить.

– Проваливай, – велел я.

Пришлось трижды позвонить и постучать, прежде чем Джайлс Трент подал признаки своего присутствия.

– Какого черта вам надо? – сказал он, не открыв дверь даже наполовину.

– Мистер Трент? – с ударением произнес я.

– В чем дело?

Он смотрел на меня так, будто мы с ним никогда не встречались.

– Лучше будет, если я войду, – сказал я. – Серьезные дела на пороге не обсуждают.

– Нет, нет, нет! – запротестовал он. – Уже полночь.

– Я – Бернард Сэмсон из оперативного отдела, – представился я.

Стоило ли мне беспокоиться в клубе насчет того, что Джайлс Трент может меня узнать? Сейчас я стоял на пороге его дома, и он разговаривал со мной так, словно к нему явился назойливый продавец пылесосов.

– Работаю в немецком отделе вместе с Дики Крайером.

Я предполагал, что эти подробности основательно изменят настроение хозяина дома. Но он неохотно отступил, бормоча насчет того, что все это можно было отложить до утра.

Узкий холл с обоями в стиле английского ампира и с гравюрами голландских художников, о коих я даже не имел понятия, заканчивался узкой же лестницей, а через открытую дверь можно было видеть прекрасно оборудованную кухню. Дом находился в состоянии идеального порядка: окрашенные поверхности без единой трещинки, на обоях ни морщинки, на ковре ни пятнышка. На всем лежала печать богатства, безупречного вкуса и отсутствия детей.

Холл открывался в «волшебную» гостиную, о ней рассказывала Тесса. Белый ковер, сверкавшие белой кожей кресла с бронзовыми кнопками – в окружении белых стен. В углу располагалось великолепное белое пианино, а над ним – абстрактная картина, преимущественно в черно-белых тонах. Я не мог поверить, что таков вкус Джайлса Трента. Подобный интерьер предпочитают очень богатые и энергичные разведенные жены и мужья из тех, что платят наличными.

– Ну, если важное, – сказал Трент, глядя на меня.

Он не предложил выпить, даже сесть. Возможно, на фоне белого интерьера мое пальто, напоминавшее армейскую шинель, не смотрелось.

– Это важно, – подтвердил я.

Трент уже снял галстук, что красовался на нем в «Каре-клубе». Теперь шею он обернул шелковым шарфом, концы уходили под рубашку с открытым воротом. Вместо пиджака надет кашемировый жакет, а взамен ботинок – серые вельветовые шлепанцы. Я подумал, неужели он всегда так тщательно одевается после возвращения домой, перед тем, как лечь в постель? А может, он не сразу открыл потому, что был в неподобающем наряде? Или ждал Тессу?

– Да, я вас помню, – неожиданно сказал он. – Вы – муж Фионы Кимбер-Хатчинсон.

– Вы были сегодня вечером в «Каре-клубе»? – спросил я.

– Да.

– И разговаривали с сотрудником русского посольства?

– Это шахматный клуб, – подчеркнул Трент.

Он направился к креслу, где до того сидел, положил закладку в дешевое издание Золя «Жерминаль» в мягкой обложке и поставил рядом с томиками Агаты Кристи и других детективов в твердых переплетах.

– В клубе я беседую со многими людьми, – продолжал он. – Играю без разбора с теми, кто там находится. И не знаю, чем они зарабатывают себе на жизнь.

– Тот, с кем вы были, в справочнике дипломатических работников значится как первый секретарь посольства. Но я предполагаю, он из КГБ. А ваше мнение?

– Я вообще об этом не думал.

– Не думали? Вы об этом не думали? А если я вам кое-что напомню?

– Не пытайтесь мне угрожать, – сказал Трент.

Он раскрыл серебряную шкатулку, стоявшую на столе в том месте, где до этого лежала книга, вынул сигарету и прикурил. Он выпускал дым изо рта с таким видом, будто ему стоило усилий сдерживать гнев.

– Я выше вас по званию и по служебному положению, мистер Сэмсон. Вы зря явились в мой дом и пытаетесь действовать нахрапом… Такая тактика бывает действенной только с людьми, подобными вам самому.

– Вы вряд ли сами думаете, что старшинство по званию и службе дает вам бесспорное право регулярно встречаться с агентами КГБ и обсуждать с ними достоинства различных фирм, оказывающих услуги по снятию фотокопий.

Трент вдруг покраснел. Он отвернулся, но это лишь подчеркнуло его смятение.

– Каких фотокопий? О чем вы толкуете, черт побери?

– Надеюсь, вы не станете утверждать, что собирались лишь перефотографировать сборник шахматных задач. Или будто встретились с этим кагэбэшником по приказу генерального директора? Или что вы выполняете секретное предписание лица, имени которого вы не имеете право назвать?

Трент обернулся и приблизился.

– Единственное, что я могу, – при этом он ткнул меня в грудь пальцем, – так это посоветовать вам немедленно покинуть мой дом. Все дальнейшие переговоры с вами будут вестись через адвоката.

– На вашем месте я бы не стал впутывать в эту историю юристов, – произнес я самым дружеским тоном, на какой только был способен.

– Вон! – Трент повысил голос, но сохранил, как ни удивительно, своеобразную вежливость.

– Не хотите ли вы сказать, что постараетесь, чтобы меня выгнали из департамента? – спросил я.

– Вон! – повторил он. – И скажите тому, кто вас послал, что я намерен предпринять юридические действия для защиты своих прав.

– У вас нет никаких прав, – заметил я. – Вы регулярно подписываете обязательство о неразглашении. Вы когда-нибудь дали себе труд прочесть, что сказано в этой бумаге?

– Там, конечно же, не говорится о том, что я имею право нанять адвоката, если какой-нибудь нахал ворвется в мой дом и станет обвинять меня в измене или еще в каких-либо грехах.

– Я вас ни в чем не обвиняю, Трент. Я просто задаю вам простейшие вопросы, на которые вы даете многосложные ответы. Если вы начнете впутывать в этот диалог юридических крючкотворов, наше начальство сочтет ваши действия весьма нежелательными. Они усмотрят в этом активное противодействие, Трент. И вы ничего не выиграете.

– Выиграю, уверяю вас.

– Не ребячьтесь, Трент. Даже если вы обратитесь в суд и добьетесь невозможного, то есть решения дела в свою пользу с тем, чтобы правительство возместило моральный ущерб и судебные издержки, неужели вы думаете, что по-прежнему останетесь на своей работе? И куда обратитесь, чтобы ее найти? Нет, Трент, вы должны смириться с тем, что вопросы задаю я, человек не столь высокого ранга, поскольку быть под контролем – это составная часть и непременное условие вашей работы. Притом единственной.

– Минуту, минуту! Прежде я хотел бы получить прямой ответ на кое-что интересующее меня, – сказал Трент. – Кто заявляет о том, что у меня регулярные контакты с русским дипломатом?

– Мы перешли на какую-то забавную систему. Вы – автор учебника, теоретик и прекрасно знаете простое правило: допрашивающий задает вопросы, а допрашиваемый отвечает.

– Следовательно, вы меня допрашиваете?

– Да, – подтвердил я. – И мне кажется, что вы здорово виноваты. Я почти убежден: вы агент, работающий на русских.

Трент ухватился пальцами за шелковый шарф у себя на шее и ослабил его. Теперь-то он испугался. Даже физическое воздействие не заставило бы дрогнуть такого человека, привычного к перегрузкам, состоянию дискомфорта, лишениям. Таким вещам он научился еще в специальной школе. Он дрогнул совершенно из-за другого: теперь развеется созданный им самим его иллюзорный имидж. Моя задача состояла в том, чтобы определить причину его испуга. Кажется, удалось. Но я теперь должен был не давить, но дать ему возможность прийти к такому же выводу, приоткрыть завесу страха и обнажить незажившую рану, что за ней находилась.

Поэтому я не стал говорить Тренту об ожидавших его невзгодах и бесчестии. Вместо этого сказал, что могу довольно легко прекратить расследование, уничтожить свои записи и документы при условии, если утром он явится ко мне и сделает формальное добровольное признание, откровенно и полно сообщит о предложении, сделанном ему русским дипломатом, и получит указания, как на это реагировать.

– А департамент удовлетворится явкой с повинной? Может, они захотят получить от меня что-то вроде донесения?

Я кивнул.

– Валяйте, фантазируйте, Трент. Обдумайте, что могло бы понравиться генеральному директору. Есть большая разница. Если мы установим, что у вас реальный контакт с русскими, не миновать беды и вам, и кое-кому из нас. Но, представ человеком, снабжающим КГБ дезинформацией, отпразднуете маленькую победу.

– Пожалуй, вы правы.

– Надеюсь.

– Но ведь потребуются доказательства.

– Совершенно верно. Вы будете работать на нас. И станете дурачить русского. «Дезой» мы вас обеспечим на высшем уровне.

Трент улыбнулся. Похоже, воспрянул духом.

Теперь он вел себя дружески, заставил выпить несколько рюмок спиртного, благодарил за доброту и внимание. Повторил мои инструкции точно, серьезно и с благодарностью, желая одобрения с моей стороны. Ибо примерно за час беседы я превратился в доверенное лицо, кому можно исповедоваться, в защитника, чуть ли не в спасителя.

– Все нормально. – Я впервые придал голосу едва заметные теплые нотки. – Делайте так, как нужно нам, и у вас все будет хорошо. Даже может возникнуть шанс на повышение.

Какая жена рано или поздно не подозревала мужа в супружеской неверности? И кто из мужей – вероятно, лишь немногие – не ощущал чувства неуверенности и тревоги, когда супруга вдруг беспричинно отсутствовала, поздно возвращалась или делала какие-то туманные намеки? В моих опасениях не было ничего определенного. Только легкие подозрения. Фиона обнимала меня так же страстно, как и прежде. Смеялась моим шуткам, и глаза ее сияли, когда она смотрела на меня. Возможно, они сияли слишком ярко, ибо порою мне казалось, что я замечал в ней то глубокое сочувствие, какое обнаруживают женщины только в отношении тех мужчин, которые их потеряли.

Большую часть жизни я старался – и часто не без успеха – угадывать мысли других. Иногда результаты внушали опасения. Ведь врач мог заболеть шизофренией, полицейский – начать брать взятки, священник – стать материалистом. Так я осознал, что и сам слишком подробно, до болезненности, изучаю поведение людей, находящихся рядом со мной, переступая реально необходимые границы. Возникали необоснованные, излишние подозрения. Иногда это становилось фатальным и для дружбы, и для супружества.

После визита к Джайлсу Тренту я вернулся домой поздно и спал очень крепко. В семь часов утра Фионы в постели рядом со мной не оказалось. На радиоприемнике с часами стояла тарелочка с кусочком тоста, намазанного маслом, и чашка совсем остывшего кофе. Должно быть, она ушла очень рано.

Из кухни доносились голоса детей и слышалась речь их молодой воспитательницы. Я заглянул к ним и, не присаживаясь, выпил апельсинового сока. Я попытался принять участие в их игре, но меня обсмеяли, поскольку я так и не уяснил себе, что все ответы полагалось давать на одном из диалектов индейцев. Я послал ребятишкам и девушке воздушный поцелуй, они не заметили. Затем я надел короткую дубленку и спустился на улицу, чтобы минут за пятнадцать подготовить машину к выезду.

Шел дождь со снегом, когда я попал в огромный дорожный затор. А в подземном гараже Дики Крайер настолько беспечно припарковал свой «ягуар», что мне еле удалось поставить машину на свое законное место.

Полчаса я дозванивался, чтобы узнать, когда доставят мою новую машину. Но вразумительного ответа получить не удалось. Сказали только, что сроки иногда, увы, не соблюдаются по независящим от их фирмы причинам, извините, сэр. Я взглянул на часы и решил поговорить с собственной женой хотя бы по внутреннему телефону.

– Миссис Сэмсон рано утром уехала на встречу за город, – ответила секретарша.

– Ах, да, извините, она мне об этом говорила, – сказал я.

Секретарша понимала, что я пытаюсь не подавать вида. Секретари всегда знают, что происходит в действительности. Ее голос стал особенно дружелюбен, словно она пыталась компенсировать оплошность Фионы.

– Миссис Сэмсон сказала, что вернется поздно. Но она должна мне звонить в десять, чтобы узнать, не передавали ли для нее чего-нибудь. У нас такое правило. Я скажу, что вы звонили. Ей что-нибудь передать, мистер Сэмсон?

Интересно, подумал я, принимала ли секретарша Фионы участие в том, что происходило. Была ли это одна из тех историй, какие женщины любят обсуждать со всей серьезностью, или той, о чем упоминают небрежно, со смешком, как говорила моя жена о своих юношеских увлечениях? Или, может, Фиона одна из тех неверных жен, которые никому не доверяются? Пожалуй, именно последнее, решил я. Фиона никогда никому не будет принадлежать. Она любила это повторять. Что-то очень свое она сохраняла в тайне от всего мира.

– Так вы желаете что-нибудь передать жене, мистер Сэмсон? – переспросила секретарша.

– Нет, – сказал я. – Просто скажите, что я звонил.

Брет Ранселер любил говорить о себе: он «трудоголик». То, что это определение трудолюбивого человека являло собой старое затасканное клише, Брета не только не смущало, напротив, нравилось. Он говорил, что клиширование устной и письменной речи есть лучший способ довести самые элементарные истины до сознания идиотов. Следует отметить, что его определение самого себя соответствовало сути. Он любил работать, просто не мог существовать в безделье. Ему достались по наследству дом на Виргинских островах и пухлая папка акций, что позволяло загорать на солнышке до конца своих дней, пожелай он. А Брет каждодневно в 8.30 утра сидел в офисе и никогда не отсутствовал по болезни. Он использовал для отдыха другие дни, отмеченные карандашом в его годовом календаре: Пасху в Ле Туке, Духов день в Довилле, приглашение на королевскую трибуну на ипподроме «Аскот» в июне и выставку лошадей в Дублине в августе.

Нет необходимости объяснять, что Ранселер никогда не работал полевым агентом. Единственно, где он служил, так это несколько лет в военно-морском флоте Соединенных Штатов, и было это в то время, когда его отец все еще надеялся, что Брет возьмет в свои руки банк, принадлежавший семье. Отец не дождался.

Брет проводил жизнь во вращающихся креслах, споря с диктофонами и улыбаясь членам различных комиссий. Мускулы он нарастил, упражняясь с гантелями и бегая трусцой по лужайке вокруг своего дома на Темзсайд. И одного взгляда на него доставало, чтобы убедиться: занятия эти пошли Брету во благо, ибо он вступил в пору старости прямо-таки изящным. На лице постоянно лежал приятный, ровный загар, какой бывает лишь от солнца, если оно не просто светит, а почти без перерывов отражается от ледников на самых дорогих высокогорных курортах. Светлые волосы Брета почти незаметно становились белыми. А очки, которые все-таки требовались ему для чтения, походили на солнцезащитные окуляры с большим обзором и потому необременительные.

– Плохие новости, Брет, – сказал я. – Скоро, утром, сюда явится Джайлс Трент, чтобы рассказать нам, какую информацию он сбывает русским.

Брет не подпрыгнул и не разволновался, как это случилось, по словам очевидца, когда Дики поведал ему об измене жены.

– Давай подробности, – спокойно произнес он.

Я рассказал, как посетил «Каре-клуб» и подслушал не слишком-то конспиративный разговор Джайлса с русским, а затем предложил Тренту явиться к нам с повинной. Я не сказал только, почему вдруг оказался в «Каре-клубе», и даже косвенно не упомянул имя Тессы.

Брет слушал не перебивая. Однако при этом немного покопался в своих бумагах.

– Трое русских. Где находились еще двое?

– Сидели в углу, играли в шахматы и друг другу ни слова не сказали.

– Они, конечно же, сообщники?

– Боевая группа КГБ, – подтвердил я. – Их было нетрудно распознать – дешевые московские костюмы и ботинки с тупыми мысами. А помалкивали потому, что их английский годится лишь для того, чтобы заказать чашку кофе. Они торчали там на случай, если бы их главному понадобилась поддержка. Русские обычно работают по трое.

– Хлестаков включен в дипломатический справочник?

– Нет, я сказал это специально для Трента. А главный из троицы – явно агент КГБ – в дорогом костюме, однако безо всяких колец. Вы заметили, что деятели из советской агентуры и дипломаты никогда не покупают на Западе колец? Дело в том, что эти невинные вещички оставляют следы на пальцах, и русские опасаются, как бы после возвращения на родину их не заставили давать объяснения, откуда появились такие метки.

– Но ведь ты утверждаешь, будто в книге членов клуба все трое названы венграми. Ты уверен, что они – русские?

– Они не плясали вприсядку и не играли на балалайках, – сказал я, – не только потому, что не додумались. А этот толстый коротышка Хлестаков – для русских имя нарицательное – называл Трента «товарищем». Товарищ! Боже, я не слыхал, чтобы здесь кто-либо упоминал это слово с тех пор, как телевидение давало ретроспективный показ старых фильмов с Гретой Гарбо.

Брет Ранселер снял очки и начал ими играть.

– Значит, русский так и сказал: «Мне пришла сумасшедшая мысль. Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делают фотокопии…»?

Я закончил за него фразу:

– «…Там, где вы переснимали прошлый заказ». Да, Брет, он так и сказал.

– Он, похоже, сумасшедший, если говорит такое в подобном месте, где его легко услышат.

– Так оно и есть, Брет, – подтвердил я, сдерживая саркастические нотки. – Ведь этот человек прямо заявил, что он сотрудник КГБ и хочет воплотить сумасшедшую идею.

Брет играл тонкими дужками очков, сгибая и разгибая их, словно впервые задумавшись над особенностями их конструкции.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил он, не глядя на меня.

– Послушай, Брет, – начал я. – Тебе приходилось слышать, чтобы какой-нибудь русский принимал решение на месте? Ты хоть раз видел, чтобы кагэбэшник, осененный сумасшедшей идеей, сразу брался ее осуществлять?

Брет невесело улыбнулся и не ответил.

– Все сотрудники КГБ, кого я когда-либо встречал, обладали определенными характерными чертами: очень медлительны, хитры и весьма, весьма осмотрительны.

Брет положил очки в футляр, откинулся на спинку кресла и наконец внимательно на меня посмотрел.

– Ты можешь мне все-таки сказать, к чему клонишь?

– Они делали все, что им вздумается, разве только не пели «Интернационал», – сказал я. – Трент не допустил ни одной оплошности. Он прекрасно играл роль. А вот кагэбэшник вел себя так, будто работал специально для Гоголя.

– Не хочешь ли сказать, что эти трое лишь изображали русских?

– Нет, – сказал я. – Не могу представить, чтобы какой-нибудь нерусский хотел, чтобы его приняли за русского.

– Значит, думаешь, что эти парни все инсценировали исключительно ради тебя? Для того, чтобы дискредитировать Джайлса Трента? – Я не отвечал. – Тогда для чего было Джайлсу Тренту в чем-либо сознаваться, когда ты на него насел? – спросил Брет, посыпая соль на рану.

– Не знаю, – признался я.

– Четыре-ноль, дружище. Понял? Не забивай голову ерундой. Пусть занимается отдел координации. Этим парням платят за то, что они отыскивают недостающие концы.

– Конечно, – согласился я. – Тем временем, однако, было бы неплохо послать пошарить в доме Трента. Не просто заглянуть под кровать и посветить фонариком на чердаке. Произвести настоящий тотальный обыск.

– Согласен. Скажи моей секретарше, чтобы подготовила нужную бумагу, я подпишу. Тем временем подумай, кто бы мог этим заняться. Нужен тот, кому ты веришь. И между прочим, Бернард, дело начинает оборачиваться так, что мы все же будем просить тебя отправиться в Берлин.

– Я не вполне уверен, Брет, что смогу это сделать, – столь же любезно отвечал я.

– Тебе решать, – сказал он и улыбнулся, демонстрируя самое дружеское расположение.

Большую часть времени он был мистер Хороший Парень. Мог открывать для вас двери, пропускать вас первым в кабину лифта, смеяться вашим шуткам, соглашаться с вашими выводами и спрашивать у вас совета. Но когда шутки кончались, он поступал так, как хотелось ему.

Закончив в тот вечер работу, я все еще находился под впечатлением разговора с Бретом Ранселером. Он не походил ни на одного из начальников в нашем департаменте, с кем мне приходилось иметь дело. Несмотря на моменты острой враждебности, он был более доступен, чем, разумеется, генеральный директор, и более надежен, нежели Дики Крайер. И к тому же Брет обладал врожденной самоуверенностью, присущей только богатым американцам. Он единственный не посчитался с нашей департаментской традицией, заключавшейся в том, что только генеральный мог иметь самую большую машину, в то время как остальные старшие чины обходились «ягуарами», «мерседесами» и «вольво». Брет владел огромнейшим лимузином «бентли» и держал постоянного личного шофера в униформе.

Когда я вышел из лифта в подземном гараже, то сразу увидел сверкающий черный, габаритами чуть не вагона метро, лимузин Брета. Из освещенного салона «бентли» я услышал Моцарта в стереофоническом звучании. Шофер Брета на заднем сиденье курил, стряхивая пепел в бумажный пакет. Одновременно он покачивался в такт музыке.

Шофера звали Алберт Бингхэм, ему перевалило за шестьдесят лет. Прежде он служил в Шотландском гвардейском полку. Когда он вел машину, разговоры не допускались, и потому в спокойной обстановке Алберт склонен был поболтать в порядке компенсации за вынужденное молчание.

– Привет, мистер Сэмсон, – сказал он. – Моя махина не помешает вам выехать?

– Нет, – ответил я.

Алберт моментально вышел из «бентли», изъявляя готовность почесать языком.

– Я подумал, не воспользуетесь ли вы машиной своей жены, – сказал он. – Но, с другой стороны, я полагал, что она вернется сюда и сама ее возьмет. Я знаю, мистер Сэмсон, что миссис очень любит ездить на «порше». Только на прошлой неделе мы с ней об этом говорили. Я сказал, что там, где обслуживают мой «бентли», есть такой парень, он может перевернуть «порше» одной рукой. Он прямо великан, и у него самого есть «порше». Конечно, бывший в употреблении и не последней модели, как у вашей жены.

– А я еду домой в своем задрипанном «форде», – сказал я, постучав по лобовому стеклу связкой ключей.

– Я слышал, что у вас будет «вольво», – заметил шофер. – Это как раз та машина, что нужна семейному человеку.

– В «порше» нам слишком тесно, – признался я.

– «Вольво» вам понравится, – заверил Алберт таким тоном, какой бывает только у водителей «бентли». – Это крепкая штука, не хуже «мерседеса», уж можете мне поверить.

– Охотно, – сказал я, – если только мне когда-нибудь удастся поменять его на «мерседес».

Алберт улыбнулся и предложил сигарету. Он понимал, когда над ним подшучивали, и умел показать собеседнику, что он не в обиде.

– Ваша жена хотела отвезти мистера Ранселера в своем «порше», но он настоял на «бентли». Мистер Ранселер не любит быстрые спортивные автомобили. Ему нравится, когда в салоне можно вытянуть ноги. Он ведь ранен во время войны… Вы знали об этом?

Я удивился, о чем толкует Алберт. Фиона договорилась поехать к Тессе и разобраться с предложениями агентов по продаже недвижимости.

– Ранен? Я не знал.

– Он служил на подводной лодке. Упал с трапа – так называются лестницы на корабле – и разбил коленную чашечку. Его и прооперировали в море. Лодка не вернется с патрулирования из-за такой мелочи, как поврежденная нога младшего офицера.

Алберт иронически улыбнулся.

Куда же Ранселер отправился с моей женой?

– Так что у вас, можно сказать, свободный вечер, Алберт?

Алберт был благодарен мне за то, что я не сел тотчас в машину и не поспешил уехать, как поступало большинство сотрудников, когда он с ними заговаривал.

Он сказал:

– А какая мне разница, мистер Сэмсон? Сказать вам по правде, переработки меня не смущают. Мне все равно, сидеть ли в своей тесной комнатушке или полеживать здесь, на сиденье из натуральной кожи. Я люблю Моцарта, мистер Сэмсон, и предпочитаю слушать его именно здесь, в подземном гараже. Самое подходящее место. Эта стереосистема просто великолепна. Идите сюда и убедитесь, если не верите.

Вероятно, они поехали куда-то недалеко, иначе бы Алберт не пригнал «бентли» обратно в гараж, чтобы их дождаться.

– В городе сегодня сильное движение, Алберт? Мне нужно проехать через Вест-Энд.

– Движение ужасное, мистер Сэмсон. На днях случился серьезный затор.

Это была одна из дежурных фраз, произносимых Албертом. Он выдал ее автоматически, обдумывая ответ на мой вопрос.

– В такое время особенно скверно на Пиккадилли. Из-за театров.

– Я вечно не знаю, где лучше объехать Пиккадилли, когда возвращаюсь домой.

Алберт вдохнул сигаретный дым. Я дал прекрасный повод для перехода к его излюбленной теме, как проехать в центре Лондона самым коротким путем.

– Знаете…

– Ну, например, сегодня вечером, – перебил я его. – Как вы рассуждали? Вы знали, что движение будет плотное… когда вы отправились, часов в семь?

– В семь пятнадцать. Ну, вначале они заехали выпить в клуб «Белый слон», на Керзон-стрит. Оттуда могли пешком добраться до гостиницы «Коннот», это понятно. Но собирался дождь, а в это время на Керзон-стрит такси не ухватишь. Столик в гриль-баре «Коннот» заказали на восемь часов. Такую громадину, как моя, на Керзон-стрит не запаркуешь. В это время года часам к семи вечера машин там набивается раза в два больше, чем могут нормально поместиться. Я проехал туда через Бердкейджуок, мимо Букингемского дворца и угла Гайд-парка… Конечно, это большой объезд. Но когда человек катает по Лондону так долго, как я…

Я уже не слушал Алберта, а размышлял, почему жена сказала, что проведет вечер у Тессы, а сама ужинает с Бретом Ранселером в отеле.

– Сколько сейчас времени? – спросил я, глядя на часы. Алберт только что вошел в раж. – Я должен ехать. Приятно было побеседовать, Алберт. Вы просто кладезь информации.

Шофер улыбнулся. Когда я выезжал наверх, к воротам, до меня из «бентли» доносилась музыка из оперы Моцарта «Так поступают все женщины».

Я смотрел на Фиону, когда она снимала мокрую от дождя косынку. Она надевала на голову шелковый платок в тех случаях, когда нужно было сохранить только что сделанную модную прическу. Фиона встряхнула волосами и поправила их кончиками пальцев. Глаза ее сияли, а кожа была великолепна в своей бледности. Фиона улыбалась. Какой красивой она казалась и какой далекой!

– Ты где-нибудь поел? – спросила она.

Она заметила, что посуда на столе, приготовленная для меня миссис Диас, осталась нетронутой.

– Я съел булочку с сыром в пивной.

– Не слишком удачный выбор, – заметила она. – Жир и углеводы – для тебя не очень подходящая пища. В доме есть холодная курица и салат.

– Так чтй, Тесса нашла еще какой-нибудь дом?

Возможно, ее насторожил мой тон, а может быть, то, что я стоял перед ней. Она взглянула мне в лицо и сняла плащ.

– Сегодня мне не удалось попасть к Тессе. Были срочные дела.

Она отряхнула плащ, и капли дождя сверкнули в свете ламп.

– Ты имеешь в виду по работе?

Она внимательно взглянула, затем кивнула. У нас существовало молчаливое согласие не задавать вопросов относительно служебных дел.

– Кое-что понадобилось Ранселеру, – сказала она и посмотрела теперь вызывающе, словно предлагая продолжать разговор.

– Я видел твою машину в гараже, когда уезжал, но охрана сказала, что ты уже распрощалась.

Она прошла мимо, чтобы повесить плащ в холле. Сделав это, она начала смотреться в висевшее там зеркало и причесываться.

– Сегодня с дипломатической почтой пришло много материалов. Некоторые из них требовалось перевести, а у секретарши Брета знания немецкого только на начальном уровне. Я перешла через дорогу и работала там.

Это старый трюк в нашем департаменте: если требовалось объяснить свое отсутствие, говорили, что находились в Форин Офис. В его темных лабиринтах еще никого и никогда не удавалось найти.

– Ты ужинала с Ранселером, – сказал я, не в состоянии дольше сдерживать гнев.

Фиона перестала приводить голову в порядок, открыла сумочку и сунула туда расческу. Потом улыбнулась и сказала:

– А ты не думал, дорогой, что я могу проголодаться? Верно?

– Оставь эту чушь при себе, – сказал я. – Ты ушла с Ранселером в семь пятнадцать. Из гаража выехали в его «бентли». Потом, как я выяснил, он сообщил ночному дежурному в департаменте телефон бюро регистрации в отеле «Коннот».

– Я вижу, дорогой, у тебя осталась прежняя хватка, – ледяным тоном произнесла она. – Однажды агент – всегда агент, – так, кажется, у нас говорят?

– Так говорят люди вроде Крайера и Ранселера. А также те, кто пытается унизить тех, кто выполняет настоящую работу.

– Видишь, как тебе пригодился прошлый опыт, – заметила она. – Профессиональные навыки позволили выяснить, что я ужинала в отеле «Коннот» с Бретом Ранселером.

– А зачем тебе понадобилось лгать?

– При чем тут ложь? Я же сказала, что должна была сделать работу для Ранселера. Мы действительно поужинали – очень хорошо, с вином, – но говорили о деле.

– О чем же?

Фиона прошла в переднюю комнату и дальше в столовую, она сообщалась с холлом. Архитекторы называют это «открытым планом». Она собрала чистые тарелки и приборы, приготовленные для меня.

– Ты же знаешь, что о таких вещах не спрашивают, – сказала она и ушла в кухню.

Я последовал за ней. Она расставляла посуду на полке в шкафу.

– Секрет?

– Это сведения для служебного пользования, – ответила она. – Разве у тебя не бывает дел, настолько конфиденциальных, что ты со мной о них не говоришь?

– Разумеется, в гриль-баре отеля «Коннот» я о таких делах беседовать не стану.

– Ого, ты знаешь даже, в каком мы были помещении. Сегодня вечером ты успешно выполнял домашнее задание.

– А что мне оставалось делать, если ты ужинаешь с боссом? Есть холодную курицу и глазеть в телевизор?

– Мог выпить с кем-нибудь пива, а потом должен был забрать детей из дома моих родителей.

– О Боже! Совершенно забыл о детях, – признался я.

– Я звонила матери. И догадалась, что ты обо всем забыл. Она покормила их ужином и привезла сюда в такси. Все в порядке.

– Дорогая незабвенная теща, – сказал я.

– Оставь свой сарказм, когда говоришь о моей матери! – взорвалась Фиона. – Достаточно неприятностей из-за Брета.

– Давай поговорим о другом, – предложил я.

– Поступай как знаешь, – сказала Фиона. – С меня на сегодня хватит.

Она включила посудомойку. Вода внутри барабанной дробью била в стальные стенки. Из-за шума стало невозможно разговаривать.

Когда я вернулся из ванной, я ожидал увидеть Фиону уткнувшейся в подушку и притворяющейся спящей. Так она нередко делала после очередного выяснения отношений. На этот раз она сидела на постели прямо и читала объемистый том в дешевом переплете из библиотеки нашего департамента. Хотела напомнить мне, что она – стойкий оппонент.

Я разделся и попытался заговорить иным, дружеским тоном.

– Что было нужно Брету?

– Давай оставим это.

– Но между вами ничего нет, я надеюсь?

Она рассмеялась. Это был издевательский смех.

– Ты меня подозреваешь… в измене с Бретом Ранселером? Да ему почти столько же лет, сколько моему отцу.

– Он, вероятно, старше отца той шифровальщицы – Дженни, фамилии не помню, – которая удрала перед Рождеством.

Фиона подняла глаза от книги. Это ее заинтересовало.

– Разве она?.. Ты имеешь в виду с Бретом?

– Служба внутренней безопасности направила выяснить, почему она уехала, не известив их в установленном порядке. Она сказала, что крутила роман с Бретом. А он предупредил, что порывает отношения.

– Какая жалость, – заметила Фиона. – Бедняга Брет. Я полагаю, нужно поставить в известность генерального директора.

– Генеральный остался доволен, что у девушки все обошлось со службой безопасности. Остальное его не волновало.

– Какой широкий подход к жизни у старика… А я думала, он взбеленится. В конце концов, Брет ведь не женат. Жена от него ушла, так, кажется?

– Предполагают, что у Брета и в прошлом водились грешки.

– И всегда с теми, к кому безопасность не имела претензий. Что же, Брет молодец…. Так вот почему ты подумал…

Фиона снова засмеялась, на этот раз вполне искренне. Закрыла книгу, но сунула палец между нужных страниц.

– Он сначала в установленном порядке проверяет, нет ли у намеченной жертвы нарушений по части безопасности.

– Я рассказал ему про Джайлса Трента, – доложил я. – Имени Тессы не упоминал.

– Брет принял решение лично побеседовать с каждым, – ответила Фиона.

–Конечно же, Брет не подозревает тебя?

Фиона улыбнулась.

– Нет, дорогой. Брет не затем пригласил меня в «Коннот», чтобы допрашивать, обсасывая косточки последнего в сезоне вальдшнепа. Он потратил вечер на то, чтобы поговорить о тебе.

– Обо мне?

– И в положенное время он оставит тебя в покое и займется мною. Ты же знаешь, дорогой, как это делается. Ты прослужил здесь дольше моего.

Вместо пальца она отметила место в книге закладкой и отложила том.

– Может ли такое быть?

– Если не веришь, дорогой, спроси у Брета.

– Могу, – пообещал я.

Она подождала, пока я лягу, и выключила свет.

– Мне казалось, что в сыре есть протеин, – сказал я.

Фиона не ответила.

В среду, когда за мной прислали, Дики Крайер находился в кабинете Брета Ранселера. Крайер сидел, засунув большие пальцы рук в задние карманы джинсов и наклонив в сторону кудрявую голову. Казалось, будто прислушивается к какому-то отдаленному звуку.

Ранселер восседал во вращающемся кресле, скрестив руки и положив ноги на обитый кожей стул. Их расслабленные позы выглядели наигранными. Я сразу догадался, что оба приняли их, услыхав, что я за дверью. Дурной признак. Сложенные руки Ранселера и подбоченившийся Крайер свидетельствовали об агрессивных намерениях, что я и раньше замечал у следователей, готовящихся к допросу.

– Бернард! – сказал Дики Крайер таким тоном, будто приятно удивлен при виде меня. Словно я заглянул сюда на чай, а не заставил их ждать полчаса после третьего звонка. Ранселер поглядывал бесстрастно, как пассажир проезжающего мимо такси смотрит на двоих, стоящих у автобусной остановки.

– Кажется, тебе предстоит большая прогулка, Бернард, – сказал Дики.

– В самом деле? – без энтузиазма произнес я.

Брет сидел без пиджака. Тощая фигура в жилете и белой рубашке с галстуком-бабочкой делала его похожим на профессионального картежника, готового радостно запеть перед заключительной игрой. Такие когда-то промышляли на пассажирских судах на Миссисипи.

– Тебе не придется перелезать через проволоку или что-нибудь в этом роде, – постарался успокоить Дики. – Просто зайдешь в наш офис. Один восточный немец недавно явился к Фрэнку Харрингтону с мешком всяких бумаг и теперь требует, чтобы его отправили в Лондон. Фрэнк говорит, что немец не желает разговаривать с нашими в Берлине.

Дики Крайер провел пятерней по кудряшкам и с серьезным видом кивнул Ранселеру.

– Еще один псих, – сказал я.

– Ты так думаешь, Бернард? – спросил Рансел ер очень серьезно, на что я привык не обращать внимания.

– Что это за бумаги? – спросил я у Дики.

– Понятно, – сказал Дики, но отвечать не стал.

Ранселер принялся подробно рассказывать о полученных документах.

– Там имеются интересные вещи, – осторожно начал он. – Большая часть их отсюда. Подробности встречи генерального директора с высокопоставленными представителями Форин Офис, оценка нашего успеха в прослушивании дипломатических линий, по которым идут сообщения из Лондона, часть доклада относительно использования нами американских шифровальных машин… В общем, в мешке содержатся самые разрозненные материалы, но они явно заслуживают внимания. Понятно?

–Даже очень заслуживают нашего внимания, Брет, – заметил я.

– Что это должно означать? – спросил Крайер.

– Это важно для тех, кто верит в Санта-Клауса, – добавил я.

– Ты хочешь сказать, трюк КГБ? – спросил Ранселер. – Да, не исключено. – Крайер взглянул на Брета, сбитый с толку переменой его отношения. – С другой стороны, – продолжал Ранселер, – мы можем игнорировать это только на собственный страх и риск. Ты согласен, Бернард?

Я не ответил.

Дики Крайер положил руки на большую бронзовую пряжку ковбойского кожаного пояса.

– Наш резидент в Берлине очень обеспокоен.

– Фрэнк всегда трясется, – сказал я. – Как старая баба, это всем известно.

– Ему пришлось много переволноваться с тех пор, как он возглавил там резидентуру, – констатировал Ранселер, давая подчиненным знать о своем лояльном отношении к Харрингтону. Но не стал отрицать, что Фрэнк Харрингтон иногда действительно ведет себя как старая баба.

– Все документы поступили отсюда? – спросил я. – Это можно проверить? Дословно? Копии наших документов? Как они могли попасть отсюда туда?

– Вряд ли стоит спрашивать об этом Фрэнка, – быстро сказал Дики Крайер. Он очень хотел, чтобы его не успели обвинить в том, что он еще ничего не выяснил.

– Фрэнка я вообще не стал бы о чем-либо спрашивать, – вставил я. – Почему он не перешлет бумаги сюда?

– Я этого не хочу, – сказал Ранселер.

Руки его по-прежнему были сложены, а глаза устремлены на обложку справочника «Кто есть кто?» на книжной полке.

– Если КГБ просто пытается подстроить нам небольшую гадость, то я не хочу, чтобы их человека переправляли к нам для допроса. Это даст им повод позлорадствовать, – продолжал Ранселер, – может вдохновить, и тогда они возьмутся повторять эдакие шуточки. Нет, мы отнесемся спокойно. Туда поедет Бернард, разберется в бумагах на месте и потолкует с их человеком. А после доложит нам, что и как. А реагировать слишком бурно не годится.

И он с такой силой захлопнул ящик письменного стола, что удар прозвучал, словно пистолетный выстрел.

– Будет напрасная трата времени, – сказал я.

Брет Ранселер двинул ногой так, что его вращающееся кресло повернулось, и он встретился со мной глазами. Он разнял на секунду руки, ослепив меня накрахмаленными манжетами, и улыбнулся.

– Бернард, все должно быть исполнено в точности, как я хочу. Поедешь и просмотришь все сам. Дики посылать не стоит.

Он взглянул на Крайера и улыбнулся.

– Дики будет здесь постоянно докладывать по прямому проводу генеральному директору о происходящем.

Крайер поглубже засунул руки в карманы джинсов, нахмурился и вобрал голову в плечи. Он не любил, когда Ранселер намекал на то, что Дики легко возбудим. Крайеру хотелось слыть выдержанным и уверенным в себе.

Ранселер взглянул на меня и снова улыбнулся. Он знал, что Крайер расстроится, и ему хотелось, чтобы мы вместе над ним потешились.

– Передай по телексу в Берлин, пусть уточнят, на какие документы они ссылаются. Потом сверь эти данные с оригиналами. Изучи подробности встречи в Форин Офис, найди докладную о шифровальных машинах и так далее. Это даст возможность, когда туда явишься, сравнительно легко составить собственное мнение о ситуации.

Он посмотрел на Дики, потом на меня.

– К какому бы выводу ты ни пришел, скажешь Фрэнку Харрингтону, что это всего лишь не заслуживающая внимания игра.

– Разумеется, – сказал я.

– Завтра вылетишь на британском военном самолете, сразу встретишься с Фрэнком и успокоишь его. Повидайся с этим восточным немцем и разберись, что за чушь он нам подсовывает.

– Ладно, понял, – отозвался я.

Я знал, Брет найдет способ заставить делать меня то, что ему требуется.

– Как с Джайлсом Трентом? – поинтересовался я.

– О нем позаботились, Бернард, – ответил Ранселер. – Поговорим об этом, когда вернешься.

Он улыбнулся. Красив, собака, излучает очарование, словно кинозвезда. Конечно, Фиона запросто могла им увлечься. Мне вдруг захотелось плюнуть Брету в глаза.

Я вылетел в Берлин на следующий день военным самолетом. В нем находились всего четверо: я, двое медиков, которые накануне доставили в Англию больного солдата, а также генерал – командир бригады с невероятным количеством багажа.

Генерал попросил у меня газету, к тому же ему хотелось поболтать насчет того, как удить рыбу на муху. Приветливый человек, он выглядел довольно молодо по сравнению с другими офицерами того же звания и поразительно походил на моего тестя, но это как бы воздвигало между нами невидимую стену. Я опустил спинку кресла и пробормотал, что очень поздно лег накануне. Потом уставился в иллюминатор, пока тонкие обрывки облаков, походившие на мазки художника, не скрыли от меня четкие, правильные прямоугольники возделанных участков. Не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что это – немецкие поля.

Генерал завел беседу с одним из солдат-медиков. Спросил, давно ли тот в армии, есть ли у него семья и где она живет. Солдат отвечал коротко, он предпочел бы говорить о футболе с приятелем. Но командир бригады продолжал нудить. Голос его тоже напомнил мне отца Фионы. Тесть точно так же вставлял в речь различные междометия. Каждый пассаж невообразимой болтовни он заканчивал вопросом: «Верно?»

Припомнилась первая встреча с родителями Фионы. Они пригласили меня провести у них уикэнд. Им принадлежал огромный дом в Суррее, близ Лейт-Хилл, неизвестно когда построенный. Он стоял в окружении деревьев – большей частью елей и сосен, – с трех сторон зажатый склонами холмов, покрытых лесом. Это давало возможность отцу Фионы – Дэвиду Тимоти Кимбер-Хатчинсону, богатому бизнесмену и землевладельцу, члену Королевского общества искусств, художнику-любителю, он писал акварели и даже получал за них какие-то премии, – так вот, расположение усадьбы давало ему возможность с гордостью говорить, что ему принадлежит вся земля, что видна из окон его кабинета.

Конечно, только очень невоспитанный или безалаберный хозяин может в воскресное утро продержать гостей без завтрака до половины одиннадцатого. Отец Фионы считал это в порядке вещей.

– Я помогал задавать лошадям корм в половине седьмого утра. И до еды скакал на своей лучшей охотничьей кобылке.

На нем были надеты бриджи для верховой езды, начищенные ботинки, желтый кашемировый свитер со стоячим воротником, закрывавшим горло, и пиджак в клетку, идеально подогнанный по его полноватой фигуре. Я имел возможность вдосталь налюбоваться экзотическим нарядом, поскольку папаша застал меня в комнате, где был накрыт завтрак. Я соскабливал с блюда, стоявшего на электрической плитке, подгоревшие шматки яичницы. На мне болтались старенький халат, пижама и шлепанцы на босу ногу.

– Надеюсь, вы не собираетесь тащить в спальню блюдо с этими поскребышками? – Он подошел ближе, чтобы рассмотреть два скорченных ломтика ветчины и четыре сморщенных гриба, что выглядывали из-под лохмотьев яичницы.

– Между прочим, собираюсь, – отвечал я.

– Нет, нет, нет. – Он сказал это самым решительным тоном. – Моя жена никогда не приносит еду в спальню.

Я направился к двери с тарелкой в руке.

– Я несу не для вашей жены, – сказал я. – Это для меня.

Столкновение с мистером Кимбер-Хатчинсоном на самой ранней стадии нашего знакомства повредило дальнейшим связям с ним, они так и не смогли наладиться. Но в то время идея жениться на Фионе у меня еще не созрела, да и перспектива снова лицезреть мистера Дэвида Кимбер-Хатчинсона представлялась мне благословенно далекой.

– Боже мой, молодой человек! Вы даже не побрились! – крикнул он вслед, когда я поднимался по лестнице.

– Ты его спровоцировал, – объяснила Фиона, когда я рассказал ей о столкновении. Она лежала у меня в постели, одетая в ночную сорочку с оборками, и предвкушала еду.

– Как ты можешь такое говорить? – вступил я в спор. – Я лишь ответил на его замечание, и только потому, что не хотел казаться грубым.

– Ах ты, лицемер! Ты прекрасно понимаешь, что намеренно его завел. Ты с невинным видом задаешь ему простенькие вопросы насчет того, как получить прибыль с использованием дешевого труда…

– …только потому, что он утверждает, будто он социалист, – сказал я. – И не хватай второй кусочек ветчины: каждому поровну.

– Ты – чудовище. Знаешь, я ненавижу грибы. – Она облизала пальцы. – Что ты делаешь для того, чтобы иметь больше оснований называться социалистом, чем отец?

– А я вообще никакой не социалист, – отвечал я. – Я – фашист. Я все время тебе это повторяю, но ты не слушаешь.

– У моего папы свои понятия о социалистических идеях, – сказала Фиона.

– Он отказывается иметь дело с французами, боится американцев, никогда не нанимает на работу евреев, полагает, что все арабы мошенники, а единственный русский, который ему нравится, – это Чайковский. Где же братство людей?

– Большая часть этой тирады адресована мне, – заметила Фиона. – Папочка долго сердился, с тех самых пор, когда я получила рекомендацию на работу от Сайлеса Гонта. Это родственник со стороны матери, а папочка всегда с ним не ладил.

– Понятно.

– Когда я слушаю рассуждения отца, как это происходило вчера вечером, мне кажется, будто я вступила в коммунистическую партию. А ты?

– Нет. Мне хочется предложить твоему отцу сделаться ее функционером.

– Нет, серьезно, дорогой.

– Чтобы пополнить ряды коммунистической партии?

– Ты понимаешь, что я имею в виду: пролетарии всех стран, соединяйтесь, и все такое прочее. Папочка только болтает об идеях социализма, но на деле ничего не предпринимает.

– Ты никуда от него не денешься, если заделаешься коммунисткой, – сказал я. – Твой отец выпишет чек и купит всю эту шайку-лейку. А потом продаст их пустырь для митингов под строительство офисов.

– Залезай обратно в постель, – предложила Фиона. – Мы с тобой опоздали теперь на завтрак, так что не вижу особого смысла вставать.

Фиона редко упоминала о политических пристрастиях отца, а также не слишком распространялась о своих собственных. Если за обеденным столом затевался разговор о политике, она сидела, отрешенно уставившись в пространство, либо старалась перевести беседу на детей или на рукоделие, либо просто на парикмахерские заботы. Иногда я даже задумывался, действительно ли ее интересует служба в нашем департаменте, либо она держится за нее, чтобы не терять меня из виду.

– Сейчас пойдем на посадку, старина, – сказал командир бригады. – Проверьте, хорошо ли у вас застегнут ремень.

Самолет летел уже над Берлином. Я увидел неровные очертания Стены. Пилот уже переключился на систему аэродромного наведения военно-воздушной базы королевских ВВС в Гатове, бывшей когда-то тренировочным центром «люфтваффе». Взлетно-посадочная полоса в этом месте заканчивалась у самой Стены. Разница была только в том, что «стена» тут приняла облик высокого забора с колючей проволокой на песчаном пустыре. По сообщениям разведки, в этом месте не было ни мин, ни инженерных сооружений, на чем настояли русские, экономя чужие денежки. Они утверждали, что здесь достаточно и колючки на заборе. На самом деле предполагалось, что настанет день, когда танки с соседней базы Советской Армии беспрепятственно въедут сюда и с ходу овладеют Гатовым с его взлетно-посадочными полосами, которые должны остаться в целости и сохранности и с неповрежденной электроникой.

Вам приходилось когда-нибудь здороваться с девушкой, на которой вы едва не женились много лет назад? Улыбнулась ли она столь же обворожительно и пожала ли руку, как прежде? Вы, вероятно, уже забыли, как она это делала? Напомнила ли вам ее улыбка, какую драгоценность вы потеряли?

Примерно так я думал о Берлине всякий раз, когда сюда возвращался.

Отель Лизл Хенних рядом с Кантштрассе в Западном секторе нисколько не изменился. Никто не пытался отремонтировать или хотя бы выкрасить заново фасад здания, обезображенный осколками снарядов Красной Армии в 1945 году. Поражавший воображение главный вход рядом с магазином оптики открывался на грандиозную мраморную лестницу. Вытертый местами ковер, из красного ставший светло-коричневым, вел в «салон», где всегда находилась Лизл. Мать ее купила тяжелую дубовую мебель в универсальном магазине «Вертхайм» на Александерплац еще до прихода к власти Гитлера. И конечно же, задолго до того, как великолепный фамильный дом превратился в замурзанный отель, его хотелось называть ночлежкой.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Лизл так, словно мы виделись только вчера.

Крупная немолодая женщина едва умещалась в кресле. Платье из красного шелка подчеркивало все выпиравшие наружу части ее тела. Она походила на расплавленную лаву, что спускалась по склону.

– Ты выглядишь усталым, дорогой. Слишком много работаешь.

Когда-то Лизл росла здесь. В доме суетилось пятеро слуг. Это было сто лет назад. Но с тех пор в салоне произошло очень мало перемен. На всех стенах висели фотографии: семейные портреты в коричневых тонах и в черных рамках. Выцветшие знаменитости тридцатых годов. Актрисы с сигаретами, вставленными в длиннейшие мундштуки, писатели в шляпах с нависающими полями, блистательные кинозвезды, тщательно отретушированные примадонны Государственной оперы, художники движения Дада, артисты на трапециях из «Винтергартена» и певцы ночных клубов с давно забытыми шлягерами. На всех снимках на лицевой стороне имелись надписи с заверениями в вечной любви.

Там было также фото покойного мужа Лизл, одетого в костюм с белым галстуком. Снимали в тот вечер, когда он дирижировал Берлинским филармоническим оркестром, исполнявшим Пятый фортепьянный концерт Бетховена в присутствии самого фюрера. Но отсутствовали изображения сгорбившегося маленького калеки, он кончил свои дни, пиликая за выпивку на скрипке в полуразрушенном баре на Ранкенштрассе.

Некоторые из портретов принадлежали друзьям семьи. Там были запечатлены те, кто приходил в салон Лизл в тридцатые и сороковые годы, когда здесь имелась редкая возможность встретить людей богатых и знаменитых, а также те, другие, из пятидесятых, тогда ценились получавшие консервы и имевшие разрешение на работу. Выделялись современные снимки давнишних постояльцев, претерпевших стоически гостиничные невзгоды: редко подававшуюся горячую воду и шум в центральном отоплении; сообщения по телефону, не переданные кому следует; и письма, не врученные адресатам; и вечно тусклые лампочки в ванных комнатах. Такие терпеливые клиенты приглашались в тесную комнатушку, где располагался офис Лизл, на стаканчик хереса после того, как уплатили по счету. И их фото торжественно экспонировались над кассой.

– Ты ужасно выглядишь, дорогой, – сказала она.

– Все в порядке, тетушка Лизл, – отвечал я. – У вас найдется для меня комната?

Она включила другую лампочку. Огромный куст в горшке в стиле «арт-нуво» отбрасывал на мерзкие коричневые обои изломанную тень. Она обернулась, чтобы получше меня рассмотреть, при этом часть ожерелья исчезла в ее жирных складках.

– Для тебя, либхен, всегда будет комната. Поцелуй меня.

Но я уже нагнулся, чтобы ее облобызать. Обязательный ритуал. Она всегда называла меня «либхен» и требовала, чтобы я ее целовал еще до того, как я научился ходить.

– Значит, ничто не меняется, Лизл, – сказал я.

– Ничего не меняется! Все меняется, ты это хочешь сказать. Взгляни на меня. Посмотри на мое ужасное лицо и это ослабевшее тело. Жизнь жестока, Бернд, мой любимый… – Так она называла меня, когда я был мальчишкой. – Ты тоже в этом убедишься: жизнь жестока, – закончила она.

Только берлинцы способны шутить над собственным горем и при этом даже улыбаться. Лизл лучше других перенесла жизненные невзгоды, и мы оба это знали. Она вдруг громко рассмеялась, и мне пришлось поддержать.

Лизл уронила на ковер номер «Штуттгартер цайтунг». Она посвятила всю жизнь чтению газет и обсуждению того, что в них печаталось.

– Что привело тебя в наш замечательный город? – спросила она. Почесала себе колено и вздохнула. Теперь, когда ноги ее поразил артрит, она редко выходила на улицу, делая исключение только для походов в банк. – Ты по-прежнему торгуешь таблетками? – поинтересовалась она.

Я всегда говорил ей, что работаю у производителя фармацевтической продукции, она идет и на Восток и на Запад. Лизл не стала дожидаться ответа. Конечно же, она никогда не верила моему вранью.

– А ты привез фотографии своей замечательной жены и прелестных ребятишек? У тебя дома все в порядке?

– Да, – сказал я. – Комната наверху свободна?

– Конечно, – отвечала она. – Кто же, кроме тебя, захочет там спать, когда у меня есть номера с балконом и ванной?

– Пойду туда и умоюсь, – сказал я.

Комната под крышей была моей детской, когда отец, майор Корпуса разведки, квартировал в этом здании. Меня распирало от воспоминаний.

– Надеюсь, тебе не нужно ехать на ту сторону, – вздохнула Лизл. – Все необходимые лекарства в Восточной зоне имеются. Они стали очень грубо обращаться с продавцами медикаментов.

Я с готовностью улыбнулся ее маленькой шутке.

– Я никуда не двинусь отсюда, Лизл, – заверил я. – Приехал немного развеяться.

– Дома все хорошо, дорогой? Не из-за этого ты решил проветриться?

Фрэнк Харрингтон, руководитель берлинского Центра, прибыл к Лизл ровно в четыре часа.

– Тебе, надеюсь, уже надоело спать у Вернера на софе, верно?

Я смотрел на него, но ничего не отвечал.

– Мы действуем в замедленном темпе, – сказал Фрэнк, – но в конце концов новости до нас доходят.

– Ты их принес с собой?

– Я взял все, что нужно.

Он положил на стол и раскрыл дорогой дипломат черной кожи.

– У меня здесь даже указатель улиц от «А» до «Зет», одолженный у тебя в Лондоне. Извини, что так долго не мог вернуть.

– Ничего страшного, Фрэнк, – ответил я, швыряя указатель в свой раскрытый чемодан, чтобы этот нужный справочник здесь не забыть. – А где тот, кто все это доставил?

– Уехал обратно.

– Я думал, он задержится, чтобы я мог с ним побеседовать. Именно этого хотели в Лондоне.

Харрингтон вздохнул.

– Он вернулся к себе, – повторил Харрингтон. – Ты же знаешь, как живут люди в подобных ситуациях. Вчера он стал нервничать и в конце концов ускользнул от нас.

– Очень жаль, – констатировал я.

– Внизу хорошенькая девушка разговаривала с Лизл. Блондинка. Ей не больше восемнадцати. Не знаешь, где она остановилась?

Фрэнк Харрингтон… Щуплый, шестидесятилетний. Бледное лицо с серыми глазами и костистый нос. Черные, коротко подстриженные усы, какие обожают носить солдаты. А вопрос о блондинке – попытка переменить тему разговора. Правда, невзрачный Фрэнк всегда обращал внимание на женщин.

– Не могу тебе сказать, Фрэнк, – отвечал я.

Я начал разбираться в принесенных им бумагах. Некоторые представляли собой стенографические отчеты встреч в Форин Офис, когда сотрудники нашей секретной разведывательной службы отправлялись туда для специальных брифингов. Среди бумаг не замечалось действительно важных материалов, но факт того, что они попали обратно в восточногерманскую разведку, настораживал. Сильно настораживал.

Фрэнк Харрингтон сидел возле крошечного чердачного окна, откуда я обычно запускал бумажные самолетики, и курил вонючую трубку.

– Помнишь, как твой отец организовал вечеринку в честь дня рождения фрау Хенних. – Фрэнк Харрингтон был единственным известным мне человеком, который называл Лизл – фрау Хенних. – В салоне внизу играл оркестр из шести человек, а все представители черного рынка с Потсдаммерплац принесли закуски. Я никогда не видел такого изобилия.

Я поднял голову от бумаг.

Он взмахнул трубкой: какой-то умиротворенный жест.

– Пойми правильно, Бернард. У твоего отца не было ничего общего с черным рынком. Все, кто принес еду, были друзьями фрау Хенних. – Он улыбнулся своим мыслям. – Твой отец никогда не имел дела с черным рынком. Он слыл человеком очень щепетильным, очень благородным и правильным. Многие обыкновенные смертные понимали, как им до него далеко. А таким твой отец стал благодаря совершенствованию над собой. Люди вроде него все одинаковы – не склонны прощать, не склонны идти на компромисс, стремятся все делать по закону. – Он снова поиграл трубкой. – Не обижайся, Бернард. Мы с твоим отцом были близкими людьми. Ты это знаешь.

– Да, знаю, Фрэнк.

– У твоего отца отсутствовало систематическое образование. Школу он бросил четырнадцати лет. Потом просиживал вечера в общественной библиотеке. А в отставку ушел в чине полковника, и последняя его должность – руководитель берлинского Центра, верно? Неплохая карьера для человека без школьного аттестата.

Я перелопатил ворох документов, стараясь отыскать меморандум относительно шифровальных машин.

– Во мне тоже есть эти качества? – спросил я. – Не склонен прощать, не склонен идти на компромисс и стремлюсь все делать в соответствии с законом?

–Послушай, Бернард! Надеюсь, ты не станешь утверждать, что хотел бы посвятить себя университету. Ты берлинец, Бернард. Ты вырос в этом странном старом городе. Ездил на велосипеде по его улицам и аллеям до того, как построили Стену. Ты говоришь на берлинском диалекте, как и все, кто здесь живет. Ты легко можешь сойти за местного жителя. Потому-то нам приходится так долго тебя искать, когда решаешь, что ты должен от нас отдохнуть.

–Ich bin em Berliner[1], -сказал я по-немецки.

Это шутка. Berliner – название пышки. После того как президент Кеннеди на весь мир произнес эти слова, у берлинских карикатуристов был знаменательный день. Все они рисовали говорящие пышки.

– Ты полагаешь, что отец должен был отправить тебя в Англию, где бы ты читал лекции о политике и современных языках? Ты думаешь, что лучше было бы, если бы тебе пришлось выслушивать высказывания оксфордских грамотеев относительно того, в чем Бисмарк допускал ошибки? Или внимать какому-нибудь молодому тьютору, который объясняет, какие предлоги управляют дательным падежом? – Я смолчал. Дело в том, что я не знал ответа. – Черт возьми, парень! Да ты знаешь больше об этой части мира, чем любой выпусник Оксфорда, старайся он хоть всю жизнь!

– Может быть, ты изобразишь все это в письменном виде, Фрэнк?

– Тебя все еще злит, что этот юнец Дики Крайер получил такой пост? Ну, твой гнев понятен. Я четко высказал свое мнение, находясь здесь. Можешь в этом не сомневаться.

– Я знаю, Фрэнк, что ты это сделал, – сказал я, выравнивая пачку бумаг так, чтобы она могла войти обратно в бумажный конверт. – Но факт состоит в том, что в Оксфорде и Кембридже ты не просто изучаешь историю и грамматику, но ты узнаешь и людей, с кем там встречаешься. И во всей дальнейшей деятельности зависишь от суждений, выработанных там. То, что я знал улицы и аллеи этого старого грязного города, не принималось во внимание, когда речь шла о вакантном месте.

Фрэнк Харрингтон снова затянулся трубкой.

– И к тому же Крайер был моложе тебя и меньше тебя прослужил.

– Не сыпь соль на раны, Фрэнк, – сказал я.

Он рассмеялся. Мне было немного не по себе от того, что в Лондоне я назвал его старой бабой, но это ведь не могло повлиять на его карьеру. Фрэнк мог уйти в отставку в любой момент, и для него не составит труда уехать из Берлина. Он ненавидел этот город открыто.

– Дай-ка я напишу генеральному директору, – сказал Фрэнк, словно вдохновленный внезапно пришедшей идеей. – Еще во время войны мы проходили подготовку вместе со стариком.

– Ради Бога, не нужно!

Беда с этим Фрэнком. Подобно Лизл, он всегда хотел обращаться со мной, как с девятнадцатилетним мальчишкой, готовящимся поступить на первую работу. Конечно же, он был не столько старой бабой, сколько доброжелательной пожилой тетушкой.

– И каково же твое мнение об этой макулатуре? – спросил он, засовывая спичку в трубку.

– Чушь, – ответил я. – В Москве кто-то постарался и насочинял всякой всячины, чтобы мы немного поволновались.

Фрэнк кивнул.

–Я знал, что ты это скажешь. Ты так и должен был сказать, Бернард. Независимо от того, что это, ты должен был произнести слово чушь.

– Угостить тебя стаканчиком? – предложил я.

– Лучше вернусь обратно в офис и пропущу это дерьмо через бумагорезку.

– Ладно, – сказал я.

В Лондоне, как он догадался, хотели, чтобы бумаги уничтожили. Может быть, он проработал здесь слишком долго.

– Тебе, наверное, захочется проехаться по городу и встретиться с некоторыми знакомыми, как мне кажется.

– Пожалуй, нет, Фрэнк.

Он улыбнулся и выпустил дым из трубки.

– Всегда помню тебя таким, Бернард. Не любил, чтобы кто-то знал, что у тебя на уме. – Если не ошибаюсь, Фрэнк говорил это, еще когда я был ребенком. – Ну, а я жду тебя завтра вечером. Оденься по своему усмотрению. Пообедаем, чем Бог послал.

После его ухода я подошел к чемодану, чтобы достать свежую рубашку. Из уличного указателя, что вернул Фрэнк, выпала книжная закладка, сделанная из сложенного куска какого-то конверта. Получатель – фрау Харрингтон, но адрес состоял лишь из номера абонементного ящика и почтового кода. Таков был непростой путь, каким письмо могло попасть к жене Фрэнка. Я сунул адрес в бумажник.

Русские получили в Берлине Государственную оперу, Королевский дворец, правительственные здания и вдобавок еще какие-то ужасные трущобы. Западные державы стали обладателями зоопарка, бульваров, универсальных магазинов, ночных клубов и богатых вилл в Грюневальде. Через оба сектора, подобно шампуру, куда нанизывается шашлык, проходила трасса Восток – Запад.

Квартал Бендлер, где верховное командование отдало приказ германской армии идти на завоевание Европы, сейчас превратился в управление одного из производителей косметики. Улицу Бендлерштрассе переименовали. Здесь все какое-то не настоящее, и это мне нравится. Вокзал Анхальтер с желтым кирпичным фасадом и тремя огромными дверями служил в свое время станцией для комфортабельных экспрессов, направлявшихся в Вену и всю юго-восточную Германию. Теперь на вокзале нет прежнего оживления. Громоздкое здание стоит на заброшенном месте, давно всеми оставленном, здесь царство сорняков и диких трав.

Вернер Фолькман выбрал вокзал местом встречи, как это делал в прошлом. Верный признак, что его донимает паранойя. Он захватил с собой чемоданчик для бумаг, а оделся в просторное черное пальто с мерлушковым воротником. Любой другой человек в таком наряде выглядел бы как импресарио или как человек состоятельный. Однако вид Вернера наводил на мысль, что он купил одежду на каком-нибудь блошином рынке, вроде возникшего недавно возле неиспользуемой станции надземной дороги на Тауенциенштрассе.

Начинало смеркаться. Вернер остановился и осмотрел улицу. Из-за высокой, покрытой разными надписями Стены шло голубовато-зеленоватое сияние. В любом другом городе это служило бы верным признаком того, что по ту сторону находится большой стадион, где вскоре начнется вечерний футбольный матч. Однако за этой стеной лежало обширное открытое пространство площади Потсдаммерплац. Когда-то здесь шумел один из самых оживленных перекрестков Европы, а теперь располагалась зона смерти – безмолвная и оцепенелая полоса земли, опутанная лабиринтами проволочных заграждений, начиненная минами и блокированная долговременными огневыми точками.

Вернер помедлил на углу, оглядываясь на пол-дюжину или даже больше подростков, они проследовали мимо, направляясь к Халлешес-Тор. Одежда их бросалась в глаза. На девушках – плотно облегавшие ноги колготки, сапоги и афганские полушубки, а на ребятах – кожаные безрукавки и фуражки Африканского корпуса. У некоторых волосы окрашены в яркие цвета. Вернер уже привык и не обратил внимания на представителей новой берлинской молодежи, я же был поражен. Жителей Берлина не призывают на военную службу, и, кажется, сегодня они веселились именно по этому случаю.

Вернер медлил, пока не подошел желтый двухэтажный автобус и не подобрал всех, кто ждал на остановке. Лишь после этого Вернер почувствовал себя в безопасности. Он повернулся кругом и неожиданно пошел на зеленый сигнал светофора. Я поспешил за ним, делая вид, что стараюсь успеть до того, как произойдет смена сигнала.

Он вошел в кафе Лейшнера, положил шляпу на вешалку и выбрал местечко в глубине помещения. Чемоданчик он разместил на стуле рядом. Я помахал, словно только что его увидел, и подошел. Вернер заказал официанту два кофе. Я со вздохом сел. Он опоздал на встречу, а это непростительный в нашем деле грех.

– Все из-за одного сотрудника Фрэнка Харрингтона, – пояснил он. – Я хотел убедиться, что хвоста нет.

– Зачем Фрэнку следить за тобой?

– Он уже получил нагоняй из Лондона, – сказал Вернер. – Стоит вопрос о его немедленной замене.

– А ты-то здесь при чем? Почему за тобой хвост?

– Вдруг в Лондоне существует какая-то утечка информации? – спросил Вернер. Понимая, что я вряд ли отвечу, он продолжал: – Будет только справедливо, если ты скажешь. Ты хочешь, чтобы я вместо тебя полез через проволоку, так что будет только справедливо, если ты расскажешь, что происходит в Лондоне. Вдруг там существует утечка информации. Будет только справедливо, если…

– Никакой утечки, – заверил я его, поняв, что и мысль, и речь его уже пошла по третьему кругу, повторяясь дословно.

Я мог бы добавить, что пока никто не просил его «лезть через проволоку». А его регулярные визиты на Восток вызваны необходимостью сделать так, чтобы он как можно меньше знал о происходящем в нашем британском департаменте.

– А как насчет денег? Лондон поможет мне наладить отношения с банком?

– Насчет денег ответ отрицательный, – сказал я.

Вернер еще ниже склонился над столом и с мрачным видом кивнул. Я начал оглядывать кафе. Просторное помещение. Зеркала в позолоченных рамах поддерживались гипсовыми херувимами, а пластиковая поверхность столов, по идее, должна была имитировать мрамор. Вдоль одной из стен шла длинная старинная стойка, радовавшая глаз. Я знавал это местечко еще в те времена, когда за стойкой находился отец нынешнего Лейшнера. Берлинские дети могли покупать здесь настоящее американское мороженое до тех пор, пока дочь Лейшнера не вышла за солдата янки и не отправилась жить в штат Арканзас.

Наконец принесли кофе. Его подали в двух небольших кофейниках с электроподогревом, а вместе с ними – крошечные кружечки со сливками, сахар, обернутый в цветные бумажки с рекламой чая, а также обычные цветастые чашечки с блюдцами. Расписные чашечки с блюдцами! Они напомнили мне завтраки в своем детстве и то, как отец поправлял мою мать, она не совсем точно изъяснялась по-немецки. «Es geht um die Wurst. Буквально – все зависит от колбасы, что означает: от этого зависит все. Но: Mir ist alles Wurst, или – для меня все – колбаса, означает: мне вообще наплевать».

Мама лишь улыбалась и подливала кофе в цветастые чашки. Она-то хотела сказать, что нам может не хватить колбасы на ужин. Но у отца водилась привычка все усложнять сверх всякой меры. Это очень характерно для тех, кто в жизни всего добился сам.

– Зачем нам понадобилось играть во все эти игры и проверять при встрече, нет ли за нами хвоста? – спросил я. – Вполне могли просто встретиться здесь.

– А тогда мы оба находились бы здесь под наблюдением человека, посланного Фрэнком.

– Поступай как знаешь, Вернер, – сказал я.

– Фрэнк Харрингтон сильно обеспокоен, – доложил он.

– О чем он волнуется? – спросил я, не особенно стараясь скрыть раздражение. – Я думал, что Фрэнк не подпустит тебя к своему офису.

Вернер улыбнулся одной из своих особых восточных улыбок, она, как ему казалось, придавала ему загадочный вид.

– Мне не обязательно идти в офис, чтобы знать тамошние последние новости. У Фрэнка большие неприятности из-за Лондона. Ходят слухи, что налицо утечка информации. Фрэнк опасается, как бы из него не сделали козла отпущения. Он боится также, что они от него избавятся и заодно найдут способ оставить его без пенсии. У Фрэнка большие неприятности. Из него могут сделать козла отпущения…

– Вот черт!

– В случае, если Фрэнка отзовут, как, по-твоему, станет ли берлинская штаб-квартира меня использовать?

– Утечки информации нет.

– Ладно, – сказал Вернер, кивая головой.

Меня ничто так не смущало, как его попытки быть искренним.

– Вернулся Макс Биндер. У него жена и трое детей, и он не мог найти работу. Так что он, в конце концов, отправился обратно на Восток.

Макс Биндер учился в школе вместе с нами. Он отличался прилежностью. Всякий раз на Рождество он пел сольную партию из «Безмолвной ночи». Кроме того, у него хранилось несметное количество запрещенных нацистских значков, все мы жаждали их иметь, и Макс не жадничал. Он всегда был мне симпатичен.

– Макс – один из лучших, – сказал я. – Его жена с Востока, так, кажется?

– Они получили одну из квартир на Сталиналлее, какие называют «свадебными подарками». – Вернер употребил старое, коммунистическое название улицы. – Сейчас люди начали понимать, что эти жилища не так уж плохи. Во всяком случае, в них высокие потолки и множество встроенных шкафов и разных кладовок. А вот новые дома в Марцане на самом деле очень тесные. Там семья из четырех человек живет в комнате величиной с кладовку Макса.

– Ты был в последнее время на той стороне? Макса видел?

– Я встречаю его время от времени. У него сейчас хорошая работа. Служит чиновником – в должности главного таможенника.

В голосе Вернера прозвучало нечто такое, что привлекло мое внимание.

– Ты не повздорил с ним?

– С Максом? – Вернер каким-то беспокойным движением подлил себе кофе.

– Я тебя знаю, Вернер, и я знаю Макса. В чем дело?

– Дело в офисе Макса, там составляют документы на некоторые из моих не совсем законных сделок, вот и все.

– Ты имеешь в виду обналичивание? Гарантии того, что деньги будут выплачены? Так вот оно что…

Вернер сделал попытку отрицать, что велась какая-то игра.

– Послушай, Бернард, на прошлой неделе я встречался с Зеной. Она обещала вернуться.

Ему хотелось, чтобы я его поздравил.

– Это прекрасно, Вернер.

– Она была в Берлине… очень недолго. Мы вместе пообедали. Ей хотелось узнать, как идут мои дела.

– И как же у тебя идут дела?

– Я хочу, чтобы она вернулась, Берни. Я не могу жить без нее. Я так ей и сказал. Она обещала вернуться. Мы виделись на прошлой неделе.

– И?..

– Я сказал ей, что смогу зарабатывать больше. С деньгами у нас всегда были проблемы. Если я буду больше зарабатывать, она ко мне вернется. Она это более или менее обещала. Она была в Берлине.

– Вернер, я постараюсь, чтобы в Лондоне для тебя нашлись деньги. Забудь эту безумную идею с подделкой поручительств, словом, любые махинации, к которым ты прибегаешь. Если попадешься на Востоке, тебя упрячут в тюрьму и выбросят ключ. Пришьют мошенничество или еще какое-нибудь сногсшибательное обвинение, и тебя сгноят, лишь бы иметь уверенность, что никто больше не выкинет подобных трюков.

Вернер кивнул.

– Я только хочу проделать это еще несколько раз, чтобы получить достаточно наличных и больше не унижаться перед банками. Меня душат подонки на черном рынке, Берни. Они снимают сливки с каждой моей сделки.

– Я сказал: забудь, Вернер.

– Я обещал Зене поехать с ней в Испанию, где мы как следует отдохнем. Ты когда-нибудь был в Марбелье? Там изумительно. Придет день, когда я куплю там дом. Зене нужны солнце и отдых. Мне тоже. Мы сможем отдохнуть и начать все сначала. Может быть, отправимся в Южную Америку. Стоит попытаться, если хочешь начать новую жизнь.

Вернер прикончил уже две чашки черного кофе и теперь держал кофейник, из носика вытекали последние капли.

– Фрэнк знает о ваших импортно-экспортных операциях?

– Фрэнк Харрингтон? Святой Боже, нет конечно. Он всячески меня избегает. В прошлом месяце я оказался на обменном пункте валюты при станции «Зоопарк», где хотел получить наличные за свои дорожные чеки. Фрэнк очутился там еще раньше. Едва меня увидел, как вышел из очереди и исчез. Фрэнк Харрингтон меня избегает. Нет. С ним я ничего обсуждать не стану.

Вернер поднял второй кофейник, поболтал им, чтобы убедиться, что хоть немного осталось.

– Можно, я выпью остатки?

Я кивнул.

– Почему ты не хочешь ничего рассказать Фрэнку?

На этот раз Вернер влил в кофе сливки. Его терзало импульсивное желание что-то пить и откусывать. Часто – это признак нервозного состояния.

– Мне не хочется, чтобы он знал, как часто я бываю на той стороне.

– Может, ты и мне чего-то не договариваешь?

Вернер вдруг усиленно занялся кофе. Он развернул еще кусок сахара, расколол, половину кинул в чашку. Вторую сунул в рот и принялся с шумом пережевывать. Одновременно расправил и разгладил сахарную обертку.

– Не изображай из себя няньку, Берни. Мы вместе выросли. И оба знаем, что и как.

– А ты не сотрудничаешь с восточными немцами? – настойчиво спросил я. – Ты ни о чем с ними не договорился?

– Ты хочешь сказать, что я могу выдать им секреты?

Он аккуратно сложил сахарную обертку и сделал из нее маленькую крылатую стрелу. И тут же провел испытательный полет – стрела достигла солонки с перечницей.

– Что я могу сказать на Востоке? Что Фрэнк сделал вид, будто не заметил меня в бюро обмена денег, что ты приезжаешь в Берлин и останавливаешься в отеле у Лизл? А может, мне передать сплетни о том, будто в Лондоне решили назначить тебя резидентом в Берлин вместо Фрэнка, но Фрэнк не хочет рекомендовать тебя в качестве своего преемника?

Я взглянул на его крылатую стрелу.

– Ты мог быть полезен, Вернер. Ты все здесь видишь собственными глазами.

Я подобрал стрелу и пустил обратно, но у меня она не полетела.

– Как ты не можешь понять? – спросил он тихим голосом. – Больше никто не дает мне работу. Фрэнк все перекрыл. Я обычно выполнял поручения американцев, да и у вашей военной разведки бывали кое-какие дела, с какими они сами не могли справиться. Теперь такую работу мне не поручают. Я не слишком много знаю, Берни, чтобы стать двойным агентом. Я в такие игры не играю. Сейчас я делаю только то, что поручаешь ты по старой дружбе. Я это понимаю, и ты тоже.

Я не стал напоминать Вернеру, что всего несколько минут назад он настаивал на том, чтобы я рассказал ему все известное мне об утечке информации из Лондона. И это было бы «только справедливо», как он выразился.

– Значит, говорят, что меня должны назначить в Берлин? – спросил я. – Может быть, им известно также, кому поручат мою работу, когда я уеду?

Вернер подобрал стрелу. У него она полетела отлично, но только потому, что он предварительно распрямил крылья и добился оптимального аэродинамического эффекта.

– Ты же знаешь нравы этого города, где люди постоянно сплетничают. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я верю разной чепухе.

– Постой, Вернер. Послушай теперь ты. Скажи, что ты узнал. Я не стану кидаться в истерику и рыдать.

Кажется, для него сказанное мною имело больше значения, чем я предполагал. Мы говорили по-немецки, а существо немецкого синтаксиса состоит в том, что, прежде чем сказать какую-либо фразу, вы должны сначала составить ее у себя в голове. Невозможно начать предложение с какой-либо неопределенной мысли, а потом в середине ее передумать, как это делают люди, с детства говорящие по-английски. Так что, раз начав, Вернер должен был договорить фразу до конца.

– Ходят слухи, что твоя жена займет твое место в лондонском департаменте.

– Вот так номер! – сказал я.

Я никак не мог взять в толк, что же, собственно, бедняга Вернер пытается рассказать.

Он поднес крылатую стрелу к глазам и старался ее как следует разглядеть при ярком освещении. Казалось, он был целиком поглощен тем, что делает. Одновременно он торопливо бормотал:

– Говорят, вы с женой расходитесь. Говорят… говорят, что у твоей жены с Ранселером…

Он метнул стрелу, на этот раз она по спирали пошла вниз и попала в блюдце, крылья ее сделались коричневыми от пролитого кофе.

– Брет Ранселер, – начал я. – Он ей в отцы годится. Не могу поверить, чтобы Фиона увлеклась Ранселером.

По выражению лица Вернера я понял, что он сомневается, хватает ли у меня воображения.

– Если Ранселер чувствует какую-то вину за то, что отдал немецкий отдел Крайеру, и за то, что увел у тебя жену, он с удовольствием отдаст тебе Берлин, чтобы казаться добрым. Это помогло бы ему убрать тебя с дороги. Тебе хорошо заплатят, а что касается так называемых расходов, не поддающихся учету, то на этом месте они самые выгодные. Ты бы любил эту работу, как никакую другую, и выполнял бы ее отлично. И ты никогда бы не отказался от такого предложения, Берни. Сам это хорошо знаешь.

Да, я размышлял об этом. Мне сделалось дурно, но я решил ни в коем случае не выказывать слабость.

– Конечно же, я не стал бы мешать Фионе, если бы ей предоставлялась возможность занять высокий пост в оперативном отделе. Она оказалась бы там единственной женщиной на командной должности. – Я улыбнулся. – Это уж верно. Как и все хорошие слухи, этот – определеннее самой правды. Но факт остается фактом: Фиона терпеть не может Ранселера, а старик никогда не допустит туда женщину, и, кроме того, никто не собирается предлагать мне место резидента в Берлине, когда Фрэнк уйдет на покой.

Я снова улыбнулся, но получилось вымученно, и Вернер отвернулся.

– Как ты можешь быть столь уверен? – спросил Вернер. – Я тоже никогда не подумал бы, что моя жена может уехать в Мюнхен с этим шофером, возившим кока-колу. Я встречал его несколько раз. Жена сказала, что он – брат одной из девушек, которая работала в их офисе. Жена говорила также, что несколько раз он подвозил ее домой. Однажды вечером я застал его в нашей квартире. Они с женой пили пиво. У меня не возникло никаких подозрений. Я вел себя так же, как ты сейчас. Жена сказала, что этот шофер немного с придурью. Именно это меня убедило, что между ними ничего нет. Я думал, что она его терпеть не может, так же, как, по твоим словам, Фиона не выносит Ранселера.

Он развернул еще один кусок сахару и начал мастерить новую крылатую стрелу.

– Может быть, все дело в том, что ты не можешь его терпеть, как я – шофера. И ты точно так же не можешь представить, что Фиона может изменять тебе с Ранселером.

Он оставил наполовину готовую стрелу и бросил ее в пепельницу.

– Я бросил курить, – мрачно произнес он, – но руки постоянно ищут какого-нибудь дела.

– Я не думаю, Вернер, что ты пригласил меня сюда только затем, чтобы рассказать о шашнях Ранселера с моей женой, так ведь?

– Нет. Мне хотелось спросить тебя насчет офиса. Ты – единственный человек, кого я знаю и кто встречается с Фрэнком Харрингтоном и разговаривает с ним на равных.

– Я не встречаюсь с ним на равных, – сказал я. – Фрэнк обходится со мной так, будто я – двенадцатилетний ребенок.

– Фрэнк любит изображать патрона, – заметил Вернер. – Во времена молодости Фрэнка его сверстники либо учились в Кембридже, либо изучали Древнюю Грецию, что делал и он, но при этом Харрингтон думал, что сотрудничество с разведкой не помешает ему зарабатывать деньги и одновременно писать сонеты. Фрэнку ты нравишься, Бернард. Он тебя любит. Но он никак не может смириться с мыслью, что хулиганистый мальчишка с берлинской улицы может взяться за работу, которую выполняет он сам. Он с тобой на дружеской ноге, я знаю. Но какие на самом деле у него могут возникнуть чувства при мысли, что ему станет отдавать приказы кто-нибудь, не имеющий классического образования?

– Я не отдаю ему приказы, – уточнил я.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказал Вернер. – Мне просто нужно знать, что Фрэнк имеет против меня. Если я сделал нечто такое, что его раздражает, ладно. Но в случае какого-то недоразумения мне хотелось бы все уладить.

– А зачем тебе улаживать? – спросил я. – Ты занимаешься своими делами, в результате чего приоБретешь виллу в Марбелье или Риохе, где тебя до конца твоих дней будут окружать розы. Так за каким дьяволом тебе нужно выяснять отношения с Фрэнком из-за каких-то неведомых недоразумений?

– Не будь наивным, Берни, – сказал он. – Фрэнк может причинить мне большие неприятности.

– Это всего лишь твое больное воображение, Вернер.

– Берни, он меня ненавидит. И боится тебя.

– Боится меня?

– Его пугает сама мысль, что тебя назначат вместо него. Ты слишком много знаешь – и будешь задавать много вопросов, очень неприятных. А Фрэнк сейчас больше всего заботится о том, чтобы выглядеть чистеньким, поскольку надеется получить персональную пенсию. Он сделает все, чтобы этому ничто не помешало. Так что не верь сентиментальным разговорам насчет того, как дружил он с твоим отцом.

– Фрэнк устал, – сказал я. – Он получил в награду «Берлинскую лазурь». Ему некого ненавидеть. Он даже на коммунистов перестал злобиться. Потому-то он и хочет уйти с этого места.

– Ты разве не слыхал, как я сказал, что Фрэнк Харрингтон против твоего назначения в Берлин?

– А ты разве не слыхал, как сказал я, что это полнейший бред? Я открою тебе, Вернер, почему они больше не прибегают к твоим услугам. Ты стал распространителем слухов, а это – худшее, что может случиться с любым человеком в нашем деле. Ты передаешь мне нелепые сплетни о том о сем… И при этом жалуешься, что никто тебя не любит и ты не можешь понять почему. Нужно перестроиться, Вернер, в противном случае тебе придется включить меня в тот длинный список тех, кто тебя не понимает.

Вернер сидел сгорбившись. Объемное пальто с меховым воротником делало его крупнее, чем он был на самом деле. Он кивнул, и при этом подбородок едва не коснулся стола.

– Ясно, – сказал он. – Когда я впервые понял, что жена мне изменила, я никому не мог сказать приветливого слова.

– Я позвоню тебе, Вернер, – сказал я, поднимаясь. – Спасибо за кофе.

– Сядь, – тихим голосом произнес Вернер, и в нем прозвучала настойчивость, не подходящая к ситуации, когда между нами произошло нечто вроде размолвки. Но я сел на прежнее место. В кафе только что вошли двое. Молодой Лейшнер проверял уровень спиртного в бутылках, выстроенных в ряд перед большим зеркалом. Он обернулся к посетителям с той улыбкой, что вырабатывается у людей, десять лет проторчавших за стойкой.

– Чего изволите? – приветствовал он гостей.

Быстрым движением бармен вытер мраморную, всю в пятнах, поверхность стойки, одного из немногих предметов в кафе, переживших войну, а также братьев Лейшнеров.

– Будете что-нибудь есть? Могу предложить Bratwurst с красной капустой или жареного цыпленка с Spätzle.

Вошедшие были тридцатилетними молодцами в двубортных плащах и в шляпах с широченными полями, в таких головных уборах нечего опасаться, что дождь попадет за шиворот. На ногах хорошо сидели крепкие ботинки.

Я быстро взглянул на Вернера. Он кивнул: это, конечно же, полицейские. Один взял меню в прозрачном целлофане, поданное хозяином. Молодой Лейшнер подкручивал концы длинных усов а-ля Вильгельм, он отпустил их для того, чтобы казаться старше. Впрочем, он уже начал лысеть, а это само по себе говорило о его возрасте.

– Или только выпьете?

– Шоколадное мороженое, – сказал один из вошедших.

– Шнапс, – заказал второй.

Лейшнер повернулся к полдюжине бутылок с прозрачными крепкими напитками и налил в стакан внушительную порцию. Затем положил два шарика мороженого в вазочку, не забыв, конечно, про салфетку и ложечку.

– И стакан воды, – давясь мороженым, пробормотал полицейский.

Его компаньон повернулся спиной к стойке, слегка опираясь на нее, и обвел комнату рассеянным взглядом. Стакан он держал у рта. Оба не садились.

Я вылил сливки в чашку, чтобы хоть что-то делать, и начал тщательно их размешивать. Тот, кто ел мороженое, прикончил его в рекордное время. Второй пробормотал невнятное, а затем оба направились к столу, где поместились мы с Вернером.

– Вы живете в этом районе? – спросил мистер Шоколадное Мороженое.

– В Дахлеме, – ответил Вернер.

Он улыбнулся, стараясь скрыть неприязнь.

– Очень недурное место для жизни, – сказал полицейский, проглотивший мороженое.

Трудно судить, сколько в этом заключалось шутки и сколько сарказма.

– Давайте-ка взглянем на ваши документы, – сказал второй.

Он всей тяжестью тела навалился на спинку моего стула, и я почувствовал, как от полицейского несет шнапсом.

Вернер секунду колебался, видимо, решая, стоит ли потребовать от них предъявить служебные удостоверения. Потом достал бумажник.

– Откройте чемоданчик, – сказал полицейский – любитель мороженого, указывая на атташе-кейс, положенный Вернером на стул рядом с собой.

– Чемоданчик мой, – вступил я в разговор.

– А мне все равно, пусть он принадлежит хоть Герберту фон Караяну, – заметил полицейский.

– А мне не все равно, – возразил я. На этот раз я говорил по-английски.

Полицейский посмотрел мне в лицо, затем перевел взгляд на мой английский костюм. Мне не нужно было специально доказывать, что я – офицер одной из «держав-покровительниц».

– Удостоверение?

Я предъявил удостоверение личности, где указывалось, что я – майор Бишоп из Королевского инженерного корпуса.

Полицейский кисло улыбнулся и сказал:

– Срок действия документа истек еще два месяца назад.

– А что могло произойти с тех пор? – возразил я. – Вы полагаете, что я превратился в кого-нибудь другого?

Он строго на меня взглянул.

– На вашем месте, майор Бишоп, я бы продлил это удостоверение. Может так случиться, что следующий полицейский при проверке заподозрит, что вы дезертир, шпион или что-нибудь в этом роде.

– В таком случае следующий полицейский будет просто идиотом, – сказал я.

Но оба они уже пересекали зал в направлении выхода. Мистер Шоколадное Мороженое, проходя мимо стойки, бросил туда несколько монет.

– Проклятые нацисты! – возмутился Вернер. – Они придрались ко мне из-за того, что я еврей.

– Не валяй дурака, Вернер.

– Тогда почему же?

– У полицейского для проверки документов может быть миллион поводов и доводов. Возможно, рядом совершено преступление… обнаружили машину, находящуюся в розыске… или гонялись за кем-нибудь, внешне похожим на тебя.

– Они приведут военную полицию. А те заставят открыть чемоданчик. И сделают это только для того, чтобы показать, кто здесь хозяин.

– Нет, Вернер, они не станут. Они пройдут по улице дальше, до следующего кафе или бара, и сделают попытку снова к кому-нибудь придраться.

– Лучше бы ты не оставался таким упрямым.

– В каком смысле?

– В отношении Фрэнка Харрингтона. Именно таким способом он постоянно давит на людей.

– Ты когда-нибудь задумывался, сколько стоит наблюдение за одним человеком? Четверо агентов и две машины – по восемь часов каждая, в течение пяти дней. В данном случае можно говорить минимум о шестерых и трех машинах. Автомобили должны быть оснащены связными радиостанциями, работающими на наших частотах, а это исключает использование наемных машин. Людей нужно проверить и обучить. Их требуется застраховать и гарантировать им право на персональные пенсии, а также на медицинское обслуживание, каким пользуются все государственные служащие. Таким образом, каждый такой шпик обойдется в более тысячи западных немецких марок. Машины тоже влетят в такую сумму каждая. Прибавь еще тысячу на расходы по обеспечению операций – и ты поймешь, что Фрэнку пришлось бы тратить на тебя десять тысяч марок в неделю. Он бы тебя смертельно возненавидел, Вернер.

– Поинтересуйся у него самого, – мрачно посоветовал он.

У меня сложилось впечатление, будто Вернеру не хотелось разувериться в том, что Фрэнк ему мстит. В противном случае пришлось бы признать тот факт, что, возможно, Фрэнк отказался от услуг в силу его, Вернера, профессиональной непригодности.

Я молитвенно сложил руки.

– Я с ним потолкую, Вернер. Но ты пока что оставь подозрения. Забудь чушь насчет того, что Фрэнк якобы тебя преследует. Договорились?

– Ты ничего не понимаешь, – сказал Вернер.

Я бросил взгляд на атташе-кейс, который выдавал за свой.

– А теперь, чтобы удовлетворить мое любопытство, скажи, что находится в «моем» чемоданчике, Вернер?

Он протянул руку и дотронулся до кейса.

– Возможно, ты не поверишь, но в нем почти полмиллиона швейцарских франков в бумажных купюрах.

Улыбки на его лице не было.

– Будь осторожен, Вернер, – посоветовал я.

Даже в детстве я никогда точно не знал, дурачит меня Вернер или нет.

Я помнил вечера у Фрэнка Харрингтона еще в то время, когда отец брал меня в его большой дом в Грюневальде и когда я надевал первый смокинг. Все с тех пор переменилось, но дом остался прежним, и в нем все также служили садовник, повар, эконом, домашняя прислуга и камердинер, бывший с Фрэнком на войне.

Я явился на прием к Фрэнку в обычном деловом костюме, ибо хозяин предложил одеться по собственному разумению, поскольку не будет «ничего особенного». На деле же там присутствовала дюжина самых богатых и влиятельных граждан Берлина. За обедом меня поместили рядом с молоденькой женщиной по имени Поппи, только что разведенной с мужем, владельцем двух пивоваренных заводов и фабрики по производству аспирина. За столом сидели: представитель «Бундесбанка» с женой; директор западноберлинской «Дойче опера» в сопровождении красавицы меццо-сопрано; дама – директор музея, о ней говорили, что это – мировой авторитет по месопотамской керамике; офицальное лицо из берлинского Полицайпрезидиума, представленного просто как… «человека с Темпельхофердамм»; а также Джо Броуди – внешне неприметный американец, который предпочитал, чтобы о нем говорили как о служащем электротехнического предприятия компании «Сименс». Там же была жена Харрингтона – представительная дама лет шестидесяти, она то и дело обнажала в улыбке зубы и щеголяла волнистым перманентом, выглядевшим на ее голове словно резиновая шапочка для плавания. Присутствовал также сын Фрэнка – первый пилот на берлинской трассе компании «Бритиш эруэйз», приятный молодой человек с тонкими светлыми усиками на розовом личике, так что казалось, будто заботливая мамаша несколько минут назад отмыла его, прежде чем позволить спуститься в столовую.

Все они, конечно, разоделись в пух и прах. На дамах были длинные платья, а у меццо-сопрано в волосах даже сверкали бриллианты. Жена человека из центрального банка блестела в золотом, а на даме – директоре музея – красовалась горжетка. Мужчины щеголяли черными костюмами с разноцветными ленточками в петлицах, а также выставляли напоказ коллекцию полосатых галстуков, содержащих некую информацию, понятную для посвященных.

За обедом разговор шел о деньгах и о культуре.

– Между Франкфуртом и Бонном редко случаются какие-либо трения, – сказал человек из «Бундесбанка».

– За исключением тех случаев, когда вы отдаете свои доходы правительству. Сколько вы отстегиваете политикам в этом году? Десять миллиардов западных марок? – спросил Фрэнк.

Разумеется, они догадывались, кем был Харрингтон, или во всяком случае понимали, чем он себе зарабатывает на жизнь.

Человек из «Бундесбанка» улыбнулся, но не стал отвечать на такие вопросы.

В разговор вступила дама – директор музея.

– Ну, а если, предположим, и вы, и Бонн одновременно останетесь без денег?

– В функции «Бундесбанка» не входит поддерживать правительство либо помогать ему в области экономики, заботиться о полной занятости или сбалансированной торговле. Первоочередная наша задача – обеспечивать стабильность марки.

– Может быть, это личная точка зрения, – сказала меццо-сопрано, – но все зависит от парламентского большинства в Бонне, оно может сделать роль центрального банка такой, какой хочется политикам.

Представитель «Бундесбанка» отрезал себе еще кусок восхитительно пахнувшего «лимбургера», взял ломтик черного хлеба и только потом заговорил:

– Мы убеждены, что независимость «Бундесбанка» в настоящее время является конституционной необходимостью. Ни одно правительство не пойдет на конфронтацию с общественным мнением путем попытки подчинить себе нас с помощью парламентского большинства.

Сын Фрэнка Харрингтона занимался изучением истории в Кембридже, он сказал:

– Официальные представители «Рейхсбанка», без сомнения, говорили то же самое до того момента, когда Гитлер изменил закон, чтобы иметь возможность печатать столько бумажных денег, сколько ему требовалось.

– Что вы и делаете сейчас в Берлине? – вежливо спросил представитель «Бундесбанка».

Миссис Харрингтон торопливо повернулась к меццо-сопрано и сказала:

– Что вы слышали о новой постановке оперы «Парсифаль»?

– «Ты видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство…»

Эти слова дали возможность миссис Харрингтон, меццо-сопрано и даме – директору музея начать обсуждение сюжета вагнеровского «Парсифаля» с точки зрения философских аллюзий и символов. Это оказался богатейший источник материала для послеобеденного разговора. Но я устал их слушать и нашел, что намного приятнее поспорить с Поппи насчет относительных достоинств разных напитков, скажем, «алколь бланк». И действительно ли «пуар», «фрамбуаз», «кетче» или «мирабель» были самыми вкусными. Этот спор остался неразрешенным из-за того, что предложили угощения из буфета Харрингтона. Затем Поппи встала и произнесла:

– Дамы удаляются. Идемте со мной.

Возникшее было желание пофлиртовать с ней возродило во мне сомнения и страхи, что мучили меня относительно Фионы. Мне хотелось доказать самому себе, что тоже мог бы заняться чем-то в этом роде, а Поппи была бы достойным призом. Но я оставался достаточно трезв для того, чтобы понимать: время не позволяло, а дом Фрэнка Харрингтона, конечно же, не являлся подходящим местом.

– Поппи, душечка, – сказал я, ощущая, как в жилах моих огнем пылает смесь разнообразных алкогольных напитков, – вы не посмеете сейчас меня бросить. Без вашей помощи я не встану на ноги.

Я притворился изрядно выпившим. Истина состояла в том, что, подобно другим полевым агентам, кому повезло остаться в живых, я уже забыл, что значило быть действительно пьяным.

– Самое лучшее – это «пуар», – сказала она, отыскивая нужную бутылку. – И еще вот вам малинки, друг мой.

И со стуком поставила на стол передо мной бутылку «фрамбуаз».

А сама вышла из столовой, унося в руке наполовину опорожненную бутылку грушевой настойки, свой пустой бокал, а другой – прижимая к груди свои туфли. Я улыбнулся вслед с мужским взаимопониманием… но и не только. Поппи была из тех женщин, какие мне нравились. Я выпил и вино, и две чашки кофе, а затем направился, чуть пошатнувшись, через всю комнату в тот угол, откуда по-хозяйски, незаметно, дирижировал всем происходившим Фрэнк.

– Вчера вечером я видел Вернера, – сказал я.

– Бедняжка, – отвечал Фрэнк. – Давай я подолью тебе бренди, если у тебя есть желание говорить на эту тему.

Но я накрыл свой бокал ладонью.

– Какой же я идиот, – заметил Фрэнк, – ведь ты пьешь то же, что и дамы.

Я пропустил шпильку мимо ушей и сказал:

– Вернер ломает себе голову, пытаясь понять, что ты против него имеешь.

Фрэнк налил бренди себе и наморщил лоб, словно усиленно о чем-то размышляя. Прежде чем ответить, он поставил бутылку бренди рядом, на сервировочный столик.

– Насчет него у нас есть инструкция. Ты ее видел, Бернард.

– Да, я читал его досье, – подтвердил я. – Эта бумага находится там уже пять лет. Может быть, настало время ему что-нибудь снова поручить?

– Что-нибудь не очень серьезное, ты хочешь сказать. Хм…

– Он чувствует, что его отстранили от дел.

– Может быть, – отозвался Фрэнк. – Американцы не прибегают к его услугам, да и для других он ничего существенного не делает.

Я посмотрел на Фрэнка и хмыкнул, желая дать понять, насколько это глупейший ответ: ведь американцы получили копию документа, где говорилось, что мы Вернера больше не используем. Они его тоже перестали привлекать в силу какой-то собственной, нам неведомой причины.

– Вернер убежден, что у тебя против него зуб.

– Он сказал почему?

– Признался, что не понимает.

Фрэнк оглянулся на гостей. Полицейский чиновник разговаривал с Поппи. Он встретил взгляд хозяина и улыбнулся. Сын Фрэнка слушал, что ему говорила меццо-сопрано. А миссис Харрингтон отдавала распоряжение прислуге – одетой в белый передник и с таким чепчиком на голове, что мне доводилось видеть лишь на старых фотографиях, – принести полусладкое шампанское, оно, конечно же, освежит и взбодрит гостей. Фрэнк снова обернулся ко мне, явно сожалея, что не понадобился по какому-нибудь срочному делу.

– Возможно, мне следовало сказать тебе про Вернера еще раньше, – начал он. – Но я предпочитаю держать подобную информацию по принципу «до востребования».

– Разумеется, – сказал я.

Поппи засмеялась над чем-то таким, что сказал ей полицейский. Неужели ей с ним интересно?

– Однажды ночью, в сентябре семьдесят восьмого, я назначил Вернера ответственным за безопасность связи. В ту ночь пришло много сообщений по радио. Некая банда в Баадер-Майнхофе захватила «боинг» компании «Люфтганза», и в Бонне были уверены, что они летят в Прагу… Спроси об этом свою жену, она наверняка помнит события той ночи. Никто не сомкнул глаз. – Он глотнул бренди. – Примерно в три часа пополуночи шифровальщик принес радиоперехват, полученный с передатчика русской армии в Карлсхорсте. Советский командующий запрашивал о возможности держать в постоянной готовности один из военных аэродромов на юго-западе Чехословакии, вплоть до последующего уведомления. Я понимал, к чему относится запрос, поскольку знал содержание других радиограмм. И знал, что последняя шифровка никак не связана с воздушными пиратами из Баадер-Майнхофа. Поэтому я не дал ей хода. Моя служба перехвата стала единственной, получившей в ту ночь это радиосообщение. Это я проверил в информационном центре НАТО.

– Я не совсем уверен, Фрэнк, что понимаю, к чему ты клонишь, – заметил я.

– Распроклятое сообщение пошло обратно через Карлсхорст с предупредительной пометкой «радиоперехват». Вернер был единственным, кто об этом знал.

– Нет, Фрэнк, не единственным. А как насчет шифровальщика, оператора, дежурного, твоего секретаря, твоего помощника… Об этом знали достаточно многие.

Фрэнк не очень ловко увернулся, хотя, если формально, от разговора не ушел.

– Значит, вчера вечером ты беседовал с нашим милым Вернером. Где же вы встретились – уж не на вокзале ли Анхальтер?

На моем лице, видимо, отразилось удивление.

– Выкладывай, Бернард! – предложил Фрэнк. – Ты воспользовался старым удостоверением личности, которым я тебя снабдил, и даже не дал себе труда вернуть его, когда кончился срок его действия. А ты знаешь, что на этих фиктивных удостоверениях имеются номера? И потому нам звонят, если чье-то имя попадает в сводку происшествий. Я, разумеется, все подтвердил. Я догадался, что это был ты. Кто мог находиться в кафе Лейшнера в такое позднее время, кроме торговцев наркотиками, сутенеров, проституток, бродяг и неисправимого романтика Бернарда Сэмсона?

К нам приблизился Джо Броуди, американец из компании «Сименс».

– Какие козни вы тут оба строите? – спросил он.

– Мы вели беседу о вокзале Анхальтер, – сказал Фрэнк.

Джо Броуди вздохнул.

– Перед войной это был центр Вселенной. До сих пор старые берлинцы ходят взглянуть на руины, им чудится, будто они слышат паровозные гудки.

– Джо был здесь в тридцать девятом и сороковом, – пояснил Фрэнк. – Он видел Берлин под властью нацистов.

– И вернулся сюда с армией Соединенных Штатов. А рассказать вам еще кое-что о вокзале Анхальтер? Когда мы получили копии приказа Сталина Белорусскому и Украинскому фронтам о совместной операции по окружению Берлина, что должно было положить конец войне, местом, где предстояло встретиться огромным армиям, намечался Анхальтер.

Фрэнк кивнул и сказал:

– Джо, расскажи-ка Бернарду, что мы сделали с тем радиоперехватом из Карлсхорста… насчет того аэродрома, намечаемого в резерв для русского генерала. Помнишь?

Джо Броуди был лысым американцем с горящими глазами. Когда он что-то обдумывал, то держался за нос, как человек перед прыжком в воду.

– Что бы вы хотели узнать, мистер Сэмсон?

Фрэнк Харрингтон ответил за меня:

– Скажи ему, как мы обнаружили, кто разгласил сведения об этом перехвате?

– Вы должны понять, это было не слишком серьезное дело, – неторопливо произнес Броуди. – Но Фрэнк считал, что важно проверить каждого, кто находился на дежурстве в ту ночь, пока не установим, от кого пошла утечка.

– Мы проверили всех до единого, притом весьма придирчиво, – объяснил Фрэнк. – Против Вернера я не имел ничего. Между прочим, я подозревал шифровальщика, но он вышел сухим из воды.

– А имел ли в то время отношение к этим сообщениям Джайлс Трент?

– Джайлс Трент? Да, в то время он находился в центре связи.

– Нет, погодите, – возразил Броуди. – Джайлсу Тренту это приписать не удастся. Насколько я понимаю, он не имел доступа к радиосообщениям.

– Неужели вы можете так точно помнить детали? – спросил я.

Очки Броуди в золотой оправе сверкнули – это он оглянулся, желая убедиться, что нас никто не слышит.

– Фрэнк предоставил мне свободу действий. Он дал возможность «копать на нужную глубину». Насколько я понимаю, Фрэнк хотел, чтобы я отправился к подчиненным и сказал, что британцам не придется отвечать за разных придурков.

Фрэнк облизнул губы и поощрительно улыбнулся, старательно показывая, что он весь внимание, хотя наверняка слышал эту историю неоднократно.

– Я принялся докапываться, – сказал Джо Броуди. – И этим человеком оказался ваш приятель Вернер, не знаю, как его там дальше.

– Вернер Фолькман, – подсказал я.

– Фолькман. Верно! – согласился Броуди. – Мы поочередно снимали подозрения с других. На одного из них – Трента, Джайлса Трента – пришлось затратить больше времени, поскольку в Лондоне уперлись и не хотели дать нам возможность ознакомиться с личным делом. Но он тоже оказался чист. – Броуди снова ухватился за свой нос. – Поверьте мне, утечка информации произошла из-за Фолькмана. Таких расследований я провел сотни.

– И ни разу не ошибались? – спросил я.

– Серьезных ошибок я не допускал, – заверил Броуди. – Я не стремлюсь подозревать всех подряд и таким образом самоутверждаться. Уверен, это сделал Фолькман. Не Трент и никто другой, если, конечно, кто-то из других не водил меня за нос и не преуспел в этом. Так что можете сказать коллегам в Лондоне, что Фолькман не имеет допуска к работе.

– Ну, а если я вам скажу, что в настоящее время Трент тоже лишился допуска? – спросил я.

– Святые небеса! – воскликнул Броуди, не выказывая, однако, сильного волнения. – Неужто и он попадет в черный список?

– Кажется, на всем этом поставлен крест, – заметил я. – Но вам придется долго меня убеждать, что Трент тоже не представлял для вас довольно основательной проблемы.

– Я понимаю ваши чувства, коллега, – сказал Броуди. – Расследование и изучение материалов ничего не стоят, если они не могут в конечном счете развеять предубеждения.

– Кто угодно, только не Вернер, так что ли? – спросил Фрэнк.

– Нет! – сказал я. – Так резко вопрос не стоит.

– Бернард учился вместе с Вернером в школе, – пояснил Фрэнк.

– Ваша преданность делает вам честь, мой дорогой, – сказал Броуди. – Господи, я знаю типов, которые в такой ситуации не пощадили бы собственных жен.

Фрэнк Харрингтон расхохотался, и Броуди последовал его примеру.

На следующее утро я завтракал вместе с Лизл. Сидели в комнате, называемой ее кабинетом. Балкон выходил на Кантштрассе с интенсивным движением транспорта.

Комната Лизл выглядела чудесно. Я помнил ее с тех времен, когда был еще ребенком. Мне разрешалось входить сюда только в те дни, когда здесь раз в месяц появлялся мой отец платить по счетам. Помимо фотографий в рамках на стенах, глазам ребенка здесь открывались тысячи других волшебных вещей. На низких столиках – шкатулки из слоновой кости для нюхательного табака; бронзовая пепельница, сделанная после Первой мировой войны из куска снарядной гильзы, с выбитыми на ней словами: «ПОДАРОК ОТ ЛЕМБЕРГА»; спаянные краями в виде восьмерки русские солдатские пуговицы; два раскрытых веера с японским ландшафтом; небольшой фарфоровый дирижабль с надписью «Берлин – Штаакен» вдоль борта; театральный бинокль, отделанный перламутром; неисправный серебряный дорожный будильник… Но маленького мальчика больше всего, конечно, восхищала прусская медаль, награда дедушки Лизл. Сделанная ювелиром с большим искусством, она лежала на выцветшем красном вельвете в серебряной рамке. Горничная Лизл начищала эту оправу еженедельно.

Завтрак был накрыт на небольшом столе вплотную к окну, приоткрытому ровно настолько, чтобы ветер играл кружевными шторами, но при этом не мог хоть чуточку пошевелить накрахмаленную скатерть. Лизл восседала в высоком обеденном кресле, откуда могла встать без посторонней помощи. Я пришел точно в назначенное время. Ничто так не осложняет жизнь, как опоздание на встречу с представителем немецкой национальности.

– Мой любимый, – по-немецки сказала Лизл. – Поцелуй меня. Я не могу скакать вверх-вниз из-за этого распроклятого артрита.

Я нагнулся и осторожно коснулся губами, стараясь даже малость не смазать румян, пудры и губной помады, наложенных толстым слоем. Я подумал, что Лизл, вероятно, пришлось встать очень рано, чтобы успеть привести в порядок волосы и «нарисовать» лицо.

– Ничто здесь не меняется, – заметил я. – В твоей комнате, как всегда, очень мило.

Она засмеялась.

– Нет, нет… – Она опять сказала по-немецки, с неподражаемым берлинским акцентом: – Най-ен, най-ен…

Слушая ее, я чувствовал, будто нахожусь дома.

– Но ведь здесь все сохранилось, как и во времена, когда был жив мой отец, – заметил я.

Лизл нравилось, когда хвалили ее комнату.

–Здесь все сохраняется в том виде, как было при жизни моего отца, – сказала она. И оглянулась по сторонам, словно желая убедиться, что говорит правду. – В течение нескольких лет тут, на камине, стояла фотография фюрера – с его дарственной надписью. Но мы вздохнули с облегчением, когда на его место можно стало опять поместить кайзера Вильгельма.

– Даже без его дарственной надписи, – подхватил я.

– Ах ты, проказник! – пожурила она и сдержанно улыбнулась. – Значит, ты сделал работу и отправляешься домой к милой жене и замечательным деткам. Когда ты их привезешь сюда познакомиться, дорогой?

– Скоро, – пообещал я, наливая кофе.

– Поскорее бы, – сказала она и засмеялась, – не то тетушка Лизл может до этого не дожить. – Она отщипнула кусочек хлеба и добавила: – Вернер говорит, что у нас, немцев, слишком много выражений, связанных со смертью. Это верно? Ты, иностранец, замечал?

– По-английски мы выражаемся иносказательно: «смертельный выстрел», «смертельное письмо», «мертвый огонь» и так далее. В немецком существуют более точные выражения, причем для каждого значения употребляется иное слово.

– Вернер утверждает, что у немцев существует тысяча слов для обозначения смерти, точно так же, как у эскимосов, как свидетельствуют знатоки, есть немало слов, обозначающих снег. А у евреев много разных синонимов «идиота».

– В самом деле?

– «Шмо», «шлемьель», «шноок», «шмук»…

Лизл рассмеялась.

– Ты часто видишь Вернера? – спросил я.

– Он очень внимателен ко мне. Мне сейчас одиноко, поскольку ходить трудно. Так вот, он заглядывает всякий раз, когда ему по пути. Ему примерно столько же лет сейчас, что и тебе.

– Он чуть старше, но мы учились в одном классе.

– Я помню ночь, когда он родился. Это случилось первого марта сорок третьего. Был очень сильный налет – горели дома на Бахштрассе и Сигизмундхоф. Пострадала улица Унтерден-Линден, разрушен переход на Фридрихштрассе. На территории итальянского посольства нашли невзорвавшиеся бомбы. То же самое обнаружили возле дома Рихтгофена. От взрыва остановились часы на Ку-Дамн, и с тех пор они показывают половину восьмого. Иногда я Вернеру говорю: «Ты остановил часы в ту ночь, когда родился». Его мать работала у нас поварихой. Они с мужем жили в мансарде, четвертая дверь отсюда. Я пошла туда как раз перед тем, как у нее начались схватки. Да, Вернер родился в этом доме, ты об этом знал? Ну конечно, знал. Я, вероятно, рассказывала тебе тысячу раз.

– Вернер, – повторил я. – Это подходящее имя для хорошего еврейского мальчика?

– У них одно имя дается для людей, второе – для членов его семьи, – сказала Лизл. – Так они всегда поступают.

– Ты прятала всю их семью, Лизл? Что было с его отцом?

– Он был здоровым, сильным мужчиной – Вернер фигурой пошел в него – и работал всю войну могильщиком на еврейском кладбище в Вайсензее.

– И его ни разу не арестовали?

Она улыбнулась той улыбкой, которую я замечал и на других немецких лицах. Такой взгляд предназначался тем, кто никогда не сможет понять.

– Неужели ты думаешь, что нацисты допустили, чтобы арийцы, найдись среди них такие безумцы, стали хоронить еврейских мертвецов? Нет, наци никогда не арестовывали тех, кто работал на кладбище в Вайсензее. Когда в сорок пятом пришли русские, там еще свободно разгуливал раввин. Он работал могильщиком вместе с отцом Вернера.

Она рассмеялась, но я себе не мог позволить. Над такими вещами имели право горько смеяться только те, кто оставался здесь в момент прихода русских.

– Отец Вернера умер уже после войны. От того, что из года в год не доедал.

– Вернеру повезло, – заметил я. – Пятилетним сиротам выбирать не приходилось.

– Он что, попал в какую-нибудь беду? – спросила Лизл.

Она, видно, уловила в моем голосе незаметную мне самому пренебрежительную нотку.

Я заколебался.

– Иногда Вернер бывает упрям, – сказал я.

– Я отдала ему половину своих сбережений, мой дорогой.

– Он тебя не обманет, Лизл.

Ее накрашенные ресницы дрогнули.

– Я не хочу потерять свои сбережения, – сказала Лизл. – Эти деньги были вложены в дело, но Вернер обещал умножить мой капитал. Он дал расписку. Меня легко уговорить, и Вернер это знает.

Для нее было типично употребление слова «pflegeleicht», обычно обозначавшее неглаженную одежду. Но Лизл не была «pflegeleicht»: она была старомодной и хорошо накрахмаленной.

– Он не станет обманывать тебя, тетушка Лизл. Вернер должен тебе больше, чем может возместить, и он это знает. Но если его затеи пойдут прахом, то никакая расписка не поможет вернуть долг.

– Он занимается какими-то операциями с экспортом, – вспомнила Лизл, словно уточнение могло убедить меня помочь ей.

– Мне придется снова сюда приехать, – сказал я. – Тогда я с ним побеседую. Но ты, Лизл, должна аккуратнее распоряжаться своими средствами.

Она презрительно фыркнула.

– Аккуратнее? Сейчас у нас в Германии старейшие, огромнейшие, богатейшие корпорации находятся на грани банкротства. Куда же мне вложить свои сбережения?

– Я сделаю все, что смогу, Лизл.

– Одинокая женщина, мой дорогой, в таких делах беспомощна.

– Знаю, Лизл, знаю.

Я поймал себя на том, что снова думаю о Фионе. Я вспомнил, как в свой предыдущий приезд в Берлин я звонил ей посреди ночи три или даже четыре раза, но так и не добился разговора. Она объяснила, что аппарат вышел из строя. Но я до сих пор продолжал этому удивляться.

Размытый солнечный свет пополз по персидскому ковру. Над ним образовался золотистый столб пыльного воздуха. Лизл замолчала и теперь жевала булочку. Зазвонил телефон. Просили меня: Фрэнк Харрингтон.

– Бернард? Рад, что тебя изловил. Высылаю машину, она отвезет тебя после обеда в аэропорт. В какое время ты хочешь уехать от фрау Хенних? И намерен ли куда-либо заезжать?

– Насчет машины я уже договорился, Фрэнк. Но все равно спасибо за заботу.

– Нет, нет. Я настаиваю.

– Я уже не могу отказаться от той машины.

На другом конце провода последовало молчание, потом Фрэнк сказал:

– Вчера вечером у нас все было как прежде…

– Я должен был тебя поблагодарить, – сказал я.

Я не сообщил, конечно, что уже заказал букет цветов для миссис Харрингтон.

– Тот разговор, что у нас состоялся… ты знаешь о ком… Надеюсь, ты не станешь упоминать о нем в отчете в Лондоне.

Вот в чем дело.

– Я буду предельно немногословен, Фрэнк, – пообещал я.

– Надеюсь на тебя, старина. Ну, если ты не хочешь воспользоваться моей машиной…

Я знал, что под «машиной» Фрэнк имел в виду самого себя. Потом он сказал бы, что «ему по дороге», и ни за что бы не отвязался от меня до самой посадки в самолет. Так что я сочувственно поохал и повесил трубку.

– Фрэнк Харрингтон? – спросила Лизл. – Что-то ему было нужно, это уж точно.

– Фрэнк всегда беспокоится о других. Ты это знаешь.

– Он не пытается взять взаймы деньги?

– Не могу представить, чтобы он в них нуждался.

– Фрэнк содержит большой дом в Англии, и здесь у него неплохое семейное гнездышко. Он постоянно приглашает гостей.

– Это часть его работы, Лизл, – пояснил я.

Я уже давно привык к ее жалобам насчет того, что государственные чиновники ведут расточительную жизнь.

– А та славненькая кошечка, которую он прячет в Любарсе, – тоже часть его работы? – Лизл издала короткий смешок, но скорее выразила этим возмущение.

– У Фрэнка – кошечка?

– Видишь ли, дорогой, мне многое приходится слышать. Люди думают, что я всего лишь выжившая из ума старуха, которая безвылазно сидит взаперти в этой тесной комнатушке и занимается только тем, что втирает мази в больные ноги. Но я слышу все, что вокруг меня происходит.

– Фрэнк служил в армии вместе с моим отцом. Ему, наверное, уже лет шестьдесят.

– Это опасный возраст, мой дорогой. Разве ты этого не знаешь? Тебе еще предстоит пройти через этот период жизни, дорогой.

Смех помешал ей благополучно донести чашку до рта, и она расплескала кофе.

– Вернера ты тоже слушала, – напомнил я.

Ее ресницы дрогнули, и она устремила на меня немигающий взгляд.

– Ты надеешься выведать у меня, от кого я об этом узнала? Знаю я твои маленькие хитрости, Бернард. – Она погрозила пальцем. – Но сказал не Вернер. Я и без него знаю все про Фрэнка Харрингтона, который приходит сюда с невозмутимым видом.

Она употребила по-немецки эквивалентное берлинское выражение «словно он воду не способен замутить», и это очень подходило к безупречному Фрэнку и его тщательно умытому сыну.

– Его жена слишком много времени проводит в Англии, поэтому Фрэнк подыскал себе в этом городе другие развлечения.

– Ты просто кладезь информации, тетушка Лизл, – сказал я.

Я говорил размеренным голосом, стараясь показать ей, что не слишком верю, будто Фрэнк вел двойную жизнь. Меня не слишком бы смутило и то, если бы я поверил.

– Человек такой профессии лучше знает, как ему поступать. Но человек, который чуть ли не открыто содержит любовницу в дорогом доме в Любарсе, ставит под угрозу безопасность свою и своего дела.

– Я тоже так думаю.

Я ожидал, что она переменит тему разговора, но Лизл не удержалась и прибавила:

– А Любарс находится рядом со Стеной… Там до русских – рукой подать.

– Я знаю, где находится Любарс, Лизл, – сердито произнес я.

– С днем рождения тебя, дорогой, – сказала она, когда я был уже у двери.

– Спасибо, Лизл, – ответил я.

Она никогда не забывала про мой день рождения.

С верхних этажей размалеванного яркими красками жилого комплекса «Меркишес Фиртель», где обрели кров шестьдесят тысяч западноберлинских немцев, – архитекторы называют его «спланированной общиной», а жители именуют просто «каменными джунглями», – так вот оттуда можно видеть близлежащую границу и сам Восточный сектор.

– Некоторым здесь нравится, – сказал Аксель Маузер. – Во всяком случае, уверяют, что нравится.

За последние несколько лет Аксель заметно постарел. Он был всего на три месяца моложе меня. Однако сплюснутое с обеих сторон бледное лицо и внушительная лысина, а также привычка сгибать голову – результат многолетнего сидения за столом кабинета – заставляли думать, будто ему не около сорока, а все пятьдесят лет.

– Здешним людям нравится, когда магазины, церковь, бассейн и рестораны находятся под одной крышей.

Я потягивал пиво и разглядывал комнату Акселя. Пустовато: никаких книг, картин, музыкальных инструментов, даже ковра. Только телевизор, софа, два кресла и кофейный столик, на нем ваза с искусственными цветами. В углу на полу постелена газета, туда капала машинная смазка. На стене висел разобранный гоночный велосипед. Аксель чинил его, поскольку хотел подарить в день рождения сыну-подростку.

– А тебе это не нравится?

– Допивай пиво, откроем еще баночку. Нет, я не люблю такую жизнь. В этом комплексе двенадцать школ и пятнадцать детских садов. Двенадцать школ! У меня такое впечатление, будто живу в термитнике. Некоторые из детишек никогда не бывали в центре города – не видели тот Берлин, где мы выросли.

– Может, им и без этого хорошо, – сказал я.

Раздался щелчок и шипение – это Аксель откупорил пиво «Экспорт пиле».

– Ты прав, Бернд, – сказал он. – Что сейчас могут увидеть дети в центре Берлина, кроме преступлений, наркотиков и нищеты?

Он вылил половину баночки себе, а вторую – мне. Таков уж он, Аксель. Всегда готов был делиться с ближним.

– У вас отсюда великолепная картина.

– Даже удивительно, как далеко здесь видно в ясный день. Но я бы с радостью поменял эти «каменные джунгли» на те старые трущобы, где жил мой дед. Не перестают кричать о «немецком чуде», но я никакого чуда не вижу. Отец, когда мне исполнилось двенадцать лет, подарил мне новый велосипед. А что я могу подарить своему старшему? Этот проклятый хлам.

– Дети думают иначе, Аксель, – сказал я. – Даже я понимаю, что это специальная гоночная модель. И ему велосипед будет нравиться еще и потому, что ты сам немало потрудился, восстанавливая его.

В наши школьные годы Аксель Маузер был одним из самых способных учеников: лучше всех в классе успевал по химии и математике. И к языкам проявлял большой интерес. Он всегда предлагал мне напрокат свой велосипед в обмен на практику в разговорном английском. Теперь он служил в архивном отделе Полицайпрезидиума в качестве старшего клерка и жил в этой тесной квартирке с женой и тремя детьми. Она – даже по субботам – работала на соседней фабрике компании АЕГ, чтобы семья смогла купить и содержать подержанный автомобиль «БМВ» и регулярно отдыхать на острове Ибица по коллективным путевкам.

– Но куда еще я могу переехать? Ты знаешь, сколько теперь стоит жилье в Берлине?

– Твой отец вернулся на Восток, чтобы жить там.

Аксель мрачно улыбнулся.

– Все из-за несчастного дурака Биндера – Макса Биндера, помнишь «Игрока»?

«Игрок» – я ломал себе голову, как понимать: в значении актера или человека, занимающегося азартными играми. В Максе сочетались обе эти ипостаси.

– Мне всегда нравился Макс, – заметил я.

Аксель сделал паузу, словно собираясь начать со мной спор, но потом продолжал:

– Макс беспрестанно писал отцу, нахваливая жизнь по ту сторону Стены. Отец всему верил. Ты его знаешь. Все жаловался, вспоминая, как оно было тридцать с лишним лет назад, когда он прогуливался по Унтерден-Линден. Он еще надеялся встретить на Александерплац старых друзей. Он постоянно вспоминал это Богом проклятое место – «Алекс», как оно звалось. И ему очень хотелось посмотреть, как восстанавливают собор. Он бы поболтал с тетушкой Лизл в ее баре, когда там не бывает посетителей, и они предались бы ностальгическим воспоминаниям о том, как видели президента Гинденбурга в отеле «Бристоль» и Лотту Ленья в «Винтергартен»…

– И о том, как беседовали с Иосифом Геббельсом в баре отеля «Кайзерхоф», – сказал я. – Да, наслышан об этих историях. Когда я был молод, у меня не было возможности, да и потребности слушать его рассказы. Но я довольно часто встречал его, когда он стоял за стойкой у Лизл.

Из комнаты за стенкой доносились нескончаемые звуки полицейской сирены, стрельбы и радостных криков детишек – они смотрели телевизор. Аксель несколько раз ударил по перегородке ладонью. Это не произвело должного впечатления на зрителей. Только искусственные цветы на столике слегка дрогнули.

Шум продолжался, Акселю оставалось только плечами пожать.

– И мой родитель тоже работал на твоего отца. А если они выяснят это? Сразу же упрячут в тюрьму.

– Не держи своего папашу за маленького, Аксель. Рольф – тертый калач. Сам о себе позаботится.

Аксель кивнул.

– Потому я и сказал: «Если думаешь, что, когда переедешь на противоположный край города, к тебе вернется молодость, отец, тогда двигай. И захвати с собой тетушку Лизл…» Пока была жива мать, она слушать не хотела эти его разговоры. Просто велела заткнуться.

– Ну, так в том баре находились готовые его послушать.

– Он всегда жаловался, что ему приходится работать на тетушку Лизл, верно? И все же ему нравилось выситься за стойкой и толковать про «старый Берлин», про те времена, когда уважали христианские ценности – eine christliche Weltanschauung. А когда посетители ставили ему выпивку, он принимался рассказывать про времена кайзера, словно он служил генералом в Первую мировую войну, а не артиллерийским капитаном во Вторую.

Аксель глотнул пива.

– Нет ничего глупее старого дурака, – вдруг порывисто произнес он и заглянул в стакан. Я не видел выражения его глаз.

– Знаю, – сказал я. – Но ты о нем не беспокойся. Ему уже шестьдесят пять, и ему разрешается приезжать на Запад.

– Иногда он встречается с Вернером. – Аксель взглянул на меня. – Вместе обделывают какие-то дела.

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– В самом деле?

– Ты все еще работаешь в военной разведке?

Я кивнул. Это моя легенда для берлинцев, вроде Акселя, что помнили моего отца и видели, как я приезжаю и уезжаю. Иногда предлагали переночевать или пользоваться их автомашинами. Нужно сказать, что такая легенда в принципе не вызывала уважения со стороны немцев. Германия, пожалуй, единственная в мире страна, где работа в любой организации, связанной со сбором разведывательных данных, считается чуть лучше, чем сводничество. Это – результат послевоенных лет, когда информаторов понаплодили повсюду. Но лично ко мне относились хорошо, да и военный разведчик, за кого я себя выдавал, – не стукач.

– Ты не выслеживаешь моего отца?

– Перестань о нем беспокоиться, Аксель, – сказал я. – Рольф прошел войну и сумел уцелеть после. Уверен, что дела у него идут хорошо. Я постараюсь заглянуть к нему, когда в следующий раз отправлюсь в Восточный сектор. И могу что-нибудь передать, если хочешь.

– Так в чем же причина твоего приезда, Бернд? – спросил Аксель.

Он остановился у окна. Отсюда виднелась остроконечная верхушка восточногерманской телевизионной башни на Александерплац. Когда-то там находился центр города, где пешеходы увертывались от велосипедов, велосипеды от машин, машины от трамваев, а те стремительно пролетали через транспортную развязку с движением в пяти направлениях. Теперь эта сутолока исчезла, и «Алекс» представлял собой ничем не нарушаемое, покрытое бетоном обширное пространство с красными флагами, цветочными ящиками и лозунгами.

– Ты, вероятно, пришел ко мне со своими делами.

– С какими делами? Почему ты так думаешь?

– Знаешь, Бернд, я всегда рад тебя видеть. Но ты говоришь, что работаешь сейчас не в Лондоне. Если учесть, что ты здесь всего на несколько дней и у тебя в городе множество старых друзей, становится понятно, что ты завернул в мою квартирку не ради того, чтобы вспомнить, как хорошо я сдавал экзамены по химии в школе. А также не затем, чтобы опорожнить баночку-другую пива, – я заметил, что ты его пьешь очень и очень медленно, как полицейские на дежурстве. И не для того, чтобы слушать, как шумят дети за стеной, и сидеть рядом с батареей отопления, поскольку я не могу себе позволить включить его посильнее и прогреть как следует помещение. У тебя должна быть основательная причина прийти ко мне, и потому-то я думаю, что ты хочешь о чем-то попросить.

– Ты помнишь, как несколько лет назад я разыскивал мальчишку, укравшего портфель из офиса возле станции «Зоопарк»?

– Ты тогда захотел, чтобы я уточнил номер почтового ящика и сказал, кто его абонирует. Но это был официальный запрос от британской армии.

– На этот раз, Аксель, запрос более деликатный.

Я достал из кармана конверт, забытый Фрэнком Харрингтоном в моем путеводителе. Аксель с неохотой взял обрывок и не сразу на него взглянул.

– Наверное, срочно? Такие дела всегда считаются срочными.

Он прочел адрес.

– Верно, Аксель, срочно. В противном случае я бы воспользовался услугами почтамта.

Он кисло улыбнулся.

– А ты пытался в последнее время что-нибудь переслать или получить с помощью нашей прекрасной почты? На прошлой неделе им понадобилось четыре дня для того, чтобы доставить письмо из почтового ящика в Тиргартене, при этом оно оказалось разорванным почти пополам. И стоимость пересылки письма теперь…

Он пробежал глазами цифры, обозначавшие адрес.

– Одна тысяча – это Берлин, а двадцать восемь – это Любарс.

– Ты сказал, что Полицайпрезидиум имеет копии бланков, оформленных на тех, кто пользуется абонементными ящиками. Мог бы ты узнать фамилию и адрес человека, который абонирует ящик на почте в Любарсе? И возможно ли это сделать к субботе?

– Я позвоню из спальни.

– Спасибо, Аксель.

– Все будет зависеть от того, кто сейчас дежурит. Я никому не могу приказать это сделать. Строжайше запрещено… является уголовным преступлением.

– Если бы удалось сразу выяснить необходимое, я мог бы немедленно отправляться домой.

– Все мы в детстве считали, что когда ты вырастешь, то станешь гангстером, – сказал Аксель. – Я никогда тебе этого не говорил?

– Да, Аксель. Ты рассказывал много раз.

– Мы спрашивали о тебе у господина Шторха, учителя математики, но он сказал, что все англичане таковы.

– Некоторые из них намного хуже, Аксель, – уточнил я.

Он даже не улыбнулся, но кивнул. Он очень стремился показать, насколько ему не по нутру то, о чем я попросил. Ему хотелось, чтобы впредь я хорошенько подумал, прежде чем обращаться за таким одолжением. Он удалился в спальню, чтобы позвонить, и повернул ключ в двери. Ему требовалась уверенность, что я не смогу приблизиться и подслушать, о чем он будет спрашивать.

Говорил он всего пять минут. Думаю, что в Полицайпрезидиуме такие данные заложены в компьютер.

– Этот ящик абонирует миссис Харрингтон. Мне дали адрес в Любарсе, – сказал Аксель, вернувшись из спальни. – Я точно знаю, где это находится. Там улица с красивыми домами, откуда открывается вид на просторные поля. Много я бы отдал, чтобы жить в таком месте!

– Трудно оформить абонементный ящик на чужое имя? – спросил я.

– Все зависит от человека на дежурстве. Но за небольшую мзду – вполне доступно. У многих ящики оформлены и на чужие, и просто на вымышленные фамилии.

– Я не был в Любарсе со времен детства. Там так же красиво и опрятно, как и прежде?

– Деревня Любарс. Совсем близко. Если бы окно выходило на север, я бы показал отсюда. Они там сохранили все: деревенскую церквушку девятнадцатого века, помещение пожарной команды и зеленые насаждения с прекрасными каштанами. Там же уцелели крестьянские дома и старая гостиничка. Это буквально в двух шагах, но там совсем другой мир.

– Ну, мне пора, Аксель, – сказал я. – Спасибо за угощение. И за помощь.

– А если в понедельник меня за эту помощь уволят? Что тогда? Ты скажешь, что тебе очень жаль, а мне придется всю оставшуюся жизнь содержать семью на социальное пособие.

Я не ответил. Не нашел аргументов.

– Ты – безответственный человек, Бернд. И таким был всегда.

Я мог бы себе представить, что Фрэнк Харрингтон станет прятать свою любовницу в маленькой незаметной квартирке одного из современных домов где-нибудь во французском секторе города, где никто не замечает происходящего вокруг. Но дом по добытому Акселем Маузером адресу находился в самой северной части Западного сектора, – то была узкая полоска земли, зажатая между лесом Тегель и Стеной. Тут же, в непосредственной близости от центра города, располагались небольшие крестьянские дворы, так что на узких, мощенных булыжником подъездах, рядом со сверкающими «порше» и «мерседесами», можно было видеть обыкновенные трактора.

Большие семейные дома построили так, чтобы создавалось впечатление, будто они стоят здесь со времен Бисмарка. Но они сверкали новизной, и было очевидно, это – не что иное, как реконструкция. Я неторопливо ехал по аккуратной дороге, по обе стороны обсаженной деревьями. Впереди верхом на хорошо ухоженных пони двигались трое детей. Опрятно, чисто и обезличенно. Похоже на задворки Голливуда, где собрано все старинное и все иностранное.

Под номером 40 значился двухэтажный дом с узким фасадом и с садиком спереди, в нем хватило простора для двух больших деревьев. Позади них просматривалось еще достаточно большое пространство. На заборе из проволочной сетки висела табличка с надписью «Бельвью Кеннелс», а на другой написано «Осторожно, собаки» на трех языках, включая немецкий. Я еще не успел прочесть надпись, как псы разом залаяли. Похоже было, что они очень крупные, однако вряд ли злые.

Я вошел в калитку и увидел обнесенный проволочной сеткой загон и кирпичную пристройку, возле ее двери возились эти славные звери, пытаясь выбраться наружу.

– Хорошие собаки, – сказал я, но не думаю, чтобы они услышали.

Откуда-то из-за дома появилась женщина. Примерно года двадцать два. Лицо будто загорелое, глаза большие, серые, а иссиня-черные волосы собраны в тугой узел. Хлопчатобумажные брючки и рубашка в тон, с нашивками на плечах и застегнутыми на пуговицы карманами. Наряд сшит отлично, точно по фигуре. Поверх всего жакет без рукавов из овечьего меха – руном внутрь, – по нему шла яркая вышивка, что обычно считалось признаком хиппи.

Она неторопливо оглядела меня с головы до ног. Это дало ей возможность заметить мою шинель и шляпу а-ля профессор Хиггинс.

– Вы пришли купить собаку? – спросила женщина на хорошем английском языке.

– Да, – тут же ответил я.

– У нас только немецкие овчарки.

– Мне нравятся немецкие овчарки.

В этот момент из загона вылезла огромная зверюга. Она остановилась в нескольких шагах от нас, посмотрела на хозяйку, затем пригнулась и, глядя на меня, угрожающе зарычала.

– Вы пришли вовсе не за тем, чтобы купить собаку, – проницательно сказала женщина, уставившись мне в лицо.

Что-то удивило ее, и она улыбнулась, обнажив при этом безукоризненно белые зубы. Собака сделала то же самое.

– Я друг Фрэнка, – сказал я.

– Моего Фрэнка?

– Существует только один Фрэнк, – заверил я.

Она улыбнулась, но тут же стала серьезной.

– С ним ничего не?..

– Нет, с Фрэнком все в порядке, – успокоил я. – Он даже не знает, что я приехал вас повидать.

Она все приглядывалась ко мне, словно прищурившись, а затем вдруг изумленно воскликнула:

– Так вы же друг Вернера из Англии, верно?

Мы смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова от того, что были оба крайне удивлены.

– Да, это я, миссис Фолькман, – сказал я. – Но я приехал сюда не затем, чтобы говорить о Вернере.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что нас не слышит никто из соседей. Те благополучно пребывали в своих домах за двойными рамами.

– Я не помню вашего имени, но вы тот англичанин, с которым Вернер вместе учился в школе… Ваш немецкий безупречен, – сказала она и перешла на этот язык. – Нет необходимости говорить по-английски. Я посажу Рудольфа в загон, и мы пойдем в дом и выпьем кофе. Он уже готов.

Рудольф заворчал. Ему не хотелось сидеть взаперти, в крайнем случае он готов был пойти туда вместе со мной.

– В рабочие дни мне помогает одна девушка, – сказала миссис Зена Фолькман, в то время как Рудольф нехотя, но безропотно подчинился и пошел за проволочную изгородь. – Но в конце недели никого невозможно уговорить ни за какие деньги. Все толкуют о безработице, однако люди просто не хотят трудиться, вот в чем беда.

Теперь она говорила с более заметным акцентом. Ostelbisch – немецкий диалект с правобережья Эльбы.

Мы вошли в дом через подсобное помещение. Там, жужжа, работал холодильник, на нем рядами стояли двенадцать разноцветных пластмассовых чашек, наполненных равными порциями хлеба с рубленым мясом. В углу примостились метла и ведро, стальная посудомойка и висели полки с собачьими консервами. На крючках расположилась целая выставка разнообразных ошейников.

– Не могу никуда отлучиться больше чем на час или два, ведь четыре раза в день нужно кормить щенков. У меня две суки щенятся. Одним малышам сейчас только месяц, и им требуется постоянный уход. А теперь я каждый день жду, когда ощенится другая. Я бы никогда не стала с ними связываться, если бы знала, что это такое хлопотное дело. Но достаточно прибыльное, что и утешает.

Она поднялась на одну ступеньку и открыла дверь в кухню. В ней стоял запах свежесваренного кофе. Здесь уже ничто не напоминало о собаках, было невероятно чисто и тщательно прибрано. На полках сверкали тарелки, а в буфете – стеклянная посуда.

Зена выключила кофейник, сняла с плитки, поставила на поднос еще одну чашку с блюдцем и положила на тарелку несколько печеньиц. Чашку размером с лохань украшали изображения ярких крупных цветов. Перешли в заднюю комнату. Эта часть дома в свое время подверглась переделке – здесь вырубили в стене огромное окно. Отсюда открывалась панорама на возделанные поля, лежавшие позади собачьего питомника. Было видно, как по полю медленно движется трактор, вспугивая стаю ворон, что подбирали корм в коричневой вспаханной земле. И лишь серая линия Берлинской стены нарушала гармонию пасторальной картины.

– Ко всему привыкаешь, – пояснила миссис Фолькман, как бы в ответ на вопрос, который неизбежно задавал здесь каждый посетитель.

– Но не все могут к этому привыкнуть, – возразил я.

Она взяла сигареты, угостила, прикурила и втянула в себя дым.

– Мой дед владел фермой в Восточной Пруссии, – сказала она. – Однажды он приехал сюда и не мог оторваться от созерцания этой Стены. Его ферма находилась отсюда на расстоянии почти восьмисот километров, но там все еще была Германия. А вы знаете, сколько сейчас от нас до польской границы? Меньше шестидесяти километров. Вот что наделал с нами Гитлер. Он превратил Германию в маленькую второразрядную страну, которую он так презирал.

– Можно, я налью кофе? – спросил я. – Он восхитительно пахнет.

– Мой отец был школьным учителем. Он привил нам, детям, любовь к истории. Он говорил, что это помогает не повторять ошибок. И он не шутил. У него была малозаметная, скромная улыбка, как у модельеров, рекламирующих дорогие часы.

– Будем на это надеяться, – сказал я.

– Нет, любовь к истории, даже знание ее не спасет от повторения ошибок. Взгляните на наш мир. Разве вы не видите, что нас со всех сторон окружают гитлеры? Нет никакой разницы между гитлеровской Германией и андроповской Россией. Серп и молот очень похожи на свастику, особенно если они изображены на крыльях самолета, летящего у вас над головой.

Она взяла чашку с кофе, который я ей налил. Я внимательно наблюдал. В ней заключалось много чего-то враждебного, хотя она и старалась скрыть это, приветливо улыбаясь.

– Вернер требует, чтобы я вернулась к нему, – сказала она.

– Он не знает, что я сюда приехал, – заметил я.

– Но это он сказал вам, где меня найти?

– Вы его боитесь? – спросил я.

– Я не хочу к нему возвращаться.

– Он думает, что вы живете в Мюнхене. И что вы сбежали с шофером грузовика, перевозящего кока-колу.

– То был просто парень, с которым я была знакома.

– Вернер не знает, что вы по-прежнему в Берлине, – сказал я.

– Я никогда не бываю в центре. Мне привозят все, что требуется, из универсального магазина. Я боюсь, что могу столкнуться с ним в продовольственном отделе КДВ. Он по-прежнему ходит туда на ленч?

– Да.

– Тогда зачем Фрэнк сказал вам, где я нахожусь?

– Фрэнк Харрингтон ничего не говорил.

– Значит, вы это просто вычислили? – с сарказмом произнесла она.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Я вас вычислил. В наши дни не составляет особого труда найти человека. Существуют банковские балансы, кредитные карточки, различные счета, водительские права, документы на машину. Если бы Вернер догадался, что вы по-прежнему в Берлине, он отыскал бы вас значительно быстрее меня. Вернер – специалист по розыску людей.

– Я пишу ему открытки, и подруга отправляет их из Мюнхена.

Я кивнул. Мог ли профессионал, вроде Вернера, в самом деле не распознать подобных любительских приемов?

Я стал осматривать комнату. На стенах в рамках висели несколько плакатов театра «Берлинер Ансамбль» и литография Кэте Колвитц. Пол устлан пушистым ковром кремового цвета. Мягкая мебель накрыта покрывалами из натурального полотна, всюду лежали шелковые подушечки оранжевого цвета. Все это броско, но очень уютно – никаких пластмассовых чашек или обгрызанных костей, никаких признаков существования в доме собак. Думаю, что Зена старалась угодить Фрэнку Харрингтону. Он не из тех людей, кто мог бы приспособиться к вони и безвкусице. Сквозь открытую раздвижную дверь я заметил большой обеденный стол красного дерева, на котором стояла хрустальная ваза и серебряные украшения. Самую большую комнату превратили в трапезную. Я подумал, что интересно было бы узнать, кто здесь бывал и обедал с Фрэнком и его молодой любовницей в доверительной обстановке.

– Это, разумеется, непрочный союз, – сказала миссис Фолькман. – Фрэнк и я – мы, конечно, близки, очень близки. Но это не навсегда. Все кончится, как только он вернется в Лондон. Мы оба знали это с самого начала.

Она взяла печеньице и впилась в него белыми красивыми зубами.

– Разве Фрэнк возвращается в Лондон? – спросил я.

До этого она сидела на широкой мягкой софе, сильно подавшись вперед. Теперь же взбила кулаком шелковую подушку и устроилась, прижавшись к ней спиной.

– Его жене хочется, чтобы он получил повышение. Она понимает, что перевод в Лондон приведет к разрыву со мной. В общем-то ей наплевать на повышение, которое может получить Фрэнк, главное в том, что в результате он уедет из Берлина и от меня.

– Все жены таковы, – заметил я.

– Но к Вернеру я не вернусь. Фрэнк склонен думать, что это не так, однако он заблуждается. То, что Фрэнка переведут по службе в другой город, в данном случае не имеет значения.

– А почему Фрэнк думает о вашем возвращении к мужу? Ведь Фрэнк ненавидит Вернера.

– Он чувствует себя виноватым в том, что отнял меня у Вернера. Сперва его действительно мучила совесть. Но подобное чувство вины часто переходит в ненависть. Я говорю банальности?

Миссис Фолькман улыбнулась и каким-то чувственным движением провела кончиками пальцев вниз по руке. Она была очень красива.

– В конце недели мне бывает так скучно, – пожаловалась она.

– А где же Фрэнк?

– В Кельне. Вернется только завтра вечером, – сказала она, словно пытаясь меня соблазнить. – Он слишком часто оставляет меня одну.

Не знаю, может это было приглашение к постели, во всяком случае так оно прозвучало, но у меня не было настроения это выяснить на практике. Я приближался к возрасту, когда чувства притупляются. Поэтому я пил кофе, улыбался и поглядывал на серую линию Стены. Полдень лишь недавно миновал, и панораму города затягивал туман.

– Тогда зачем же вы сюда явились? Может быть, вас прислали из Лондона для того, чтобы вы от меня откупились? Они что же, хотят предложить деньги, чтобы я оставила Фрэнка?

– Какие в таком случае книги вы читаете в долгие ночи одиночества, когда Фрэнка нет, миссис Фолькман? Миновали те дни, когда людям платили за то, что они не соглашались оказывать кому-то интимные услуги.

– Конечно, – согласилась она, и на этот раз улыбка ее стала еще шире. – И платили отцы, а не гнусные сводники. Какой стыд! А я-то надеялась, что вы дадите мне повод вскочить на ноги и гневно заявить, что я никогда ему не изменю. Никогда, никогда…

– Именно так вы и собирались сказать?

– Фрэнк очень привлекательный мужчина, мистер…

– Сэмсон. Бернард Сэмсон.

– Временами Фрэнк бывает ужасно невнимателен, но он интересен. Фрэнк – настоящий мужчина.

– А Вернер не настоящий мужчина?

– О да, понимаю. Вернер ваш друг. Я слышала, как он о вас говорил. Вы оба друг друга обожаете, утверждал он. Ну, Вернер, может быть, и прекрасный друг, но когда поживешь с ним в одном доме целый год, поспишь в одной постели, только тогда поймешь его до конца. Он никак не может на что-либо отважиться. Ему всегда хотелось, чтобы я за него решала все: как, когда, что и почему. Но ведь женщина же выходит замуж для того, чтобы уйти от этих деловых и житейских забот, верно?

– Конечно, – согласился я и постарался, чтобы голос звучал убедительно, чтобы она не сомневалась, как сочувственно и понимающе я ее слушаю. Мне всегда страстно хотелось, чтобы в жизни мне встретилось больше людей, которые предпочитали подчиняться приказам, а не отдавать их.

– Наливайте еще кофе, – каким-то умилительным голосом произнесла она. – Но я не буду настаивать на том, чтобы вы мне растолковали, что означает ваш приход. Вы же понимаете, что не можете обойтись без объяснения со мной.

– Миссис Фолькман, вы были очень терпеливы, и я это ценю. Причина моего появления заключается в том, чтобы официально сообщить вам: в сложившихся обстоятельствах мои хозяева в Лондоне полагают, что вы непременно должны пройти проверку.

– Проверку надежности?

– Да, миссис Фолькман. Такая процедура обязательна.

– Это уже сделали, когда я вышла замуж за Вернера.

– Ну, на сей раз будут несколько иная форма и методика. Как вам известно, Фрэнк Харрингтон – высокопоставленный британский чиновник. Нам придется прибегнуть к тому, что мы называем проверкой категории «Дабл-Икс». Мы надеемся, что вы поймете, почему это необходимо, а также не откажетесь помогать тем, кому поручат эту работу.

– Я ничего не понимаю. Неужели Фрэнк не в силах все уладить сам?

– Если вы не будете делать поспешных умозаключений, миссис Фолькман, вы поймете: очень важно, чтобы Фрэнк об этом ничего не узнал.

– Фрэнку об этом не скажут?

– Пусть Фрэнк думает, что его личная жизнь остается для всех тайной. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы это желание осуществить… – Я сделал неопределенный жест рукой. – Ну, представьте, каково будет его состояние, если молодые сотрудники из его же отдела примутся строчить донесения о том, куда вы поехали, с кем вы виделись и сколько у вас на счету в банке? И что он почувствует, если ему придется читать сообщения о ваших отношениях с разными людьми в прежние времена? Вы о них уже наполовину забыли, а ему напомнят, и это может принести вам обоим только страдание.

Она вдохнула сигаретный дым и взглянула на меня сквозь прищуренные ресницы.

– Вы хотите сказать, что ваши следователи будут совать свой нос именно в такие дела?

– Вы – светская женщина, миссис Фолькман. И умная. И вы, конечно, догадались, что расследование уже началось. Ни один из агентов, к вам приставленных, мне еще ничего не докладывал, но вы, должно быть, заметили, что в течение трех-четырех недель вас скрытно сопровождали некие люди. К сожалению, их не столь трудно определить, выделить из толпы. Разумеется, такие проверки мы не поручаем более опытным сотрудникам. Поэтому я не удивлюсь, если вы поняли происходящее. – Я выждал, пока не последует ее реакция, но она сидела, откинувшись на подушку, и смотрела мне прямо в лицо. Курила и не говорила ни слова. – Я должен был прийти и все вам рассказать еще месяц назад, но у меня скопилось столько работы, что не нашлось возможности вырваться.

– Ах ты, ублюдок, – сказала она.

Теперь она не улыбалась. Я почувствовал, что сейчас передо мной и есть настоящая Зена Фолькман.

– Я всего лишь выполняю приказ, миссис Фолькман.

– То же самое делал Эйхман, – с горечью произнесла она.

– Да, вы знаете о немецкой истории больше меня, миссис Фолькман, и я верю каждому вашему слову.

Я одним глотком выпил оставшийся кофе и поднялся. Она не шелохнулась, но продолжала, не отрываясь, смотреть на меня.

– Я не пойду через черный ход, если не возражаете, – сказал я. – Мне не хочется беспокоить собак.

– Вы просто боитесь, что они вас разорвут.

– Да, это еще одна причина, – признался я. – Провожать меня не нужно.

– Фрэнк сделает так, что вы вылетите со службы за эти штучки, – пообещала она.

Я остановился.

– На вашем месте, миссис Фолькман, я бы не молвил Фрэнку ни слова о том, что произошло, – начал я. – Это решение принято в Лондоне, причем принято его друзьями. Если делу дадут официальный ход, Фрэнку придется предстать перед следственной комиссией. И многое объяснить. Не исключено, что он потеряет работу и даже пенсию. Если такое случится, друзья Фрэнка могут прийти к выводу, что во всем виноваты вы. А у Фрэнка полно друзей в Бонне и в Лондоне, и люди эти очень верные.

– Пошел вон!

– Если вам нечего скрывать, то проблем не будет, тем более при помощи верных друзей, – заверил я.

– Убирайся, пока я не спустила на тебя собак…

Я вернулся в машину и стал ждать. Я решил вытерпеть часа полтора и посмотреть, вызовет ли моя поспешно сымпровизированная история какую-нибудь реакцию с ее стороны. В это время, да еще в субботу, после полудня, движение здесь замирало. Я был уверен, что скоро должно было что-то произойти.

С водительского места я видел дом Зены. Спустя час пятнадцать она вышла оттуда с огромным чемоданом и с уже знакомой мне сумкой. Надела пальто из шкуры леопарда и такую же шляпу. Все, разумеется, из натуральной кожи. Зена была не из тех женщин, кто проливал слезы по поводу судьбы леопардов. Она еще закрывала калитку в сад, когда подъехала машина. Зена скользнула на переднее сиденье, рядом с шофером, и машина немедленно отъехала. Я подался вперед, чтобы включить зажигание, но тут же узнал автомобиль, в который она забралась. Это был «ауди» Вернера, и за рулем машины сидел он сам. Когда проезжали мимо меня, я видел, как она что-то говорила мужу, размахивая руками. Я пригнулся, чтобы меня не заметили. Но они слишком увлеклись беседой, чтобы глазеть по сторонам. Значит, все, что она говорила мне о Вернере, ложь. То же самое относилось к его жалобам на нее.

Преследовать их не имело смысла. Если бы я поехал за ними, Вернер наверняка бы меня заметил. В любом случае Берлин надежно перекрыт. На пропускных пунктах дорог дежурили офицеры службы безопасности, то же в аэропорту и в местах пересечения границы, так что для меня не составляло труда выяснить, куда они направились.

Я вернулся к дому Зены. С помощью проволочной вешалки, обнаруженной в машине, я открыл окно подсобного помещения. Зена уходила в большой спешке. В мойке громоздились невымытые пластмассовые миски разных цветов. Фрэнку бы это пришлось не по вкусу. Не понравилось бы ему и то, что я сотворил, вынудив его даму спасаться бегством. Многое бы ему не понравилось…

Возле телефонного аппарата лежала записка. В ней говорилось, что Зена уехала на несколько дней по неотложным семейным делам и что она позвонит ему в офис на следующей неделе. Дальше было сказано, что сосед покормит собак. Она просила оставить еще сто марок в холле на столе.

Какими бы делами не занимался Вернер, походило на то, что Зена имела к этим финансовым играм вполне непосредственное отношение. Мне хотелось знать, связаны ли эти коммерческие забавы с информацией, исходившей от Фрэнка, и какого конкретно рода была информация.

Из кабинета Брета Ранселера, расположенного на верхнем этаже здания, открывался широкий вид на запад. Глядя оттуда, можно было подумать, что Лондон сплошь утопал в зелени. Верхушки деревьев в Сент-Джеймс-парке, Грин-парке и в садах Букингемского дворца, а также далее, там, где был Гайд-парк, смотрелись как сплошное мохнатое покрывало. Сейчас все обволакивал серый туман, что поглощал Лондон в середине дня. Небо над головой было темным, но все же сюда прорывались последние отблески солнца, выхватывая яркие, изумрудные прямоугольники площадей в районе Белгрейвия.

В комнате стало сумрачно от дождевых облаков, но Ранселер не включал электричество. Слабый свет от окон отражался узкими, острыми полосками от хромированных предметов, а стекло на столе шефа тускло отливало сталью. Такой же металлический отблеск лежал на лице Ранселера, оно выглядело мертвенно-бледным.

Дики Крайер чуть ли не порхал возле босса, но двигался по кабинету с таким расчетом, чтобы все время видеть лицо Брета и в любой момент подать нужную реплику. Крайер хорошо понимал, какая роль ему отводилась. Он всегда оказывался там, где требовался свидетель, подручный, шумливый сторонник или безмолвный участник. Крайер твердо помнил, что есть «время любить и время ненавидеть». Иными словами, Крайер в точности знал, когда можно спорить с начальством. Как раз то, что не было дано мне. Я не ведал даже, когда можно спорить с собственной женой.

– Ты что, не сказал Фрэнку, что все эти материалы подлинные?

За последние полчаса Крайер спрашивал это уже в третий раз.

– Фрэнку все равно, подлинные они или нет, – ответил я. Оба взглянули со страхом. – Поскольку они не исходили из его берлинского офиса.

– Ты несправедлив по отношению к Фрэнку, – заметил Брет, не выказывая желания дискутировать. Он снял пиджак и повесил на спинку кресла, аккуратно расправив.

– А как прикажете вам подавать? – спросил я. – Вы хотите услышать от меня, будто он сидит по ночам дома, примеряет фальшивую бороду и сочиняет новые коды и шифры, дабы не утратить практические навыки?

Возможно, я был раздосадован тем, что сказал мне Вернер, якобы Фрэнк постарается не пустить меня на свое место в Берлине. Я этому не верил, но все же разозлился. Мы с Фрэнком дружили, но лишь когда я помнил, где мое место. Случалось, я забывал.

–Мне не нужен в берлинском офисе услужливый медведь, – заявил Брет Ранселер и сделал паузу, наверняка чтобы я отметил про себя личное местоимение, употребленное им. «Мне» подчеркивало, что именно он, Брет Ранселер, решает, кто получит желанное местечко.

Харрингтон – фамилия, а не имя, сейчас употреблялась для того, чтобы показать: Ранселер дистанцируется от подчиненного, – направлен в Берлин, чтобы разобраться в тамошнем хаосе, и он справился. Конечно, звезд с неба не хватает, всем это известно. Его послали затем, чтобы он председательствовал при банкротстве некомпетентности.

Ранселер, не кто иной, назначил Фрэнка Харрингтона в Берлин. А Брет всегда негодовал, если что-нибудь говорилось не в пользу человека, им посланного.

– Фрэнк сотворил чудеса, – вставил Дики Крайер. Явно рефлекторная реплика, и пока я ее взвешивал, он добавил: – Ты, конечно, рисковал, Брет, поставив Фрэнка, когда половина руководства департамента твердила, что все закончится катастрофой.

Дики Крайер выбрал подходящий момент и прищелкнул языком, выражая презрение к тем ограниченным людям, что ставили под вопрос смелое решение Брета Ранселера. Он посмотрел и в мою сторону, поскольку знал, что среди сомневающихся был и я.

Ранселер спросил:

– Может, ты еще что-нибудь заметил в этих материалах, которые мгновенно исчезнувший доброжелатель швырнул Фрэнку на стол? – Он взглядом дал понять, что именно я позволил ускользнуть «доброжелателю».

– Хочешь, чтобы я ответил, Брет? – спросил я. – Или подождем, пока что-нибудь скажет Дики?

– Что за чушь ты городишь? – насторожился Дики. – Что касается материалов, то я обратил внимание на некоторые их особенности. Сейчас я пишу докладную.

Дики поступал очень самонадеянно, поскольку ранее признавался в своей полной некомпетентности по этой проблеме.

– Бернард? – Ранселер вопросительно взглянул.

– Все документы получены через офис Джайлса Трента?

– Точно, – подтвердил Брет. – Все бумаги этой пачки попали к русским, а затем на какой-то стадии прошли через руки Трента.

– Можно добавить? – предложил я. – Несколько лет назад – у меня записаны даты и подробности – берлинский офис получил радиоперехват из Карлсхорста. Через три дня его отправили обратно. Дежурил Трент.

– Тогда почему же, черт возьми, нет записи в его досье? – спросил Крайер.

Я заметил, что у него под синей шелковой рубашкой висит золотой медальон. А костюм дополняли белые брюки из плотной хлопчатобумажной ткани.

– Подозрения с него сняли, – пояснил я. – В Берлине разобрались, кто нес ответственность, и приняли меры.

– Но ты этому не веришь, – заметил Ранселер.

Я сделал неопределенный жест, он должен был означать нечто вроде покорности судьбе.

– Но он тогда находился в здании? – спросил Ранселер.

– Дежурил, – сказал я, не отвечая прямо. – И занимался всем, что на прошлой неделе доставили в Берлин.

– Что ты думаешь, Дики? – поинтересовался Ранселер.

– Может, мы излишне придираемся, – предположил Крайер. – Не исключено, мы слишком прямолинейно пытаемся утверждать, что Трент нас предал, а сами делаем вид, будто доискиваемся чего-то еще. – Он улыбнулся. – Иногда все в жизни просто. Иногда же так только кажется.

Это был крик души.

Я ничего не сказал. Ранселер – тоже. Он ни о чем не спросил. Я понял, что по части загадочности мне с Крайером тягаться бесполезно.

Когда беседа закончилась, Дики пригласил меня в свой кабинет. Пришлось довольно долго выразительно поглядывать на часы, прежде чем он открыл бар.

– Ну, – сказал Крайер, подавая объемистый стакан с джином и тоником. – Что бы все это значило, черт возьми?

– С чего ты хочешь начать? – вопросом на вопрос ответил я.

Для меня трудность состояла в том, что Брет Ранселер отличался упрямством и туго соображал. Сложность эта усугублялась близорукой растерянностью Крайера.

– Не хочешь ли ты сказать, будто Джайлс Трент ни в чем не виноват? – раздраженно спросил он.

– Нет, не хочу.

Я тянул какую-то сильно разбавленную смесь. Крайер тем временем пытался выловить из стакана кусочек этикетки от бутылки с тоником, бумажка плавала среди кубиков льда.

– Значит, Трент виновен?

– Возможно, – ответил я.

– Тогда непонятно, к чему вы с Бретом только что устроили спектакль.

– Можно, я добавлю немного джина?

Крайер кивнул и проследил за тем, сколько я налью в свой стакан.

– Так почему просто не взять Трента за одно место и не покончить с этим?

– Брет намеревается включить его в игру и выяснить, чего хотят русские.

– Чего они от него хотят! – Крайер презрительно фыркнул. – Великий Боже! Они вертели им, как угодно, а теперь Брет собирается дать им дополнительный шанс… Сколько времени понадобится ему, чтобы понять, чего русские добиваются? По-моему, и так ясно: им желательно знать, что мы делаем, говорим и планируем здесь, на верхнем этаже. Этого они и добиваются.

– Ну, если ты прав, тогда ничего страшного. Все, что здесь происходит, говорится и планируется, может уместиться на обратной стороне почтовой марки. И еще останется место для церковной молитвы.

– Хватит толковать о придурках, – сказал Крайер.

Он был прав насчет Трента. Агента, настолько близкого к нам, можно использовать только целенаправленно. Например, для составления «комментария».

– Трент окончил колледж Бэллиол, как и я, – неожиданно заявил Дики.

– Ты хвастаешься, признаешься или жалуешься? – спросил я.

Дики едва заметно улыбнулся. Так реагируют все выпусники Бэллиола на зависть простых смертных.

– Просто хочу подчеркнуть, он вовсе не дурак. И догадается о происходящем.

– Трент больше не наносит нам вреда, – сказал я. – Показания у него уже взяли, и теперь мы сможем использовать его по своему усмотрению.

– Я не хочу иметь ничего общего с агентами, ведущими игру на два, три или четыре фронта. Ты приблизился к той грани, где уже никто не понимает, что там происходит.

– Хочешь сказать, будто в этом невозможно разобраться?

– Конечно! – громко сказал Крайер. – Трент подходит к той черте, где уже невозможно разобрать, на кого работаешь.

– Насколько я понимаю, здесь не о чем волноваться, – заметил я. – Нам нужна лишь уверенность, что Трент имеет доступ лишь к той информации, которую должна получать Москва.

Я разговаривал с Дики Крайером, как с восьмилетним ребенком, он не обижался. Напротив, ценил: так ему было легче вникать в суть.

– Это я понимаю, – сказал он. – Но как насчет новой утечки информации из Берлина?

– Утечка не новая. Она касается инцидента, что произошел несколько лет назад.

– Но о котором мы только что проведали?

– Нет. Фрэнк знал еще в то время. Только для нас это новость, и то лишь потому, что Фрэнк не считал нужным передавать сюда сведения.

– Ты кого-то прикрываешь? – спросил Крайер.

В голове у него всегда дул ветер, но зато прекрасно работали приемные антенны.

– Нет.

– Ты выгораживаешь либо Фрэнка, либо кого-то из своих берлинских школьных друзей…

– Не вмешивайся, Дики, – посоветовал я. – То была лишь обычная информация. Фрэнк Харрингтон отстранил этого типа от работы. А ты снова копаешься, и вдруг подумают и скажут, что ты кому-то мстишь.

– При чем тут месть! Бог мой, я всего лишь интересуюсь подробностями, касающимися утечки секретных сведений из Берлина, а ты приписываешь Бог знает что.

– Тебя могут в этом обвинить. А Фрэнк, наведываясь в Лондон, непременно общается с генеральным директором. Фрэнку уже недалеко до пенсии, он готов бить тревогу, если кто-нибудь начинает кидать камушки в его огород.

Крайер немного побледнел, это стало заметно несмотря на его загар. Я понял, что задел за живое.

– Делай, что хочешь, – добавил я. – Умный понимает с полуслова, Дики.

Он быстро взглянул, желая убедиться, не издеваюсь ли я.

– Возможно, ты и прав.

Он отпил джин из стакана и поморщился, словно напиток пришелся не по вкусу.

– Фрэнк живет на широкую ногу, верно? Я побывал в его загородном доме. Великолепное гнездышко! Кроме того, у него достаточно средств, чтобы и в Берлине существовать по-человечески.

Меня так и подмывало сказать, что в Берлине у Фрэнка уже есть два дома, но я только потягивал джин и улыбался.

Тут Дики Крайер принялся шарить по собственной заднице, пока не нащупал кожаную нашлепку на кармане белых джинсов. Убедившись, что все в кармане на месте, он сказал:

– К Харрингтону с женой в той деревне, где они живут, относятся как к представителям знати. Можешь мне поверить. Его жена на праздниках раздает призы, на атлетических соревнованиях выступает в роли спортивного судьи и снимает пробу, когда в мэрии проходит конкурс на лучший торт. Так что чему удивляться? Фрэнк хочет выйти в отставку, поскольку полностью обеспечен. Ты бывал у него?

– Ну, я-то знаю его в течение долгого времени, – объяснил я, не видя причин объяснять Дики, почему я постоянный гость в доме Фрэнка с младенчества.

– Да, я все забываю. Он был другом твоего отца. И он устроил тебя на службу, так?

– В некотором роде, – подтвердил я.

– А меня завербовал генеральный, – похвастался Дики.

Он опустился в кожаное кресло фирмы «Чарльз Имес» и откинул голову на его спинку. У меня сразу упало настроение: налицо признак того, что Дики настроен предаваться воспоминаниям.

– В то время, разумеется, он еще не был генеральным директором. Он был тьютором – слава Богу, руководил не мною – и однажды углядел меня в библиотеке колледжа. Разговорились о Фионе. О твоей жене, – добавил он на тот случай, если я вдруг забыл ее имя. – Он спросил меня, что я думаю о людях, ее окружающих. Я сказал, что это отбросы общества. Так оно и было! Троцкисты, марксисты, маоисты – все они оперировали только лозунгами. Они не были способны ответить ни на один политический аргумент без того, чтобы не проконсультироваться в партийном комитете, сверяя свои высказывания с официальной линией, существующей на данный момент. Разумеется, – правда, лишь через несколько лет – я выяснил, что Фиона – сотрудница нашего департамента. Тогда я понял, что она, по всей вероятности, затесалась в толпу этих марксистов по приказу генерального директора. Она, вероятно, думала, что я очень недалекий. А меня всегда удивляло, почему это генеральный не намекнет на то, что происходит в действительности. А ты знал, что Фиона проникла в марксистское движение еще совсем юной?

– Спасибо за угощение, Дики, – сказал я, допивая джин и умышленно ставя стакан на полированную поверхность стола розового дерева.

Дики словно пружиной подбросило. Он схватил стакан и начал энергично вытирать носовым платком то место, где он стоял. Самый безошибочный способ заставить Дики быстро спуститься на землю и прекратить словоизлияния. Возможно, когда-нибудь он поймет мою уловку.

Отполировав как следует стол, Дики внимательно и долго разглядывал его поверхность. Наконец убедился, что прежний блеск восстановлен полностью. Тогда он снова повернулся ко мне.

– Да, конечно, я не должен тебя задерживать. В последние дни ты мало бывал дома. Но тебе нравится Берлин. Я слышал, как ты об этом говорил.

– Да, нравится.

– Не могу понять, что ты в нем находишь. Грязный город, разбитый во время войны. Немногие уцелевшие приличные дома оказались в русском секторе, да и те они снесли бульдозерами. А на их месте понастроили уродливые трущобы для рабочих.

– В общем, это почти правда, – согласился я. – Но что-то особенное в этом городе есть. А берлинцы – самые замечательные люди на свете.

Крайер улыбнулся.

– Я никогда не подозревал, Бернард, что в тебе живет романтическая жилка. Не потому ли в тебя влюбилась утонченная и неприступная Фиона?

– Во всяком случае, не из-за денег или моего общественного положения, – сказал я.

Крайер взял пустой стакан, пробки от бутылок и бумажную салфетку, положил все это на пластмассовый поднос: заберет уборщица.

– Может ли Джайлс Трент иметь отношение к нашим проблемам, связанным с сетью Брамса?

– Я сам об этом думал.

– Ты собираешься с ними увидеться?

– Возможно.

– Мне бы хотелось, чтобы Трент понял, каковы наши намерения, – тихо произнес Крайер.

– Он – выпускник Бэллиола, Дики, – сказал я.

–Он мог нечаянно передать это своему проверяющему. В данном случае тебя может ожидать горячий прием.

Дики допил джин, вытер губы и поставил стакан на поднос, в общую кучу.

– И тогда Брет лишится ценного источника информации, – констатировал я.

– Нам нечего об этом беспокоиться, – сказал Крайер. – Это проблема исключительно Брета.

В тот вечер я заехал за Фионой в дом к ее сестре. Жена попросила передать мне, что нужно завернуть к Тессе и забрать там раскладушку. Был момент, когда Тесса решила спать отдельно от Джорджа. Но походным ложем она так и не воспользовалась. Мне всегда казалось, брезентовая кровать понадобилась, чтобы держать мужа в руках. Уж такова была Тесса.

Я угодил к обеду. Он состоял из экстравагантных блюд «новой кухни», на которую так ополчался дядюшка Сайлес. Тончайший ломтик телятины с двумя капельками какого-то яркого соуса, отварной горошек, уложенный в предварительно вычищенный помидор, несколько кусочков моркови в виде аптечных облаток – и все это прикрыто листиками мяты – вот такой был обед. Тесса научилась готовить в поварской школе в Хэмпстеде.

– Изумительно, – сказала Фиона.

– Попала к хорошему учителю, – заметила Тесса.

Казалось, ей всегда хватало единственной ложки любой пищи. «Новую кухню» определенно изобрели для таких вот гурманов, как Тесса, ради общения с другими людьми им нравилось изображать, будто все что-то едят.

– У учителя восхитительные темные глаза, – вновь заговорила Тесса. – Казалось, он видел все под твоей одеждой. А во время занятий обнимал за талию и брал за руку. «Вот так, вот так», – повторял он. Кажется, он был испанцем, но говорил, что француз. Ну, это понятно.

– Когда ты был в отъезде, дорогой, Тесса готовила для меня великолепные блюда, – сказала Фиона.

– Вот так? Вот так? – поддразнил я ее.

– И детей кормила, – торопливо сказала Фиона, желая напомнить мне о чувстве долга. – Она подарила мне упаковку сухого овощного супа. Очень пригодится, дорогая Тесса, дети обожают суп…

– Как было в Берлине? – поинтересовалась Тесса.

Она улыбалась. Мы друг друга понимали. Она знала, что я ненавижу ее крошечные дамские порции. А что до заигрываний с испанцем, учившим кулинарному искусству, то она просто развлекалась.

– В Берлине все прошло отлично, – отвечал я с наигранным энтузиазмом.

– Немецкая еда грубее французской, – заметила Тесса. – Как и немецкие женщины, я полагаю.

Замечание адресовалось мне и имело под собой реальную основу. Когда мы впервые встретились с Тессой, я сопровождал молодую немку крепкого сложения. Случилось это еще до моей женитьбы на Фионе.

– Известная немецкая поговорка гласит: ты есть то, что ты ешь, – сказал я.

– Ну, а если ты будешь лопать одну капусту, кем ты будешь? – спросила Тесса.

– Бабочкой? – высказал я предположение.

– А если станешь питаться яблочным пирогом?

– То по меньшей мере будешь вечно голодным, – ответил я.

– Положи ему еще мяса, – посоветовала сестре Фиона. – Иначе у него весь вечер будет скверное настроение.

Тесса вернулась из кухни с полной тарелкой еды специально для меня. Блюдо это уже ничем не напоминало утонченность французской «новой кухни». Передо мной появился толстый ломоть телятины и горка отварной моркови странной конфигурации, явно отходами от основного блюда, где овощ тонко нарезали. Мясо обильно полито соусом.

– А где же листья мяты? – спросил я.

Тесса шутливо стукнула меня промеж лопаток, но удар оказался достаточно сильным, и я закашлялся.

– Ты заметила, что здесь в холле изменилось? – спросила Тесса Фиону в то время, как я жадно набросился на еду.

– Да, – сказала Фиона. – Не было вот этого маленького симпатичного столика. Я как раз собиралась тебя о нем спросить.

– Это от Джайлса Трента. Он распродает кое-какие вещи, которые прежде принадлежали его бабушке. Он хочет, чтобы в доме стало просторнее. Так что у него можно кое-что купить. Вот если бы у нас оставалось место для обеденного стола… О, Фиона, это такой изумительный стол красного дерева… и к нему восемь стульев. Я бы душу за него отдала, но он сюда не влезет. А вот этот наш стол принадлежал матери Джорджа. И мне бы хотелось от него избавиться.

– Джайлс Трент? – насторожился я. – Распродает вещи?

– Вы теперь работаете вместе? – спросила Тесса. – Он рассказал мне, что разговаривал с тобой и все должно уладиться. Я очень рада.

– Что он еще продает?

– Только мебель. С картинами он никогда не расстанется. Мне бы очень хотелось приобрести у него одну из гравюр Рембрандта. Умираю – хочу ее иметь.

– А Джордж на это согласится? – спросила Фиона.

– Я бы подарила гравюру Джорджу на день рождения, – продолжала Тесса. – Мужчина бессилен, если ты покупаешь то, что хочется тебе, а говоришь ему «С днем рождения», ну, что мужу делать в таком случае?

– Какая ты бессовестная! – с откровенным восхищением сказала Фиона.

– Что касается гравюр Рембрандта, то я был бы осторожнее, – предупредил я Тессу. – У нынешних дельцов немало гравировальных пластин, и они время от времени делают по нескольку оттисков. А потом выбрасывают на рынок через подставных лиц, вроде Джайлса Трента.

– А это законно? – спросила Тесса.

– Что их может остановить? – возразил я. – Это же не подделка денег и не мошенничество.

– И все-таки похоже на фальшивомонетничество, – сказала Фиона.

– Это благороднее, – съязвил я. – Похоже на случай, когда жена тратит деньги мужа, а потом говорит: «С днем рождения».

– Мяса тебе хватило? – спросила Тесса.

– Телятина восхитительная, – похвалил я. – А что на десерт – китайский крыжовник?

– Тесса хочет сегодня вечером посмотреть по телевидению повтор фильма «Даллас». Так что нам лучше забрать раскладушку и двигаться домой, – предложила Фиона.

– Она не тяжелая, – заверила Тесса. – Джордж нес ее один, а он ведь хилый.

Я привязал поклажу к багажнику на крыше, и к тому времени, когда Тесса собралась смотреть свой фильм, мы находились уже в пути.

– Будь осторожен, – предупредила Фиона, когда мы выехали за пределы обширного квартала, где жили Джордж и Тесса. Только что пошел снег. – Так славно, дорогой, что ты снова дома. Когда ты в отъезде, я страшно по тебе скучаю.

В темном интерьере машины установилась какая-то интимная атмосфера. Это впечатление усиливалось начавшимся снаружи ненастьем.

– Я тоже по тебе скучаю, – сказал я.

– В Берлине прошло гладко?

– Без проблем, – заверил я. – Снег в апреле… Боже мой!

– А можно помочь снять подозрения с бедняги Джайлса?

– Похоже, он еще глубже увяз.

– Мне бы не хотелось, чтобы Тесса продолжала с ним встречаться. Но между ними нет ничего серьезного. Ты же знаешь, верно?

– С чего бы ему распродавать мебель? – поинтересовался я.

– Цены на антикварные предметы и мебель возросли. Вероятно, из-за экономического спада. Поэтому люди стремятся вкладывать деньги в вещи, чья стоимость будет расти одновременно с инфляцией.

– Казалось бы наоборот – это веская причина с ними не расставаться, – заметил я. – А уж если он так решил, почему бы не обратиться в комиссионный магазин? Зачем нужно распродавать все поодиночке?

– И при этом платить налог? Ты это хочешь сказать?

– Гравюры невелики. Их легко свернуть в рулон, – сказал я. – А мебель громоздкая и тяжелая.

– Бернард! Ты что же, думаешь, Джайлс настолько идиот, что попытается сбежать?

– Да, пришло мне такое в голову, – признался я.

– Он оказался бы последним дураком. Можешь себе вообразить беднягу Джайлса в Москве, стоящим в очереди, чтобы получить по карточкам водку?

– Случаются и более странные вещи, дорогая. В нашем деле неожиданностям нет конца.

Я свернул на Финчли-роуд и поехал в южном направлении. Попадалось много встречного транспорта. В машинах преобладали пары, они, видимо, провели вечер в городе, а теперь возвращались домой, на северные окраины. Валил густой снег и таял под колесами, едва успевая коснуться земли. Такое можно увидеть на экране телевизора, когда рядом включают электрический миксер. Снежинки плыли мимо неоновых огней и сверкающих витрин, словно цветное конфетти. Часть из них оседала на лобовом стекле и на мгновение застывала там, прежде чем растаять.

– Мне довелось беседовать с Фрэнком насчет былых времен, – сказал я. – Он рассказал мне про один эпизод в семьдесят восьмом, когда произошла история с бандой из Баадер-Майн-хофа.

– Помню, – отозвалась Фиона. – Кому-то пришло в голову, что случится повторная попытка какого-то похищения. Я очень нервничала, ведь прежде мне не доводилось попадать в чрезвычайные ситуации. Мне казалось, что должно было произойти нечто ужасное.

– Получили радиоперехват из Карлсхорста. Что-то насчет аэропорта в Чехословакии.

– Точно. Этим занималась я. Фрэнк впал в странное настроение – вдруг начал читать мне лекцию. Рассказал про службу радиоперехвата, а так же, как распознавать радиосигналы русской армии по цифровому коду в конце сообщения.

– Фрэнк так и не отправил тот перехват в Лондон, – заметил я.

– Очень может быть, – сказала Фиона. – Он любил повторять, что работа берлинского резидента в том и заключается, чтобы не заваливать Лондон второстепенными материалами. Фрэнк всегда говорил, что не так сложно получить разведывательные сведения, как их рассортировать.

Фиона съежилась от холода и попыталась посильнее включить обогреватель машины, но он и так застрял на верхней отметке.

– Почему? Может, у Фрэнка появились какие-то соображения? Дело давнее – теперь уже не до запоздалых сомнений.

Я подумал, может быть, она что-то утаивает. Но теперь уже слишком поздно сомневаться, удачно ли она вышла замуж.

– Взгляни-ка! – сказал я.

Белый «ягуар», видимо, так сильно занесло на мокрой мостовой, что он вылетел на тротуар, развернулся и задней частью врезался в витрину магазина. Повсюду на тротуаре валялось битое стекло. Рядом стояла женщина, на руках и лице ее виднелась кровь. Тут же находился полицейский с бесстрастным выражением, а водитель дул в пластиковый мешочек.

– Я довольна, что сегодня вечером не поехала к Тессе на «порше». Когда находишься за рулем «порше» и тебя останавливает полиция, с ними ни о чем невозможно договориться. Когда ты получишь новый «ВОЛЬВО»?

– Представитель фирмы все время обещает, что на следующей неделе. Он надеется, что у меня сдадут нервы, и я возьму фургон, от которого он мечтает избавиться.

– Ну, так обратись к другому дилеру.

– Но он предлагает мне приличную цену за вот этот драндулет.

– Почему бы тогда не взять фургон?

– Он слишком дорогой.

– Давай я добавлю недостающие деньги. Ведь скоро твой день рождения.

– Пожалуй, не нужно, дорогая. Но все равно спасибо.

– Но фургон будет очень удобен для перевозки кроватей, – сказала она.

– Я не хочу доставлять удовольствие твоему отцу, показав, что пользуюсь его деньгами.

– Он никогда не узнает.

– Но об этом буду знать я. Ведь я же сказал ему, куда он должен засунуть свое приданое.

–Куда засунуть мое приданое, дорогой.

– Я тебя люблю, Фиона, – сказал я, – независимо от того, помнишь ли ты о моем дне рождения.

– Где ты был той ночью в семьдесят восьмом? – спросила она. – Почему тебя не оказалось рядом со мной?

– Я находился в Гданьске, где намечалась встреча с рабочими судоверфей. Но они так и не явились. Как выяснилось, то была ловушка КГБ. Помнишь?

– Скорее всего, я постаралась об этом забыть. Да, конечно же, ты был в Гданьске. Я так беспокоилась.

– Я тоже волновался. Провал шел за провалом.

– Но ты всегда выходил сухим из воды.

– К сожалению, о многих других, кто действовал со мной рядом, этого сказать нельзя. Мы неплохо поработали в семьдесят восьмом, но теперь из тех ребят мало кто уцелел.

– Тебя все время посылали на какие-то задания. Мне страшно не хотелось оставаться одной в Берлине. Я ненавидела эти темные улицы и узкие аллеи. И просто представить себе не могу, что бы я делала без этого молодчины Джайлса. Он каждый вечер отвозил меня домой и подбадривал телефонными звонками, а также давал читать книги о Германии. Он считал, что чтение поможет внутренне укрепиться. Дорогой Джайлс! Потому-то мне его так жаль теперь, когда он попал в беду.

– Он отвозил тебя?

– Да, в любое время после работы – даже посреди ночи, когда случилась та паника, – Джайлс приходил в оперативный отдел, закуривал сигарету, улыбался мне и подбрасывал домой.

Кто-то обогнал и залил грязью все лобовое стекло. Я выругался и продолжал вести машину.

– Разве Джайлс работал не в другом здании? – спросил я, выждав несколько минут. – Мне казалось, чтобы попасть в оперативный отдел, нужен красный пропуск?

– Официально ему нужен был пропуск. Но в конце каждой смены – кроме случаев, когда там находился кто-нибудь из высокого лондонского начальства, – в главное здание обычно приходили люди из других помещений. В пристройки не провели горячую воду, а большинство из нас, после восьми часов напряженной работы, ощущали потребность вымыться и сменить белье.

– Но ведь шло расследование. Джо Броуди в ту ночь допрашивал всех подряд относительно утечки информации.

– Что ты хочешь сказать, дорогой? Разве кто-нибудь подведет Фрэнка? Неужели люди из других зданий могут прийти туда и красть бумагу и карандаши, да еще приглашать подружек в гостиную на верхнем этаже?

– Ну, я вообще ничего не знал, что там происходит.

– Дорогой, девушки друг с другом делятся. Особенно когда их в чужом городе всего несколько. Тем более что работают они в одном учреждении с мужчинами, имеющими самую скверную репутацию. – Она сжала мне руку.

– Значит, все говорили Джо Броуди неправду? А у Джайлса Трента был допуск в узел связи?

– Видишь ли, дорогой, Броуди – американец. Ты бы тоже не стал подводить старушку Англию?

– Если бы Фрэнк узнал, он просто бы взбесился, – заметил я.

Просто невообразимо, что все эти разработанные Фрэнком правила, памятки и сложные процедуры нарушались буквально всеми, даже в то время, когда сам он был в кабинете. В те дни, в рабочие часы, я находился на специальных заданиях. Более изворотливые сотрудники умело их избегали, обычно мотивируя отказ тем, что недостаточно бегло говорят по-немецки. Умница Дики, глупец Бернард.

– Фрэнк просто самовлюбленный эгоист, – сказала Фиона. – Он любит престиж и деньги, но работать ленится или не хочет. Фрэнку больше всего нравится изображать из себя хозяина на приемах за счет налогоплательщиков.

– Да, это в нем есть, – согласился я. – Порой мне кажется, что генеральный держит Фрэнка в департаменте только для сбора слухов. Генеральный любит сплетни. Но Фрэнк-то знает, где только досужая болтовня и что на самом деле важно. У Фрэнка способность чуять беду задолго до того, как она приходит. Я знаю немало примеров, когда он спасал положение буквально в последний момент, основываясь исключительно на слухах и тех подозрениях, что у него возникали.

– Кому достанется Берлин, когда Фрэнк уйдет в отставку?

– Меня можешь не спрашивать, – сказал я. – Вероятно, они сядут за компьютер и постараются найти человека, который ненавидит Берлин больше, чем Фрэнк, кто тратит деньги столь же экстравагантно, как Фрэнк, кто говорит по-немецки так же безупречно, как Фрэнк, и кто смотрится, как англичанин среди туристов, как это удается Фрэнку.

– Какой ты жестокий! Фрэнк тоже гордится тем, как он говорит по-немецки.

– Было бы намного лучше, если бы он не пытался писать инструкции для немецких сотрудников и потом вывешивать их на всеобщее обозрение. Однажды я видел, как Вернер помирал со смеху возле доски объявлений в главном холле. Вернер только что прочел инструкцию, составленную Фрэнком по-немецки, – «Что делать в случае пожара». Текст стал классическим. Один немец из охраны цитировал его за столом во время рождественских праздников. Однажды Фрэнк это увидел и сказал: «Хорошо, что эта немчура понимает недостатки собственного языка и смеется над ними». А я ему поддакнул: «Верно, Фрэнк, и интонации у него твои, ты заметил?» – «Я бы не сказал», – признался он. Думаю, Фрэнк так и не понял шутки.

– Брет сказал, что генеральный назвал тебя кандидатом в берлинский Центр.

– Ты часто виделась с Бретом, пока меня не было?

– Не начинай снова никчемный разговор, дорогой. Нет никаких оснований трепаться о каких-то отношениях между мною и Бретом Ранселером.

– Мне об этом никто не говорил, – признался я. – Я имею в виду, по работе.

– Ты бы за это взялся?

– А тебе хотелось бы снова поехать туда?

– Я на все согласна, Бернард, лишь бы ты опять чувствовал себя счастливым.

– В общем, я и так счастлив.

– Не слишком заметно. Я о тебе беспокоюсь. Ну, ответь, ты бы хотел поехать в Берлин?

– Зависит от обстоятельств, – осторожно ответил я. – Если в Лондоне хотят, чтобы я принял такую захудалую организацию и работал в прежнем их духе, то я ни за что не соглашусь. Если же они позволят перестроить ее на современный лад, соответствующий требованиям двадцатого столетия… тогда это будет дело, каким стоит заняться.

– Я очень легко могу себе представить, дорогой, как ты высказываешь все это генеральному такими вот словами. Но удивляюсь, как ты не можешь понять своей мудрой головой, что Фрэнк, Дики, Брет и сам генеральный убеждены в том, что они на зависть всему миру руководят идеальной организацией. И не надейся, что они с восторженным энтузиазмом воспримут предложение привести ее в соответствие с требованиями двадцатого столетия.

– Постараюсь это запомнить, – пообещал я.

– Ну вот, ты уже сердишься.

– Только потому, что ты права, – сказал я. – Во всяком случае, вряд ли стоит обсуждать, что я должен ответить, если они предложат мне место Фрэнка. Насколько я понимаю, они этого никогда не сделают.

– Посмотрим, – сказала Фиона. – А ты не заметил, что мы проехали дом? Бернард! Куда тебя к чертям несет?

– Там стояла машина… и в ней двое. Напротив входа в наш дом.

– О, Бернард… В самом деле.

– Сейчас я объеду квартал кругом, чтобы проверить, нет ли засады. Потом вернусь пешком.

– Ты не преувеличиваешь? Может, просто влюбленная парочка.

– Я много лет подряд серьезно отношусь к самым разным вещам, – ответил я. – Возможно, поэтому со мной трудно. Зато, моя дорогая, я остался жив. И это мне очень нравится.

Улицы опустели, прохожие не появлялись. В припаркованных повсюду машинах тоже никого. Я остановил автомобиль.

– Мне потребуется минут пять. Поезжай по улице и сворачивай прямо в наш въезд как ни в чем не бывало.

Фиона забеспокоилась.

– Ради Бога, Бернард. Будь осторожен.

– Со мной все будет в порядке, – заверил я ее, открывая дверцу. – Такими способами я зарабатываю себе на жизнь.

Я достал из пиджака пистолет и переложил в карман плаща.

– Ты вооружен? – с тревогой в голосе спросила Фиона. – Зачем тебе пистолет?

– У нас новые инструкции, – ответил я. – Любой сотрудник, постоянно имеющий при себе секретные документы, должен носить оружие. Это почти что игра.

– Ненавижу все эти пистолеты, – сказала она.

– Пять минут.

Она высунулась и схватила меня за руку.

– Между мной и Бретом ничего нет, – заверила она. – Я ни с кем не встречаюсь, дорогой. Клянусь тебе. Ты мой единственный!

– Ты говоришь так только потому, что у меня пистолет, – пошутил я.

Дурацкая шутка, но Фиона широко улыбнулась в ответ, затем пересела за руль.

Морозило, снежинки кружились в воздухе, хлестали в лицо и начали покрывать землю.

Я свернул на Дюк-стрит, где мы жили, и пошел по ней с севера на юг. Я намеревался подойти к машине сзади. Так безопаснее. Ведь поворачиваться на сиденье в кабине чертовски неудобно. Стоявшая возле дома чужая машина не была из служебного гаража нашего департамента. Старая «лянча»-купе с антенной радиотелефона на крыше. Не замечалось признаков того, что сидевшие в ней готовы быстро уехать в случае необходимости.

Водитель, по-видимому, поглядывал в зеркало заднего вида. Как только я приблизился, дверца распахнулась, и из нее вышел человек в черной кожаной куртке с застежкой «молнией» впереди, ему было примерно лет тридцать. На голове нелепо торчала ярко расшитая перуанская шляпа из тех, что продают на высокогорных курортах. Я успокоился. Для группы захвата КГБ слишком приметен.

Он ждал, пока я подойду поближе, и стоял, вынув руки из карманов.

– Мистер Сэмсон? – обратился он.

Я остановился. Второй незнакомец, оставшийся в машине, вел себя спокойно. Даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня.

– Кто вы? – спросил я.

– У меня для вас сообщение от мистера Крайера, – сказал человек.

Я подошел еще ближе, оставаясь настороже. В кармане я держал пистолет, направленный в его сторону.

– Что еще? – спросил я.

Он бросил взгляд на мой оттопыренный карман и сказал:

– Он велел мне дождаться вас. Вы не оставили номер контактного телефона.

Насчет этого он был прав, я забыл исполнить непременное условие. Фиона попросила меня заехать за чертовой раскладушкой в последний момент.

– Давайте выкладывайте.

– Это касается мистера Трента. Он внезапно заболел. И теперь находится в некоем доме возле стадиона «Овал». Мистер Крайер тоже там. – Он указал на свою машину. – Позвонить ему и сказать, что вы едете с нами?

– Я поеду в своей.

– Ладно, – сказал агент, сдвигая расшитую шляпу на затылок. – Я попрошу мистера Крайера позвонить вам и подтвердить, хорошо?

Он вел себя корректно и даже не улыбался, но моя осторожность, должно быть, его удивила.

– Звоните, – согласился я. – Все равно без риска не обойдешься.

– Добро, – кивнул он и, прежде чем открыть дверцу машины, небрежно отдал честь. – Что-нибудь еще?

– Больше ничего, – сказал я. Я сжимал в кармане пистолет, пока они не укатили. Затем вошел в дом и, дожидаясь звонка Крайера, налил виски. Фиона явилась еще до того, как зазвонил телефон. Она крепко обняла меня и поцеловала похолодевшими губами.

Крайер на сей раз не отличился многословием, лишь подробно назвал адрес. Добавил, что не мог дозвониться до меня в течение часа, и вообще просит прибыть поскорее. Перед тем как выехать, я снял с багажника раскладушку. От физического усилия я запыхался, начали дрожать руки. А может, это была реакция на стресс, вызванный разговором возле машины на улице? Трудно сказать.

В южной части Лондона, которая получила свое название от площадки для игры в крикет в графстве Суррей, ничего привлекательного для туристов нет. Окрестности стадиона «Овал» представляют собой нагромождение небольших фабричек и рабочих кварталов. Здесь же находится небольшой парк, куда после захода солнца заходить не рекомендуется. И все же, в стороне от главных автомагистралей, напоенных дизельной гарью, подальше от мест, где бродят бездомные кошки и кучами валяется мусор, существуют вкрапления обновленных домов – большей частью в викторианском стиле, – где живут политики и государственные служащие. Они в свое время открыли для себя, что этот немодный район находится в удобной близости от Вестминстера. В одном из таких «викторианцев» меня и поджидал Крайер.

Дики расположился в передней комнате, почитывая журнал «Экономист». Рядом, на софе, лежал его двубортный пиджак. В карманах он обычно таскал разнообразное чтиво. На Дики были джинсы, легкие ботинки и белый свитер из грубой шерсти со стоячим воротником, какими обычно пользуются в непогоду матросы для работы на палубе.

– Извини, до меня было не дозвониться, – сказал я.

– Не важно, – отвечал Дики таким тоном, что сразу стало ясно, как он недоволен. – Трент принял большую дозу лекарства.

– Что он проглотил? Какое у него состояние? – спросил я.

– Слава Богу, вовремя обнаружила сестра, – сказал Дики. – Она и привезла его сюда, в свой дом. Потом вызвала врача. – В устах Дики слово «врач» прозвучало презрительно, как «извращенец» или «террорист». – Он не из нашего персонала, – продолжал Дики, – а так, какой-то недоносок из местного медицинского центра.

– Трент в тяжелом состоянии?

– Трент?.. Будет жить. Но это, скорее всего, признак, что его русские друзья начали затягивать гайки. А мне не хочется, чтобы Трент подумал, будто кагэбэшники могут причинить ему больше неприятностей, чем мы.

– Он так и сказал? Признался, что оказывают давление?

– Пока только предположение, – объяснил Дики. – Поэтому придется объяснить Тренту, каково истинное положение вещей.

– Например?

– Ну, дескать, мы не допустим, чтобы он вдруг оказался в Москве. Там ему придется отвечать на вопросы хороших специалистов из КГБ. Одно дело – потерять несколько секретных документов. Другое – помочь Лубянке составить детальную схему подчиненности наших подразделений и штабной структуры, а также дать сведения личного характера для досье на наших старших офицеров. Такое просто недопустимо. – Дики держал свернутый в трубку журнал и ударял им по другой ладони. – Трент должен кое-что понять. Он слишком много знает для того, чтобы его судили в Центральном уголовном суде на Олд-Бейли, – строгим голосом произнес Дики.

– И ты хочешь, чтобы все это объяснил ему я?

– Я исхожу из предположения, что ты уже объяснил, – сказал Дики.

– А тебе не кажется, что покушение Трента на самоубийство свидетельствует об уже оказанном давлении?

Дики долго молчал. Казалось, он был весь поглощен тем, чтобы потуже скрутить номер «Экономиста». Так, чтобы сквозь рулон ничего не видеть.

– Я не приказывал этому дураку предавать свою страну, – произнес он наконец. – Думаешь, я буду давать ему поблажки только оттого, что он – выпускник Бэллиол-колледжа?

Дики сунул в рот сигарету.

– Я никогда не учился в колледже, – напомнил я. – Поэтому никак не возьму в толк, о чем ты говоришь.

Он подошел к каминной полке и начал шарить в поисках спичек. Заодно потрогал лепесток нарцисса, стоявшего в вазе, проверяя, не из пластика ли он. Цветы были живые.

– Ты не учился в колледже, но иногда забиваешь гвоздь с одного удара, старина Бернард. Я размышлял о сегодняшнем твоем разговоре с Бретом Ранселером. И только, сидя здесь вечером, я начал понимать, к чему ты клонишь.

Мне еще не приходилось видеть Дики в таком возбужденном состоянии. Он нашел на полке спичечный коробок, но тот оказался пуст.

– В самом деле?

– Ты воображаешь, будто все попадает нам в руки аккуратно и чисто, верно? Тебе не понравилось, как ловко Фрэнк заполучил в Берлине материал, касающийся Трента. Ты подозреваешь, что дежурил, когда получили проклятый радиоперехват. Короче говоря, тебе не нравится, что все указывает на Джайлса Трента.

– Да, не нравится, – признался я. – Когда я получаю исчерпывающие ответы на все мои вопросы, мне становится ясно, что я задаю не те вопросы.

– Давай прекратим беспредметный разговор, – предложил он.

Дики положил спичечный коробок обратно на полку, видимо, решив, что перетерпит без курева.

– Как ты думаешь, в Москве знают, что мы перехватили Трента? Не хочет ли она использовать его в качестве козла отпущения?

Дики осторожно вложил сигарету в пачку.

– Для них такая идея была бы заманчивой, – сказал я.

– Чтобы мы свалили на Трента все случаи утечки информации с нашей стороны за последние несколько лет?

– Да, таким образом у них бы получилось гладко. Мы бы посадили Трента за решетку и с облегчением вздохнули, в полном убеждении, что теперь все отлично.

Дики попытался с помощью свернутого журнала получать отпечатки на своей ладони. При этом разглядывал красные круги на коже столь же внимательно, сколь гадалки рассматривают ладони богатых клиентов.

– Для того чтобы поступать так, может существовать только одна причина, – сказал Дики. Он поднял взгляд от своей ладони и посмотрел в мое бесстрастное лицо. – Тогда им придется найти у нас сотрудника такого же ранга, как Трент… Того, кто мог бы поставлять им сведения не менее важные, чем они получали от Трента.

– Им нужен человек более подходящий, – сказал я. – Более подходящий.

– Почему?

– Московский Центр всегда стремится к тому, чтобы их люди возвращались домой. Они будут тратить деньги, арестовывать каких-нибудь несчастных туристов, чтобы использовать их в качестве заложников. Они могут даже выпустить из тюрьмы какого-нибудь агента, чтобы обменять на своего. Но они прилагают все усилия к тому, чтобы их люди возвращались.

– Я могу назвать несколько человек, которые не пожелали бы ехать «домой», – сказал Дики.

– Это ничего не меняет, – возразил я. – Московский Центр всегда играет на том, что все они смогут безопасно вернуться в Россию… Их ждут ордена, чины, благодарности, квартиры и мифический ореол героизма, который любят создавать в Москве.

– Но ведь даже нет намека, что они попытаются переправить Трента к себе.

– И это-то как раз не в его пользу, – заметил я. – Если они позволят Тренту сойти с крючка, на то у них должна быть веская причина. У них может оказаться тогда единственный довод, а именно: попытка внедрить или обезопасить другого агента, более высокого класса.

– Но, может быть, русские все же не знают, что мы разоблачили Трента…

– А может быть, Трент не хочет ехать в Москву? Да, каждый вариант может иметь основания, я думал об этом. Но мне кажется, что Трента намеренно приносят в жертву. И это очень странно.

– Ну, а второй, – сказал Дики. – Второй агент, который, возможно, уже есть у Москвы… Ты хочешь сказать, что он кто-то из нашего руководства? Так?

– Взвесь результаты, Дики. Уже много лет мы не имели хорошего двойного агента и не заполучили ни одного у них. Это свидетельствует только об одном: на нашей стороне кто-то торпедирует все, что мы делаем, – сказал я. – У нас прошел нескончаемый ряд досадных провалов. В том числе в отношении проектов, к коим Трент не имел доступа.

– Мы оба знаем, что наши результаты – незначительны, – заметил Дики. – Если бы у нас на них работал человек на высоком посту, они тогда вели бы себя осторожнее. К примеру, не реагировали бы на все, о чем он им сообщал. Иначе все выглядело бы слишком очевидным. Они не дураки.

– Верно, – согласился я. – Значит, существует вероятность того, что Москва знает даже больше, чем можно предположить на основании имеющихся фактов.

– Ты думаешь, этим агентом могу быть я? – спросил Дики.

Он принялся нервно хлопать журналом по ладони.

– Ты не можешь им быть, – успокоил я его. – Возможно, вообще никого нет. Может, предательством даже не пахнет, а дело просто в некомпетентности.

– Но почему не я? – заерепенился Дики.

Он вознегодовал из-за того, что я сразу отверг его в качестве подозреваемого! Забавно.

– Если бы ты был агентом Москвы, то бы по-другому вел дела в офисе. Ты бы посадил секретаршу в передней комнате, а не рядом с собой. Здесь ты постоянно как бы под надзором. Ты бы постарался быть в курсе всех текущих дел, а сейчас не даешь себе труда в них разобраться. Ты не забывал бы секретные документы в копировальной машине, как это случалось трижды только в прошлом году. И ты наверняка умел бы лучше фотографировать. Ведь каждый год ты привозишь с отдыха ужасные снимки. Нет, Дики, ты не агент Москвы. Не годишься.

– И ты тоже, – огрызнулся Дики, – ибо прежде всего не стал бы распинаться, почему не подходит кто-то на эту роль. Так что давай договоримся вот о чем. Поедешь в Берлин и войдешь в контакт с сетью Брамса. Доклады будут устными и держаться в секрете. И давай, начиная с сегодняшнего дня, не разглашать ничего, что касается Трента, а также, что мы делаем, говорим или думаем о нем. Все строго между нами, тогда мы сможем успешно держать ситуацию под контролем.

– Ты хочешь сказать, что мы ничего не станем докладывать Брету?

– С ним я улажу. Буду говорить ему только то, что следует.

– Но ты не подозреваешь Брета?

Я тут же подумал о Фионе. Если у нее роман с Бретом, любая слежка за ним это выявит. Тогда может произойти нечто ужасное.

– Любой человек может быть агентом. Ты сам это сказал. Им может быть даже генеральный директор.

– Ну, не знаю, Дики. – Я развел руками.

Крайер вдруг разволновался.

– Понимаю, о чем ты думаешь. Это способ окольным путем лишить Брета части информации. Как бы для того, чтобы я занял его место.

– Нет, – сказал я, хотя подумал именно об этом.

– Давай договоримся, – предложил Дики. – Мы должны доверять друг другу. Что сделать, чтобы ты мне верил?

– Я хотел бы получить какой-нибудь письменный документ, Дики. Что-нибудь такое, что я мог бы предъявить, прежде чем получу срок.

– Значит, ты согласен на то, что я предлагаю?

– Да.

Теперь, когда Дики выразил словами то, чего я опасался, я почувствовал себя неуютно или, точнее, сильно испугался. Окажись среди нас агент Москвы, мы все подверглись бы опасности, а если бы его поймали, то это дискредитировало весь наш департамент и его скорее всего расформировали бы.

Дики кивнул.

– Ты прекрасно знаешь, что я прав. В высшем руководстве департамента скрывается агент КГБ.

Я не стал напоминать Крайеру о том, как именно он все затеял, сказав, что мой разговор с Бретом заставил задуматься над тем, куда я клоню. Пускай лучше Дики считает, что это с начала до конца его идея. Выпускникам Бэллиола льстит казаться творческими личностями.

Постучали. Вошел врач.

– Мистер Крайер, – почтительно обратился он к Дики, – сейчас пациент спит.

В викторианской обстановке дома сестры Крайера я ожидал увидеть эскулапа с баками на лице, в шляпе-цилиндре, а не молодого большеглазого парнишку с длинными волнистыми волосами до его твердого белого воротничка. В руках он держал потертый черный саквояж «гладстон», скорее всего наследие почтенного старого предшественника.

– Итак, доктор, каков диагноз? – спросил Дики.

Врач поставил саквояж на пол и начал надевать пальто.

– Дело в том, – сказал он, – что в нынешнее время самоубийства – не такая уж редкость. В Германии их случается до четырнадцати тысяч в году, а это больше, чем погибает в дорожных происшествиях.

– Статистика нам не нужна, – невежливо оборвал Дики. – Скажите, может ли наш друг снова покуситься на свою жизнь?

– Видите ли, мистер Крайер, я всего-навсего врач-терапевт, а не гадалка. Но, независимо от того, нравится вам статистика или нет, я могу сказать, что в восьми случаях из десяти признаки намечаемого самоубийства угадываются заранее. Если бы рядом с вашим другом был близкий человек, мистер Трент вряд ли решился бы на такой отчаянный шаг. Вы спрашиваете, не предпримет ли он еще одну попытку? Если его окружить заботой и вниманием, вы научитесь понимать и прогнозировать его намерения. И вероятнее всего, вам не придется приглашать знахаря вроде меня.

Дики с удовлетворением кивнул в ответ.

– Как скоро он оправится? – спросил Дики.

– В любом случае к концу недели он будет на ногах, – пообещал врач. – Спасибо, мисс Трент, благодаря вам все идет нормально.

Он посторонился, пропуская незамужнюю сестру Джайлса Трента.

– Она работала медицинской сестрой, и это оказалось очень кстати. Мисс Трент справилась с делом не хуже меня, – пояснил доктор, словно ее не было рядом.

Сестра Джайлса никак не реагировала на елейные речи врача. Ей перевалило далеко за пятьдесят, но стройностью фигуры она напоминала брата. Подкрашенные волосы были уложены волнами, а оправа очков сверкала мельчайшими драгоценными камнями. Кашемировая юбка и кофта в красно-зелено-синюю клетку. Ворот блузки из чистого хлопка застегнут старинной золотой брошью. Она производила впечатление состоятельной дамы с возможностями потакать своим сознательно избранным скромным вкусам.

Обстановка комнаты соответствовала характеру мисс Трент: в старинном стиле и без претензий. Ковры, книжный шкаф с откидным столиком и ажурные часы – все очень дорогое, вероятно, досталось по наследству от родителей. Однако места для вещей казалось явно маловато, и я подумал, не получила ли она их не столь давно от брата Джайлса Трента.

– Я действовала, исходя из здравого смысла, – сказала она, энергично потирая руки. В ее произношении чувствовался шотландский акцент.

Молодой врач пожелал всем доброй ночи и удалился. Одному Богу да им обоим известно, что ему, встречая, сказал Крайер. Но поведение врача было чрезвычайно корректным.

– А вы тот человек, у которого работает мой брат, – заметила Дики мисс Трент.

– Действительно, – отозвался он. – Не можете себе представить, как я был потрясен, узнав о происшествии.

– Могу себе представить, – холодно произнесла мисс Трент.

Я подумал, что она знает о том, чем занимается ее брат.

– Но не стоило приглашать местного врача, – сказал Крайер.

Он протянул ей карточку с номерами телефонов нашего департамента для неотложных случаев.

– Лучше пользоваться специальным медицинским обслуживанием, на что ваш брат имеет право. – Дики улыбнулся мисс Трент, и его вовсе не смутило, что женщина очень сурово посмотрела на него и на карточку. – Вашему брату отведут прекрасную, удобную палату с ночной сиделкой. Обеспечено постоянное врачебное наблюдение. – Дики снова улыбнулся, и опять женщина не отреагировала. Выражение лица мисс Трент оставалось неизменным. – Вы сделали все, что требовалось, мисс Трент.

– Мой брат останется здесь, – сказала она.

– Я уже отдал необходимые распоряжения, – настойчиво произнес Дики.

В упрямстве он мог потягаться с этой женщиной. В его слепой решительности было что-то от носорога. Я с любопытством наблюдал это противостояние, однако мысли постоянно возвращались к Фионе. Меня преследовали болезненные видения: вот она танцует с Бретом, разговаривает, смеется, ласкает его.

– Вы не слышали, что я сказала? – спокойно спросила мисс Трент. – Моему брату нужен покой. И я не позволю вам его увезти.

– Это не зависит от чьего бы то ни было желания, – сказал Дики. – Ваш брат подписал контракт, по его условиям наниматели несут ответственность за лечение каждого сотрудника. В подобной ситуации, – Дики сделал паузу, поднимая брови, – вашего брата должен обследовать специальный медицинский персонал. Мы не можем не считаться с официальными лицами, осуществляющими медицинское страхование. Они не потерпят ни малейших отклонений от правил.

– Он спит.

Это уже было похоже на уступку.

– Если его страховку аннулируют, мисс Трент, ваш брат лишится пенсии. Ну, к тому же вы не станете претендовать на то, будто ваши медицинские познания превосходят опыт врача, хотя бы даже такого, кто его сейчас осматривал.

– Врач вроде бы не сказал, что его нужно и можно куда-то транспортировать.

– По моей просьбе он это написал, – сказал Дики.

Он начал рыться в журнале в поисках автографа врача.

– Ага, вот она, страховка.

Дики передал мисс Трент начертанный от руки документ. Та прочла и без слова вернула.

– Должно быть, он сделал это сразу, как только приехал.

– Да, так, – подтвердил Дики.

– Но он тогда даже не видел моего брата. Как молодой доктор мог решать, что можно и необходимо больному?

– Мисс Трент, в любую минуту подъедет «скорая помощь». Вы не возьмете на себя труд собрать для вашего брата одежду – в чемодан или сумку? Я прослежу, чтобы вы их получили обратно. – Он широко улыбнулся. – Насколько я понимаю, одежда ему понадобится через день-другой.

– Я поеду с ним, – сказала она.

– Я позвоню в офис и спрошу разрешения, – возразил Крайер. – Но дежурные почти всегда отказывают. А дозвониться до высшего начальства ночью почти невозможно.

– Я думала, что вы и есть самый большой начальник, – сказала она.

– Точно! – подхватил Дики. – В данные часы это именно так. Сейчас никто не сможет отменить мое решение.

– Бедняга Джайлс, – вздохнула женщина. – Ему приходится работать с таким человеком…

– Довольно продолжительное время, – заметил Дики, – он предоставлен самому себе.

Мисс Трент подняла голову, желая понять, что имел в виду Дики, но его лицо оставалось совершенно непроницаемым. В гневе она обернулась ко мне. Я сидел, держа в руках сложенную газету и карандаш.

– А вы, – спросила она, – чем вы занимаетесь?

– Решаю кроссворд, – отвечал я. – Слово из шести букв. Смысл таков: «Женат в опере, но не в Севилье». Не знаете, что это может быть?

– Я ненавижу оперу и ничего не знаю о Севилье, – сказала мисс Трент. – А если вам здесь больше делать нечего, то пора убираться из моего дома.

– Действительно, я здесь совершенно лишний, мисс Трент, – согласился я. – Может быть, вашему брату удастся самому разобраться в собственных поступках.

Боже, подумалось мне, а если Брет – человек Москвы и пытался втянуть в это дело Фиону. Это было бы действительно ужасно.

– Это посерьезнее кроссворда, – заметила мисс Трент. – Это из секретной области, и о таких вещах не спрашивают.

– Я подыскиваю себе другую работу, – пояснил я.

Крайер отвез Трента в Бервик-Хауз – поместье восемнадцатого века, получившее название по имени внебрачного сына короля Джеймса Второго и сестры графа Марлборо. В девятьсот сороковом году имение перешло военному министерству и, подобно многим другим ценностям, какие правительство взяло себе во временное пользование, больше не возвращалось прежним владельцам.

Трудно придумать более удобное уединенное место, словно специально для нас построенное. Поместье включало семь акров земли, окруженных старинной стеной высотой в пятнадцать футов. Она теперь настолько заросла травой и плющом, что со стороны казалось, будто это навсегда покинутое людьми место, а вовсе не засекреченный объект.

Еще раньше британская армия возвела на лужайке для игры в крокет черные, пропитанные креозотом бараки, где ныне ночевала вооруженная охрана. Были там и два разборных строения, где устраивались лекции. Несмотря на преобразования, Бервик-Хауз многое сохранил от первоначальной элегантности. Самой живописной достопримечательностью поместья был ров, заросший тростником, ирисами и лилиями. Там не замечалось признаков каких-либо подводных сооружений. Неприметный чайный домик и сторожка у ворот превратили в посты охраны. При этом сделали все, чтобы они не потеряли свой исконный вид. Даже излучатели инфракрасных лучей и акустические сигнальные устройства, расположенные по всему периметру, умело замаскировали среди зеленых насаждений. Случалось, даже техники из обслуги не сразу их находили.

– У вас отличная выдержка, – сказал Джайлс Трент. – Меня, конечно же, изолировали, хотя Дики пытается дать всему благопристойное объяснение.

– Вы приняли большую дозу снотворного, и это его расстроило, – попытался выкрутиться я.

– Все издеваетесь, – заметил Трент.

Мы находились в тесной комнатушке на втором этаже. Стены здесь имели кремовый цвет, кровать – металлическую сетку; висела линогравюра: умирающий адмирал Нельсон во время битвы при Трафальгаре.

– Вы полагаете, что я должен испытывать к вам сочувствие, – сказал я. – А мне вас вовсе не жаль. Поэтому мы не находим общего языка.

– Вы всегда такой жестокий?

– Я допросы не веду, – сказал я. – И в отличие от вас никогда этим не занимался. Вы знаете, Джайлс, кто у нас главный специалист по допросам. А некоторых, рангом ниже, готовили вы сами. Это записано в вашем личном деле. Так что можете назвать того, кто вам больше по душе, а я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы попали к этому человеку.

– Дайте сигарету, – попросил Трент.

Оба знали, что дело Трента никогда не дойдет до стадии допроса. Следствие могло бы дать пищу слухам, начиная от Керзон-стрит в Лондоне и до Кремля в Москве.

Я протянул сигарету.

– Почему мне не дадут сразу несколько пачек? – спросил Трент, он был заядлым курильщиком.

– В Бервик-Хауз правила запрещают курить в спальне, кроме того, врач сказал, что это вредит вашему здоровью.

– Не понимаю, зачем я вам нужен живой, – сказал Трент, постаравшись придать голосу меланхолическое звучание.

Пижама, выданная здесь, не была рассчитана на таких долговязых и вполне упитанных, как Трент, и он постоянно тянул на себя ее борта, чтобы прикрыть грудь. Возможно, теперь он вспоминал проводившиеся им самим учебные допросы. Он рекомендовал во время них создавать для задержанных всяческие неудобства, дабы унизить человеческое достоинство.

– Хотите сказать, что в таком виде вас нельзя представить суду в Олд-Бейли? Вы, кажется, на это намекаете?

Я дал спички, он прикурил. Потом сгорбился, чтобы поглубже вдохнуть дым, как это делают записные курильщики. И, только выдохнув его, наконец сказал:

– А вам кажется, что вести меня в суд нельзя? Только из-за пижамы? По-моему, в таком виде вообще не допрашивают, а одежда хранится здесь.

– Хотите, чтобы вас выставили на всеобщее обозрение? Вряд ли удастся. Вы слишком много знаете, Джайлс.

– Вы мне льстите. Я знаю некоторые любопытные подробности. Но разве меня допускали к разработке серьезных операций?

В его голосе прозвучало уязвленное самолюбие. Интересно, подумал я, сыграло ли оно какую-либо роль в его предательстве?

– Именно любопытные подробности правительство больше всего не любит, Трент. Их жаждут газеты и журналы. Именно поэтому вы никогда не попадете в Олд-Бейли, где вас встретит толпа репортеров. Их читателям не нужны длиннейшие сообщения о советской экономике. Они предпочитают читать о том, что кто-то установил подслушивающее устройство в спальне любовницы венгерского военного атташе.

– Если не суд в Олд-Бейли, тогда что же?..

– Я не устаю вам втолковывать, Джайлс. Нужно действовать так, чтобы остался доволен ваш друг Хлестаков.

Я уселся на его постель. Этим я хотел показать Тренту, что готовлюсь к долгому разговору. Вряд ли ему понравится, что я устроился на его ложе. Раздражение может сделать его несдержанным и придирчивым. Что-то в этом роде я читал в свое время в лекциях самого Трента.

– Этот ваш связной из русского посольства не без чувства юмора, иначе бы не назвался Хлестаковым. Таково имя государственного чиновника в пьесе Гоголя «Ревизор». Он берет взятки у всех без разбора, соблазняет дочь городничего, врет, обманывает, мошенничает, грабя всех нечистых на руку чиновников в городе, а затем под конец исчезает, выйдя сухим из воды. Он выходит сухим из воды, так? Или в самом конце его сажают за решетку?

– Откуда мне знать?

– Гоголь обладал чувством юмора, – назидательно сказал я.

– Значит, если не суд в Олд-Бейли, то что?

– Не повышайте голос, Джайлс. Ведь все ясно, правда? Либо ответственные лица почувствуют, что вы готовы к сотрудничеству, и тогда вас выпустят… Вы станете доживать свой век среди пожилых людей на каком-нибудь южном приморском курорте… А если вы откажетесь, то, в конце концов, очутитесь в машине «скорой помощи», которая не сможет вовремя прибыть в больницу.

– Вы мне угрожаете?

– Думаю, что да, – признался я. – Просто я изо всех сил пытаюсь кое-что втолковать в вашу безмозглую башку.

– Хлестаков, или как там его фамилия, ничего не подозревает. Но если вы будете держать меня взаперти, положение наверняка изменится. Где мы находимся, между прочим? Долго я был без сознания?

– Перестаньте спрашивать меня об одном и том же, Джайлс. Вы же знаете, что я не могу вам ответить. Когда вы начнете говорить правду?

Он пропустил вопрос мимо ушей, попыхивая сигаретой и стараясь угадать, сколько затяжек ему еще осталось.

– Давайте вернемся к тому, первому допросу. Я просматривал его сегодня утром… – Он взглянул на меня. – Да, Джайлс, я вынужден продолжать допрос. Жаль, но тогда все прошло не на высоком уровне. На первом допросе вы показали, что регулярно посещали оперу вместе со своей сестрой и Хлестаковым. При этом вы передавали ему переснятые вами документы. Меня заинтересовало то, что вы употребили слово «трефф»…

Я намеренно сделал паузу, желая убедиться, какое впечатление произвело упоминание о его сестре и совместных посещениях оперы. Затем я продолжил разговор, внимательно наблюдая.

– «Трефф» – шпионское словечко. Не припомню, чтобы я когда-либо сам его употреблял, но мне часто приходилось слышать его в телевизионных фильмах. В этом слове содержится скрытый намек на то, что кое-кто воспринимает шпионаж как нечто романтическое. «Трефф!» По-немецки – это может значить: встречаться, но также наносить удар или бить. В военной лексике существуют еще дополнительные значения: «битва», «бой» или «сражение». А также «линия фронта». Вы знали это, Джайлс?

Он остервенело курил сигарету, и она сгорела почти до самого конца. Теперь он возился с ней, поднося к губам и пытаясь сделать последнюю затяжку.

– Я никогда об этом не думал.

– Возможно, поэтому Хлестаков употребил его в разговоре с вами. И вы оба почувствовали себя смелыми и независимыми, вроде деятелей, которые влияют на ход истории. Однажды я спросил человека из КГБ, зачем они снабжают своих агентов разными приспособлениями, вроде тех, какие дали вам. Фотоаппарат, похожий на зажигалку, радиопередатчик, замаскированный под видеомагнитофон, а также поддельные номерные знаки на машине и так далее. Хлестаков ни разу не предложил вам воспользоваться подобной ерундой – КГБ почти никогда этим не балуется. Зачем им это нужно в свободной стране, где любой их паршивый агент может нанять такси, а также потратить несколько минут в магазине, где быстро делают фотокопии? А тот человек из КГБ пояснил мне, что это придает их агентам уверенность в себе. Вам тоже, Джайлс? Вы чувствовали себя тверже, имея такие принадлежности? А наличие их имело далеко идущие последствия. Для вас все было кончено в тот момент, когда мы обнаружили под вашими половицами шпионскую технику. Глупо там ее прятать. При обысках первым делом осматривают чердак и подпол. Кто же это предложил, Хлестаков?

– Между прочим, да, – сказал Трент.

Он встал и, затянув потуже пояс пижамы, направился к двери и выглянул в коридор. Вернувшись на место, он пробормотал что-то насчет чаю. Ему показалось было, что идет медицинская сестра. Однако я понимал, что он попросту утратил душевное равновесие.

– Давайте вернемся к главному, Джайлс. Вы сказали, что достали билеты в оперу для Хлестакова и своей сестры, чтобы втроем, – я сделал паузу, – выглядеть менее подозрительно. Но смешно говорить такое, Джайлс. Прошлой ночью, когда мне не спалось, я думал об этом. Вы хотели, чтобы на вас меньше обращали внимания, размышлял я. Меньше, чем на двух мужчин без женщины? Я не мог понять смысл. Зачем вы брали с собой в оперу сестру, если стремились к тому, чтобы ваши встречи с Хлестаковым были конфиденциальными? Тогда я начал перечитывать стенограмму вашего допроса. Нашел то место, где вы описываете свои посещения оперы. Вы приводите слова своей сестры: «Мистер Хлестаков был приятным человеком несмотря на то, что он русский». Вероятно, вы сказали это, желая подчеркнуть, что вашей сестре не особенно нравятся русские.

– Совершенно верно, – подтвердил Трент.

– Или даже, что у нее предубеждение против русских?

– Да.

– Каким бы ни было отношение вашей сестры к Хлестакову и его товарищам, из ваших показаний однозначно следует, что она знала его имя и национальную принадлежность. Верно я говорю?

– Да.

Трент перестал ходить по комнате. Он остановился подле небольшого электрического обогревателя, встроенного в камин, и нервно потер руки одна о другую.

– Она любила оперу. То, что она была с нами, оправдывало наши встречи.

– Ваша сестра не откровенна с вами до конца, Джайлс, – сказал я. – Вчера вечером я задал ей один вопрос. На него может ответить любой человек, который даже не разбирается в опере. Ваша сестра сказала мне, что не любит оперу. Она произнесла это громко, словно у нее имелась на то особая причина.

– Не могу понять, к чему вы клоните.

– Вам холодно, Джайлс? Вы дрожите.

– Со мной все в порядке.

– Мы оба знаем, как все это случилось, верно, Джайлс? Для того чтобы выйти на вас, они использовали вашу сестру. Разве Хлестаков – приятный джентльмен подходящего возраста – не пришел однажды в магазин вашей сестры и не попросил ее помочь ему подобрать шерсть? Для своей матери? Или сестры? А может быть, для дочери? Но не для жены… О чем она тогда подумала? Он был вдовцом? Они обычно так говорят. Впоследствии их отношения начали укрепляться. Нужно отдать должное КГБ – они никогда не спешат, и это мне нравится. Мы всегда куда-то торопимся, а американцы – те еще больше… Так вот, как-то раз ваша сестра предложила вам пойти куда-то вместе с Хлестаковым. И вы согласились.

– У вас получается так, будто акция была тщательно спланирована.

Трент был зол, но не на меня. Его злость вообще ни на кого не была направлена. То был внезапный взрыв эмоций.

– А вы еще склонны верить, что все произошло само собой? Ладно, я вас не виню. Любой человек рассердился бы, узнав, что ему пришлось сыграть заранее отведенную роль по сценарию, написанному в Москве.

– Она целых десять лет ухаживала за моим отцом. Могла в свое время удачно выйти замуж, но отклонила все предложения. Мог ли я в таком положении лишить ее хотя бы слабой надежды на счастье?

Я недоверчиво покачал головой.

– Вы хотите убедить меня, что думали, будто это все правда? Что у дверей магазина, где продается шерсть, вдруг появился Прекрасный Принц и что хрустальный башмачок придется впору вашей сестре? И то, что он работает на КГБ, а вы – на английскую разведку, всего лишь совпадение?

– Он работал в советском торговом представительстве, – пробормотал Трент.

– Бросьте ваши шуточки, Джайлс, – сказал я. – Иначе я умру от смеха.

– Мне хотелось в это верить.

– Знаю, – согласился я. – Можно верить в Санта-Клауса, но все же однажды приходится спросить себя, откуда берутся его подарки.

– Какая разница, я пошел с ними в оперу, или она пришла туда с нами?

– Вот на этот вопрос я берусь ответить, – сказал я. – Генеральный в силу причин, которые мы уже обсуждали, не хочет, чтобы вы оказались на скамье подсудимых. Но что касается вашей сестры, то ее могут засудить.

– Мою сестру?

– И вы будете безымянным свидетелем. Вы понимаете, как делаются такие вещи. Вы, конечно же, читали газетные отчеты о судебных процессах над шпионами. На вашем месте я бы читал их с большим вниманием.

– Она не имеет к этому делу никакого отношения.

– С вашей стороны глупо предполагать, что она останется на свободе, – сказал я.

– Ах ты, свинья!

– Подумайте хорошенько! – предупредил я.

– Я покончу жизнь самоубийством, – в отчаянии сказал он. – В следующий раз осечки не будет.

– И бросите сестру на произвол судьбы? Не думаю, что вы так поступите, – возразил я. Он выглядел таким несчастным, что я дал ему пачку сигарет и пообещал прислать его одежду. – Вам нужно пройти очередное медицинское обследование, постоянно принимать прописанные вам таблетки и выполнять все, что скажет медсестра. Пообедайте, а потом мы погуляем в саду.

– В саду? Там заросли как в джунглях.

– Будьте готовы к двум часам.

– Быть готовым к чему?

– Рассказать начистоту о своем друге Хлестакове. И постарайтесь не противоречить самому себе, как это обнаружилось в стенограмме вашего допроса.

– В чем противоречия?

– Это сразу станет ясно.

Небо затянуло дождевыми облаками, но кое-где виднелись полоски голубого неба. Трент переоделся в короткую дорожную куртку с меховым воротником, предусмотрительно поднятым. На голове симпатичное кепи с высокой тульей, очевидно, приоБретенное в дорогом специализированном магазине.

Казалось, что на природе он чувствовал себя неуютно. Вместо того чтобы дышать свежим воздухом, он закурил.

– Когда меня отсюда выпустят? – спросил он.

Он поднял прутик, разломил его на несколько частей и выбросил в ров со стоячей водой.

– Завтра поедете домой.

– Где я мог бы получить по чеку наличные?

– У кассира.

Вдоль рва мы дошли до небольшого деревянного мостика и перебрались на противоположную сторону. В этом месте кустарник переходил в неухоженный лес.

– Получена открытка от Хлестакова, – сказал я ему.

– Ко мне домой?

– А куда бы вы хотели?

– Он предлагает встретиться?

– В ней сказано, что некто по имени Джеоф в свободные дни занимается ловлей рыбы. Он поймал уже четыре больших рыбины, породу не может определить, и надеется вернуться на работу к двум часам пополудни шестнадцатого числа этого месяца. Вы должны соображать, о чем идет речь.

– Значит, сами вы ничего понять не можете?

– Мне ясно лишь одно: шпионская машина Москвы продолжает ехать со скрипом, используя избитые приемы, которые доказали свою непригодность еще лет двадцать назад.

– И все же она действует, – вызывающе сказал Трент.

– Когда огромное полицейское государство тратит столько времени, денег и человеческих сил на то, чтобы внедриться в свободное общество на Западе, оно добивается определенных результатов.

– Я так же, как и вы, не люблю русских, – заметил Трент. – Меня вынудили на них работать.

– Они пригрозили сообщить о вас в британские органы безопасности. Да, вы сами об этом сказали.

– Можете надо мной насмехаться, но вы не понимаете, каково это.

– А вы сами знали, как себя вести? Вы работали на них все усерднее и усерднее… Пресмыкались перед своим другом Хлестаковым и добывали все, чего он желал. Возможно, вы и не любите русских, но являете собой пример мягкотелости и готовности к сотрудничеству.

– Я знал, что это не вечно, потому так и поступал. Да, я делал многое из того, о чем просили, но тянул время, а иногда просто отказывал Хлестакову. Время было моим козырем. Я знал, что когда-нибудь они позволят мне сойти с крючка.

– Вы им верили? Какая разведка даст хорошему агенту сойти с крючка?

– Хлестаков гарантировал это с самого начала. – Трент посмотрел мне прямо в глаза. – И я ему поверил. Наше сотрудничество считалось временным. Он мне обещал. Я поставил еще кое-какие условия. Он согласился никогда не задавать вопросов, касавшихся безопасности наших агентов. Ему нужна была общая политико-экономическая информация.

– И кое-какие существенные добавления, – уточнил я.

– Хлестакову для его официальных докладов требовались сведения общего порядка. К примеру, график работы, а также расписание дежурств личного состава. Сколько лет Ранселеру? Живет Крайер в собственном доме или заложил его? Я не мог ответить на многие из его вопросов, а на некоторые просто отказывался давать ответ. Он сказал, что подобные сведения необходимы ему для того, чтобы произвести на Москву впечатление.

– Значит, он рассчитывал на ваше сочувствие? – саркастически заметил я. – Если бы вы не помогли бедняге Хлестакову, его могли отправить куда-нибудь в тьмутаракань. А Хлестаков нужен был вашей сестре в Лондоне.

– Это может показаться глупым…

– Это омерзительно, – оборвал я его. – Глупо и высокомерно. Вы никогда не задумывались о цене своего предательства? Вы не думали, что Британии приходится дорого расплачиваться за сексуальную жизнь своей сестры?

– Пошел к черту!

– А вас не беспокоила мысль о том, что вы можете попасться?

– Нет.

– Хлестаков не оговаривал ваши действия на случай, если вы попадете под подозрение? Он не обещал, что увезет вас из Британии, если вы провалитесь? Не назвал номер телефона в русском посольстве, куда звонят, если служба безопасности начинает задавать каверзные вопросы?

– Я вам уже рассказывал. Вопрос о моем возможном задержании никогда не обсуждался.

– Наврали, Трент. Сейчас же все честно расскажите, иначе вы окажетесь в другом загородном доме, где уже не будет ни прогулок в саду, ни сигарет во время ленча. Ясно выражаюсь?

– Предельно ясно, – подтвердил Трент.

Угрозы не произвели на него видимого впечатления. Очевидно было, что он злится. Физическая сила сочеталась в нем с духовной твердостью. Это было естественно для высокого и сильного человека. Даже странно представить, что Трент мог покушаться на самоубийство. И уж вовсе необъяснимо то, что, раз решившись, не довел задуманное до конца. Но я не стал концентрировать на этом внимание. Мы пробирались сквозь заросли терновника и папоротника. Под ногами трещали сучья и чавкала грязь. В одном месте выскочил кролик, и мы от неожиданности отпрянули.

Первым заговорил Трент:

– Я предупредил их, что никогда не соглашусь поехать в Москву. Скорее я предпочту сидеть в английской тюрьме, чем умирать в изгнании в России. Хлестаков сказал, что понимает меня. И добавил, что это их устраивает. Он считает, что лучше было выяснить это с самого начала. Он проследит, чтобы я никогда не имел доступа к информации, которая может поставить в неловкое положение КГБ. В случае, если дело дойдет до суда.

– КГБ в «неловком положении»?! Он так и сказал? Они сажают в психушки умственно здоровых диссидентов, бросают тысячи людей в трудовые лагеря, убивают эмигрантов и шантажируют своих противников. КГБ – это самый беспощадный, не брезгающий никакими средствами, самый могущественный инструмент тирании, когда-либо существовавший в человеческой истории. А мягкотелый Хлестаков опасается, что кагэбэшники могут попасть в «неловкое положение»!

– Что было, то прошло, – защищался Трент. – Скажите, чего вы от меня хотите? Я все сделаю.

– Что означает эта открытка?

– Во вторник вечером я должен встретиться с Хлестаковым. И предварительно позвонить в понедельник днем, в три часа, уточнить детали.

– Думаю, следует этим воспользоваться. Дозвонитесь до него и скажите, что дело оборачивается скверно. Что вы приняли большую дозу наркотиков, вас привезли сюда и допросили. Держитесь как можно ближе к фактам.

– Сказать, что меня допрашивали вы?

– Да, – разрешил я. – Скажите, что напуганы, что игра окончена. Скажите, что боитесь, поскольку дело нешуточное. – Трент кивнул. – Он спросит, кого еще допрашивали. Вы ответите, что здесь допрашивают всех. Он спросит, есть ли у британской разведки какие-нибудь улики. Вы ответите, что нужно подумать, а потом, как бы нехотя, признаете, что никаких улик нет.

– Совсем никаких?

– Он скажет, что вас посадили под замок за то, что вы наглотались снотворного, а вы согласитесь, что так оно, вероятно, и есть. Мне хочется, чтобы Хлестаков начал вас переубеждать. Так что продолжайте ныть. Он спросит вас, кто ведет расследование, и вы назовете мое имя. Тогда заявит, что у меня недостаточно высокое звание, а значит, дело не столь серьезно. И еще он скажет, что в интересах следствия КГБ поручит это дело кому-то со стороны. Все понятно?

– Вы все очень ясно растолковали.

– После того как вы переговорите, непременно объявите Хлестакову, что весьма сожалеете об инциденте со снотворным. Сейчас вам якобы представляется возможность получить доступ к действительно важным сведениям. Сообщите ему, что собираетесь составить донесение о разведывательной системе Берлина – обо всех ее организациях, вплоть до деталей, которыми занимается британская секретная служба. У него сразу потекут слюнки.

– Я решительно не осведомлен о системе берлинских организаций.

– Он об этом захочет услышать.

– Но теперь я ведь не смогу до этого всего добраться? Так я и должен ему сказать?

– Спокойно, спокойно. На все требуется время. Нужно выяснить, находитесь ли вы под подозрением. Но игра стоит свеч, так ему и выложите. В этом досье собраны все факты и цифры за последние десять лет, и там же указаны контакты Центрального разведывательного управления и – до единого – случаи обмена.

– И вероятно, вы дадите материалы для передачи ему? – спросил Трент. – Лучше, если я с самого начала буду знать.

– Мы вас в обиду не дадим, Джайлс. Снабдим вас такими бумагами, что он запляшет от радости. Ведь товарища Хлестакова всячески обласкают.

– Спасите мою сестру.

– Хорошо. Я сделаю все, чтобы она не пострадала. Но мне нужна ваша полная гарантия.

– Я ее даю.

Обратно мы вернулись через кустарник и остановились на горбатом мостике. Трент закуривал, заслоняя воротником куртки пламя зажигалки.

– Хочу вас кое о чем спросить, – начал я. – Не для отчета, просто любопытно.

Трент выпрямился, выпуская струю сигаретного дыма. Сгоревшую спичку кинул в ров. Две утки быстро подплыли, но, не обнаружив ничего съедобного, спокойно повернули назад.

– О чем же?

Медленное течение уносило опавшие листья. Пучки водорослей колебались в такт движению уток.

– Однажды в сентябре семьдесят восьмого года…

– В семьдесят восьмом я был в Берлине, – перебил он.

– Мы все там были, – заметил я. – Фиона, Фрэнк, я. Дики работал во Франкфурте, но и он при первой возможности приезжал в Берлин. Брет тоже. Я хотел спросить вас об одном радиоперехвате, полученном однажды центром связи, когда возникла паника с угоном самолета в Баадер-Майнхофе. Помните?

– Угон авиалайнера – как же, я помню это достаточно четко. Фрэнку Харрингтону тогда казалось, будто это подстроили специально, чтобы его дискредитировать. – Джайлс улыбнулся.

Казалось, ему хотелось отпустить какую-то шутку.

– Назначили специальное расследование по поводу перехвата радиограммы русской армии.

Трент обернулся.

– Да, помню. Фрэнк поручил производить допрос одному американцу. Случилось полное фиаско.

– Фиаско? – Трент ничего не ответил. – После того как закончилось ваше дежурство, вы пошли в главное здание, – напомнил я, – а затем в оперативный отдел. Вы видели радиоперехват… может быть, на столе у Фионы.

– В ту ночь, когда случилась большая паника? Кто сказал, что я был в оперативном отделе?

– Фиона. Вы вышли за ней для того, чтобы отвезти домой.

– Но не в тот вечер. Такого не было.

– Вы уверены? Уж не хотите ли вы сказать, что вы не имели допуска в оперативный отдел?

– Ну, официального допуска мне не выдавали, не видели нужды. Но все, у кого был опознавательный жетон, могли пройти в главное здание. Я не отрицаю, что регулярно заходил в оперативный отдел. Но я избегал это делать, когда знал, что там находится Фрэнк, который вершит над всеми суд и устанавливает свои законы. Вы же, черт побери, знаете, каков он. Однажды я был свидетелем, как он устроил разнос пожилому сотруднику за то, что тот взял огнетушитель из его кабинета.

– У Фрэнка небольшой пунктик насчет пожарной безопасности, – сказал я. – Всем известно.

– Ну, у него есть и другие пунктики. И один из них – это преследование тех, кто попадает в оперативный отдел без соответствующих пропусков. Нет, в ту ночь я туда не ходил. Говорили, что Фрэнк прямо-таки взбесился. В Бонне думали, что готовилось похищение мэра Берлина, так что все мы старались держаться от Фрэнка подальше.

– Было перехвачено радиосообщение из Карлсхорста.

Он кивнул.

– В Карлсхорсте об этом узнали через три дня. Русским пришлось сменить коды и перейти на запасные частоты. Да, я это знаю. Тот американец… Джо – фамилии не помню… Он все говорил: «Зовите меня просто Джо…»

– Джо Броуди.

– Джо Броуди. Он объяснил.

– Не будем упоминать об этом в отчете, – предложил я.

– Будем, не будем – какая разница! В ту ночь меня в главном здании не было.

– Фиона сказала мне, что вы там были.

– Значит, Фиона говорит неправду.

– Зачем ей врать? – удивился я.

– Спросите об этом у нее.

– Значит, вы получили информацию из других источников? Я постараюсь перепроверить, Джайлс. Вы имеете шанс доказать свою непричастность.

– А может, это сделал ваш приятель Вернер Фолькман? И вы хотите снять с него подозрения?

– Вернер не мог попасть тогда в оперативный отдел. Он за всю жизнь там не работал. Ему всегда поручались уличные дела.

– Вернер Фолькман там не был. Он отвечал за безопасность узла связи. В ту ночь он доставил сообщение в шифровальный отдел.

– И все? Но нужно быть волшебником, чтобы расшифровать радиоперехват, пока едешь в машине на расстоянии пяти кварталов.

Трент курил с задумчивым видом.

– Существует предположение, что в ту ночь Вернер Фолькман вертелся возле шифровальной комнаты. Возможно, он видел расшифровку сообщения. Дать знать русским о том, что их донесения перехватываются, можно и без расшифровки. Требовалось только запомнить заголовок или опознавательный код, а также время передачи и позывные армейской радиостанции в Карлсхорсте. Русские сразу бы определили, что было перехвачено, даже если бы Вернер не знал содержания.

– Вы верите, что дело рук Вернера?

– Броуди работает очень тщательно. Он дал каждому высказаться. Допрашивали даже Фиону. Ведь она обрабатывала сообщение. Отчет Броуди я никогда не видел, но вывод был определенный: Фолькман – тот, кто, вероятно, это совершил.

– Я спрашиваю, вы поверили, что это дело рук Фолькмана?

– Нет, – ответил Трент. – Вернер слишком ленив, чтобы быть двойным агентом… Он ленив, чтобы быть хотя бы просто агентом, насколько я его понимаю.

– Кто же мог это сделать?

– Вы знаете, что Фрэнк ненавидит Вернера. И только искал случай, чтобы навсегда от него отделаться.

– И все же кто-то на это пошел. Или вы допускаете, что Фрэнк намеренно сообщил русским о перехвате только для того, чтобы свалить вину на Вернера?

– Возможно.

– Вы это серьезно?

– Почему бы и нет?

– Потому что, если Фрэнк захочет избавиться от Вернера, у него один выход – уволить его, – сказал я. – А для этого Фрэнку вовсе не нужно утруждать себя такими сомнительными поступками, как передача радиоперехвата русским.

– Но это сообщение не являлось таким уж важным, – возразил Трент. – Мы знаем примеры, когда для того, чтобы укрепить репутацию двойного агента, в игре использовали и более секретные сведения.

– Если бы Фрэнк хотел его выгнать, он мог бы легко это сделать, – повторил я.

– Ну, а если Фрэнк решил его дискредитировать?

Я задумчиво взглянул на Трента.

– Возможно, вы правы, – сказал я.

– Вернер Фолькман рассказывает про Фрэнка разные небылицы.

– Небылицы?

– А вы не слыхали, что болтает Вернер после нескольких кружек пива? Ему всюду видятся скандальные истории. К примеру, он трепался, как Фрэнк тратит деньги из представительских фондов. И еще – как он гоняется в кабинете за машинистками. Фрэнк этим уже сыт по горло. Ведь в конце концов люди начинают верить сплетням. Верно?

– Вероятно, да, – согласился я.

– Об этом кто-то сообщил, – сказал Трент. – Если в ту ночь в оперативном отделе не было ни Фолькмана, ни Фрэнка, значит, там находился кто-то, работающий на Москву. Уверен только, что это не я.

– Бог его знает, – сказал я безразличным тоном.

Однако теперь мне сделалось ясно, насколько важно разобраться с радиоперехватом из Карлсхорста. Он был доказательством того, что служивший у нас хорошо законспирированный агент Москвы допустил по-настоящему серьезную ошибку.

– Ну, и как, по-вашему, дальше? – поинтересовался Трент. Он имел в виду себя, его волновало, что будет с ним.

– Вы посвятили работе долгие годы, – напомнил я. – Служили здесь дольше меня. И знаете, как что делается. Вам известно, сколько людей, которые, подобно вам, серьезно провинились, ушли в отставку, а затем получили полное прощение и неурезанную пенсию?

– И много таких было? – спросил Трент.

Он знал, что я не мог ответить, и это его забавляло.

– Много, – сказал я. – Люди из пятого и шестого отделов, двое из особого отдела, а также трое из Челтенхема, в чьем допросе вы участвовали в прошлом году.

Трент не ответил.

Из главного здания вышли четверо и по посыпанной гравием дорожке направились к будке у ворот. Одному из них приходилось припрыгивать, чтобы поспевать в ногу с остальными. Без сомнения, охрана. Только они стараются ходить в ногу.

– Ненавижу тюрьмы, – подал голос Трент.

Он произнес безразличным тоном, как человек, выражающий нелюбовь к званым обедам или к занятиям парусным спортом.

– Вы никогда не сидели?

– Нет.

– Здешние порядки, поверьте мне, не похожи на тюремные. Но будем надеяться, что до этого не дойдет – ни для вас, ни для кого-нибудь другого.

– Это называется «оставлять дверь открытой», – заметил Трент.

Так звучал один из подзаголовков в его учебном пособии.

– Не стоит сбрасывать со счетов такую возможность, – сказал я.

Но мы оба помнили написанное в пособии Трента: «Обещайте допрашиваемому все что угодно. Обещайте ему свободу. Обещайте ему Луну с неба. Впоследствии у него не сыщется возможности вас упрекнуть».

Сотрудники в шутку называли этот отдел «желтой подводной лодкой». Что до Фионы, то она, казалось, любила бывать в центре информации, расположенном тремя уровнями ниже Уайтхолла. Я тоже иногда туда ненадолго заскакивал. Внизу, где воздух был теплым и сухим, профильтрованным и очищенным, а «небо» всегда голубым, у человека возникало ощущение, будто жизнь на время остановилась, можно перевести дыхание и не спеша подумать о своем. Вот почему обслуживающий персонал внизу работает медленно. Поэтому, когда мне что-то срочно требовалось, я забегал туда и находил все сам.

Войти в центр информации можно было только через Форин Офис. Этим входом пользовались многие, и потому вражеским агентам трудно было выявить, кто состоит в штате обслуживания компьютеров, и соответственно наметить себе жертву. Центр занимал три подземных уровня: первый предназначался для больших компьютеров, второй – для средств программирования и обслуживавшего их персонала, а самый нижний и наиболее секретный уровень – для информации.

Я проследовал через комнату охраны на первом этаже. Там я задержался на обычные три минуты, пока охранник в униформе на специальном экране сверялся с моим изображением и с описанием примет. Конечно же, этот немолодой человек знал меня, но был обязан проделать все необходимые манипуляции. Чем выше было звание человека, тем дольше его проверяли. Охране хотелось произвести на начальство как можно более выгодное впечатление. Некоторые молодые служащие, как я заметил, проходили мимо стражей, едва кивнув или просто подмигнув.

Охранник с помощью клавиатуры ввел в компьютер данные о том, что я вошел в центр информации. Потом улыбнулся.

– Приветствую вас, сэр, – произнес он тоном, выражавшим радость потому, что он наконец покончил с нудной процедурой. – Хотите повидаться с женой, сэр?

– У нас сегодня годовщина, – пояснил я.

– Ну, насколько я понимаю, будут розы и шампанское.

– Пиво и закуска из индийского ресторанчика, – уточнил я.

Охранник рассмеялся. Он был склонен думать, что я донашиваю старые костюмы только потому, что я шпион.

Фиона находилась на третьем уровне, в отделе секретной информации. Отдел занимал просторную комнату, похожую на хорошо освещенный коллективный гараж. Вдоль стены отведены места для старших офицеров, где лежали под ногами крошечные коврики. Здесь же стояли книжные шкафы, доходившие человеку только до пояса, и стулья для посетителей, каковых здесь сроду не бывало. Вдоль стен шли бесконечные металлические стеллажи для кассет, а напротив располагались проигрывающие устройства. Под ногами в свете флюоресцентных ламп серебрился специальный антистатический мат.

Фиона не видела, как я прошел по застекленному коридору, который протянулся на всю длину информационного центра. Я миновал прозрачную дверь и огляделся: никого, кроме моей жены, не видно. Слышалось приглушенное гудение приборов и монотонное жужжание двигателей проигрывающих устройств. Неожиданно жалобно звякнула машина, работавшая на высоких оборотах, затем она перешла на устойчивый ритм, подобный ритму биения сердца.

Фиона стояла возле такой машины, ожидая, когда та отзвенит и остановится. После этого надавила кнопку и сбоку открылся ящик. Фиона опустила на диск крышку и защелкнула зажимы, затем снова закрыла машину. Она любила хвастаться, что способна заменить любого сотрудника информационного центра.

– Пусть не говорят, что все это занимает много времени. Обойдемся без сказочек. Им просто хочется поскорее уйти домой.

Я подошел к ближайшему терминалу, состоявшему из клавиатуры типа пишущей машинки и поворачивавшегося вокруг оси дисплея, а также принтера. Вплотную было придвинуто кресло на колесиках, каким пользуются машинистки, а рядом стояло пластиковое ведро, откуда, словно морская пена, струилась широкая бледно-зеленая бумажная лента от принтера.

– Ты ничего не забыл, – похвалила Фиона. Ее лицо прямо засветилось, когда она увидела меня. – Ты помнишь… Это приятно.

– Поздравляю тебя с нашей годовщиной, дорогая, – сказал я.

– Напоминаю, что сегодня мы отправляемся в школу поглазеть на то, как наш сыночек выиграет соревнования…

– Я не забыл даже об этом.

Так сложилось в нашей семейной жизни, что я вечно уставал от работы и ни о чем не помнил, хотя Фиона отдавала работе больше времени, чем я. Она то и дело отправлялась в какие-то загадочные поездки, допоздна задерживалась с людьми, чьи имена предпочитала не называть. Одно время я испытывал гордость от того, что у меня жена в таком высоком служебном ранге, что она постоянно кому-то нужна. Но сейчас я не был в ней уверен. Я гадал, с кем она была, где проводила те ночи, когда я лежал один в холодной постели.

Фиона поцеловала меня. Я крепко обнял ее и сказал, что очень ее люблю и очень скучаю, когда мы не вместе. Тут нас заметила девушка с тележкой, груженной коричневыми коробками новых магнитных лент. Она наверняка решила, что стала свидетельницей запретного романа. Я подмигнул ей, и она как-то нервно улыбнулась.

Фиона закончила приводить в порядок бумаги, разложенные на металлическом столе. Позади, на полках, стояли и лежали битком набитые папки с документами, книги, инструкции по обращению с техникой. Она переложила последнюю кипу бумаг и уселась на место. Хотела что-то сказать, но передумала, поскольку пленка на соседнем аппарате начала вдруг быстро и шумно вращаться, а затем остановилась и затихла.

– Ты не позвонил няне и не напомнил, чтобы она пораньше накормила детей обедом?

– Она возилась в саду. Я сказал Билли, чтобы он передал.

– Ты же знаешь, что у Билли каша в голове. Няня должна уделять детям больше времени. И я не люблю, когда она копается в земле.

– Кажется, она выстирала детскую одежду и…

– У нас прекрасная автоматическая сушилка, – сказала Фиона.

Няня предпочитала вывешивать белье для просушки на воздухе, но я решил не ввязываться. Сушилка была причиной бесконечных споров между обеими женщинами.

– Возьми да позвони ей еще раз, – предложил я.

– Ты надолго здесь задержишься?

– Нет. Мне нужна лишь одна распечатка из личного дела, – сказал я.

– Если ты намерен здесь провести с полчаса, не выйдет, у меня тоже есть срочное дело.

– Мне потребуется десять минут.

Я устроился за терминалом и нажал клавишу «Доступ». Машина зашумела, на экране возникла надпись: «Сообщите, пожалуйста, ваше имя, звание и отдел». Я отстукал требуемое, и экран погас: компьютер сверял данные с теми, что находились в его памяти. Затем появились слова: «Убедитесь в том, что никто не может видеть экран и клавиатуру. Теперь введите пароль». Я выполнил указание, и на экране засветилось: «Введите дату и время». Я исполнил. Машина запросила: «Номер сегодняшнего кода, пожалуйста». Я ввел.

– Когда начинается эта спортивная программа в школе? – спросила Фиона. Она сидела, склонившись над столом, и старательно красила ногти лаком «Пэшн ред».

«Программа?» – спросил меня экран.

В ответ я напечатал КАГОБ, чтобы получить доступ в секцию со сведениями о КГБ.

– Начало в семь тридцать, но я думаю, что мы успеем быстренько выпить в пабе напротив.

Снова появилась девушка, которая видела, как мы целовались. Она волокла кипу компьютерных лент, прижав их к груди. Для таких вот секретных отходов в центре информации существовало множество других ящиков, но, очевидно, ей хотелось еще раз взглянуть на великовозрастных любовников.

Я ввел в компьютер условное обозначение: «Красная совдепия», а также фамилию: «Хлестаков». Появился вопрос: «Только на экране?» Это означало, что необходимый материал может печататься и на принтере, если пожелает пользователь. Я нажал клавишу «Старт».

Терминал издал громкий жужжащий звук. Машина начала поиск в банке данных, отвергая миллионы слов, которые не соответствовали понятию «Хлестаков». Затем неожиданно ожил принтер, он дважды стукнул и отбарабанил четыре строчки. Вслед за этим машина принялась за поиск.

– Старайся не слишком сильно тянуть за ленту, – назидательно сказала мне Фиона от своего стола. – В новых бумажных рулонах что-то не в порядке с перфорацией. Сегодня принтер заедало три раза.

– Я никогда не тяну за ленту.

– Если она застрянет, набери ноль-три по местному. Это дежурный инженер.

– И тогда отсюда не выберешься до полуночи.

– Не тяни за ленту, и она не застрянет, – посоветовала она.

Фиона говорила, не отрываясь от ногтей.

Принтер снова ожил и выдал длиннейший абзац сведений о Хлестакове. Направляющееся колесико при этом бегало взад-вперед. Меня всегда приводило в изумление, что каждая вторая строчка печаталась, начиная с конца фразы. Это напоминало о том, как Леонардо да Винчи писал, глядя в зеркало. ИзоБретатели этого механизма будто нарочно стремились заставить оператора почувствовать себя существом низшего порядка. В конце абзаца появилась небольшая мозаика кодированных знаков – указание на использование всех имеющихся в банке данных сведений. Принтер замер. Вместе со словами «Система занята» зажегся красный свет. На языке компьютера это означало, что работа окончена.

Фиона направилась ко мне, шевеля растопыренными пальцами. Со стороны могло показаться, что она хищно норовит вцепиться в меня, но я-то понимал, что она просто хотела ускорить сушку ногтей.

– Тебе повезло с погодой, когда ездил в Бервик-Хауз. Нужно было взять «порше».

– Когда полисмены тебя видят в такой роскошной машине, им хочется содрать штраф побольше.

– Как там бедняга Джайлс?

– Ему очень жаль самого себя.

– Он в самом деле принял смертельную дозу или хотел, чтобы кто-то пришел к нему на помощь?

– На помощь? Ты снова общалась с социологами?

– Но это было так?

– Кто может сказать? Бутылочка из-под таблеток была пуста, но ведь в ней могло лежать всего несколько штук. Вовремя вмешалась его сестра, и его вырвало раньше, чем таблетки успели раствориться.

– А врач ничего не сказал?

– Да он был просто юнец, а вид Дики навел его на невеселые мысли насчет жестокости секретных служб. Думаю, доктор растерялся и не совсем соображал, что делает. Помощь Тренту оказывала опять же его сестра. Врача она вызвала только по привычке. Ведь медицинские сестры – даже бывшие – затюканы так, что верят, будто всегда нужен врач, который одобрительно кивнет им головой. В действительности же сами они принимают решения и выполняют всю необходимую работу.

– Ты не думаешь, что он может повторить попытку? – спросила Фиона.

И подула на свои ногти.

– Если не хочет навредить своей сестре, он этого не сделает. Я предупредил, что в случае чего ее отдадут под суд.

– Ты его ненавидишь, верно? Давно я тебя таким не видела. Готова поспорить, что ты напугал Трента до смерти.

– Очень сомневаюсь.

– Ты даже не подозреваешь, какой страх ты можешь наводить на людей. Отпускаешь свои дурацкие шуточки, а лицо у тебя в этот момент словно каменное. Наверное, потому я в тебя и влюбилась. Ты был таким брутальным.

– Я?

– Да, дорогой. Иногда ты бываешь очень жестоким.

– Я ненавижу всех Джайлсов Трентов в этом мире. Может быть, это ты называешь жестокостью. Мне бы хотелось, чтобы существовало побольше таких брутальных, как я. Я ненавижу коммунистов и тех придурков в нашей стране, которые преследуют свои личные цели и думают в то же время, будто заботятся о других, а потому они лучше всех на свете. Я видел их очень близко. Я не имею в виду мелких подлецов, умеющих гладко говорить, приезжающих сюда по приглашению профсоюзов и разглагольствующих о дружбе между народами. Но я наблюдал их там, откуда они приезжают, где им не требуется надевать на лицо искусственные улыбки и прятать стальные когти.

– Советскому Союзу не прикажешь, дорогой… Это не выставка цветов в Челси.

Я нахмурился. Обычный ответ на мои разглагольствования по адресу КГБ. Фиона любила порассуждать о социальной справедливости и теориях, что позволили бы ликвидировать бедность в третьем мире, но при этом готова согласиться, когда ей это удобно, что цель оправдывает средства. Угадывалось воспитание, данное ей отцом.

– Но ведь нельзя утверждать, будто КГБ съел Трента с потрохами, верно? – заметила она.

– Они сказали Тренту, что он им понадобится еще три года.

– Вероятно, рассчитывали, что так он легче все воспримет.

– Трент этому поверил.

Фиона рассмеялась.

– Верно ли, якобы Трент сказал, что все случившееся произвело на тебя впечатление?

– Он еще не совсем идиот. Думаю, они это имели в виду.

– Почему? Какой в этом смысл?

– Связной из КГБ велел ему спрятать радио под половицами. Это случайно выяснилось во время нашего разговора. И я верю, что это правда.

– Ну и что?

– Подумай, под половицами? Мне достаточно было сказать одному из своих агентов о подозрениях, и Трента поймали бы с поличным. Это все равно что напечатать в местной газете о том, где спрятан радиопередатчик.

– Я никак не уловлю твою мысль.

– Русские не снабдили Трента специальными кодами на случай чрезвычайных обстоятельств, – сказал я.

– Что это за коды?

– Номера телефонов, куда он может позвонить, если обнаружит за собой слежку или случится нападение на его дом. Или же если однажды, придя на работу чуть раньше обычного, он застанет в кабинете охранника, роющегося в его столе. Они даже не пообещали содействовать его побегу, если обернется совсем плохо.

– А ты можешь представить себе Джайлса Трента, живущего в России? В самом деле, вообрази только, дорогой!

– Инструкции КГБ составляются в Москве. Они не дают никому права из местных деятелей решать, что, по его мнению, больше подходило бы тому агенту, кого он курирует. Ты не понимаешь этих чертовых русских. У всех агентов КГБ есть коды на случай чрезвычайных обстоятельств.

– Возможно, они решили изменить порядок.

– Они никогда ничего не меняют.

Фиона осторожно дотронулась до накрашенного ногтя, желая убедиться, что он высох.

– Я готова, жду тебя.

– Ладно.

Я снова прочел данные о Хлестакове.

– Не вздумай вынести распечатку из здания, – предупредила Фиона. – Охрана с ума тронется.

– В годовщину свадьбы? Я бы не осмелился.

Я сунул компьютерную ленту в бумагорезательную машину и стал наблюдать, как в прозрачную пластиковую корзину падают бумажные червячки.

– Я выясню, – пообещала Фиона, – почему ему не дали чрезвычайного кода или как там называется?

– Думаю, что Тренту уготована роль козла отпущения. Мне кажется, они хотели, чтобы мы его поймали. Возможно, им известно все, что мы ему говорим.

– Почему?

– Не ведут подготовку к побегу, открыто заявляют о трех годах… И потом эта дурацкая затея с радио, спрятанным под половицами. Радиопередатчик Тренту вовсе не нужен, он вряд ли умеет им пользоваться. Кажется, Джайлса просто подставили.

– С какой целью?

– Приходит в голову только одно: скрыть, что среди нас действует их агент.

Я думал, она засмеется, но она, напротив, нахмурилась.

– Это серьезно?

– Кто-то работает у нас на самом верху.

– Ты рассказал Брету о своих предположениях?

– Дики считает, что мы должны об этом помалкивать.

– Значит, Дики тоже имеет к этому отношение…

– Какие бы ни были у Крайера недостатки, но трудно поверить, что он двойной агент. Русские никогда бы не стали связываться с таким типом. Я согласился не разглашать ничего из того, что связано с Трентом.

– Буквально ничего?

– Ничего из того, что имеет к нему непосредственное отношение.

Она посмотрела так, словно впервые меня увидела.

– Вы скрываете материалы от Брета? Ты понимаешь, ведь это, по сути, означает, что вы прячете их от генерального и от комитета.

– По сути – да.

– Вы сошли с ума. Тому, что вы делаете, есть название – измена.

– Это идея Дики.

– Велика разница! – с мрачной иронией произнесла она. – Если это идея Дики, ты можешь больше ничего не добавлять.

– По-твоему, это – сумасшедшая идея?

Она покачала головой, давая понять, что уж дальше ехать некуда.

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле, что ты несешь абсолютную, смехотворную чушь!..

– Поедем лучше и посмотрим, как наш сын победит на своих олимпийских играх, – предложил я.

– Бедняжка Билли, он уверен, что в самом деле может выиграть.

– А ты не уверена, – заметил я.

– Билли – славный мальчик, – возразила Фиона, – но я знаю, что он придет последним.

– У вас здесь нет буфета, где можно выпить?

– Генеральный приказал, чтобы в «желтой подводной лодке» не было даже запаха спиртного, – пояснила Фиона.

– Подари мне плоскую фляжку ко дню рождения, – попросил я. – Я стану носить ее в заднем кармане брюк.

В школу к Билли мы приехали без четверти восемь. Это была типичная государственная школа, еще в шестидесятые годы спроектированная каким-то архитектором, явно ударенного пыльным мешком. Здание походило на гигантскую коробку из-под обуви. Оно выглядело совершенно непримечательным, если не считать причудливых трещин в цоколе и ржавых потеков на стенах.

Соревнования проходили в огромном зале со стеклянным фасадом, примыкавшим к спортивной площадке. В самой холодной части этого ангара на складных металлических стульях восседало десятка три не лишенных чувства долга родителей. Многие купили программки соревнований. Молодой директор школы, украшенный бородкой и широким цветистым шарфом какого-то провинциального университета, попросил нас поторопиться, поскольку мы опоздали, и тут же напомнил, что без гимнастических тапочек ходить по деревянному полу запрещается. Такой обуви у меня с собой, конечно, не было, пришлось обойти запретное пространство. Мальчики из старших классов приседали под музыку группы «Пинк Флойд», доносившуюся из хрипящего магнитофона.

Рядом с другими родителями для нас места не нашлось. Я помог Фионе взобраться на гимнастического коня, а потом вскочил туда и сам. Директор посмотрел с упреком, словно решил, что я из людей, способных ходить по натертому полу.

Первой в программе значилась эстафета для подростков. На старте они кричали, возились и прыгали. Словом, обычная игра на публику.

Фиона приблизила голову к моей и сказала:

– Я все думаю про Джайлса Трента. Мог ли он надеяться, что в ночь, когда проглотил таблетки, в доме появится его сестра?

– Они оба отрицают, но не исключено, что лгут.

– Зачем?

– Он – потому, что был маменькиным сынком и учился в привилегированной школе, а такие никогда не признаются, что умеют пакостить.

– Ну, а сестра?

– Если бы она призналась, что Трент ее ожидал, его «крик о помощи» оказался бы просто спектаклем, желанием поизмываться над ней, подчеркнуть ее бессилие спасти его.

– Сказать ей такое было бы жестоко. Он не мог ей сознаться?

– Его сестра – женщина незаурядная. Она не признается, что брат продал душу ради того, чтобы у нее был мужчина, а теперь воздает за свое благодеяние.

– На него начали сильно давить из нашего департамента, да еще этот русский связной. Неужели он рассчитывал, что покушение на самоубийство заставит русских отступиться?

– Возможно, – сказал и начал следить за соревнованиями.

Сколько энергии скопилось в этих юнцах! Я почувствовал себя очень старым.

– А может быть, он рассчитывал на то, что после покушения от него отвяжется наш департамент?

– Не знаю, дорогая, – отвечал я. – Это просто мои догадки.

– Твои догадки порой бывают очень близки к истине.

– Спасибо. Много ли женатых мужчин удостаиваются таких признаний от своих жен?

– Я просто хочу усыпить твою бдительность. Ведь жить со мной небезопасно, – сказала Фиона.

Участники соревнований занимали свои места перед началом очередного забега. Бородатый директор все в точности продумал. Рулеткой он определял место каждого участника и при этом одобрительно или неодобрительно кивал. Фиона вглядывалась в маршировавших учеников. Билли не было ни в одной группе. Она вернулась к разговору о Тренте.

– Джайлс поступил так ради сестры. Другой причины встревать у него не было. Ведь русские вышли на него через сестру?

– Нельзя сказать, что он был абсолютно пассивен. КГБ выбирает жертвы только наверняка.

– Не думаю, что это именно так.

– Разве женщина начинается охотиться за женатым мужчиной, рассчитывая только на то, что ему осточертела собственная жена? Нет, она взвешивает все свои шансы на успех.

Я чуть было не произнес вслух имя Тессы, но вовремя спохватился.

– На какие признаки она ориентируется?

– Некоторым людям достаточно подумать, что они смогут сотворить какую-нибудь пакость, и этого им достаточно. Какие ощущения вызывает убийство человека? Что будет, если передать русским информацию? Можно ли тайно содержать вульгарную, скандальную любовницу в квартире на улице Бейзуотер? Вначале эти типы смакуют подобные идеи: они им кажутся сумасбродными. Но приходит день, когда некая идея, ранее казавшаяся невыполнимой, начинает оБретать зримые очертания. Они пытаются прикинуть, с какого конца можно взяться, а потом, шаг за шагом, возникает план действия.

– Я беру на заметку: ты не ответила, по каким признакам женщина решает, стоит ли ей увиваться за женатым мужчиной?

В этом месте пришлось аплодировать победителю эстафеты.

Фиона и не думала менять тему разговора.

– Ты полагаешь, что Джайлс перешел от фантазий к делу еще до того, как русские взяли в оборот его сестру? – спросила она.

– Может быть, и нет. Но когда однажды он понял, каков род занятий ухажера его сестры, он не спешил прийти в нашу контрразведку.

– Значит, он об этом думал?

– Все об этом думают, – сказал я.

– О любовницах или о том, как продать секреты?

– Человеческой натуре свойственно размышлять о таких вещах.

– Так в чем же Джайлс допустил промах? – спросила она.

– Он представил себя грешником и понял, что такой имидж его устраивает.

Я вытащил сигареты, но директор тут же с улыбкой покачал головой. Я спрятал курево.

– А ты мог бы вообразить, что развлекаешься с вульгарной девчонкой на улице Бейзуотер?

– Невозможно иметь все, – отвечал я. – Нельзя фантазировать и обладать всем на самом деле. Невозможно иметь все лучшее из воображаемого и реального миров.

– Ты только что нанес смертельный удар по избирательной платформе либеральной партии.

– Никто не может быть слугой двух господ. Это должны понимать даже выпускники привилегированных школ, вроде Трента, несмотря на то, что голова у них набита опилками.

– Между мною и Бретом никогда ничего не было, – сказала Фиона и коснулась моей руки.

– Знаю, – ответил я.

– В самом деле?

– Да.

Мне хотелось верить. Вероятно, в этом состояла моя слабость.

– Я очень рада, дорогой. Ты из-за меня переживаешь, а я мучаюсь. – Она посмотрела мне в глаза. – И к тому же Брет, чем он лучше других?.. Мне он никогда не нравился… Скоро наступит очередь Билли?

Я заглянул в программку.

– Их выступление через одно. Оно называется: бег с препятствиями для подростков.

Я перегнулся, чтобы оказаться ближе к Фионе, и шепотом сказал, что очень ее люблю. Я ощущал тонкий аромат шампуня, исходивший от ее волос.

– Никто не думал, что мы сможем долго жить вместе, – сказала она и обняла меня. – Мама предрекала, что я уйду через полгода. Даже держала комнату для меня. Так продолжалось, пока не родился Билли. Ты знал об этом?

– Да.

– Только Тесса поощряла мое желание выйти за тебя. Она видела, что я сильно тебя люблю.

– Она-то видела, как ты обвела меня вокруг пальца.

– Прекрасная мысль! – Фиона рассмеялась. – Я всегда опасалась, что появится какая-нибудь птичка, способная обвести тебя вокруг пальца, но что-то до сих пор ее нет. Дело в том, дорогой, что тебя провести невозможно. Ты не создан для женщин.

– А какими качествами должен обладать мужчина, созданный для женщин?

– Женщины не могут тебя волновать. Мне даже в голову не приходила мысль, что ты способен вести двойную жизнь. Ты побоишься хлопот, связанных с тем, чтобы содержать этакую «вульгарную, скандальную любовницу» на улице Бейзуотер.

– Ты говоришь точь-в-точь, как Джайлс Трент. На днях он сказал, что Вернер Фолькман никогда не смог бы стать двойным агентом, поскольку он очень ленив.

– Тебя никто не может обвинить в том, что ты ленив, мой дорогой. И ты никогда не изменишься и не станешь угождать женщинам – ни мне, ни Тессе, ни даже собственной матери.

Такая критика, как мне показалось, не имела оснований.

– Я отношусь к женщинам так же, как к мужчинам.

– Боже! Мой дорогой, непонятливый муж… Неужели ты не понимаешь, что женщин не устраивает, чтобы к ним относились, как к мужчинам? Женщины любят, чтобы ими восхищались и их лелеяли. Ты когда-нибудь приносил домой букет цветов или неожиданно – небольшой сувенир? Тебе даже не приходит в голову предложить мне провести вместе где-нибудь уик-энд.

– Мы всегда выезжаем на уик-энд.

– Когда мы отправляемся с детьми к дядюшке Сайлесу, мы просто даем отдохнуть нашей няне. А мне бы хотелось моментально решиться провести уик-энд где-нибудь в Париже или в Риме, только вдвоем, в маленьком уютном отеле.

Я не перестаю удивляться, какие умственные процессы происходят в голове у женщин.

– Всякий раз, когда я приглашаю тебя на любую прогулку, ты говоришь, что у тебя полно срочной работы.

– Я не желаю ездить с тобой в эти чертовы командировки. У меня нет охоты бродить одной по Берлину, в то время как ты встречаешься со старыми приятелями.

– Скоро мне придется снова туда отправиться, – заметил я.

– Я слышала, как Дики толковал на сей счет с Бретом.

– И что они говорили?

Фиона сделала привычное движение – оглянулась по сторонам, дабы убедиться, что никого поблизости нет. Волноваться оказалось не о чем. Кто-то из родителей разговаривал с директором, другие вышли на темный, продуваемый ветром двор, чтобы позвать детей. Остальные героически оставались сидеть на местах и смотреть соревнования.

– Будто бы генеральный сказал, что, кроме тебя, послать некого. Нет достаточно опытных людей. Дики сказал, что скоро придется сворачивать сеть Брамса. Брет возражал. Оно и понятно: Брет не удержится на должности руководителя департамента, если иссякнет такой источник информации, как Брамс Четвертый. Но теперь Дики и Брет пришли к компромиссу, что они заставят Брамса Четвертого поработать на них еще несколько лет. Они убеждены, что ты – единственный, кто сможет убедить агентов этой сети продержаться еще некоторое время.

– Заставить их работать, пока Брет не уйдет на пенсию, а Дики не переведут на другую должность… Именно это они имеют в виду?

– Мне кажется, что так. Если перестанут поступать материалы от Брамса Четвертого, департамент подвергнется значительной перетряске. С кого-то за это спросится.

– Я вовсе не уверен, будто сеть Брамса Четвертого имеет настолько важное значение, что ее распад может вызвать катастрофу, – сказал я. – Иногда он поставлял нам весьма любопытные материалы. Но это в основном, увы, и без того очевидные экономические прогнозы.

– Брет готов лечь костьми, но только сохранить эту сеть. Возможно, до нас доходили лишь отрывочные сведения из того, что посылает Брамс.

– Даже Брет признает, что его информация лишь подтверждает разведывательные данные, получаемые из других источников. От Брамса Четвертого обычно идут своевременные предупреждения о советских закупках зерна за рубежом. Но зачастую они приходят уже после того, как мы узнали, что русские подписали контракты на новые поставки. По типу фрахтуемых ими кораблей мы можем точно судить, сколько зерна они закупят в Аргентине и сколько его проследует через Мексиканский залив. Мы не нуждаемся, к примеру, в информации Брамса Четвертого о том, что «Москоу народны банк» оплачивает фьючерсные поставки товаров в аргентинских песо. А сообщил он нам о том, что русские танки войдут в Афганистан? Ни малейшего намека.

– Но, дорогой, ты не прав. Афганистан – не для Брамса. Он располагает информацией, касающейся только банковских дел.

– Ты считаешь, что до того, как в Кабул вошли русские солдаты, туда не перекачивались в течение многих недель деньги из России? Что они не расплачивались за информацию властей Пакистана? В этой части мира карточки «Дайнерс-клуб» не в ходу. КГБ пришлось расплачиваться золотыми и серебряными монетами в таких количествах, какие имеются только в банках.

Участники спортивного праздника готовились к следующему соревнованию. На полу выросли завалы из картонных коробок и автомобильных покрышек.

– Это Билли? – спросила Фиона, увидев сына. – Для чего они городят все это?

– Да, это Билли. Он будет участвовать в беге с препятствиями.

Бег с препятствиями! Только мой сын мог выбрать такой вид соревнований.

– И все же, дорогой, мы с тобой оба знаем, что важно не то, насколько хороший материал приходит от Брамса. Этот источник находится где-то в банковском мире, контролируемом Советским Союзом. Существенно то, что он поставляет информацию, какую в состоянии понять даже политик. Что толку объяснять министру, как собираются данные с помощью средств электронной разведки, или показывать ему снимки, полученные со спутников-шпионов? Для него это слишком сложно. Вдобавок он знает, что все технологическое оборудование принадлежит американцам. Но доложите тому же министру, что у нас есть свой человек в «Москоу народны банк» или в Комиссии экономической разведки, и он придет в восторг. Создайте комитет по обработке получаемых оттуда сведений – и министр сможет разговаривать с американцами на равных. Брет, опираясь на Брамса, создал специальную службу, и это прекрасно. Ты не найдешь поддержки, если станешь это отрицать.

– Зато познаю новые ощущения.

Фиона мило улыбнулась. Она была уверена, что я проигнорирую ее совет.

– Я хочу сказать, что поддержки ты не найдешь.

– Что же, зато я воспользуюсь случаем сказать то, что думаю, – сердито проговорил я. – И если твоему другу Брету мои слова не понравятся, пусть катится ко всем чертям.

Напрасно я сорвался. Фиона поняла, что я по-прежнему подозреваю ее в связи с Бретом. Было бы намного лучше пробормотать невнятное – и пусть бы она думала, что я ничему не придаю значения.

Тут я увидел Билли и помахал ему рукой. Но сын был слишком застенчив, чтобы ответить. Вместе с другими он маршировал по окружности гимнастического зала. Нескладный мальчишка, подумал я. Даже странно, что таких допускают к бегу с препятствиями. Или этот вид спорта как раз для них?

То была эстафета, и по какой-то необъяснимой причине Билли оказался в своей команде первым. Он перескочил через две автомобильные покрышки, зигзагом юркнул между поставленными в ряд пластмассовыми конусами, а затем влез на коробку, собираясь в конце сделать бросок обратно, к ожидавшему его второму номеру. Билли поскользнулся и с размаху упал. Когда он поднялся, все лицо было в крови. Пятна отчетливо виднелись на белой безрукавке. Друзья по команде что-то кричали, а он не мог понять происходящего. Мне хорошо знакомо такое состояние.

– Боже мой! – воскликнула Фиона.

Она хотела соскочить с коня и бежать к сыну, но я удержал.

– Он просто разбил нос, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – спросила Фиона.

– Знаю, и все, – ответил я. – Оставь его в покое.

Рольф Маузер имел привычку появляться, когда его меньше всего ожидали.

– Откуда ты взялся? – спросил я.

Мне до смерти не хотелось вылезать из постели перед рассветом. И не доставляло удовольствия стоять теперь по колено в грязи и пить дрянной кофе из автомата на станции автобусов дальнего следования возле вокзала Виктория.

– Я не мог ждать до утра и знал, что ты живешь рядом.

С Рольфом Маузером я знаком со школьных лет. В то время он ходил в безработных, он, некогда капитан вермахта. С трудом зарабатывал на жизнь на берлинском черном рынке. Выполнял и поручения моего отца. Сейчас ему исполнилось шестьдесят шесть лет, но он почти не изменился с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Тогда он работал барменом у Лизл Хенних.

– Твой сын Аксель сказал, что ты находишься в Восточном Берлине.

– В некотором роде да, все еще там, – подтвердил Рольф. – Власти, как ты знаешь, теперь разрешили нам, старикам, бывать за границей.

– Да, знаю, конечно, Рольф. Ты виделся с Акселем? Он о тебе очень беспокоится.

– Теперь ты называешь меня Рольфом? А я помню времена, когда ко мне обращались, как к господину Маузеру.

– Были времена, когда тебя называли еще капитаном вермахта Маузером, – напомнил я.

Мой отец, узнав о том, что Маузер получил звание капитана всего за три недели до конца войны, называл его капитаном Маузером. Рольф сиял от гордости.

– Капитан Маузер, – повторил он и застенчиво улыбнулся. О такой улыбке клиентов мечтает фотограф, делающий семейные снимки. – Да, твой отец умел сыграть на тщеславии молодого человека.

– Неужели, Рольф?

Он уловил негодующие нотки и ничего не ответил. Оглянулся на павильон автобусной станции, словно видел его впервые. Рольфу шло коричневое кожаное пальто из тех, что продавались в Восточном Берлине в магазинах на Унтерден-Линден, предназначенных для богатых туристов с Запада. Как и многие немцы, Рольф любил, чтобы одежда на нем сидела строго по фигуре. Крупный мужчина с покатыми плечами, в кожаном пальто, туго перетянутом поясом, он походил на неуклюжего броненосца – нескладное животное, ставшее на задние лады. Лицо у Рольфа было округлое и бледное, нос узкий, глаза усталые, на него наложили отпечаток долгие годы, проведенные в притемненных барах, среди табачного дыма и винных паров, в поздние вечерние часы. Теперь мало что напоминало в нем того крепко сбитого артиллерийского офицера, что получил дубовые листья к своему Железному кресту под Винницей, на реке Южный Буг, во время наступления Красной Армии весной 1944-го.

– Куда путь держишь, Рольф?

– Ты все принес?

– У тебя, как прежде, прекрасная выдержка, Рольф.

– Ты мне кое-чем обязан, Бернд.

Подошел и остановился под аркой автобус.

Здесь звук от работы дизельного двигателя слышался отчетливее. Водитель начал подавать задом на стоянку, обозначенную указателями. Из машины, переваливаясь, вышли с полдюжины зевающих и почесывающихся, полусонных пассажиров. Они словно нехотя принялись разбирать багаж.

– Ты будешь очень заметен в этой толстой тирольской шляпе и кожаном пальто. Как только ты окажешься на британской территории, – сказал я Маузеру, – ты привлечешь к себе внимание.

Он пропустил предупреждение мимо ушей. Водитель автобуса вышел из кабины и поменял табличку с названием места назначения. Теперь там значился Кардифф.

– Давай мне сверток, Бернд. И прибереги ценные советы для этого сосунка Вернера. – Когда он говорил, тонкий нос заметно шевелился. – Начинаешь волноваться из-за пустяков? – продолжал он. – Не припомню, чтобы прежде ты был такой нервный.

– Рольф, на кой черт тебе оружие?

Нервничал я, не зная наверняка, что собирается Рольф делать с пистолетом. В былые дни Рольф выполнял роль передаточной инстанции да травил байки про свои подвиги на войне и после нее. Одному Богу известно, какие темные делишки лежали на его совести. Но все эти годы он, пожалуй, в основном прятал письма и пакеты под стойкой бара, а затем отдавал незнакомым людям, когда те называли нужный пароль.

– А я тебя спрашивал, зачем тебе нужен был в тот день мотоцикл в Панкове? – поинтересовался он.

Это было глупо, но Рольф, очевидно, полагал, что вправе задать мне такой вопрос. Странно, что не припомнил другие сделанные мне одолжения. Он не рисковал ради меня жизнью, но не раз мог потерять свое место. А я высоко ценю, когда ради друга рискуют лишиться работы.

– Ты собираешься раскрыть портфель здесь, посреди зала? – спросил он.

Наружность Рольфа Маузера впечатляла. Кустистые брови, на концах загибавшиеся кверху, придавали ему демонический вид. В детстве это пугало меня. Чтобы брови не лезли в глаза, ему приходилось то и дело приглаживать их. Потом я перестал бояться Рольфа. И тогда я увидел в нем старого одинокого человека, любившего вспоминать юность.

– Ну, а если я скажу, что у меня нет денег? – спросил я.

Позади нас тощий негр управлялся с огромной метлой, гоня перед собой куриные кости, обертки из-под мороженого и другой пестрый мусор. Рольф обернулся и бросил в кучу пустой бумажный стаканчик.

– У всех британских высших чинов в любое время дома имеются пятьсот фунтов в банкнотах, уже побывавших в обращении. Такая инструкция действует несколько лет, Бернд. Нам с тобой это известно.

– Вот твой портфель, – сказал я ему.

– Ты всегда был внимателен к друзьям, Бернд.

– Мне все это не нравится, Рольф.

– Почему?

– Для чего тебе нужен пистолет?

– Кто научил тебя вскрывать сейф?

– Не сейф, Рольф, просто металлический шкаф, в нем хранились школьные характеристики, и его запросто открывали ножом и вилкой.

– Мой сын Аксель сказал, что ты надежный друг, Бернд.

– Тебе потребовалось подтверждение Акселя?

– Мы оба знаем, что ты надежный друг.

– А ты решил, что я такой простак, что снабжу тебя деньгами и оружием и не стану ни о чем спрашивать?

– Ты славный парень. Я это ценю. Мы все так думаем.

– Кто «мы все»?

Рольф Маузер улыбнулся.

– Мы все, Бернд: я, Аксель, Вернер и другие. И теперь мы тоже у тебя в долгу.

– Может быть, – осторожно согласился я.

Рольф был из тех, чьи услуги могли причинить немало неприятностей.

Он опустил портфель на землю и зажал его лодыжками с обеих сторон, а сам начал расстегивать великолепное кожаное пальто. Потом снова просунул пуговицы в петли, потуже затянул пояс, вероятно, чтобы стало теплее.

– Кто такой Брамс Четвертый, Бернд? Как его настоящее имя?

– Я не могу тебе сказать, Рольф.

– Он по-прежнему в Берлине?

– Этого никто не знает, – отвечал я.

Конечно, это была неправда, но в чем-то соответствовало истине.

– Ходят слухи, будто Брамс Четвертый на вас больше не работает. Нам нужно знать, уехал он из Берлина или нет.

– Какое для тебя это имеет значение? – спросил я.

– Когда Брамс Четвертый выйдет из игры, вы ликвидируете его сеть и закроете нашу лавочку. Мы хотим знать заранее. Нам нужно подготовиться к такому обороту дела.

Я с минуту молчал. По моим сведениям, участие Рольфа Маузера в работе сети Брамса было минимальным, и то в самое последнее время.

Я решил высказаться начистоту:

– Боитесь за свои темные делишки? Лондон по-прежнему снабжает вас информацией, чтобы Вернер мог продолжать импортно-экспортные манипуляции?

– Ты никому об этом не сообщал, Бернд?

– У меня хватает собственных проблем и не нужна новая головная боль, – сказал я. – Лондонский Центр не станет помогать вам с махинациями в Восточной Германии или в другом месте.

– Ты раньше так не разговаривал, Бернд. Помнится, все были единодушны в том, что Брамс – лучший источник в «берлинской системе». Самый лучший.

– Времена меняются, Рольф.

– А теперь ты готов бросить нас на съедение волкам?

– Что ты хочешь сказать?

– Ты думаешь, мы не знаем, что у вас в лондонском Центре засел шпион из КГБ? Сеть Брамса в любой момент может лопнуть.

– Кто это говорит? Вернер? Он не входит в эту сеть. И он вообще не работает на наш департамент. Это тебе известно?

– Не важно, кто это сказал, – отвечал Рольф.

– Значит, Вернер. И мы оба знаем, кто ему сообщил. Верно, Рольф?

– Я не знаю, – твердо сказал Рольф, пряча при этом глаза.

– Такое могла сболтнуть только его сволочная жена. Эта чертова Зена.

В душе я проклинал Фрэнка и его слабость к бабьим юбкам. Я слишком хорошо знал Харрингтона и понимал, что он мог протрепать Зене что-то действительно важное. Общение с Зеной Фолькман убедило меня в том, что она использует отношения с Фрэнком в корыстных целях. Вернеру она молола всякую чушь, пичкала его слухами и сплетнями. И тот, конечно же, готов был верить всему тому, что она говорила.

– Зена волнуется за Вернера, – пытался убедить меня Рольф.

– Не будь глупцом, Рольф. Как ты мог поверить, будто Зена за кого-то волнуется? Она думает только о себе.

– Но ведь никто о ней не заботится, – заметил Рольф.

– Рольф, сейчас у меня будет разрыв сердца, – сыронизировал я. – Так мне ее жаль…

Боюсь, что расстались мы не наилучшим образом. Я оглянулся, но Рольф все еще стоял на остановке. У меня возникло подозрение, что он вообще не намеревался садиться в автобус. Рольф Маузер вовсе не был простаком.

Наиболее секретные переговоры, в каких мне когда-либо приходилось участвовать, происходили не в защищенных от подслушивания «тихих комнатах» под новыми зданиями департамента, но в ресторанах, в дипломатическом клубе «Сент-Джеймс» и даже в такси. Поэтому я ничуть не удивился, когда Дики Крайер предложил мне прийти к нему домой к девяти часам утра «для конфиденциальной беседы».

Какой-то человек чинил звонок у дверей его квартиры. В то утро жена Дики Дафни работала дома. С большим альбомом набросков она расположилась за треугольным столом в передней комнате. Рядом на телевизионном приемнике, в банке из-под джема, торчали наготове разноцветные фломастеры. На софе валялись обрывки придуманной Дафни рекламы с призывом покупать новые продукты для завтрака. Дафни получила образование в художественном училище, и обстановка дома об этом свидетельствовала. В этой комнате находились ярко разрисованные произведения народного искусства, наволочки грубой вязки для подушек, примитивное изображение Адама и Евы над камином, а также коллекция спичечных этикеток, выставленная в старинном шкафу. Здесь же висели фотографии: двое сыновей четы Крайеров среди группы неулыбчивых мальчишек в серой униформе, стоящих перед высоким зданием готического стиля, где находился их интернат. В рамке на каминной полке стоял большой цветной снимок лодки, принадлежавшей Дики. Из динамиков дорогой стереосистемы доносились размеренные звуки музыки комических опер Гилберта и Салливана. В такт ей Дики что-то напевал себе под нос.

Из столовой я видел, как Дафни возится на кухне. Она наливала горячее молоко в большие фарфоровые кружки. Потом подняла голову и сказала мне «Чао!» немного приветливее, чем обычно. Знала ли она, что у ее мужа роман с сестрой моей жены? У нее была какая-то невообразимая прическа, как оно водится, когда слишком часто ходят к очень дорогим парикмахерам. Я мало знаю женщин, но невероятная прическа могла быть знаком того, что Дафни знала про интрижку Дики и Тессы.

Я бросил плащ на стул.

– Небось пробки на улицах? – спросил Дики.

Это был выговор за опоздание. Дики нравилось с самого начала поставить человека в положение обороняющегося. Эту тактику он усвоил, ознакомившись с книгой для молодых предпринимателей. Однажды я тайком позаимствовал это сокровище у него из кабинета, чтобы ознакомиться с содержанием во время уик-энда.

– Нет, – соврал я. – Я добрался за каких-нибудь десять минут.

Он улыбнулся, а я порадовался, что его игра не удалась.

Дафни принесла какао на рифленом металлическом подносе с рекламой мыла «Перз». Дики похвалил какао и заставил меня попробовать печенье. Дафни тем временем собрала фломастеры, альбом и отправилась наверх. Я иногда дивился тому, как они выносили друг друга. Секретная служба была не очень подходящей подругой для торговой рекламы. Удобнее было иметь жену из числа сотрудниц своего департамента. Мне не приходилось просить Фиону выйти из комнаты всякий раз, когда звонили по службе.

Дики выждал, пока шаги жены не затихли наверху.

– Я говорил тебе, что сеть Брамса вот-вот рассыплется?

Вопрос, разумеется, был риторический. Крайер ждал подтверждения. Что он предсказывал такую ситуацию миллион, а то и больше раз.

Я сказал:

– Возможно, ты и говорил, Дики. Но я что-то не припоминаю.

– Боже мой, Бернард! Я сказал об этом Брету всего два дня назад.

– Ну, и что же случилось?

– Люди разбежались. Фрэнк прилетел.

– Фрэнк здесь?

– Не повторяй за мной, как попугай. Да, черт возьми! Фрэнк здесь.

– В Лондоне?

– Он здесь, наверху, принимает ванну и приводит себя в порядок. Прибыл вчера вечером, и мы проговорили с ним полночи.

Дики стоял возле камина, поставив ногу в ковбойском ботинке на бронзовую решетку. Пальцы отбивали дробь на каминной полке.

– Ты не идешь в офис? – спросил я, обеими руками держа кружку с какао, уже не слишком горячим, и я спешил выпить. Не люблю, когда какао остывает.

Дики потянул золотой медальон, висевший на шее на тонкой цепочке. Это был скорее женский жест. И натянуто улыбнулся в ответ.

– Брет наверняка узнает, что Фрэнк в Лондоне. Если тебя не окажется в офисе, он это вычислит, как дважды два – четыре, – предупредил я.

– Пусть катится ко всем чертям, – сказал Дики.

– Будешь пить какао?

– Это не какао, а настоящий шоколад, – уточнил Дики. – Его привез из Мексики сосед, и он же научил Дафни готовить его по тамошнему рецепту.

Так Дики давал понять, что напиток ему не нравится.

– Полезно для здоровья, – похвалил я и выпил из его чашки.

На ней были изображены забавные мышата: Флопси, Мопси, Коттонтейл и Питер. Чашка была меньше моей. Дафни, конечно, знала, что ее муж не особенно любит какао, приготовленное по мексиканскому рецепту.

– Да. Пусть Брет катится ко всем чертям, – повторил Дики.

Газ в камине не горел. Дики осторожно дотронулся носком ковбойского ботинка до искусственного полена.

Дики явно настроился на драку, такую, чтобы полетели пух и перья. Я же делал ставку на Брета Ранселера.

Вслух не высказал, да этого и не требовалось.

– Значит, вы намерены отстранить Брета от дел?

– Намерены, – подтвердил Дики и добавил: – Мы, включая тебя.

– Ты все еще не дал мне обещанных реальных гарантий. В письменном виде.

– Ради всего святого! Я не собираюсь тебя подводить.

Наверху послышалась песня в исполнении группы «Роллинг Стоунз».

– Это Дафни, – пояснил Дики. – Под музыку ей лучше работается.

– Так что намерен делать Фрэнк? Просто пошептаться с тобой? Он будет иметь дело с департаментом?

На лице у Дики снова возникла вымученная улыбка.

– Нам с тобой уже все известно, Бернард. Фрэнк метит на мое место.

– Фрэнку скоро сто лет, и ему пора в отставку.

– Но если он уйдет с моей должности, то получит прибавку к пенсии в несколько тысяч фунтов в год. Мне положена пенсия категории СБЕ или даже К.

– Это ты подбил Фрэнка? В его возрасте мало шансов.

Дики нахмурился.

– Не станем гадать, по крайней мере сейчас. Если у Фрэнка и есть какие-нибудь честолюбивые планы, то нам не стоит говорить о них заранее. Ты меня понимаешь, я надеюсь.

– Я тебя толком не понимаю, но и вижу насквозь. Фрэнк помогает тебе избавиться от Брета Ранселера. Затем ты занимаешь место Брета, а Фрэнк садится на твое. Только местечка этого Фрэнку не видать.

– Ты очень недобрый, – без тени враждебности в голосе сказал Дики. – Всегда находишь самое худшее во всем, что тебя окружает.

– Самое печальное в том, что я часто оказываюсь прав.

– Ладно, не осуждай Фрэнка. Он потрясен.

Дики, разумеется, сильно преувеличивал и насчет распада сети Брамса, и в смысле морали Фрэнка Харрингтона.

Десятью минутами позже Фрэнк спустился. Он выглядел не хуже нас обоих, хотя просидел с Дики всю ночь. Правда, на лице у него замечались два пореза в тех местах, где он подправлял опасной бритвой кончики усов. Одет в темно-серый костюм-тройку в светлую полоску, чистую рубашку и «оксфордские» ботинки, сверкавшие, как зеркало. В руках он, как всегда, вертел знаменитую и многим надоевшую трубку. Пожалуй, Фрэнк выглядел все же усталым, а голос охрип от долгих разговоров. Но он умел держаться так, чтобы подать себя в лучшем виде. Я-то не сомневался, что в нашем с Дики присутствии он никак не выкажет усталости.

Фрэнк, казалось, обрадовался мне.

– Молодец, что приехал, Бернард. Дики уже кое-что тебе рассказал?

– Я ничего ему не говорил, – возразил Дики. – Лучше пусть сам услышит от тебя. Хочешь горячего шоколада?

Фрэнк мельком взглянул на золотые ручные часы.

– Не помешает небольшой глоток джина с тоником, Дики, если не возражаешь.

– Я пью какао, – сказал я Фрэнку. – Сваренное по мексиканскому рецепту.

– Ты сказал, что тебе нравится какао, – словно оправдываясь, проговорил Дики.

– Какао мне понравилось, – подтвердил я. – Я выпил две чашки.

– Может, у тебя найдется джин «Плимут»? – спросил Фрэнк. – Я выпью его не разбавляя или с горькой настойкой.

Он подошел к камину и выбил в него трубку.

Дики вернулся, неся в руках напитки из бара. Увидев в камине пепел, он воскликнул:

– Господи, Фрэнк! Разве ты не видишь, что это газовый камин?

Он вручил Фрэнку стакан с джином, а сам опустился перед камином на колени.

– Я чертовски извиняюсь, – сказал Фрэнк.

– Он действительно похож на настоящий, – заметил Дики, сгребая в кучку остатки сгоревшего табака. Пепел свободно уместился под искусственным поленом.

– Извини меня, Дики. Я сделал это машинально, – повторил Фрэнк, усаживаясь на софу и выкладывая на колени желтый клеенчатый кисет.

Он поднял стакан с джином и, прежде чем отхлебнуть, кивнул мне. Потом сказал уже другим тоном:

– Могло обернуться очень скверно, Бернард. Если ты намерен туда отправиться, сейчас самое подходящее время.

– Действительно дело плохо?

Дики поднялся и начал руками отряхивать пепел с брюк.

– Там очень скверно, – подтвердил Дики. – Расскажи ему, как ты узнал, что происходит.

– Вряд ли я в точности знаю все, – сказал Фрэнк. – Первым сигналом тревоги стал звонок офицера по связи из Бонна. Пограничная охрана в Хитцакере, в Нижней Саксонии, выловила из Эльбы какого-то типа. Он перебрался через Берлинскую стену, удачно преодолел эти проклятые минные поля и пограничные заграждения и бросился в реку. Он почти ее переплыл и остался невредим. Из сообщения западногерманской полиции я понял, что стрельбы с другого берега не вели. Можно сказать, идеальный побег.

– Счастливчик, – заметил Дики.

– Или хорошо все знавший человек, – возразил Фрэнк. – Граница в этом месте проходит вдоль северо-восточного берега реки, так что восточные немцы не смогут соорудить под водой заграждения или ловушки. По этой причине представители ГДР настаивают на изменении пограничного режима в среднем течении Эльбы. А пока что это место – самое удобное для побега оттуда.

– Значит, кому-то удалось перейти границу? Но почему в эту историю втянули Бонн и почему кто-то тебе звонил?

– В Бонне заинтересовались, поскольку проводивший допрос офицер установил, что бежавший был служащим восточногерманской таможни.

Фрэнк взглянул на меня. Когда я никак не отреагировал, он начал неторопливо раскуривать трубку.

– Служащий восточногерманской таможни, – повторил он и помахал в воздухе спичкой. Он едва не кинул потухшую спичку в камин, но вовремя спохватился и положил ее в широкую пепельницу с надписью «Чинзано», ее Дики предусмотрительно поставил рядом.

– Его зовут Макс Биндер. Один из тех, кто входит в сеть Брамса.

Дики всю ночь слушал неторопливые рассказы Фрэнка и теперь захотел несколько ускорить ход событий.

– Когда на следующее утро Фрэнк попытался привести в действие «контактную цепочку», стараясь связаться с остальными членами этой сети, он ни от кого не получил ответа.

– Я этого не говорил, Дики, – придирчиво заметил Фрэнк. – От двоих из них получены сообщения.

– Не получил ты ни черта, – упрямо возразил Дики. – Было лишь два сигнала «связи нет».

Провал сети Брамса Дики воспринял как величайший для себя шанс и преисполнился решимости направить события по нужному ему руслу.

Фрэнк что-то пробормотал, продолжая потягивать джин.

Дики сказал:

– Эти подонки из сети Брамса вели незаконные операции с кредитами импортных банков и здорово на этом наживались. А Брет, вероятно, снабжал их поддельными документами, обеспечивал связь и все, в чем они нуждались.

– Вернер все время жалуется по поводу поддельных документов, – вставил я.

– Это для того, чтобы сбить нас с толку, – заметил Фрэнк. – Поддельные документы для них важнее всего.

– Мы получили из ГДР множество неофициальных жалоб насчет «антиобщественных элементов, которые получают всяческую помощь», – сказал я.

Фрэнк резко сказал:

– Это возмутительно, Бернард! Ты слишком хорошо знаешь, что восточные немцы регулярно забрасывают нас жалобами по таким вопросам. Откуда мне знать, что на этот раз их пьяная болтовня во время официальных коктейлей основывалась на фактах?

Дики не мог сдержать мрачную улыбку и отвернулся, чтобы скрыть ее. То, что сеть Брамса – преступная банда, которая манипулирует нашим департаментом ради своих прибылей, этого факта вполне хватало, чтобы окончательно низвергнуть Брета Ранселера. И вдобавок Брет лишался своего главного козыря – Брамса Четвертого.

– Фрэнк говорит, что ГДР потребует выдвинуть в отношении их обвинения в убийстве, – добавил Дики.

– Кому? Где? – спросил я.

Я тут же подумал о Рольфе Маузере и почувствовал беспокойство. Ведь я настаивал на том, чтобы Брет помог перевести в Берлин аванс для Вернера. Можно заподозрить, что я принимал участие в этих сделках. Не желая, чтобы собеседники заметили мое состояние, я поднялся и подошел к бару.

– Ты не возражаешь, Дики, если я налью глоток?

– На тебя кто-нибудь выходил? – спросил меня Фрэнк. – Сын Рольфа Маузера полагает, что отец его уехал в Гамбург. А я готов спорить, что в Лондон.

– Еще кто-нибудь хочет? – спросил я, держа в руках бутылку джина. – Нет. Со мной до сих пор никто не выходил на связь.

Фрэнк мгновение смотрел на меня, потом покачал головой.

– Нет, – ровным голосом произнес он. – Я сказал только, что если кто-то проник в эту сеть, то следующим шагом будут обвинения в убийстве. Эта мера применяется в ГДР в отношении тех, кто бежал, – пояснил он. – Обвинение в убийстве автоматически превращает бежавшего в опасного преступника. Его приметы передаются по телексной связи, и о них сообщается в вооруженные силы, а также в полицию и в пограничную охрану. И, кроме того, если речь идет о поимке убийцы, велики шансы того, что о нем донесет кто-то из граждан. А вот к черному рынку в наши дни восточногерманский обыватель относится довольно терпимо. – Фрэнк снова взглянул на меня. – Я верно говорю, Бернард? Я отпил джина и подумал, догадывается ли Фрэнк, что я виделся с Рольфом или с кем-то еще из этой сети. У Дики подозрений на мой счет не возникало. Он со всей очевидностью думал только о том, как использовать возникшую ситуацию для своего продвижения по службе. Но Фрэнк-то знал меня с детства.

– Это должно было случиться, – продолжал Фрэнк. – Сеть Брамса нам ничего не давала, кроме того, что переправляла материал от Брамса Четвертого. Им не повезло, и сейчас они в опасности. Но нам приходилось видеть такое и прежде.

– Ты говоришь, что они разбегаются кто куда, и при этом мы им ничем не помогаем?

– Нет. Это интерпретация Дики. Они, может быть, просто где-нибудь пережидают опасный момент, – сказал Фрэнк. – Такова тактика на случай, когда силы безопасности проводят обычную проверку.

– Возможно, это и обычная проверка, – возразил я. – Но их все равно могут поймать. И тогда на Норманненштрассе им могут сделать предложение, от какого не отвертеться. И может быть обнаружена еще не одна сеть. Ты согласен, Фрэнк?

– От какого предложения они не смогут отвертеться? – спросил Дики.

Я промолчал, а Фрэнк сказал:

– Штази заставит их говорить, Дики.

Дики налил себе джина.

– Бедняги. Макс Биндер, старик Рольф Маузер… кто еще?

– Давайте оставим траур на потом. Пока не узнаем точно, что они в тюрьме, – предложил я. – Где сейчас Макс Биндер?

– В Гамбурге, в центре по приему беженцев. Ведется следствие, и до его окончания свидание с Максом невозможно.

– Не нравится мне это, Фрэнк, – сказал Дики. – Не нравится сама идея, что какой-то вшивый немецкий следователь измывается над кем-то из наших. Макса нужно немедленно оттуда вызволить.

– Мы не сумеем этого сделать, – возразил Фрэнк. – До выполнения всех формальностей.

– Наши люди в Берлине не посещают центр по приему беженцев, – сказал Дики.

Фрэнк принялся терпеливо объяснять:

– Берлин все еще находится под оккупацией союзных сил, так что в нем мы можем вести дела так, как нам того хочется. Однако то, что происходит в самой Федеративной Республике, подлежит контролю государственных структур, а также Федерального ведомства по охране конституции в Кельне, обойти его требует времени.

– Когда ты видел Макса, Фрэнк?

В дверь постучали, в проеме появилась голова Дафни.

– Я уехала в агентство, дорогой, снимать детей для коммерческой рекламы. Я не могу оставить свою ассистентку один на один с бандой этих малолетних монстров.

Дафни надела шляпу с широкими полями, длинный голубой плащ и сверкающие сапоги. С тех пор как она побывала в гостях у Сайлеса в своем цветастом переднике и в бабушкиных очках, ее внешний облик основательно изменился.

– До свидания, дорогая, – сказал Дики и покорно поцеловал жену. – Я позвоню, если снова задержусь на работе.

Дафни и меня наградила горячим поцелуем.

– Вы, мужчины, всегда работаете допоздна, – лукаво произнесла она.

Теперь я уверовал, что она знала про связь Дики и Тессы. Может быть, подумалось мне, ее удивительный наряд и есть реакция на измену Дики.

Все смотрели в окно, как Дафни села в машину и уехала. Только после этого Фрэнк ответил на мой вопрос.

– Его опознали, и этого было для меня достаточно, – сказал Фрэнк. – Не имело смысла тащиться за ним в какую-то дыру в Нижней Саксонии. Весь следующий день я потратил на то, чтобы связаться с остальными.

– Дафни забыла взять эскизы! – воскликнул Дики, хватая со стола кожаную папку. Она оставила ее в том месте, где целовала мужа на прощание. – Я позвоню к ней в офис и скажу, чтобы прислали курьера на мотоцикле.

Так заботиться о женах могут только мужья, которые им изменяют.

Дики вышел из комнаты, чтобы позвонить из гостиной. Его голос звучал приглушенно из-за двери с матовыми стеклами.

– Выкладывай, что произошло на самом деле, – сказал я Фрэнку. – Пока Дики говорит по телефону.

– Что ты имеешь в виду?

– Переплывший через Эльбу таможенник из ГДР мог заинтересовать полицейского офицера по связи в Бонне не больше прошлогоднего снега. И если бы даже он придал этому какое-то значение, почему он решил, что нужно немедленно сообщить о случившемся именно тебе? – Фрэнк не отвечал, тогда я начал давить. – У полиции в Бонне нет номеров телефонов секретной разведывательной службы Британии в Берлине, Фрэнк. Кажется, даже Дики способен это понять.

– Они пришли к Максу Биндеру домой и хотели его арестовать.

– По какому обвинению?

– Мы не знаем. Должно быть, в связи с их незаконными сделками. Дома была жена. Через нее Макса предупредили, и он быстро убрался.

– Тебе рассказал об этом Макс Биндер?

– Мне сказал один человек, которого информировал Вернер, – признался Фрэнк. – Сам Вернер вне опасности. Кроме Биндера, никто не мог иметь к этому отношения. А Макс Биндер, как я уже рассказывал, действительно переплыл Эльбу возле Хитцакера и таким образом спасся. Он все еще находится в центре по приему. Мне нужно связаться с Брамсом Четвертым, но никто не может сказать, как это осуществить.

Из холла все еще слышался голос Дики. Он в подробностях объяснял, что лежит в папке, но у него возникли сомнения, имеет ли право курьер на мотоцикле взять с собой такую ценность.

Дважды прозвенел дверной звонок, и Дики крикнул электрику, чтобы тот повременил с проверкой.

– У тебя сведения от человека, которого информировал Вернер, – повторил я его слова. – Кто это был, Фрэнк?

– Мне сказала Зена, – признался Фрэнк, ковыряясь чем-то вроде шильца в трубке, чтобы не смотреть мне в лицо. – Я просто обожаю эту малышку. Время от времени ей приходится видеться с Вернером. Она знает некоторые подробности о побеге Макса Биндера.

Он пососал трубку, та не раскуривалась.

– Понятно.

– Ты знаешь о моих отношениях с Зеной Фолькман, так?

Он снова поковырял в трубке. Окончательно убедившись, что мундштук забило, он сунул его в верхний карман и глотнул из стакана.

– Да, Фрэнк. Догадываюсь, это она подбросила тебе документы, прочитанные мною в Берлине.

– Документы подлинные, – заметил Фрэнк.

– Все до единого, – подтвердил я. – Они получены прямо из московского Центра. Все с грифом «совершенно секретно» и очень тщательно подобранные. Все должно было выглядеть так, будто Джайлс Трент – их единственный человек в Лондоне. Откуда эти бумаги у нее?

– У Зены обширные знакомства, – сказал Фрэнк.

– Слишком даже, Фрэнк. С некоторыми ей не стоило бы встречаться.

– Разумно будет не ставить в известность всех подряд в лондонском Центре, в первую очередь – Брета.

– Совершенно очевидно, что Зена имеет прямое отношение к махинациям сети Брамса.

– Вполне возможно, – согласился Фрэнк.

Он допил джин.

–Такое невозможно, Фрэнк. Уж слишком лежит на поверхности. Девчонка тебя дурачит. Она заодно с Вернером и прочими делягами.

– Выходит, твой дружок Вернер занимался сводничеством для собственной жены?

Голос Фрэнка прозвучал резко. Со своими иллюзиями он готов был расстаться, только разрушив мои.

– Не знаю, – сказал я. – Возможно, что вначале произошел разрыв с Вернером. Потом она раздобыла нечто такое, что могла продать сети Брамса. А связаться с ними только через Вернера.

– Что она могла продать? – Теперь в голосе Фрэнка послышалась тревога.

Он раскрывал и закрывал желтый кисет и разглядывал в нем табак.

– Информацию, Фрэнк.

– Надеюсь, ты не подозреваешь, что я мог ей сообщить нечто важное?

– Нужно выяснить, Фрэнк, – ответил я. – И как можно скорее. Если Зена Фолькман передала людям с Норманненштрассе то, что ты ей разболтал в постели, Штази может этим воспользоваться. Нужно предупредить полевых агентов.

– Давай не пороть горячку, – остановил Фрэнк. – Я получаю от нее информацию. От меня же она ничего не знает.

– Вовремя предпринять необходимые действия – не значит пороть горячку, Фрэнк, – сказал я. – Мне придется ехать туда. Это значит, что, когда я окажусь по другую сторону контрольно-пропускного пункта «Чарли», мне предстоит таскать для вас каштаны из огня. Кроме того, я начну исполнять быстрый фокстрот, чтобы опережать Штази на одно-два па. Нежелательно, чтобы Зена знала о моих планах, поэтому я постараюсь держаться на расстоянии от тебя и твоей сексуальной деятельности, Фрэнк.

– Не валяй дурака, Бернард. Неужели ты надеешься, что собутыльники из Штеглица смогут безопасно переправить тебя через проволоку? Полагаешь, что ребята, с кем ты ходил в школу, знают Берлин лучше моего? Большую часть своей жизни я потратил на то, чтобы общаться с берлинцами, разговаривать с ними и читать о них. Я получаю и читаю информацию из миллиона различных источников. Именно этим я занимаюсь целыми днями, Бернард. Я знаю Берлин, как библиотекарь знает свои полки с книгами, как дантист помнит каждый зуб у постоянного пациента, как судовой механик вытвердил до единой большие и малые детали машины. Мне известен каждый квадратный дюйм этого вонючего города, от дворцов до канализационных труб.

– Ты, конечно, прекрасно освоился в городе, Фрэнк. И знаешь его лучше других, не сомневаюсь.

Фрэнк взглянул вопросительно.

– О Боже! – неожиданно воскликнул он. – Неужели ты мне не доверяешь?

Он стоял передо мной и бил себя кулаком в грудь.

– С тобой говорит Фрэнк Харрингтон. Я помню тебя еще карапузом.

– Хватит об этом, Фрэнк, – сказал я.

– Не могу, – возразил он. – Я обещал твоему отцу, что стану тебя опекать. Это было, когда ты только что пришел на работу в департамент, и потом, еще долго. Я обещал оберегать тебя, и если понадобится перебраться на ту сторону, ты сделаешь это с моей помощью.

Я никогда не видел Фрэнка таким взволнованным.

– Нужно подумать, – откликнулся я.

– Я серьезно говорю, – сказал Фрэнк. – Тебя переправлю я, или ты вообще не поедешь, я выскажусь против.

Возникала возможность отказаться от поездки, и я заколебался.

Было слышно, как в холле Дики спорит с электриком об оплате починки звонка. Вслед за этим Дики просунул голову в дверь и попросил у меня взаймы пять фунтов.

– Теневая экономика, – пояснил Дики. – Можно договориться, чтобы тебе что-то сделали почти немедленно. Но платить тоже приходится не по присланному счету, а не сходя с места.

– Хорошо, Фрэнк, – сказал я, когда Дики смотался. – Сделаем с твоей помощью.

– Кроме нас двоих никто не должен знать, – предупредил Фрэнк. – Я переправлю тебя на ту сторону.

Примечательно, что он не обещал помочь вернуться обратно.

– Дики решил все монополизировать, – сообщил я. – Он сказал тебе об этом?

– Все идет как нужно, – сказал Фрэнк.

– И даже Брет в стороне, – заметил я.

– Это от кого-то исходит, – продолжал Фрэнк. – От того, кто имеет доступ к очень важным материалам.

Замечание Фрэнка означало «не суйся не в свое дело», и я не нашелся, что ответить.

Я взглянул на часы и пригласил Фрэнка домой отобедать с нами, а он пообещал позвонить, если удастся выкроить время. Уже на выходе крикнул Дики «до свидания». Он все еще втолковывал кому-то в трубку, почему так важно взять исполненные Дафни эскизы рекламы. Похоже, на другом конце провода сомневались.

Из всех наших явочных квартир для встречи с Джайлсом Трентом я выбрал ту, что находилась на улице Килберн-Хай-роуд под одной крышей с тотализатором. Войдя в их контору, я увидел девушку за стойкой. Она кивнула. Я миновал троих мужчин, они орали, обсуждая родословную какого-то рысака. Открыл дверь с табличкой «только для персонала» и поднялся на второй этаж. Наконец очутился в небольшой комнате окнами на улицу. Был виден широкий тротуар, где валялись негодные ванны и мойки.

– Вы никогда не опаздываете на кофе, – сказал Трент.

Он стоял возле деревянной скамьи, держа электрический чайник. На скамье расположились молочная бутылка, металлическая коробка растворимого кофе «Сейнсбери», пачка с сахарным песком, большая ложка. Трент наливал кипяток в чашку с оббитыми краями, на ней красным лаком для ногтей кто-то вывел имя «Тайни».

– Едва я начинаю заваривать кофе, появляетесь вы. Непременно задерживаясь.

– Бывают такие обстоятельства… – неопределенно ответил я.

Я чуть ли не впервые понял, что Трент в самом деле мог нравиться Тессе. Высок, с красиво посаженной головой. Волосы длинные и вьющиеся. Серебристые пряди делали его похожим на итальянскую кинозвезду.

– Нелепо встречаться для серьезного разговора в такой жалкой комнате.

Трент говорил низким, отчетливым голосом.

– Какую другую вы предпочитаете? – спросил я, беря чашку. Они стояли донышками кверху на полке, возле мойки. Я налил кипятку, положил ложечку растворимого кофе, сахару и добавил молока.

– Мой офис расположен недалеко от вашего, – сказал Трент. – Обыкновенно я бываю рядом с департаментом несколько раз в неделю. Почему мы должны видеться в этой грязной конторе?

– Что мне не нравится в растворимом кофе, – заметил я, – так это остающиеся в нем комочки порошка. Когда они попадают в рот, очень невкусно.

– Вы слышали, что я сказал?

– Я не предполагал, будто вы ждете ответа, – отозвался я. – Мне казалось, просто осуждаете несправедливости нашей жизни.

– Если сначала положить в чашку кофе, затем понемногу, не торопясь, влить горячую воду, то порошок полностью растворится. Затем нужно добавить холодного молока. Известно любому ребенку.

– Никогда не умел готовить, – пожаловался я. – Прежде всего, вряд ли кто-нибудь обратит на вас внимание, если вы идете в этот занюханный тотализатор. В дни скачек внизу полно хорошо одетых людей, они ставят на лошадей больше, чем мы с вами зарабатываем за целый год. Ваше предположение, что безопаснее встретиться в моем или в вашем офисе, звучит наивно.

– Что вы хотите сказать?

– Безопасность от кого? – спросил я. – Или, если хотите, для кого? Предположим, встретимся в вашем офисе… А кругом выпускники Оксфорда рассматривают нас, широко раскрыв глаза и рот. В последний раз, когда я там был, запомнилась вереница безликих личностей. Каждый старался получше меня разглядеть. Видимо, гадали, где сотрудники секретной службы носят свои пушки – в кобурах, на бедре или под мышкой?

– Игра вашего воображения, – сказал Трент.

– Не без того, – ответил я. – За это мне платят деньги: именно за игру воображения. И мне не трудно вообразить, что может случиться с вами, если дела у Хлестакова пойдут вкривь и вкось. Хотя вы и лучший в мире специалист по приготовлению растворимого кофе, вы окажетесь в большей безопасности, если о ней позабочусь я.

– Перестаньте читать мне лекции насчет безопасности, – сказал Трент. – Мой дом не требуется охранять двадцать четыре часа в сутки. И специальные замки на дверях и окнах не нужны.

– Тогда вы просто дурак, – заключил я.

Беседуя подобным образом, мы не отошли от стола. В комнате были только низкие жесткие стулья, так что стоять казалось намного удобнее.

– Хлестаков не появился, – заметил Трент.

На улице показалась молодая женщина с ребенком на руках. Она останавливала прохожих. Большинство из них двигались своей дорогой с сосредоточенным выражением на лицах.

– Просит милостыню, – заметил Трент. – Мне казалось, больше я такого не увижу.

– Вы слишком много времени проводите в районе Мэйфэр, – сказал я. – Так кто пришел?

– И ей ничего не подают. Вы видите?

– Так кто пришел?

– На встречу на станции Ватерлоо? Никто не пришел.

– Они всегда кого-нибудь присылают, – возразил я и предупредил: – Не приближайтесь к окну! Эти шторы висят здесь не случайно…

– На встречу никто не явился. Я сделал все точно по инструкции. Я был под этими болыними часами с четырьмя циферблатами семь минут спустя после назначенного часа. А потом вернулся двумя часами позднее. И на этот раз никого. Тогда я отправился на запасное место встречи.

– Где это было?

– В универмаге «Селфриджес», продовольственный отдел, возле прилавка, где торгуют свежей рыбой. Я поступал в точности, как было договорено.

– Московский Центр предпочитает испытанные и безошибочные методы, – сказал я. – В семьдесят пятом году мы арестовали под этими часами одного из их людей.

Я наблюдал за просящей милостыню женщиной. Человек в темном плаще и серой фетровой шляпе запустил руку в свой внутренний карман.

– Наконец-то ей повезло, – обрадовался Трент. – Я удивлялся, почему она не встала возле банка «Барклейз»… Но думается, что здешняя контора – более подходящее место.

– Вы способны узнать полицейского, одетого в гражданское платье? – спросил я. – В соответствии с Законом о бродяжничестве от тысяча восемьсот двадцать четвертого года просить милостыню в общественном месте считается преступлением. А за ребенка ей могут предъявить обвинение по Закону о детях и подростках.

– Негодяйка! – выругался Трент.

– Переодетый полицейский присутствует, поскольку здесь явочная квартира, – сказал я. – Конечно, ему об этом неизвестно, но он знает, что объект находится под наблюдением министерства внутренних дел. Женщина вряд ли просит милостыню постоянно, иначе бы она держалась подальше от тотализатора, ведь он привлекает жуликов, а за ними следит полиция.

– Вы намекаете на то, что женщина работает на КГБ и что русские держат под наблюдением явочную квартиру секретной службы?

Я не стал отвечать.

– Должно быть, Трент, они решили, что за вами следят. Это единственное объяснение, почему Хлестаков не появился. Русские обычно на свидания приходят. Расскажите мне еще раз про предыдущую встречу.

– Вы правы, приехала полицейская машина, и они сажают к себе женщину с ребенком. – Он посмотрел туда и продолжал: – Все прошло гладко. Я сказал Хлестакову, что, вероятно, у меня возникнет возможность заполучить схему «берлинской системы» шпионажа, и он чуть не плясал русскую «Барыню». Пригласил на обед в каком-то модном клубе на Керзон-стрит, заказал множество блюд и очень дорогое вино. Я не поклонник изысканной французской кухни, но ему, очевидно, хотелось отблагодарить и вдохновить меня. Так что я не понимаю, почему русское посольство исключило меня из списков.

– Не русское посольство, – уточнил я. – А отдел КГБ при нем. Значит, у них есть основания – можете быть уверены, русские никогда ничего не делают случайно.

– Вы сказали, что они действуют исключительно по указаниям Москвы.

– Я не ошибся и не преувеличил. Шеф КГБ в Лондоне не посмеет сменить собственные подштанники, пока московский Центр не одобрит сорт мыла, которым пользуются в прачечной.

– Но зачем Москве исключать меня из списков? Если не нуждаются в услугах, почему бы не сказать прямо?

– Не знаю, дружище Джайлс.

– Не произносите «дружище Джайлс» с таким сарказмом в голосе.

– Если московский Центр решил от вас избавиться, вас вычеркнут не только из списка лиц, которых приглашают на коктейли с водкой и икрой, но и посещающих кинопросмотры, где показывают Куйбышевскую гидроэлектростанцию… Они могут начать с вами грубо обращаться.

Он очень спокойно принял мои слова.

– Хотите послушать, что я думаю?

– Любопытно, – сказал я.

В моем голосе, кажется, снова прозвучал сарказм, но Трент на сей раз не заметил.

– Я думаю, что вы арестовали Хлестакова.

– Кто арестовал? Вы хотите сказать, специальный отдел?

– Или он, или ваш дежурный офицер, кому даны такие права. А может быть, это сделала служба, не связанная с вами.

– Какую службу я мог использовать, чтобы арестовать Хлестакова?

– Центральное разведывательное управление.

– Так может рассуждать лишь восемнадцатилетний юнец, участник демонстрации против ядерного оружия. Вы знаете, что мы не позволим этому чертовому ЦРУ хватать кого попало в своей стране. И понимаете, что нет служб, связанных или не связанных с нашей, какие могли бы упрятать за решетку русского гражданина.

– От вас, сволочей, никогда не добьешься вразумительного ответа, – сказал Трент.

– Ты что, пьян? – спросил и подошел к нему вплотную.

– А что, похоже? Разумеется, нет.

– Господи, ведь еще утро!

– Почему, черт вас побери, я не могу тяпнуть, если мне хочется? Я делаю для вас грязную работу, разве не так? Кто получит награды и повышения, если удастся напялить шоры на глаза этому простаку Хлестакову? Вы! Этот кретин Дики Крайер и вся ваша братия.

Я схватил Трента за лацканы пиджака и тряханул.

– Послушай, подонок, – негромко сказал я. – Да, ты выполняешь поганую работу, но при этом ведь ты подчищаешь собственное дерьмо. Если ты хлопнешь еще хотя бы рюмку без моего ведома, я раздобуду ордер на твой арест. Когда тебя засадят в тюрягу, жизнь наших агентов окажется наконец в безопасности, я уверен.

– Я не пьян, – слабо запротестовал он.

Трент и в самом деле малость протрезвел после того, как я вправил ему мозги.

– Если я потеряю хоть одного агента, Трент, я тебя убью.

Он смолчал, понимая, что я не шучу.

– Они же ваши друзья, верно? – спросил он. – Они были вашими друзьями еще в школе, когда вы учились в Берлине… О-о-о-х!

Конечно же, не следовало его бить, но я лишь слегка двинул ему в живот кулаком, и не без пользы: от этого он сделался еще трезвее.

Я взял трубку и набрал экстренный номер федеральной службы. Голос был знаком.

– Питер? Это Бернард. Я в баре «Экипажи и лошади». – У всех явочных квартир были наименования, соответствовавшие названиям питейных заведений. – Необходима помощь, чтобы доставить домой одного пьяницу и побыть с ним, пока не протрезвеет. Нужен человек, на какого не подействуют душещипательные истории про разные несчастья.

Я опустил трубку и взглянул на Трента. Он сидел на жестком стуле, держась за живот и тихо плача.

– С вами все будет в порядке, – пообещал я ему. – Пусть теперь поплачет Хлестаков. Если он больше не нужен русскому посольству, его отошлют домой и там чистить собственное дерьмо станет он. Те же из них, кто останется здесь, призадумаются и сделают выводы для себя.

Как всегда, Рольф Маузер явился в неподходящее время. Я смотрел по телевидению прекрасный документальный фильм, сделанный компанией Би-би-си о моделях железных дорог. Дети в это время прыгали наверху, а Фиона на кухне спорила с няней насчет ее зарплаты.

Я провел Рольфа в гостиную и предложил снять знаменитое среди нас кожаное пальто, но он раздраженно отмахнулся.

– С тобой все в порядке, Рольф? – спросил я.

– Дай мне виски.

Он выглядел бледным. Я подал большой стакан шотландского. Он уселся и невидящими глазами смотрел на поезда, бегавшие на экране телевизора. Лампа на столе рядом высвечивала свежий порез на его ухе. Он потрогал ухо, лицо сморщилось.

– Как ты себя чувствуешь, Рольф?

Казалось, его постоянная уверенность в себе начисто испарилась. Даже лохматые брови сникли.

– Мне шестьдесят шесть, Бернд, а я все жив.

– Ты еще крепкий старик, Рольф.

Ботинки его были замызганы, на пальто спереди – пятна грязи. Он взял из коробки на столе бумажные салфетки и здесь же почистился.

Крошечные поезда на экране изрядно шумели. Я взял прибор дистанционного управления и убавил звук. Рольф Маузер настороженно оглянулся, затем извлек из кармана сверток в коричневой бумаге.

– Ты обещал сам избавиться, – сказал он.

Грубый шерстяной шарф обматывал мой пистолет. Я оттянул затвор и понюхал, чем пахнет изнутри. Свежей ружейной смазкой. Оружие совершенно чистое. Должно быть, Рольф был неплохим солдатом.

– Ты обещал избавиться от него, – повторил Рольф.

Я расправил бумажный комок. В нем лежали три пули и три стреляные гильзы.

– Что произошло, Рольф?

– Я сказал, избавься от всего этого.

Я завернул пистолет в шарф и коричневую бумагу. Запер в столе, в том ящике, где держал неоплаченные счета, драгоценности Фионы и извещения банка о превышении кредита.

Рольф внимательно следил.

– Возвращаюсь сегодня ночью, – сказал он. – Можешь дать машину, чтобы добраться до Харвича?

– Хотелось бы знать, что все это значит, – заметил я.

– Да или нет? – спросил он.

– Снаружи стоит синий «мини». Когда тебе нужно быть там?

– Дай мне прочный конверт. Перешлю ключи по почте и напишу, где стоит машина.

– На паром до Гамбурга ты уже опоздал, – заметил я.

Он взглянул на меня, не говоря ни слова. Возможно, у него и не возникало намерения плыть через Ла-Манш на пароме из Харвича. У Рольфа был свой способ хранить секреты: он врал напропалую.

– Ключи дойдут, не беспокойся, – сказал я. – Машина принадлежит нашей няне, так что будь с ней аккуратен.

– Бернд, можешь найти мне что-нибудь на голову? Шляпу я потерял.

Я принес несколько головных уборов. Он взял кепку из крепкой ткани и примерил. Она достаточно хорошо ему подошла, во всяком случае укрывала шрамы и затеняла лицо.

– Машину ты украл, – напомнил я, поплотнее натягивая кепку ему на голову. – Ты пришел повидаться со мной, обнаружил в этой машине ключи – и уехал, даже не заглянув в дом.

– Ясно, Бернд, ясно.

– Никто тебе не поверит, но ты должен твердить одно и то же. А я тебе подыграю.

– Я уже сказал: ясно! – раздраженно произнес он.

– Что с сетью Брамса?

– Ничего.

– Макс Биндер переплыл Эльбу.

– Он просто не выдержал, – пояснил Рольф.

– А еще кто не выдержал?

– Ко мне это не относится, – твердо сказал он. Был он в себе или нет – неизвестно, но постичь его настроение было, как всегда, весьма затруднительно. – Я решаю свои проблемы по мере их возникновения. Я не позволю себе переплывать Эльбу, оставив здесь жену и детей расхлебывать за меня кашу.

– Остальные из сети Брамса на месте? Лондонский Центр обеспокоен.

– Слегка лихорадит, – отвечал он. – Примерно так оценивают обстановку экономисты, когда в результате их просчетов без работы остаются полмиллиона людей. Так и с сетью Брамса.

Шутка была невеселая, но Рольф позволил себе сдержанно улыбнуться.

– Будем надеяться, что это не приведет к серьезному заболеванию.

Рольф Маузер кивнул.

– Мы принимаем свои меры предосторожности, – сказал он. – Мы уже давно пришли к выводу, что Лондон нас не защитит.

Я пропустил мимо ушей это критическое замечание. Члены сети Брамса были старыми и уставшими. Эту сеть следовало бы ликвидировать еще несколько лет назад. Лондон нуждался в ней только из-за информации, поставляемой Брамсом Четвертым. А члены самой сети держались за работу только потому, что она давала возможность продолжать импортно-экспортные махинации. Брак по расчету, и, подобно всем таким сделкам, он зависел от интересов обеих сторон.

Рольф налил еще виски – щедрую порцию. Потом сказал, что ему пора.

– Не вздумай спрашивать полицейского, как тебе проехать, – посоветовал я. – Только дыхнешь на него, и путешествие кончится в участке.

– Что же, попытаю счастья, – сказал он. – Люблю действовать самостоятельно, Бернд. Мне никогда не нравилось делать так, как пишут в учебниках. Твой отец знал об этом.

– У тебя есть английские деньги?

– Включай свой телевизор, – посоветовал он. – И передай жене, я сожалею, что не смог остаться.

– Она поймет, – заверил я.

Он снова сдержанно улыбнулся. У них с Фионой отношения не складывались еще до нашей женитьбы.

Прошло часа три или больше, как позвонил Дики.

– Где ты? – спросил он.

– А где мне быть? Дома. Сижу перед телевизором и размышляю, включить или нет отопление посильнее. Тогда можно посмотреть фильм, который поздно кончится.

– Связисты запутались с этими звонками, не разберешь, где кто находится, – неуверенно пробормотал Дики.

– Что случилось? – насторожился я.

Фильм уже начался, и мне не хотелось долго разговаривать. Потолковать насчет моих расходов в Берлине или о моем новом автомобиле можно было и потом.

– Тебе никто не звонил? – спросил Дики.

На телевизионном экране титры сменились кадрами, по ярко-голубому озеру плыл небольшой пароход.

– Никто.

– Сегодня ты звонил кому-то из службы безопасности. Насчет того, чтобы Джайлса Трента отвезли домой.

У борта корабля стояли трое мужчин в белых костюмах. Они перегибались через перила и смотрели на воду.

– Трент был пьян, – объяснил я. – Он оскорбил меня и обвинил нас в том, что мы арестовали Хлестакова, его бывшего связного в русском посольстве.

– Кто тебе отвечал по телефону?

– В отделе охраны? Этот юнец с усами – Питер. Не знаю фамилии.

– У него были какие-нибудь недоразумения с Трентом?

– Послушай, Дики, – начал я. – Я сам решаю, кого из проштрафившихся отправить домой с сопровождающим. Пусть Трент жалуется хоть генеральному, но если он хоть раз поднимет хвост, я снова его засажу. И никто не сможет помешать, разве что сняв с меня эти обязанности, против чего я возражать не стану. Ты же знаешь, такая функция мне не по нутру.

– Да, знаю, – подтвердил Дики.

– Но если они меня отстранят, Дики, расхлебывать все придется тебе.

– Не распаляйся, – примирительно сказал Дики. – Тебя никто ни в чем не обвиняет. Ты сделал все, что можно. На этом все сходятся.

– О чем ты толкуешь, Дики?

– С Трентом случилось несчастье. Наши чертовы газеты напишут, что все подстроили мы. Ты же их знаешь. Единственный наш аргумент – это заявить, что мы не можем сказать им больше того, что знают в Москве.

– Ну-ка, начни сначала, – попросил я.

– Тебе никто не звонил и не говорил, что Трента убили?

– Когда? Как?

– Сегодня под вечер. Кто-то перелез возле его дома садовую ограду и взобрался наверх по водосточной трубе. Потом проник внутрь через окно второго этажа. Специальный отдел попросил нас составить рапорт о происшествии.

– Значит, Трент мертв?

– Его застрелили. Он был в душе, за занавеской. И это, видимо, заранее вычислили, подсмотрели, так как в этом случае кровь не могла попасть на убийцу. Это выводы следователя специального отдела. Никто из соседей выстрела не слышал. Сейчас, когда по телевидению показывают столько полицейских фильмов, можно лупить хоть из пулемета, и никто не обратит внимания.

– Как думаешь, кто мог это сделать?

Дики насмешливо присвистнул.

– Ты что, шутишь? Следователь считает, что пули, попавшие в стену ванной комнаты, имели очень малую скорость. Эксперты по баллистике говорят, что стандартные патроны были перезаряжены специалистами: из них удалили часть пороха. Кажется, похоже на работу в лабораторных условиях. Думаю, к этому приложили руку наши друзья из КГБ. Зачем они это сделали, Берни?

– Значит, они решили не беспокоить ближайших соседей? Кто обнаружил Трента?

– Его сестра. У нее был свой ключ. Она пришла проверить, как он себя чувствует после истории со снотворными таблетками. Иначе мы не обнаружили бы его тело до завтрашнего утра. Я всегда подозревал, что Трент малость не в себе. Понимаешь, он никогда не был женат. Раз он доверил сестре ключ от дома, значит, на брак особенно не надеялся. Как ты считаешь?

– Что еще, Дики?

– Что? Ничего. Хотел спросить, как он вел себя, когда вы с ним расстались утром.

– Ничем не могу тебе быть полезен, Дики, – отрезал я.

– Я знаю, что ты сегодня очень рано встал. Фрэнк велел передать, чтобы ты как следует одевался. В Берлине холодно…

Я достал пистолет. Развернув шарф, я обнаружил в нем несколько отверстий. Значит, Рольф Маузер закутал оружие в ткань перед тем, как стрелять в Трента. Только так можно приглушить звук выстрела. Затем я отыскал увеличительное стекло и начал рассматривать царапины на гильзах, образовавшиеся во время их перезарядки. Сомнения не было, кто-то, пользуясь специальным оборудованием и меркой для пороха, убавил заряд патронов.

Потом я сел перед телевизором, выбирая момент, когда его выключить. Пароход на экране шел ко дну. Люди тонули. Вероятно, показывали какую-то комедию.

В туннеле была невероятная темень. Фрэнк Харрингтон осторожно светил электрическим фонарем. Он показал, как обойти канализационный колодец, а также большие лужи. Мы как раз перебирались через рельсы.

В берлинской подземке какой-то странный запах. Вспомнились рассказы о том, как в последние часы войны немецкие саперы взорвали шлюзы канала между мостами в Шонеберге и Мекерне. Туннели метро быстро затопило, утонуло много людей, а также немецких и русских солдат. Некоторые говорят, что это не так, шлюзы не взрывали, просто вода просочилась в туннели через поврежденную плотину, что отгораживает станцию подземки на Фридрихштрассе от студеных вод реки Шпрее. Но в любом случае можно понять ужас тех, кому довелось ступать по этим подземельям, перешагивая в темноте через стрелки после того, как поезда кончили ходить. Поневоле поверишь, что там, внизу, живут духи. А странный запах неистребим.

Фрэнк продвигался очень медленно. Говорил он тихо, не переставая, давая мне тем самым понять, где он находится.

– Половина пассажиров в поездах метро, кто едет от станции «Моритцплац» до «Вольташтрассе», понятия не имеет, что они катят под Восточным Берлином, а затем снова попадают на Запад. Но обслуживающие этот отрезок линии, конечно, знают об этом. Поезда останавливаются на станции «Фридрихштрассе», и там пассажиров подвергают проверке.

Он остановился, вслушиваясь во что-то, однако было слышно только, как где-то капает вода, и доносился гул электрических генераторов.

– Мы все еще находимся под Восточным сектором? – спросил я.

– Когда мы дойдем до того места, увидишь отметины на стене туннеля. Граница нанесена на стену красной краской.

Он посветил фонарем, чтобы показать, в каком примерно месте могут быть эти знаки. Здесь же не было ничего, кроме сплетения проводов. Они свисали между крюками, черные от грязи, что оседала в течение десятилетий. Фрэнк выключил фонарь и тут же споткнулся о кусок бетона, отколовшегося от дренажной канавки. Он выругался, хотя ему это нипочем. Фрэнк обулся в резиновые сапоги, а под форму инженера-путейца надел поношенную одежонку. У меня же под плащом был единственный на все время пребывания в Восточном Берлине приличный костюм. Мы решили, что не стоит брать чемодан или сверток. Ведь в ранние утренние часы на улице нас обязательно остановили бы и обыскали.

Казалось, мы медленно бредем вдоль путей уже несколько часов. Иногда Фрэнк останавливался и вслушивался, но оказывалось, как он сам определял, что где-то скреблись крысы да непрестанно гудело электричество.

– Подождем немного здесь, – сказал Фрэнк. Он поднес к самому лицу наручные часы. – Иногда случается, что сюда, на пути, спускаются обходчики из Восточного Берлина. Они проверяют, как работает аппаратура на конечной станции. Прежде это была станция «Кайзерхоф». Сейчас называется «Тельманплац». Коммунистам нравится именовать улицы, площади, бульвары и станции в честь своих героев…

Фрэнк включил свет, чтобы показать выемку в стене туннеля. Там находился окрашенный в желтую краску металлический футляр для телефона. В случае остановки поездов между станциями им пользовались машинисты. Тут же стояла скамейка, и Фрэнк уселся. Мы находились неглубоко над уровнем улицы, и я ощущал холодное дуновение воздуха, доносившееся сюда через вентиляционное отверстие.

– Ты когда-нибудь задумывался, почему Берлинская стена имеет такую немыслимую конфигурацию? – спросил Фрэнк. – Вопрос решался на конференции в Лондоне, в Ланкастер-Хауз, еще когда шли сражения. Уже тогда Берлин начали делить, предопределяя, какой из союзных армий что достанется, как только город падет. Начались срочные поиски карты современного Берлина. Однако британская разведка смогла раздобыть только путеводитель по берлинским улицам девятьсот двадцать восьмого года. Поэтому участники конференции могли довольствоваться только этим. Разграничительные линии проводились вдоль границ административных округов, какими они были в том далеком году. Все это предназначалось лишь для временного соглашения между союзниками. Поэтому представлялось не слишком важным, где эта линия пересекала газопроводы, городскую канализацию, а также линии надземной дороги и метрополитена. Шел сорок четвертый год. Но соглашение до сих пор связывает нас по рукам и ногам.

Сидели в темноте. Я знал, что Фрэнку до смерти хотелось закурить трубку, но он не поддался искушению. Он предпочел говорить со мной.

– Много лет назад, когда коммунисты начали строительство огромного города-спутника в Марцане, они намеревались дать ему право иметь собственную администрацию, стать самоуправляемым. Однако восточногерманские юристы вместе с людьми из Москвы принялись изучать соглашения военного времени. В результате они пришли к выводу, что создавать новый административный округ ни в коем случае нельзя. Если бы они нарушили прежнюю договоренность, то дали бы возможность союзным державам в свою очередь внести изменения в жизнь Западного Берлина.

– Юристы правят миром, – заметил я.

– Ты выйдешь наверх, на улицу, возле станции метро «Штадтмитте», – сказал Фрэнк. Еще раньше он показывал мне данное место на карте, а также фотографии этой части города. Но я его не перебивал. – «Штадтмитте» – место пересечения различных путей сообщения. Здесь проходят поезда с востока и запада. Разумеется, на разных уровнях.

– Скоро уже, Фрэнк?

– Расслабься. Придется подождать. Нужно убедиться в том, что восточные немцы не собираются сейчас ремонтировать пути. Они не вооружены, но у них с собой переговорные устройства. Путейцы поддерживают связь с теми, кто включает и выключает ток. Чтобы не попасть под напряжение.

Мы ждали в темноте, казалось, до бесконечности. Наконец Фрэнк встал и не спеша захлюпал по туннелю дальше.

– В сорок пятом Красная Армия – они с боями прорывались в город – была остановлена возле станции метро «Штадтмитте», – сказал Фрэнк. – На станции располагался штаб дивизии СС «Нордланд». Это была еще уцелевшая последняя регулярная германская часть. Вообще-то она не была полностью немецкой. Дивизия «Нордланд» представляла собой в этот момент сборище иностранных добровольцев, в том числе французов. Немцы вели огонь примерно с этого места, где мы сейчас, и русским никак не удавалось спуститься на пути. Известно, что во время боя в туннеле один солдат может остановить, пожалуй, целую дивизию, хватало бы патронов. А это был последний бой немцев, и происходил он в туннеле.

– Что было дальше?

– Русские спустили по ступеням полевое орудие, докатили его по платформе к самым путям. Потом произвели один выстрел вдоль туннеля, и на этом все было кончено.

Фрэнк внезапно замер с поднятой рукой, давая знак молчать.

У него, по всей видимости, был очень тонкий слух. Я сам лишь через несколько мгновений различил приглушенные голоса и постукивание.

Фрэнк приблизился ко мне вплотную и прошептал:

– В этих старых туннелях звук слышен очень далеко. Люди, вероятно, находятся у бывшей, ныне не используемой платформы на Францозишештрассе. – Он оглянулся. – Здесь мы расстанемся.

Он указал на вентиляционное отверстие над головой. Там, где свет проходил сквозь решетки, пробивалась едва заметная светлая полоска.

– Двигайся осторожно.

Я снял плащ и отдал Фрэнку. Затем начал подниматься по металлическим скобам, вделанным в кирпичную стену. Некоторые из них проржавели насквозь и обломились, но я благополучно добрался до самого верха, где находилась решетка, невероятно ржавая, казалось, ее невозможно сдвинуть с места.

– Подними, – подсказал снизу Фрэнк. – И посмотри, нет ли кого на улице. Затем выбери момент и ступай.

Я взялся рукой за крышку, и она достаточно легко поддалась. Да, Фрэнк работал умело – не замечалось никаких признаков, что решетку недавно проверяли, и она только ждала моего прикосновения.

– Счастливо, Бернард.

Я сдвинул покрытие в сторону, снял и бросил вниз рабочие рукавицы. Затем быстро пролез сквозь люк. Впрочем, беспокоиться было не о чем. Фридрихштадт – правительственный центр старого Берлина – бывал по западным обычаям и меркам пуст и безмолвен даже посреди рабочего дня. Теперь тоже поблизости никого не оказалось, и лишь откуда-то издалека, с восточной стороны города, доносился шум транспорта. Дело в том, что восточногерманский округ Митте далеко вдается в западную часть города. С трех сторон его окружает «барьер против фашизма», который весь остальной мир называет Берлинской стеной. Она находилась рядом. Множество сверкающих огней словно днем освещало открытое пространство пограничной полосы. Темнота над головой казалась серой, похожей на туман, что наползает на сушу со стороны холодного моря.

Фрэнк тщательно разработал маршрут. Отверстие вентиляционной трубы было скрыто от глаз прохожих. Рядом высились кучки песка и щебня, стояло строительное оборудование, а также электрогенератор на колесах, принадлежавший технической службе. Крышки люков в Берлине отлиты из чугуна и очень тяжелы. Так что после того, как я водрузил на место ту решетку, которую мне пришлось поднять, лицо у меня налилось кровью, я тяжело дышал. Я выждал немного, а потом зашагал вдоль Шарлоттенштрассе, намереваясь зайти в тыл Государственной оперы, параллельно Унтерден-Линден, чтобы сократить путь. Мне предстояло еще пересечь реку Шпрее. Миновать мосты было никак не возможно. Если Стена охватывает эту часть района Митте с двух сторон, то Шпрее превращает другие две в подобие ловушки.

Приблизившись к зданию оперы, хорошо освещенному, я увидел множество людей. Через двери в задней части здания люди выносили огромные декорации и статую всадника, ее, несомненно, использовали в последнем акте оперы «Дон Джованни». Я пересек улицу, стараясь держаться в тени, но тут появились полицейские, они шли мне навстречу со стороны здания бывшего «Рейхсбанка», где теперь размещался Центральный комитет их партии, и мне пришлось быстро соображать, что делать дальше. К сожалению, нам с Фрэнком пришлось ждать, пока не перестанут ходить поезда метрополитена. В противном случае я мог бы смешаться с иностранными туристами или присоединиться к одной из западных групп, едущих через контрольно-пропускной пункт «Чарли», чтобы провести вечер в театрах или в опере. Некоторые из них одевались специально на выход, сверкая накрахмаленными сорочками, женщины щеголяли в длинных вечерних туалетах, носили дорогие прически. Попадались в толпе и разнообразные мундиры офицеров местного гарнизона. Скучающие местные жители получали возможность мельком увидеть западный образ жизни. Никого из этих гостей не заставляли предъявлять на улице документы. Однако их одежда пришлась бы совсем не к месту в рабочих кварталах, куда я направлялся.

Народу на улицах было по-прежнему совсем немного. Я пошел в северном направлении и остановился под аркой станции метро «Фридрихштрассе». Там стояла кучка шумливых мужчин, они громко спорили о чем-то. Машинисты поездов ожидали начала смены. Туристы из Африки как-то робко озирались. Мост Вайдендамм я счел самым подходящим. На нем было темнее, чем на других, перекинутых через остров. На этой стороне находилось много охраняемых правительственных зданий, еще не освещенных внутри.

Здесь все рождало воспоминания. Многое было связано с минувшей войной. Последние спасшиеся из бункера Гитлера шли этим путем. Мосты были разрушены, и они переходили реку по понтонной переправе. Здесь же, возле Шпрее, встретил, говорили, свой последний час Мартин Борман.

Госпиталь Шарите. В морге мрачного здания Красная Армия обнаружила тела заговорщиков, тех, кто пытался убить Гитлера в июле 1944 года. По личному приказу фюрера их держали в морозильной камере.

Со стороны обветшалого театра имени Брехта, находящегося рядом со Шпрее, приближался полицейский. Завидев меня, он ускорил шаг. Мои бумаги не должны бы вызвать подозрений, но я только сейчас сообразил, что не знаю, как разговаривать со здешним стражем порядка.

– Эй, ты, – позвал он.

Как обращаются к нему жители Восточного Берлина? Здесь не Соединенные Штаты. Излишняя фамильярность столь же подозрительна, как и чрезмерная вежливость. Я решил прикинуться слегка пьяным, этаким трудягой, что возвращается домой, опрокинув за воротник пару рюмок водки. Но сколько рюмок может тут выпить человек, не рискуя попасть в участок?

– Что вы здесь делаете?

Голос был резким, акцент выдавал выходца из северных земель: из Ростока, Штральзунда или, возможно, с острова Рюген. По эту сторону Стены бытовало мнение, будто рекруты из провинции более надежны, чем сами берлинцы.

Я продолжал идти.

– Встать, – приказал полицейский.

Я остановился и обернулся. Оказалось, он разговаривал уже с другими двумя людьми, они сидели на земле под мостом и не подумали вставать.

– Вы откуда? – спросил полицейский.

Старший из них – с бородой, в плаще и замызганном кожаном пиджаке – ответил:

– А ты откуда, сынок?

– Тебя нужно отправить домой, – сказал полицейский.

– Ради Бога, отвези меня домой, – попросил бородатый. – Вот бы хорошо… Отвези меня домой в Шонеберг. – Он рассмеялся. – Пожалуйста, на Йоркштрассе, рядом с железной дорогой.

Второй, помоложе, поднялся на ноги, но держался не слишком уверенно.

– Пошли, – сказал он старшему приятелю.

– Йоркштрассе, Шонеберг, – повторил бородатый. – Отсюда две остановки по надземной дороге. Ты там никогда не бывал, а я никак не доберусь.

Он попытался спеть «Дело было в мае в Шонеберге», однако мелодия у него не получалась. Пение его выдало: сильно пьян, что не так заметно в разговоре.

Тон полицейского стал более решительным.

– Убирайтесь отсюда! – сказал он. – Встаньте! Предъявите документы!

Пьяный бородач издал деланный смешок. Приятель сказал заплетающимся языком:

– Оставьте его в покое, разве не видите, что ему нехорошо.

– Если через две минуты вы отсюда не уберетесь, отведу вас в участок.

– Полицейская дубина, – сказал бородатый и рассмеялся.

Это выражение знал каждый немецкий полицай.

– Пойдемте со мной, – сказал шуцман.

Бородатый снова начал петь, на этот раз еще громче:

– Дело было в мае в Шонеберге…

Я поспешил прочь, не дожидаясь, пока полицейский вызовет подмогу, чтобы справиться с двумя пьяными. Даже отойдя на сто или больше шагов от этого места, я все еще мог слышать, как бородатый пел про девчонку, которая часто и охотно целовалась с парнями, и было это в мае в Шонеберге много лет тому назад.

Возле Ораниенбургер-Тор, где Шоссештрассе ведет к футбольному стадиону, я свернул в темный лабиринт боковых улочек. Я уже подзабыл, как себя чувствует «новоиспеченный» полевой агент, снабженный липовыми документами и имеющий не слишком правдоподобную легенду. Я сделался уже стар для подобных вылазок. Как только я окажусь снова в Лондоне за моим рабочим столом, больше ничто не заставит меня сдвинуться с места.

Мрачные жилые кварталы пяти-шестиэтажных домов, куда я попал, предназначались в свое время для крестьян, которые приезжали в город в поисках работы на фабриках. За сто с лишним лет здания эти мало изменились. Рольф Маузер жил на втором этаже в неуютном, обшарпанном сооружении на улице Пренцлауер-Берг. Он отворил мне в тапочках на босу ногу, заспанный, поверх пижамы наброшен халат красного шелка.

– Какого черта ты здесь делаешь? – приветствовал он, снимая цепочку с двери.

Пришла его очередь удивляться, и я, пожалуй, получил от этого удовольствие.

Он провел в гостиную, и я опустился в мягкое кресло.

– Планы изменились, Рольф, – сказал я. – Сегодня ночью на улице как-то неспокойно.

– На улице всегда неспокойно, – ответил он. – Хочешь лечь?

– Комната для меня найдется?

– Чего-чего, а комнат у меня хватает. На выбор три.

Он поставил на стол бутылку польской фруктовой водки. Открыл плиту, отделанную белой плиткой, и пошуровал угли.

– Квартирная плата по эту сторону Стены почти такая же, как и по другую. Не важно, живете вы в двухкомнатной квартире или в особняке. Так зачем куда-то переезжать?

Комнату наполнил едкий запах горящего угля.

– А я все гадал, Рольф, здесь ты или нет.

– А почему, собственно, нет? После того, что произошло в Лондоне, это самое безопасное место.

– Как ты смотришь на эту историю, Рольф? – спросил я.

– Все вещественные доказательства остались в Лондоне. Там они и станут искать преступника.

– Надеюсь, так оно и будет, Рольф, – заметил я.

– Я должен был это сделать, Бернд. Обязан был до него добраться. Он угрожал всей сети в Лондоне.

– Давай оставим это, – предложил я, но Маузеру очень хотелось, чтобы я одобрил то, что совершил.

– Он уже сообщил берлинскому КГБ, чтобы там готовили людей и камеры в тюрьме на пятьдесят человек. Подлежала ликвидации вся сеть Брамса. И одновременно несколько других сетей. Теперь понимаешь, почему я должен был это сделать?

– Понимаю, Рольф. Даже лучше тебя.

Я налил себе фруктовой водки, предложенной Рольфом, и выпил залпом. Она была такая крепкая, что даже фруктовая отдушка не слишком ее смягчала.

– Вот и вынужден я был его пришить, Бернд.

– «Пришить» – лексикон гангстеров, Рольф. Ты его убил.

– Я его казнил.

– Казнят только видных деятелей. Когда они являются по меньшей мере тиранами. Ликвидация преступников – одна из составных частей действия закона. Так что не пытайся отвертеться: ты его убил.

– Это игра словами. Когда опасность устранена, не слишком трудно казаться умным.

– Он был слабый и недалекий человек, страдавший от сознания вины и страха. Ничего важного не знал. И о «берлинской системе» прослышал только на прошлой неделе.

– Да, – подтвердил Рольф. – Он пообещал им выдать «берлинскую систему». Вернер сказал, что это привело бы к полному провалу всех сетей и явок, включая контакты на случай чрезвычайных обстоятельств, а также между различными службами всего берлинского района. Мы очень волновались, Бернд.

– Где ты узнал имя Трента и его адрес? – спросил я.

Он не отвечал.

– От Вернера… а ему сказала распроклятая Зена. Верно? – подсказал я.

– Ты спрашивал Фрэнка Харрингтона относительно одного инцидента в семьдесят восьмом. Фрэнк догадался, это был Трент, он тогда находился под следствием.

– И Фрэнк проболтался Зене?

– Ты же ее знаешь. Она вытянула это из него.

– Сколько раз я должен повторять, что Вернер не работает в нашем департаменте? Почему ты не вышел на связь со стадионом «Олимпия»?

– Не оставалось времени, Бернд. И к тому же Вернер более надежен, чем ваши люди из «Олимпии». Ты ведь пользуешься его услугами по той же причине, верно?

– Почему не сказал мне, что собирался делать в ту ночь в Лондоне?

– Мы не хотели, чтобы об этом знал лондонский Центр, – отвечал Рольф.

Он налил себе водки. На лице выступил пот, но не жар от плиты был тому причиной.

– Почему не хотели?

– Ответь мне, откуда этот Трент мог получить сведения о «берлинской системе»? Только от кого-то в Лондоне, Бернд.

–Верно, черт возьми!– зло сказал я.– Он должен был получить эти сведения от меня.

Я пытался сообразить, насколько я мог с ним откровенничать.

– От тебя, Бернд? Не может быть!

– Это наша игра. Эх ты, дурак! Я велел ему пообещать Москве важные сведения. И я же сулил ему дать информацию о «берлинской системе», потому что хотел держать его на крючке.

– Значит, шла игра, одобренная руководством?

– Чертов ты дурак, Рольф.

– Выходит, я зря убил этого бедолагу.

– Ты сорвал весь мой план, Рольф.

– О Боже, Бернд!

– Рольф, скажи лучше, где мне лечь? Завтра у меня напряженный день.

Красным платком он вытер пот со лба.

– Я не смогу теперь заснуть, Бернд. Я совершил нечто ужасное. Как мне жить, имея такое на совести?

– Вспомни, скольких невинных людей ты загубил, стреляя из своих пушек, Рольф… Прибавь к ним еще одну жертву.

Утро следующего дня выдалось очень солнечным. Даже улица Пренцлауер-Берг выглядела пристойно. Квартира Рольфа Маузера на втором этаже выходила окнами на мощеный двор, где рос развесистый каштан, припорошенный копотью. Его молодые побеги излучали зеленоватый свет, отчего казалось, будто весь двор находится под водой.

Там росло еще несколько низких кустов. Тут же – один к одному – стояли десятки велосипедов и детских колясок. Поодаль теснились ряды мусорных ведер, где, вопя, хозяйничали голодные кошки. От их-то истошных криков я просыпался среди ночи. Облезлые, оштукатуренные сто лет назад стены отражали каждый звук, заглушая даже осатанелых котяр. Бранились две уборщицы, они выплескивали на грязные камни двора полные ведра воды и нещадно скребли его метлами, казалось, из металлических прутьев. Под утро затихло.

– Конечно, тут не Кайзерхоф, – заметил Рольф, наливая себе кофе и предоставляя мне самому заботиться о своей особе. Рольфа отличали солдатские манеры и сосредоточенность на собственной персоне, свойственные человеку, который слишком долго жил один. – Чертовы кошки не давали спать.

– «Кобблерс Бойз», – сказал я, беря треугольную булочку с отрубями, излюбленный завтрак берлинцев. – А я спал очень хорошо, – соврал я, хотя и не совсем. – Спасибо за прекрасную постель, Рольф. Сегодня я должен многое успеть.

– Сейчас эти булочки непросто купить, – заметил Рольф. – Цены на хлеб регулируются. Булочники вконец обленились и не желают работать чуть дольше, чтобы испечь что-либо помимо обыкновенного хлеба.

Угрызения прошедшего вечера, как видно, уже забылись. Так и пристало солдатам, чья совесть должна обновляться каждодневно.

– Всюду одно и то же, – заверил я его.

– Можешь оставаться у меня всю неделю, если пожелаешь. Надоело одному. Здесь живет семейная пара – они разрешили квартировать мне у них, – но сейчас они уехали к дочери.

Он взял с подноса чашку кофе, налил туда молока и уселся на кровати. Я тем временем заканчивал бриться.

– Однако нам придется по очереди таскать уголь из подвала.

– Надеюсь, Рольф, я управлюсь раньше, чем за неделю.

– Ты рассчитываешь повидаться с Брамсом Четвертым?

– Возможно.

– Существует ли он в действительности, этот Брамс?

– Надеюсь, Рольф.

– Мне всегда казалось, что это закодированное наименование какого-нибудь объединения. Почему материалы Брамса Четвертого идут отдельно от всего, что мы посылаем?

– В этом нет ничего необычного.

– Официально он тоже входит в сеть, называемую его именем. – Рольф сделал паузу, давая понять, что собирается сообщить нечто важное. – Но ни один человек, входящий в сеть Брамса, ни разу его не видел.

– Откуда тебе известно? – резко спросил я. – Черт возьми, Рольф, ты ведь не новичок в нашем деле и знаешь, что запрещено говорить с третьими лицами об агентах под кодовыми именами.

– Даже если третьи лица тоже агенты?

– Особенно если они агенты. Ведь существует большая вероятность, что рано или поздно их будут допрашивать.

– Тебя здесь очень давно не было, Бернд. Ты слишком засиделся за столом в Лондоне. Сейчас ты разговариваешь языком инструкций, которые любит сочинять Фрэнк Харрингтон.

– Оставь мне немного кофе, Рольф, – попросил я.

Он перестал наливать себе, поднял глаза и улыбнулся.

– А если ты убедишься, что Брамса Четвертого нет в природе? – спросил он, выливая остатки кофе с осадком и разными крошками в мою чашку. – Предположим, что это просто абонементный ящик в здании КГБ, и тебя надували в течение многих лет?

– Ты так думаешь, Рольф?

Он откусил кусок булочки и принялся смачно жевать.

– Нет. Просто чужие промахи заметнее.

Рольф Маузер был прав: я доверял Вернеру Фолькману больше, нежели другим сотрудникам берлинского отделения, хотя он и не служил в нашем департаменте. У Вернера была машина, которой он пользовался в Восточном Берлине. Сейчас он ждал меня в той части Шонхаузераллее, где поезда подземки выходят на поверхность и со стуком проносятся мимо старинных построек, пересекая отбрасываемые ими причудливые тени.

Я сел рядом с Вернером. Он тронул с места, даже не поздоровавшись. Направились на север.

– Нет ничего удивительного в том, что Брамс Четвертый не сидит на месте, – сказал я. – Им начинают интересоваться слишком многие.

– В течение ближайших шести месяцев его продержат под наблюдением, – сказал Вернер.

– В Лондоне надеются, что удастся заставить Брамса поработать на них еще года два.

Вернер фыркнул, выражая презрение к лондонскому Центру, а также к их планам и амбициям.

– Неужели они надеются, что сеть Брамса будет по-прежнему переправлять его информацию?

– Есть и другие способы, – заметил я.

– Например, с помощью передатчика на дециметровых волнах? – достаточно резко спросил Вернер. – У него хватит мощности только на то, чтобы передавать материал на стадион «Олимпия».

– Этот вариант тоже рассматривался, – признался я.

В прошлом месяце, когда в департаменте состоялось длиннейшее совещание, именно об этом говорил Дики.

– Так рассуждать могут только дураки, – заметил Вернер.

– Но что еще можно придумать? Включить Брамса Четвертого в другую сеть?

– И это реально?

– У тебя нет опыта внедрения агента в какую-либо сеть, – сказал я. – Большинство их возглавляют темпераментные примадонны. Я не переношу возражений и страхов, сопутствующих подобным скоропалительным решениям.

– Если он будет пользоваться любой другой сетью, доставка материала сильно замедлится, – заметил Вернер.

Он, конечно, пытался угадать, какая это могла быть сеть. Он понятия не имел, какие другие сети контактируют с Берлином. Но догадаться о том, что они есть, не составляло труда. Людей, подобных Вернеру, достаточно много. Они просто не могут без работы, платите вы им или нет. И, вероятно, именно благодаря конкретно Вернеру сеть Брамса просуществовала так долго.

– Ты – человек, который знает, что Брамс Четвертый существует, – констатировал я.

– Полагаешь, так? Завидная уверенность. – Вернер усмехнулся. – Иногда лично я в этом сомневаюсь.

– Ты разговаривал с Рольфом Маузером?

– Конечно, – признался Вернер. – А ты воображаешь, будто люди могут переправлять материалы в течение многих лет и не задумываться, откуда они приходят? Особенно если постоянно требуют немедленно их переправлять.

– Мне нужно увидеться с Брамсом как можно скорее, – сказал я.

Вернер повернулся ко мне и довольно долго не смотрел на дорогу.

– Сегодня ты настроен делиться секретами? Это не в твоем характере, Берни. Зачем ты мне сообщаешь, что хочешь с ним встретиться?

– Потому что ты уже обо всем догадался.

– Нет, нет, – сказал Вернер. – Причина не в этом.

– Может случиться, что нам придется очень срочно вывезти его из Восточного Берлина.

– Могу подбросить тебя куда угодно, – предложил Вернер. – В центр? Я свободен.

– Мне нужна машина, Вернер. А дел у тебя окажется выше головы. Ты сейчас же полетишь в Лондон и вернешься к вечеру.

– Для чего?

– Все происходит неожиданно и быстро.

– Что именно?

– Предположим, Вернер… – Мне было трудно произнести эти слова. – Предположим, что Фиона – агент КГБ в Лондоне.

– Твоя жена? Вовсе спятил. Есть болезнь – шпиономания.

– А ты пораскинь мозгами. Все совпадает: провал Джайлса Трента и то, как Фиона норовила приписать ему утечку сообщения из Карлсхорста. Брета в это время в Берлине не было. Дики в глаза не видел этот радиоперехват. И только Фиона всякий раз в нужное время оказывалась на месте.

– Ты это серьезно, Берни?

– Мне хотелось бы ошибаться, Вернер. Если Фиона решится бежать, она прихватит с собой детей.

Пусть бы он сказал, что я несу чушь!

– Но, Берни, ведь дежурный офицер в аэропорту наверняка ее узнает. Если бы Фиона летела одна, она сказала бы, что отправляется в командировку. Но если при ней будут дети, то мне кажется, что любой дежурный, если он не круглый идиот, все перепроверит, прежде чем ее пропустить.

– Ну, и как, по-твоему, она поступит? – спросил я.

– Если Фиона действительно агент КГБ, она постарается вывезти детей по одному. Господи, Берни! О таком даже страшно подумать. Не может быть, чтобы Фиона связана с КГБ.

– Нам придется довериться Дики, – сказал я. – Он сделает необходимое. Отправит детей к моей матери. Будет выглядеть нормально. Фиона не должна знать, что я ее подозреваю. Пусть кто-нибудь побудет с детьми. Охрана, люди, которые знают, что делать, а не просто служба безопасности. Словом, Вернер, должно выглядеть так, будто я ничего не знаю, не подозреваю, не задумываюсь. На тот случай, если я ошибаюсь насчет Фионы.

– Я уверен, что ошибаешься, Берни.

– Давай отваливай. Выйдешь у стоянки такси, а я воспользуюсь твоей машиной. У меня трудный день. Вечером у Рольфа.

– Насчет Фионы ты ошибаешься, – повторил Вернер, но с каждым разом в его голосе оставалось все меньше уверенности.

Я отправился навестить Брамса Четвертого в его офисе на Отто-Гротеволынтрассе. Раньше она называлась Вильгельмштрассе. Часть ее, за Стеной, до сих пор так и осталась. Комплекс зданий, где был офис, тоже именовался по-новому. Прежде это был грандиозный квартал, занятый министерством авиации. Комплекс выстроил Герман Геринг для своих неуживчивых бюрократов. Немногие нацистские правительственные здания уцелели здесь, в центре города, во время битвы за Берлин.

В отделе по приему я заполнил бланк с указанием цели посещения, и меня провели наверх. Там я встретился лицом к лицу с тем, кого искал. С человеком, который, по словам Дики, вернулся из «забытого Богом маленького местечка в Тюрингенвальде». Сделал он это, чтобы вытащить меня из укрытия в узкой аллее позади музея Гете в Веймаре. Это произошло всего за несколько минут до того, как меня должны были арестовать. Такое забыть невозможно.

Бог весть в силу какой причины некий чиновник в лондонском Центре назвал шпионскую сеть именем Брамса. И вовсе не понятно, почему интересующий меня человек получил в этой сети порядковый номер четыре. Под этим номером он значился у нас уже несколько десятилетий, и, в силу этих причин, номер до сих пор служил ему именем. А по-настоящему: доктор Вальтер фон Мунте. Однако ввиду того, что он жил в пролетарском государстве, называвшемся Германская Демократическая Республика, ему пришлось отказаться от горделивой приставки «фон».

Мунте был высоким, мрачного вида человеком около шестидесяти лет: морщинистое лицо, очки в позолоченной оправе, копна слежавшихся седых волос. Он был крупным мужчиной, но выглядел болезненным. Старомодные манеры, опущенные плечи придавали ему подобострастный, совсем не современный вид. На нем был тщательно выглаженный черный костюм, однако изрядно поношенный. То же впечатление оставляли рубашка с твердым воротничком и черный галстук. Он потирал руки наподобие диккенсовского гробовщика.

– Бернд, – начал он. – Не могу поверить, что это ты… спустя столько лет!

– Мы в самом деле давно не виделись?

– Тогда ты даже не был женат. А теперь, говорят, у тебя двое детей. Или я неправильно понял?

– Ты понял все правильно, – сказал я.

Он стоял возле рабочего стола и смотрел на меня. Я подошел к окну. Рядом проходила Стена. Отсюда проглядывались развалины железнодорожного вокзала Анхальтер. Если бы я поднялся этажом выше, то, вероятно, увидел бы кафе Лейшнера. Я как бы невзначай потрогал распределительную коробку телефонной линии, прикрепленную к оконной раме. Потом взглянул вверх, на соединения проводов электросети.

Он догадался, что меня беспокоило.

– Микрофонов нет. Наш офис постоянно проверяют на наличие таких устройств.

И грустно улыбнулся.

Доктор Мунте выждал, пока я сяду на современной формы пластиковый стул, и вслед за мной опустился в свое кресло.

– Хочешь завязать с работой? – негромко спросил я.

– Времени в запасе у меня осталось мало, – сказал Мунте. Вид у него был спокойный и сосредоточенный.

– К чему такая спешка?

– Ты знаешь отчего, – ответил он. – Один из ваших сотрудников в Лондоне постоянно информирует КГБ. И рано или поздно…

– Но ты на особом счету, – заметил я. – К тебе индивидуальный подход, в отличие от других.

– У КГБ надежный источник информации, – сказал Мунте. – Это, должно быть, один из самых высокопоставленных чиновников в Лондоне.

– В Лондоне хотят, чтобы ты остался на прежнем месте, – настойчиво произнес я. – По меньшей мере года на два.

– Лондон похож на Оливера Твиста. Ему всегда хочется чего-то еще. Значит, ты явился из-за этого? Сказать мне, чтобы я остался?

– Это одна из причин, – признался я.

– Зря теряешь время, Бернд. Но все равно, я рад тебя видеть.

– Они будут настаивать.

– Настаивать? – Он задумался, возможно, над степенью вероятности того, что Лондон силой вынудит его остаться здесь. Одновременно он начал осторожно отрывать перфорированную кромку от блока почтовых марок. – Как они могут вынудить? Если я перестану посылать им информацию, что они могут сделать? Выдать меня? От этого пострадает вся секретная служба.

– Не может быть и речи, чтобы Лондон тебя выдал. И ты это знаешь.

– Ну а какие санкции в таком случае существуют? Как меня принудить?

Почтовые марки у него теперь выглядели очень аккуратно. Мунте принялся комкать полоску, оставшуюся от перфорированного края.

– Ты должен отказаться от мысли перебраться на Запад, – сказал я. – Мне кажется, ты настроен уехать именно туда.

– Этого хочется моей жене. Она мечтает побывать на могиле брата. Его убили во время войны в Тунисе. В детстве они очень дружили. Но если это невозможно, то что поделаешь…

Он развернул перфорированную полоску, потом разгладил ее ладонью.

– А ты мечтаешь повидаться со своим сыном в Сан-Паулу.

Он долго не отвечал, перебирая пальцами оторванную кромку. Казалось, он ни о чем не думал.

– Ты такой же въедливый, как всегда, Бернд. Я должен был догадаться, что ты проследишь, куда идут денежные переводы.

– Холдинговая компания в Люксембурге, она получает деньги из «Байерише Ферайнсбанк» в Мюнхене и переводит их в отделение «Банко Насьональ» в Сан-Паулу – не слишком надежное прикрытие, – заметил я. – Счет этой издательской компании не свидетельствует об активной деятельности и не может никого обмануть.

– Кому еще об этом известно?

Мунте снял латунную крышку с затейливого письменного прибора и заглянул в чернильницу, на дне чернел сухой осадок.

– Я никому об этом не сказал.

– Ценю это, Бернд.

– Ты спас меня в Веймаре, – напомнил я.

– Молод ты был. Нуждался в помощи. Буша они арестовали на следующий же день.

Он снова скатал в комок клейкую полоску и с завидной точностью метнул его в сухую чернильницу. Опустил латунную крышку.

– Это было так давно…

– Его адрес дал им я.

– Это мне известно.

– Кто знал, что бедняга снова вернется домой?

– Я бы поступил так же.

– Только не ты, Бернд. Ты сделан из более прочного материала.

– Поэтому именно меня послали сказать тебе, чтобы ты продолжал работу.

В ответ он даже не улыбнулся. Не поднимая головы, он спросил:

– Предположим, я помог бы тебе найти предателя в Лондоне.

Вот в чем дело… Вот в чем причина всех его сообщений о трудностях в работе. Я молчал. Доктор Мунте ничего не ведал о положении в лондонском Центре. Он знал только Сайлеса, тот был его другом и руководил его работой много лет назад. Да и Сайлес имел теперь весьма относительное касательство к нынешнему руководству делами лондонского Центра. Он-то наверняка не был предателем.

Мунте заговорил снова, продолжая нервно играть письменным прибором:

– Я не могу назвать его имя, но знаю способы и средства, чтобы установить личность. У меня доказательства, какие удовлетворят даже законный суд, если уж в Лондоне решили придерживаться формального курса.

Возможно, он имел в виду Джайлса Трента. Нужно было выяснить, не пытается ли Брамс Четвертый всучить мне то, что у меня уже есть.

– Как ты это сделаешь? Какие у тебя доказательства?

– Ты поможешь мне уехать?

– Одному?

– С женой. Вместе. Только вместе. Мы не можем разлучаться.

Теперь я был уверен, что он собирается рассказать про Джайлса Трента. Любопытно, удалось ли КГБ выяснить, что мы используем того в игре? Но чтобы согласиться помочь Мунте уехать, их данных было недостаточно.

Возможно, он догадался, какого рода мысли бродили у меня в голове.

– Я имею в виду некоего сотрудника, имеющего доступ в лондонский Центр информации, – сказал Мунте. Он наверняка ожидал увидеть мое удивление: не всякий даже краем уха слышал о существовании такого объекта. – Пропуск туда имеет код с пометкой «Автомат».

Я старался сохранять внешнее безразличие. Жестокая истина выявлялась неумолимо. Код с пометкой «Автомат» использовался лишь для узкого круга руководящего состава лондонского Центра. Через компьютерную сеть центра эти специально отобранные сотрудники получали автоматический выход – отсюда название «Автомат» – на банк данных Центрального разведывательного управления США. Если здесь, в Восточном Берлине, получили распечатку агентурных данных с пометкой «Автомат», значит, предательство было масштабным. Речь, таким образом, шла не о Джайлсе Тренте, но о более крупном агенте, который работал напрямую с оперативным отделом.

– Когда ты можешь представить доказательства?

– Сегодня вечером.

– А когда бы ты хотел уехать?

Такой поворот событий менял все. Если Брамс Четвертый способен помочь разоблачению хорошо замаскированного советского агента, Лондон наверняка захочет заполучить Мунте для дачи показаний.

– Ты знаешь, Бернд, каковы женщины. Моей жене наверняка потребуется несколько дней на то, чтобы все это обдумать.

– Полетишь со мной в Лондон завтра. Но прошу уяснить следующее. Если ты не представишь мне бесспорных доказательств, необходимых для поимки советского агента, наша сделка аннулируется.

– Я дам тебе в руки четыре рукописных страницы информации. Устраивает?

– Рукопись? Заведомая липа. Ни один агент не способен на такую глупость, тебе ли не знать.

– Ты так думаешь, Бернд? Иногда, когда человек устал или время позднее, бывает трудно соблюсти необходимые предосторожности. Возможно, виноват офицер КГБ в советском посольстве в Лондоне – направил оригинал вместо того, чтобы перепечатать текст. Или чиновники здесь, в Берлине, которые подшили документ к досье, не подумав. Мне жаль этого агента, Бернд. Я понимаю его чувства.

– Донесение написано от руки? И никто-ни-кто здесь не обратил на это внимания?

– Многие наши бумаги написаны чернилами. Наше техническое оснащение отстает от Запада. Донесение читается легко, разборчивый почерк – очень аккуратный и с завитушками.

– Из Лондона?

Может быть, это почерк Фионы? Ее никто не мог подставить?

– Я служу в банке. Наши меры предосторожности не слишком изоБретательны. Речь идет об очень интересном, сверхсекретном докладе относительно поддержки фунта стерлингов, предложенной «Бэнк оф Ингланд». Я разобрался в сути только потому, что подобные темы меня всегда интересовали.

– Ты говоришь, достанешь этот доклад к сегодняшнему вечеру?

– Да, я знаю, где он находится.

– Напомни жене: ничего не брать с собой, кроме того, что на ней надето и находится в карманах.

– Мы это обсуждали уже много раз, Бернд.

– Ни друзья, ни родственники не должны вас провожать. Не берите с собой собачек или попугаев, а также альбомов с семейными фотографиями.

– Она это знает, – заверил Мунте.

– От этого не легче, – заметил я. – Не пугай ее, но она должна понять, что рискует жизнью.

– Она не из трусливых, Бернд.

– Очень хорошо.

– Встречаемся в девять часов, мой друг. Ты сможешь найти Дом пионеров в Вюльхайде, возле Кепеника? Отсюда туда двадцать пять минут по надземной дороге. Комната Г-341. Документы будут при мне.

– Найду.

Мунте поднялся, запрокинул голову и вздохнул, как человек, очнувшийся после долгого сна.

– Наконец-то решение принято, – молвил он. – Ты понимаешь, что это для меня значит, Бернд?

– Мне нужно позвонить жене в Лондон, – сказал я. – Если я не даю о себе знать, она начинает беспокоиться. Откуда можно связаться по коду, чтобы никто не подслушивал?

– Вот по этому аппарату. Я звоню на Запад по нескольку раз в день, все нормально. Набери девятку, потом свой номер, – отвечал он. – Такие звонки не контролируются, но регистрируются. Так что будь осторожен, Бернд.

– У нас свой код, – объяснил я. – Разговор на семейные темы. Я упомяну о документе, написанном от руки. Она все поймет.

Пионерский парк являл собой яркий пример того, какое значение придавали отдыху и спорту в Восточной Германии. Две квадратные мили деревьев, кустарников, лужаек превратили в обширный комплекс спортивных стадионов с беговыми дорожками, футбольными полями и атлетическими манежами, душами, плавательными бассейнами и даже специальной трассой для марафонского бега.

Я отыскал главное здание комплекса и вступил в его сверкающий интерьер. Я шел мимо хорошо оборудованных гимнастических залов и огромных зимних бассейнов. В них имелось решительно все: от инструкторов по прыжкам в воду до электрических сушилок для волос.

Комната Г-341 находилась на четвертом этаже, за стеклянной перегородкой. Вначале я заглянул туда сквозь стекло. Небольшое помещение для музыкальных занятий, красиво отделанное разнообразными породами дерева. Четверо пожилых музыкантов исполняли квартет Шуберта «Смерть и девушка».

Доктор Мунте сидел за небольшим фортепьяно, но не играл. С поднятой головой, закрыв глаза, он слушал исполнение квартета.

Неожиданно он встал и сказал:

– Нет, господа, нет! Вы не вкладываете душу…

В этот момент он увидел сквозь стекло меня, однако не подал вида.

– Сегодня мы слишком увлеклись Шубертом. Давайте проверим, хорошо ли вы усвоили «Опус семьдесят семь си-мажор» Гайдна.

Мунте сделал мне знак войти. Он приветствовал меня легким поклоном и официальным рукопожатием. Музыканты разбирали части партитуры.

– Это всего лишь третья наша репетиция, – извиняющимся тоном сказал он.

Один из музыкантов уронил партитуру, пришлось встать на колени, чтобы собрать с пола рассыпавшиеся листы.

– Трудная работа, – заметил я. – Разрешите помочь.

Он замахал руками, отказываясь. Постеснялся?

Мунте начал дирижировать, затем немного понаблюдал за ними и увел меня в соседнюю комнату, попросторнее. Вдоль стены аккуратно выстроились металлические шкафчики для хранения музыкальных инструментов и деревянные – для одежды.

– Ты пропустил «Форель», – сказал Мунте. – Там я играю на фортепьяно.

– Ты раздобыл документ?

Мунте склонил голову, продолжая слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты.

– Первая скрипка уже не та, – с грустью констатировал он. – Ему приходится ходить на процедуры – прогревать суставы пальцев. Боюсь, это не слишком помогает.

– Документ, – настойчиво произнес я. – Ты принес его?

– Нет, – ответил он, – не принес.

– Почему нет?

Прежде чем Мунте успел ответить, дверь одной из смежных комнат распахнулась. Вошел тучный человек, буквально волоча за собой небольшого мальчугана с виолончелью.

– Вот доктор Мунте, – сказал толстяк. – Спроси у него, сынок, сколько часов в день тебе следует заниматься. – Он тут же повернулся к нам и объяснил: – Нужно иметь адское терпение, чтобы заставить этого чертенка заниматься дома. А он мечтает только об американском джазе. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите, что ему нужно практиковаться… Что он должен играть настоящую, немецкую музыку.

– Если у ребенка отсутствует интерес, он никогда не полюбит музыку, господин Шпенглер. Вероятно, вам следует разрешить ему делать то, что нравится.

– Это так называемое современное воспитание, не так ли? – Толстяк не думал скрывать раздражение, видя, что поддержки со стороны доктора Мунте ожидать не приходится. – Я не верю в него ни на пфенниг. Здесь не Калифорния…

Тут он взглянул на меня и, видимо, догадался: я не из Восточного Берлина. Но все же решив, что я не иностранец, толстяк продолжал:

–Мы же немцы, верно? Здесь не Калифорния – пока что. И пусть Господь охранит нас от всего того, что происходит на Западе. Если я велю сыну научиться играть на виолончели, он выполнит приказ отца. Слышишь, Лотар? Ты будешь играть каждый вечер в течение часа перед тем, как идти гонять мяч с друзьями.

– Да, папочка, – покорно произнес мальчик.

Он крепко держал отца за руку, потом выпустил ее. Отцу понадобилось достать из кармана ключи. Казалось, решительные слова папаши убедили мальчугана.

Толстяк запер виолончель в металлический шкаф. Затем повесил сверху еще висячий замок.

– Ты недостаточно крепок, чтобы гонять в футбол, – громко говорил родитель, когда они выходили. Мальчик снова вцепился в отцовскую руку.

– Тирания для нас, немцев, убедительный аргумент, – мрачно заметил Мунте. – Это всегда приводило к поражению.

– Где документ?

– Папка с ним находится у помощника руководителя экономической комиссии банка.

– Почему? Что, берлинское отделение КГБ уже начало действовать?

– Там обширное досье, Бернд. Он мог взять эту папку в силу других, совершенно объективных причин.

– Завтра ты получишь ее обратно?

– Нужно сначала выяснить в отделе хранения, где папка находится. Потом ты можешь ее взять обычным порядком.

– Ты что же, хочешь, чтобы я ждал, пока ваши коммунисты-бюрократы не соизволят повернуться ко мне передом?

– Я ничего не хочу, – резко ответил Мунте.

Он, видимо, решил, что я отождествляю его с ленивыми коммунистами-бюрократами, и обиделся.

– Завтра где хочешь раздобудь эту папку. Достань этот распроклятый рукописный документ и принеси мне.

– Как я смогу объяснить свое поведение? Досье – даже самое обычное – регистрируется, как «входящее» и «исходящее». Что скажет руководитель экономической комиссии, если помощник доложит, что я самовольно взял папку?

– Плевать! – раздраженно сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался и продолжал спокойно: – Тебя не должно волновать, что подумают о твоем поведении. Пусть оно покажется им подозрительным… Это ведь твоя последняя акция перед побегом.

– Тебе легко говорить, – пробормотал он. – А что, если ты, увидев бумагу, решишь, будто это совсем не то, что тебе требуется? Скажешь мне «спасибо» и позволишь вернуться в офис, чтобы расхлебывать последствия? А сам окажешься снова в Лондоне и доложишь, что я ничего путного не предложил.

– Вот что, – сказал я. – Не могу обещать переправить тебя на ту сторону, пока Лондон не ответит на мой запрос. Собственными силами мне тебя отсюда не вывезти, и ты это знаешь. Я мог бы тебе врать, но говорю только правду.

– И как долго ждать?

Я пожал плечами.

– Ленивые западные бюрократы? – саркастически спросил он.

Мунте был взбешен. На некоторых людей, особенно пожилых и склонных к самоанализу, вроде Мунте, страх действует подобным образом. Странно, что после долгих лет небезопасной агентурной работы он вдруг в одночасье испугался перспективы жить на Западе. Мне приходилось наблюдать такое в других: их психику травмировала перспектива оказаться лицом к лицу с конкуренцией в шумном, подвижном, меняющемся, словно в калейдоскопе, обществе и смело противостоять всем его опасностям – болезням, преступности, бедности. Мунте не хватало уверенности в себе. А если я не мог дать ему немедленную и полную гарантию, он мог вдруг решить, что вроде не хочет ехать на Запад. Такие случаи бывали и прежде, и много раз.

– Нужно все для вас подготовить, – объяснил я. – Вам с женой нечего делать в центре по приему беженцев. При наличии статуса очень важных лиц вы будете всем обеспечены. Беспокоиться нечего. Вас доставят на военный аэродром в Гатове, и вы полетите прямо в Лондон на самолете Королевских военно-воздушных сил. Ни таможни, ни необходимости объясняться с иммиграционными властями. Но для всего этого на обоих нужно оформить документы, а такие дела требуют времени.

Я не упомянул об опасностях, связанных с необходимостью перебраться через Берлинскую стену.

– Завтра доклад будет у меня, – заверил Мунте. – Я встречусь с Сайлесом Гонтом?

– Я уверен, что он там будет.

– В давние времена мы были близкими друзьями. Я знавал и твоего отца.

– Да, верно.

Музыка за дверью оборвалась, там началось какое-то движение.

– Гайдн выражает вечные истины, – заметил Мунте.

– Когда вы туда попадете, все пойдет отлично, – заверил я. – Встретитесь со старыми друзьями, найдется много интересных дел.

– Хочу увидеть сына.

Я знал, что лондонский Центр не так легко и просто разрешит Мунте отправиться в Бразилию. Иногда в подобных обстоятельствах разрешают выезд не в конкретную страну, а вообще за границу. Пойдут долгие допросы, и даже спустя полгода в Лондоне вряд ли захотят отпустить его в желанную Бразилию. Ведь тамошняя немецкая колония наводнена восточногерманскими агентами.

– Ваш сын сможет прилететь в Лондон, чтобы встретиться с вами, – пообещал я.

– Не все сразу, – отвечал Мунте. – Я еще не в Лондоне.

– Ты скоро будешь там, – бойко проговорил я, соображая, как удобнее добраться до центра города.

– В самом деле? – Голос Мунте меня насторожил. – Ты передал в Лондон о моем намерении отсюда уехать. Они догадались, что именно ты хотел сказать жене по телефону. Теперь они знают, что существуют доказательства, кто у них предатель.

– Да? – неопределенно произнес я.

Из соседней комнаты снова донеслась торжественная мелодия в исполнении квартета. Первая скрипка издавала жалобные звуки. Видимо, больные пальцы не слушались музыканта.

– Ты в самом деле так глуп? Людям в Лондоне не терпится услышать о том, что ты здесь узнаешь. Как только они получат от тебя еще и документ, ты это непременно почувствуешь. Они примут меры, чтобы ликвидировать нас обоих.

– Ты преувеличиваешь, – сказал я. – Никакого официального доклада насчет сказанного мною жене не будет.

– Я тебе не верю. Кто-то должен взять на себя ответственность, чтобы вызволить нас отсюда.

– Это сделает мой непосредственный начальник. Правду скажут только ему. Остальных оповестят, что ты – не тот человек, кого мы ищем.

– Сегодня я не вернусь домой.

– Куда же ты поедешь?

– У нас есть «хата». Две небольшие комнаты и кухня, есть электричество. По крайней мере, не придется лежать всю ночь без сна и ждать, что в любую минуту могут постучать шуцманы. Жена отправилась туда пораньше. Она приготовит горячий суп и будет меня ждать.

– Где это?

– В Буххольце, за церковью. Там много садовых участков. Даже в это время года сотни людей отправляются туда на уик-энд.

– Значит, сегодня вечером? Буххольц – это не близко, даже на машине. Тебя подбросить? У меня машина.

– Ты очень любезен. На автобусе добраться туда не так просто, а надземная дорога от нас далеко.

Мунте, видимо, специально об этом заговорил, надеясь, что я подвезу.

– Когда будешь готов?

– Нужно подождать, пока не закончится репетиция Гайдна. Я должен сказать первой скрипке, что его пальцы приходят в норму. Все, конечно, не так, но как друг я обязан его подбодрить. – Он слабо улыбнулся. – Я ведь не увижу больше своих здешних друзей, верно?

Вначале я отвез Мунте к нему домой в Эркнер – деревушку, расположенную среди озер и лесов на самой восточной окраине города. Я прождал в машине минут десять, а может, и дольше. Мунте вернулся с небольшим чемоданчиком.

– Захватил семейные фотографии, старые письма и медали моего отца, – виновато произнес он. – Я вдруг осознал, что больше никогда сюда не вернусь.

– Не бери слишком много вещей, – предупредил я.

– Большую часть этого добра я выброшу, – пообещал Мунте. – Это нужно было сделать много лет назад, но у меня все не хватало времени.

Из Эркнера я зарулил по автобану на север. В свое время Фриц Тодт – главный инженер Гитлера – построил вокруг Берлина сеть этих шоссейных дорог. Автобан пребывал в скверном состоянии, часто движение шло в объезд по одной полосе. Недалеко от поворота на Блумберг нас остановил военный мотоциклист. Военная же полиция лихорадочно командовала водителям жезлами со световой сигнализацией и суетилась, выкрикивая приказания. Этому их обучают в специальной школе. Останавливали все гражданские машины. Наконец мы поняли, в чем дело: мимо нас двинулась колонна русской армии. Минут десять шли тяжелые грузовики с прицепами, на них громоздились танки и ракеты. Они тоже объезжали разрушенные участки шоссе. Во время этой задержки Мунте рассказал мне анекдот. Он заранее предупредил меня, что это шутка.

–Жители Восточного Берлина подсмеиваются над этими разрушенными дорогами,– сказал он.– Люди говорят: пусть вернутся эти проклятые нацисты и приведут в порядок свои авто-баны.

– Неплохая шутка, – похвалил я.

Мы долго ждали, пока проедут русские грузовики. Из-под их колес летели брызги, на выбоинах скрипели подвески. Мунте смотрел невидящими глазами.

– Во время сражения за Берлин мне пришлось ехать по этому шоссе, – неожиданно заговорил он. – Дело было в конце апреля сорок пятого. В сообщениях говорилось, что танки Первого Белорусского фронта продвигались в северо-западной части Шарлоттенбурга и затем остановились на Бисмаркштрассе. Были также неподтвержденные сообщения, будто пехота Красной Армии находится уже в Моабите. Со мной в машине находились младший брат и двое его школьных друзей. Мы намеревались добраться до дома родителей возле Ваннзее прежде, чем русские успеют продвинуться так далеко к югу. Какой я все же был идиот! Мы не знали, что русские, наступавшие с юго-запада, были уже в Ваннзее. К тому времени они оставили у себя в тылу Грюневальд и сражались на улицах Фриденау.

Он надолго замолчал, пока я не спросил:

– Так вы добрались до дома родителей?

– Мы находились на этом участке шоссе. Нас, как вот сейчас, остановили солдаты моторизированного отряда СС. Они выкачали из моей машины бензин, все до последней капли, и столкнули ее с дороги. Так они поступали с каждым легковым и грузовым авто, которые пытались здесь проехать. Я видел, как они, угрожая оружием, приказали остановиться двум заправщикам «люфтваффе».

– Вы отправились домой пешком?

– Эсэсовцы приказали выйти из машины и проверили наши документы. У меня было удостоверение служащего «Рейхсбанка», и ко мне не придирались. Но троим мальчикам, которые со мной ехали, приказали присоединиться к разрозненной группе солдат, им предстояло драться с русскими. Я попытался протестовать, но они пригрозили, что и меня пошлют на передовую. – Мунте кашлянул. – Я никогда больше не видел своих мальчиков.

– Прошло почти сорок лет, – напомнил я ему. – Неужели ты до сих пор себя винишь?

– Я должен был остаться с братом. Ему было всего пятнадцать.

– Ты поступил так, как считал нужным, – сказал я.

– Нет, как мне приказали, – ответил Мунте. – Потому что испугался. Я никогда в этом не признавался, но тебе скажу честно, я тогда струсил.

Русская колонна наконец проехала, и скопище машин, где мы застряли, снова пришло в движение. Мунте откинулся на спинку сиденья, прижался головой к боковому стеклу. Он не проронил ни слова до конца поездки. Когда мы приблизились к пересечению шоссе на Панков, он сказал мне, где сделать поворот.

В Буххольц мы добрались уже довольно поздно. Эта деревня стала теперь городской окраиной. Трамвайные пути кончались возле церкви, посреди улицы, она, благодаря своей ширине, могла служить деревенской площадью. Уже стемнело, но свет горел только в местной пивной, где официант вытирал тряпкой пол опустевшего бара.

Мунте велел повернуть возле церкви. Поехали вдоль кладбища, по узкой и ухабистой проселочной дороге. Огни фар выхватывали из темноты деревья и кусты по обе стороны проезда, он был чуть шире, чем сама машина. Садовые участки огорожены старательно покрашенными заборчиками с низкими коваными воротами замысловатой конфигурации и аккуратно подстриженной живой изгородью. Всюду чувствовалась индивидуальность вкуса владельца, порой граничившая с карикатурностью.

На фоне розовых огней рекламы в Западном секторе города здесь на каждом садовом участке угадывались приземистые силуэты домов и строений. Эти дачки были предметом любви и преданности своих владельцев. В Германской Демократической Республике садовые участки с возведенными на них постройками были единственной разрешенной формой частной собственности. Допускалась ее продажа, что составляло единственное проявление капиталистических отношений в стране.

Мунте рукой указал, где я должен остановиться. Затем подробно рассказал, как выбраться из лабиринта узких проездов. На них трудно развернуться или просто разъехаться со встречной машиной.

– Твои материалы хранятся отдельно от всего остального, – сказал я Мунте. – Ты не должен волноваться, даже если в Лондоне действительно работает их агент. Они не смогут тебя раскрыть.

Старик вышел из машины, с трудом передвигая затекшие ноги, чего прежде не замечалось. Впечатление было такое, словно он постарел за время нашей поездки.

Он пригнулся и заглянул в машину. Я подался вперед, навстречу ему, и опустил стекло.

– Брось играть в кошки-мышки, Бернд, – проговорил он. – Утром я отправлюсь в офис и возьму интересующий тебя документ. Я ничего не боюсь. – Я заметил, что он снова потирает руки, как делал днем в офисе. – Я никогда не иду против собственной совести, – добавил Мунте, словно считая себя обязанным давать какие-то объяснения. – Независимо от обстоятельств места и времени. До сегодняшнего вечера я никогда не был там, где случилось происшествие в апреле сорок пятого.

– Не стоит из-за этого огорчаться.

– Мне необходимо было туда наведаться много лет назад, – сказал старик. – По крайней мере, я наконец избавился от ужасных кошмаров.

– Вот и хорошо, – заметил я, хотя был уверен, что его старые кошмары теперь сменятся новыми.

Подъехав к дому Рольфа Маузера на Пренцлауер-Берг, я вдруг почувствовал, что устал. Я предпринял все обычные меры предосторожности и припарковал «ауди» Вернера за углом. Посидел в машине несколько минут, осматриваясь по сторонам. Потом вышел и закрыл ее.

Улицы обезлюдели. Время от времени доносился шум поездов со стороны надземной дороги на Шонхаузераллее, а также случайных машин и автобусов. Возле дома Рольфа проблем со стоянкой машин не возникало.

Над входом в подъезд горела тусклая лампочка. Она висела довольно высоко, и потому пыль с нее никогда не вытирали. При ее неярком свете под ногами были видны разбитые плитки с цветочным орнаментом. Такими же плитками выложили стену, где висели металлические почтовые ящики. С левой стороны находилась широкая каменная лестница. Вправо шел длинный узкий коридор, в самом конце дома он заканчивался железной дверью, открывавшейся во двор. На ночь этот ход закрывался во избежание пропажи велосипедов. Кроме того, кому-нибудь могло взбрести в голову вынести посреди ночи помойное ведро.

Я уловил в тени подъезда движение. Мне оно хорошо знакомо. Его делает тот, кто очень долго чего-то ждал.

– Спокойно, – шепотом сказал человек.

Я нырнул в тень и опустил руку в карман, где лежал нож – единственное оружие, какое я решился взять с собой. В городе могли запросто остановить и обыскать.

– Берни?

Это был Вернер, один из немногих немцев, который так меня называл. Другие говорили мне: Бернд.

– Что случилось?

– Кто-нибудь видел, как ты вошел?

– Нет. А что?

– У Рольфа посетители.

– Кто?

Снаружи послышался шум: подъехали сразу две машины. Когда на Пренцлауер-Берг к жилому дому подъезжают одновременно две машины, вряд ли это гости. Я быстро последовал за Вернером по узкому коридору, но он не смог открыть дверь во двор. В подъезд вошли двое шупо в форме и двое в кожаных пальто. Они осветили фонариками почтовые ящики, ища чью-то фамилию.

– Маузер, – прочел полицейский, что был помоложе. Луч его фонарика уперся в один из ящиков.

– Ты специалист по сыску, – насмешливо пробормотал один из одетых в кожаное пальто. Он попал в луч света и оказался человеком лет тридцати пяти, с небольшой козлиной бородкой, как у Ленина. Так его и звали.

– Ты же говорил, что это должен быть номер девятнадцатый, – с некоторой обидой в голосе произнес молодой. – Вот я и привел вас по указанному адресу.

Полицейский был совсем юнец и говорил с легко различимым саксонским акцентом, вызывающим у большинства немцев улыбку.

– По приказу шефа я должен находиться здесь уже пятнадцать минут, – проворчал Ленин. В голосе слышался твердый раскат речи рабочего класса Берлина. – Лучше бы я пошел пешком.

– И попал бы по неверному адресу, – сказал полицейский, саксонский акцент стал еще более заметен.

Человек в кожаном пальто раздраженно обернулся к нему.

– Вероятно, кто-нибудь набрехал тебе, что в полиции служить легче, чем в армии. Мне наплевать на то, что твой отец – партийный босс. Мы в Берлине. Это мой город. Заткнись и делай то, что приказывают.

И, прежде чем новоиспеченный шуцман успел ответить, человек в кожаном пальто начал подниматься по лестнице. Остальные последовали за ним. Шедший спереди назидательно продолжал:

– Погодите, вот сейчас прибудет полковник КГБ. Тогда вы, ребята, попляшете… Попляшете.

Вернер все еще держался за ручку двери, ведущей во двор. Он облегченно вздохнул, когда стало ясно, что полицейские не собираются обшаривать коридор.

– Слава Богу, пронесло, – сказал Вернер.

– Что происходит?

– Они пошли наверх, в квартиру Рольфа. Там уже сидят двое из Штази. Прибыли сюда примерно три часа назад. Тебе понятно, что это значит?

– Они кого-то ждут.

–Они ждут не кого-то,– мрачно произнес Вернер.– Они ждут тебя. Ты что-нибудь оставил в квартире?

– Разумеется, нет.

– Давай убираться отсюда, – предложил Вернер.

– А может быть, снаружи часовой?

– Я пойду первым. К моим документам трудно придраться.

– Минутку…

Я увидел тень на стене, затем в подъезде снаружи возник полицейский. Он подошел к двери и, казалось, прислушивался к нашим голосам. Однако тут же повернул назад.

Мы выждали еще несколько минут. И правильно сделали: вскоре полицейские вывели Рольфа Маузера из квартиры и стали спускаться по лестнице. Рольф громко протестовал. Голос звенел на всех лестничных площадках.

– Пустите меня! В чем дело? Ответьте… Какое право вы имеете надевать наручники? Можно было подождать до утра… Отпустите!

Сердитые крики Рольфа, несомненно, слышали в каждой квартире. Но никто даже не выглянул в щелку посмотреть, что происходит.

Входная дверь с треском захлопнулась, и теперь голос Рольфа долетел к нам с улицы. Затем шум автомобильных двигателей поглотил его крики.

Лишь после ухода полиции двери квартир начали помалу открываться. Кто-то шепотом задавал вопросы. Ему отвечали еще тише. Так продолжалось несколько минут, потом опять стихло.

– Он правильно себя ведет, – заметил я. – Если арестованный молчит, значит, близок к тому, чтобы признать вину. Крики Рольфа заставят их задуматься. Нам нужно попытаться ему помочь.

– Он кричал не затем, чтобы доказать свою невиновность, – сказал Вернер. – Он хотел предупредить тебя.

– Знаю, – ответил я. – Как знаю и то, что мы едва ли сможем ему помочь.

«Рольф Маузер – первая жертва Фионы? – спросил я сам себя. – И не стану ли я следующей ее жертвой?»

Официально Вернер Фолькман не имел жилья в Восточном Берлине. Однако на Фридрихсхайн, на берегу реки, располагался принадлежавший ему просторный товарный склад. На первом этаже был офис, а наверху четыре комнаты. Вернер превратил их в комфортабельное жилье, с небольшой кухонькой и гостиной. Правила не разрешали там ночевать – без ведома полиции никто не мог позволить гостю остаться на ночь. Однако Вернер зарабатывал иностранную валюту, и потому никто никогда словом не обмолвился о его небольшом «доме».

Вернер отпер массивную дверь склада, пользуясь тремя замысловатыми ключами.

– Время от времени здесь хранятся желанные дары разлагающего Запада, – сказал он, желая объяснить необходимость таких сложных замков. – Холодильники, цветные телевизоры, настоящие – сделанные в Штатах – синие джинсы, электродрели «Блэк энд Деккер»…

– Дрели «Блэк энд Деккер»?

– Они нужны для создания современного комфорта в жилых помещениях. Или, что еще важнее, при оборудовании небольших гнездышек для уик-энда, их гражданам разрешается покупать и продавать на законных основаниях.

Вернер взошел по крутой лестнице и отпер еще одну дверь.

– Много у тебя здесь всякого добра, – удивился я, оглядывая холл, очевидно, недавно декорированный, где висели две акварели в прекрасных рамах. На одной была изображена ню в стиле модерн, на другой – клоун-калека. Я склонился, чтобы рассмотреть получше. Конечно, немецкие экспрессионисты. В их трагическом надрыве есть нечто такое, что трогает душу берлинцев.

– Нольде и Кирхнер, – подсказал Вернер, снимая пальто и вешая его на изящную вешалку красного дерева. – Знаю, что такие вещи тебе не нравятся.

– Но трудно пройти мимо, да, Вернер?

Я оглянулся по сторонам и обнаружил несколько предметов старинной мебели. Вернер всегда был прекрасным интендантом. Еще будучи в школе, он умел доставать американские шоколадные батончики, осколки от танковой брони, военные значки, доски на подшипниках для катания и прочие богатства, усладу всех тогдашних мальчишек.

– По эту сторону Стены на западные марки можно купить все, что угодно. А в подвалах и на чердаках хранятся еще горы сокровищ.

Я повесил шляпу и пальто рядом с одеждой Вернера и пошел за ним в следующую комнату. Она освещалась лунным светом. Вернер выглянул на улицу. За окном текла Шпрее. Неприветливый берег четко просматривался. На фоне неба виднелась сложная конструкция железнодорожного моста, круто оборванного на пути к Западу. Все ржавело теперь здесь, никому не нужное. Еще ближе находилось разрушенное здание фабрики без крыши, напоминая о битве 1945 года. С тех пор к нему не прикасались. С правой стороны над темной поверхностью реки сияла арка огней Обербаумского моста, где находился один из пропускных пограничных пунктов: в этом месте река служила границей между Восточным и Западным секторами.

Вернер резким движением закрыл шторы и зажег настольный свет.

– Нужно выпить, – предложил он.

Я не возражал. Появилась бутылка немецкого бренди и стаканы. Вернер достал из холодильника, стоявшего рядом с большим цветным телевизором, лед и кувшин с водой.

– Верный признак того, что человек живет в одиночестве, – заметил я. – Он держит лед в гостиной. Женатым мужчинам, чтобы взять его для выпивки, приходится идти в кухню.

– Ну, а холостякам?

– Они хранят лед прямо в спальне, – уточнил я.

– У тебя на все готов ответ, – заметил Вернер. – В детстве меня это раздражало.

– Знаю, – ответил я. – Мне уж так на роду написано: сердить людей.

– Да, и Зена на тебя разобиделась, – заметил он.

– Почему ты не сказал, что знаешь, где она находится?

– Чтобы ты подумал, будто у нее роман с Фрэнком Харрингтоном.

– А разве такого не было? – спросил я осторожно.

Я тянул бренди из стакана, напрочь отказавшись разбавлять водой, как настойчиво предлагал Вернер.

– Ты слишком много пьешь. Знаешь об этом?

– Еще бы не знать, об этом постоянно твердит жена.

– Извини, – сказал Вернер. – Я не собирался читать тебе нравоучений. Но сейчас тебе нужна ясная голова.

– От бренди голова у меня только проясняется. Дай-ка еще выпить, – попросил я.

Он подлил и сказал:

– Тот домик в Любарсе – местечко безопасное. Зена тайно собирала материалы для Фрэнка Харрингтона. Она никогда мне не изменяла. Она бы могла больше мне обо всем рассказать, но знает, что я очень не люблю Фрэнка.

– Это она тебе сказала? Что собирала материалы?

– Я уже привез Зену обратно, – продолжал Вернер. – Она все объяснила, и мы начали жизнь сначала. Иногда ведь случается, что между двоими происходит серьезная размолвка. И только после хорошей встряски они начинают понимать друг друга.

– Давай выпьем за тебя, Вернер, – предложил я.

– Знаешь, а ведь именно ты нас опять соединил, – сказал Вернер. – Ты ее сильно напугал.

– Всегда к твоим услугам, Вернер, – отвечал я.

Он улыбнулся, давая понять, что нисколько не удивлен.

– Я сделал так, как ты хотел. Сегодня слетал в Лондон и повидался с Дики. Но все время спешил. Едва успел на обратный рейс.

– Все нормально? На пропускном пункте обошлось без осложнений?

– Хочешь сказать, не было ли хвоста? Видишь ли, восточные немцы не обращают внимания, когда человек едет в Лондон и сразу же обратно. Лондон стал центром черного рынка. Я постоянно мотаюсь туда-сюда. Иначе как бы я устраивал сделки? Ни один банк в Западной Германии не соглашается на совместные операции, если я не привлекаю к делу какой-нибудь перспективный банк в Лондоне или Нью-Йорке.

– Понятно.

– В ГДР позарез требуются западные марки, Берни. Они отчаянно нуждаются в твердой валюте. Они зажаты в тисках между русскими и Западом. Из России им нужна нефть, а от Запада хочется получить передовую технологию. Тиски постоянно сжимаются. Я, конечно, не знаю, что будет здесь через десять лет. И, между прочим, я вернул Лизл все, что у нее одалживал, и даже с процентами.

– Ты какой-то озабоченный, Вернер.

– Здешние люди являются немцами, Берни. Я озабочен тем, что здесь происходит.

– Понятно.

– Не смотри на меня так, – жалобно сказал он.

– Как на тебя не смотреть?

– Твой взгляд мне говорит: «Почему вы, евреи, всегда такие чувствительные?»

– Не будь параноиком, – сказал я. – И что, тебе жалко для меня бренди? Это же не французский коньяк…

Он подвинул ко мне бутылку.

– Я повидался с Дики Крайером, как ты хотел. Он согласился, чтобы я отправил тебя на грузовике завтра. К тому времени ты уже поговорил по телефону с женой, так что Дики сразу утряс это дело. Как только ты окажешься в Западной Германии, мы вывезем и вашего бесценного Брамса Четвертого.

Вернер улыбнулся. Он знал, что Дики послал меня в Берлин уговорить Брамса Четвертого остаться на прежнем месте и продолжать работу.

– Неплохие новости, – заметил я.

– Я вздохну с облегчением, только когда ты вернешься на Запад, – сказал Вернер. – Здесь слишком многие знают тебя в лицо.

– Ну, и если меня и там узнают?

– Будет скверно. Это не детская забава, – сказал Вернер.

Он взял бутылку бренди, закрыл пробкой и поставил обратно в лакированный шкафчик старинной работы с изображением горного пейзажа Китая.

– Эту изящную вещицу ты, вероятно, как и остальные вещи, приобрел за пару джинсов фирмы «Ливайз»? – спросил я, раздраженный тем, что Вернер убрал выпивку.

– Если тебя узнает какой-нибудь подонок из Штази, они схватят тебя и станут допрашивать. Ты слишком много знаешь для того, чтобы свободно здесь разгуливать. Не понимаю, почему в Лондоне тебя отпустили.

– Ну, ты не можешь знать всего, Вернер, – сказал я. – Время от времени наш генеральный кое-что решает, не согласовав с тобой.

– Ты понимаешь, что визит Штази к Рольфу Маузеру сегодня вечером не был случайным? Они знают, Берни, что ты здесь. Они ищут тебя – это ясно.

– Это касается только меня, – отрезал я. – Мне не впервой.

– Пойдем вниз, – предложил Вернер, – покажу грузовик, в котором будем тебя переправлять.

Я встал за ним, опрокинув в рот последние капли бренди.

– Когда ты пьешь, у тебя портится характер, – съязвил Вернер.

– Нет, – возразил я. – Характер портится, когда из-под носа убирают бутылку.

Товарный склад, взятый Вернером в аренду у министерства внешней торговли, оказался велик. Внизу запарковали два тридцатитонных грузовика, и все же оставалось достаточно места для упаковки грузов и рабочих мест. Там же находился офис с двумя столами, три ящика с документами и старинная пишущая машинка «Адлер».

– Отсек, где ты будешь находиться, закрутим болтами, – пояснил Вернер, успевший влезть в заднюю часть трейлера. Его голос гулко отдавался в закрытом пространстве. – Когда мы только начинали этим заниматься, отсек с людьми мы заваривали. Но однажды кому-то прижгли ногу, поэтому теперь пользуемся болтами, закрашиваем их быстросохнущей краской. Надеюсь, ты не страдаешь клаустрофобией.

Он показал узкое отделение в передней части грузового отсека, с которого были сняты два металлических листа.

– Здесь множество отверстий для вентиляции, но за выступами их не видно. На эти две скобы укладывается сиденье с мягкой подушкой. Тебе придется пробыть здесь довольно долго.

– Ну, сколько?

– Таможенники ленивы и стараются не слишком себя перетруждать, – сказал Вернер. – На заполнение разных бланков уходит минут десять. Потом устраивают отдых на час, а то и больше.

– Сколько всего уходит на это времени?

– Иногда грузовики простаивают на площадках дня по два, прежде чем чиновники обратят на них внимание. Водители в комнате ожидания с ума сходят. Может быть, именно этого бюрократы и добиваются…

– Дня три – максимально?

– Как кому повезет, Берни. Лучше всего расслабиться и взять что-нибудь почитать. Я оборудую в отсеке свет. Хочешь? Но может случиться, что они просто махнут рукой, чтобы проезжали.

– Поеду не только я.

– Знаю, – подтвердил Вернер с заметным раздражением.

– Откуда?

– С самого начала знаю. Я не сомневался, что этот деятель выкинет какой-нибудь номер. И вот, пожалуйста. Кто и в каком порядке едет?

– Первым переправляется Брамс Четвертый с женой. В этом ящике двое поместятся, верно? Лучше будет, если они отправятся первым рейсом…

– Причина не в этом. Ты жульничаешь и хочешь, чтобы я считал тебя порядочным человеком.

– А я и есть такой.

– Ты изворотливый пройдоха, – охарактеризовал меня Вернер.

– Ты сказал Дики обо всем?

– Я сделал все так, как хотел ты. Знает только Дики Крайер… и те, кому он доложит.

– А мои дети? – В конце концов мне пришлось задать этот вопрос.

– Не о чем беспокоиться, Берни. Фиона не может быть шпионкой.

– За ней следят круглосуточно? Три агента и две машины в каждую смену?

– Повторяю, черт возьми: я сделал все так, как ты хотел. Дети днем и ночью под присмотром. Я даже удивился, когда Дики Крайер дал на это добро.

– Спасибо, Вернер, – сказал я.

– Фиона знает о существовании этого склада?

Значит, он ее тоже подозревал.

– Я ей ничего не говорил. Надеюсь, не знает. Не должна бы знать.

– Она не допустит, чтобы тебя арестовали, Берни. Ты – отец ее детей.

Вернер словно защищал Фиону. Почему к супругу, которого предали, всегда относятся как к прокаженному? Чертовски несправедливо. Но точно так же я сам относился к Вернеру, если уж говорить правду.

– Значит, ты оборудуешь внутри два сиденья? – уточнил я, постучав по металлической обшивке тайника.

– Где мы их встретим?

– Это нужно тщательно продумать, Вернер, – предупредил я. – Здесь им делать нечего. Какой-нибудь стукач запишет твой адрес, и он попадет в оперативную сводку. А ими пользуются разведчики НАТО.

Вернер не ответил.

– В то же время такой здоровенный автосцеп не должен сворачивать с магистральных дорог, – продолжал я. – Его сразу приметят где-нибудь на боковой улочке в Панкове.

– Предлагаю Мюггельхаймердамм, – сказал Вернер.

Там шла протяженная, почти прямая автострада через лес, опушка его почти соприкасалась с Гроссер-Мюггельзее – большим озером, совсем рядом с городом.

– На пути от Алштадта до Мюггельхайма нет жилья. Только узкое шоссе через лес. К тому же отсюда удобно туда выбраться.

– Какую дорогу ты выберешь? Через Карлсхорст, где штаб русской армии? Или мимо их мемориала в Трептов-парке?

Всюду сновало и торчало множество дорожной полиции и переодетых сексотов, они внимательно следили за проезжавшими машинами.

– А какое имеет значение? На этом отрезке пути в нашем отсеке никого не будет.

– А не вызовет подозрений большой грузовик, стоящий на лесной дороге? – засомневался я.

– Всякий поймет, что шофер отошел в кусты, – заверил Вернер.

– Где нам назначить встречу на Мюггельхаймердамм?

– Будешь двигаться до тех пор, пока не увидишь меня, – сказал Вернер. – Я выберу подходящее местечко. Ты меня найдешь. В будни на лесном пути редко встретишь автопоезд ярко-желтого цвета.

– Встречаемся в двенадцать тридцать, – уточнил я. – Дорожная полиция в это время обычно обедает.

– А вдруг его жена боится замкнутого пространства? Многие женщины страдают клаустрофобией. Помнится, несколько лет назад подобным образом пытались вывезти одну. Она не выдержала в закрытом багажном отделении и принялась стучать в пол грузовика. Их всех арестовали. Может быть, дать Брамсу Четвертому шприц, чтобы в случае чего сделал жене укол?

– Дай, если считаешь нужным.

– Я знал, ты не поедешь первым, – признался Вернер. – Ясно было, что сначала сплавишь Брамса Четвертого, а уж потом отправишься сам.

– Почему ты так подумал, Вернер?

– Ты не мог допустить, чтобы в Лондоне изменили решение, а ты бы оказался совершенно беспомощным.

– Во всем нужен профессионализм, Вернер, – сказал я.

–Fait accompli[2] – это в твоем стиле. Таким ты был всегда.

Он соскочил с грузовика.

– И еще вот что, – добавил я. – Чтобы не было сомнений, Брамс Четвертый должен находиться под наблюдением с того самого момента, когда сядет в трамвай в Буххольце, отправляясь на работу.

– Нет проблем, – заверил Вернер.

– В случае малейшего отклонения от плана операция моментально отменяется.

– Ты мне нравишься, Берни. Ты осмотрительнее, даже подозрительнее меня, и это вселяет в меня уверенность.

– Никаких отклонений, – повторил я.

– Ты не скажешь ему заранее насчет Мюггельхаймердамм?

– Я даже не отвечу, когда он со мной поздоровается.

– Если даже Фиона причастна, – сказал Вернер, – она не может действовать на основании оперативной информации КГБ, не разоблачив себя как его агент.

– В Москве могут решить, что игра стоит свеч. Брамс Четвертый имел доступ к важным сведениям. Из-за него произошла серьезная утечка информации, которую они не смогли предотвратить.

– Так вот почему ты решил, что сначала должен отправиться он. Москва обязательно пропустит первого, полагая, что это ты. Они думают, что вторым поедет Брамс Четвертый, и это окажется их единственным шансом схватить его. Опасная игра, Берни. Если твой расчет правилен, схватят тебя.

– Но, дай Бог, я ошибаюсь, – ответил я.

– Не беспокойтесь, фрау фон Мунте, – сказал я. – Ваш муж скоро вернется.

Я выглянул в окно. Насколько хватало глаз, повсюду тянулись небольшие фруктовые сады и овощные грядки. Окруженные ими со всех сторон садовые домики и сараи в свете дня выглядели не совсем обычно. Рядом с ними были навалены кучи песка, лежали мешки с цементом, груды кирпича, цементные блоки, деревянные брусья, доски – словом, все, что необходимо для небольшого строительства.

Шел месяц май. Зазеленели фруктовые деревья, разнообразные кустарники, вьющиеся растения. Цвела сирень – запах ее был вездесущим, – белым цветом покрылись вишневые деревья. В ящиках во дворах стояли кусты роз и карликовые рододендроны. Сквозь заросли просматривалось одноэтажное строение напротив. Сосед покрасил его в ярко-красный цвет и старательно провел волнистые желтые линии, надеясь, что домик станет похож на средневековый замок.

Домишко, который принадлежал супругам Мунте, выглядел намного скромнее и беднее. Окрашен темно-зеленой краской, чтобы не контрастировать с окружающим пейзажем, а на деревянных ставнях выведены старинные цветные узоры. Сбоку прилепилась небольшая теплица, где на солнечной стороне в горшках росла зелень. В ящиках с землей – салат и рассада гвоздики. Было очевидно, что в саду трудятся пожилые люди. Всюду аккуратно прибрано и чисто, как на картинке.

– Стоило ли ему говорить в офисе, будто он плохо себя чувствует? – спросила фрау Мунте. Выглядела она сурово, особенно в этом черном платье с белым кружевным воротником. Волосы стянуты сзади в тугой узел. Скуластое лицо, узкий разрез глаз свидетельствовали о родстве с немецкими колонистами в государствах Балтии. Голубые глаза и светло-рыжие волосы нередко встречаются у женщин в Эстонии. – Зачем вы это сделали?

Лицо ее оставалось спокойным и непроницаемым, такие, несмотря на появляющиеся впоследствии морщины и пятна, не меняются с ранней юности до старости.

– Никто не удивится, если он несколько дней не явится на работу.

– Я бы предпочла побыть в нашей квартире в Эркнере. Здесь нет телевизора, и мне скучно.

– Ваш сосед принимает солнечные ванны. Почему бы вам не провести полчаса в саду?

Владелец «замка» по соседству расстелил на травке одеяло. Я видел, как он втирал лосьон в кожу на груди и с озабоченным видом поглядывал на небо, опасаясь облаков.

– Нет. Будет приставать ко мне с болтовней, – поморщилась фрау Мунте. – Он пенсионер, бывший водитель автобуса. Живет один. Как начнет говорить, так его не остановишь. Он любит тюльпаны. А я их ненавижу, понимаете? У них вид такой, будто они из пластика.

Она поглядывала в окно на свои розы и рододендроны.

– Вальтер так славно ухаживал за цветами… Ему их будет не хватать, когда мы уедем.

– Там появятся другие розы и другие рододендроны, – заверил я.

– Даже сегодня утром он не забыл полить цветы. Я сказала, что это глупо, но он меня не послушал.

– Весной цветы нуждаются в частой поливке, – сказал я. – На моих розах появились темные пятна.

– Вы поедете с нами?

– Следом, фрау фон Мунте, очень близко.

– Вам, вероятно, уже приходилось путешествовать подобным образом?

– Вы не беспокойтесь, ради Бога, фрау фон Мунте. Там не слишком удобно, но не опасно.

– Что вам еще остается говорить, – сказала она с раздражением. – Вы ведь обязаны поддерживать нас морально.

– Извините, но вам нужно собраться в дорогу к возвращению доктора фон Мунте.

– Зачем ему так далеко ехать? Разве нельзя было подобрать его в городе?

– Так запланировано, – пояснил я.

Она взглянула на меня и покачала головой.

– Сколько хлопот, забот, волнений – и все из-за того, что вы хотите видеть бумаги из его офиса. Но все еще может отмениться. Правда, правда, Вальтер сказал, что вы можете пойти на это.

– Почему бы вам не почитать что-нибудь? – предложил я.

Фрау фон Мунте взяла сборник «Новых коротких польских рассказов». Раза два-три она пробегала несколько строк и откладывала томик. Понять ее было легко: мысли заняты другим.

– Вас отвлекают раздумья?

– А вдруг мой муж уехал без меня?

– На Запад?

– Да. Откуда вам знать, может, он уже там?

– Он без вас шагу не ступит, фрау фон Мунте.

– А вам не нравится, – заметила она. В голосе послышалось злорадство. – Ведь вам хотелось, чтобы Вальтер переселился без меня, верно?

– Нет, что вы, – ответил я.

– Да, да… Вы договорились, что повезете только одного человека. Вы хотели, чтобы я осталась здесь.

– Вам это сказал доктор фон Мунте?

– Он мне доверяет. У нас с ним всегда было так.

– Какие еще секреты он вам доверил? – спросил я и улыбнулся. Я опасался, что вопрос прозвучал слишком прямолинейно.

– Я знаю, зачем он снова отправился в свой офис.

– Тогда скажите.

– Вам нужен какой-то документ, написанный от руки агентом коммунистов. Он занимает в Лондоне высокий пост в секретной службе. – Я не стал отрицать ничего из сказанного ею. – Да, – сказала она. – А вы по почерку должны определить, кто это такой.

– Надеюсь, сумеем, – подтвердил я.

– Интересно, а что вы в таком случае сделаете? Разоблачите того, кто писал, или используете ситуацию в собственных целях?

– Почему вы так говорите?

– Это совершенно очевидно, – сказала она. – Если бы вы добивались разоблачения, достаточно было переправить документ в Лондон. Но вы тоже хотите взглянуть на него. Вы жаждете власти.

– Простите, вы можете заварить еще кофе?

– Мой муж слишком покладист, – продолжала она. – Он никогда не воспользуется обстоятельствами для продвижения по службе. Он все делает только в силу своих убеждений.

Я кивнул. Она подошла к небольшой мойке, налила воды в электрический чайник и включила его.

– Мы купили эту «хату» еще во время войны. Помню, Вальтер тогда говорил, что бомбы, падающие в мягкую землю, не так опасны. Мы выращивали здесь картошку и лук. В то время здесь не было электричества, и нам приходилось далеко ходить за питьевой водой…

Она говорила, не останавливаясь, так как молчать стало неудобно. Потом поежилась и потерла руки. Я заметил, что у нее небольшие красные ладони и такие же локти. Нервозность часто сопровождается ознобом. Когда чайник как следует закипел, она налила в кофейник горячую воду.

– У вас есть жена? – поинтересовалась фрау фон Мунте. – Она накрыла кофейник фетровым футляром и прижала его растопыренными пальцами, видимо, согревая их. – Она что же, целый день сидит дома и скучает?

– Она работает, – пояснил я. – Вместе со мной.

– И вы познакомились на службе? Вальтера я встретила в доме его родителей, возле Бернау. Это состоятельная семья из старинного рода.

– Я как-то виделся с отцом вашего мужа, – сказал я. – Замечательный старик. Я был тогда ребенком, но он со мной разговаривал как с равным. А несколько дней спустя прислал книгу в кожаном переплете, называлась «Прекрасная мельничиха». Книга была из его личной библиотеки, и на обложке золотом вытеснено имя старика, а внутри приклеен его экслибрис. Мой отец рассказывал, что из всей той библиотеки после войны осталась лишь дюжина книг. А «Прекрасная мельничиха» до сих пор у меня.

– Вы росли в Берлине! Вот откуда ваш безупречный берлинский акцент. – Казалось, узнав, что я встречался со стариком фон Мунте, фрау стала спокойнее. – На похороны старика пришли сотни местных жителей. Его похоронили в фамильном склепе, где покоились все его предки, – рассказывала фрау фон Мунте. – А мой отец был сельским врачом. Он до самого последнего дня ходил за стариком. А чем занимался ваш отец?

– Мой отец начинал в качестве чиновника. В тридцатые годы довольно долго ходил в безработных. Затем вступил в армию. С началом войны произведен в офицеры. Продолжал служить и после войны.

– Я у Вальтера вторая жена. Первая – Ида – погибла во время воздушного налета. – Она налила кофе мне и себе. – А дети у вас есть?

– Мальчик и девочка.

– Сын у мужа от Иды – с ним-то он и мечтает увидеться.

Она с каким-то отчаянием двинула большую чашку черного кофе ко мне через стол.

– Сын живет в Сан-Паулу?

– Он – единственный. Вальтер любит его до безумия. Я молюсь в надежде, чтобы муж в нем не разочаровался.

– В каком смысле?

– Прошло уже много лет, – сказала она, видимо, подразумевая, что между людьми возможно охлаждение.

– Сын наверняка испытывает чувство благодарности к отцу, – возразил я. – Вальтер много для него сделал.

– Он отдал сыну все, – заметила она. – Все до последнего пенса, что вы ему платите. Создал ему такую жизнь, которая по праву положена мне.

Она отпила кофе. В ее словах сквозила горечь, но лицо оставалось спокойным.

– Теперь его сын сможет отблагодарить вас обоих.

– Мы для него чужие. Сыну Вальтера такая обуза, как мы, не нужна. А у самого Вальтера нет больше возможности зарабатывать деньги.

– Все обойдется. – Мои слова прозвучали не слишком убедительно.

– Наше присутствие будет напоминать ему о долге перед нами. Он станет возмущаться, затем устыдится своих чувств, но мы будем у него ассоциироваться с его виной. – Она еще отхлебнула кофе. Видно было, что она много об этом передумала. – Я всегда была пессимисткой. А ваша жена пессимистка?

– Чтобы решиться выйти за меня, ей нужно было быть оптимисткой, – сказал я.

– Расскажите, как вы познакомились, – попросила фрау фон Мунте.

Я поведал в общих словах, как мы встретились на вечеринке, и тут же отошел к окну… Помнится, Фиона явилась туда с двумя девицами. Дики Крайер сказал мне, как ее зовут, и я тут же подошел к ней с бутылкой «Сансерре» и двумя бокалами. Играл старый разбитый проигрыватель. Мы танцевали под его хриплую музыку и толковали о нашем хозяине. Он служил в ранге атташе в Форин Офис и отмечал свое назначение в Сингапур.

Фиона тогда работала на Оксфорд-стрит, в какой-то туристической фирме, где ей приходилось печатать письма. Работа временная и должна была закончиться на следующей неделе. Она спросила, не знаю ли я о какой-нибудь по-настоящему интересной работе. У нее неплохое образование, она могла печатать и стенографировать на трех языках. Вначале я думал, она шутит. Дорогой наряд, в каком она явилась на вечеринку, и драгоценности как-то не вязались с тем, что она упорно искала заработка.

– Она сказала, что ей нужна работа, – сказал я вслух.

В это самое время Брет Ранселер подбирал штат для нового проекта. Создавался отдел в Холборне, задача заключалась в обработке информации, поступавшей из берлинского офиса. Нам требовались люди, но Брет решил, что при их отборе мы не станем следовать обычной процедуре найма гражданских служащих. Процедура была слишком длительной и включала заполнение кандидатом бесчисленных анкет, а также собеседования с ним. К тому же гражданские службы направляли к нам кандидатов, в отношении кого Форин Офис уже вынес отрицательное решение.

– Во что она была одета? – поинтересовалась фрау фон Мунте.

– Да так, ничего особенного, – ответил я.

На ней был плотно облегавший фигуру свитер из ангорской шерсти. Мне потом пришлось дважды отдавать в чистку единственный приличный костюм: с трудом удалось избавиться от козьего пуха ее свитера. Я спросил Фиону, где она изучала стенографию и машинопись. В ответ она позволила себе какую-то пошлую шутку, так что сразу стало ясно, что она – выпускница Оксфорда. Я сделал вид, будто не разбираюсь в таких тонкостях. Дики Крайер пытался ее перехватить во время танца. Однако Фиона сказала: разве Дики не видит, что она проводит время с самым интересным мужчиной из всей компании.

– И вы снова встретились? – подсказала фрау фон Мунте.

На следующий же вечер у нас с Фионой состоялось свидание. Я изо всех сил старался найти ей работу. Заманчиво было бы трудиться вместе в одном офисе. Брет Ранселер не хотел брать к себе людей, толком нами не проверенных. Однако, когда выяснилось, что Фиона состояла в родстве с Сайлесом Гонтом, – его в департаменте считали живой легендой, – Брет сквозь зубы дал мне добро, поставив условие, что она будет работать только в моем офисе и у нее не будет доступа к самым важным материалам, а также контактов с нашими людьми в Берлине. Но через несколько лет, благодаря ее старанию и самоотдаче, Фиона начала получать повышение одно за одним, и встал вопрос о ее службе в оперативном отделе.

– Я нашел ей работу, – уточнил я.

– Так, может быть, ей и нужна была работа, а вовсе не вы, – заметила фрау фон Мунте. Она выразительно покачала головой, желая показать мне, что шутит.

– Возможно, что ей нужна была работа, – согласился я.

Стоя у окна, я вдруг заметил двух человек в дальнем конце узкого проезда, что вел прямиком к церкви в Буххольце. Оба одеты в гражданское, но сомнений не возникло: они из Штази. По распоряжению правительства тайная полиция не имела права отпускать усы и бороды, а также носить одежду, в которой их сразу могли определить граждане Восточной Германии. Все понимали, за исключением разве самых наивных, что существовали и другие переодетые полицейские. Распознать их было не так-то просто.

– Фрау фон Мунте, – обратился я к хозяйке деловым тоном, – по проезду, по направлению к нам, идут двое, похожие на шуцманов. Они по очереди проверяют дома.

Я не сводил глаз с непрошенных гостей. Появились еще двое – один незамаскированный – в форме шупо. Позади них двигалась черная машина «вольво». Они тщательно осматривали все дома в проезде. Вдали показался микроавтобус с проблесковым маячком на крыше.

– Четверо полицейских, – уточнил я. – А может, и больше.

Фрау фон Мунте подошла к окну, но встала так, чтобы ее не могли заметить снаружи.

– Что это за полицейские? – спросила она. – Шуцманы?

– О нет, это те, которые ездят на «вольво», – пояснил я.

Твердой валюты в ГДР недоставало, поэтому импортные автомобили могли быть только у высокопоставленных чиновников и у спецподразделений.

– Что будем делать?

Фрау фон Мунте не обнаруживала признаков страха. Будучи замужем за шпионом несколько десятков лет, она наверняка неоднократно попадала в подобные неприятные истории.

– Принесите из теплицы два ящика рассады, – сказал я. – Мне нужно будет отойти, но мы уедем вместе.

– Куда отойти?

– Взглянуть на свою машину.

– Нам не миновать их.

– В любом случае нам с ними не разминуться. Придется двигать напролом.

Она напялила на голову какую-то немыслимую фетровую шляпу и закрепила ее бельевыми прищепками. Начала что-то искать глазами. Видимо, ей хотелось взять с собой многое, но ограничилась тем, что достала из-под кровати меховое пальто. В таком наряде и направилась в теплицу. Вскоре вернулась с ящиком гвоздичной рассады и отдала его мне. Другой понесла сама. Когда мы вышли из домика, я улыбнулся соседу, загоравшему перед своим «замком». Он прикрыл глаза и притворился, будто дремлет. Я вышел на улицу вслед за фрау фон Мунте и тщательно закрыл калитку. Мы пошли навстречу полицейским.

Они методически осматривали дома по обе стороны проезда. Работали в паре: один заходил в сад и стучал в дверь домика, второй проверял участок. Водитель «вольво» стоял на стреме, готовый стрелять в каждого, кто попытается бежать. На заднем сиденье машины находился еще один человек. Я узнал Ленина – старшего офицера этой группы. Той, что арестовала Рольфа Маузера. Развалясь на сиденье, Ленин отмечал в папке с бумагами адреса и фамилии владельцев садовых участков.

– Кто вы и куда идете? – остановил нас один, когда мы приблизились. Передо мной снова был он – молодой шупо с саксонским акцентом. Он придерживал кусты по бокам проезда, чтобы они не царапали кузов «вольво».

– Не ваше дело, молодой человек, – сказала фрау Мунте.

Вид ее был несуразен. Она стояла посреди проезда, освещенная солнцем, держа в руках рассаду, одетая в меховое пальто и шляпу, похожую больше на помойное ведро.

– Вы здесь живете?

Полицейский загородил нам дорогу. Кобура пистолета расстегнута, руки сложены на груди. Многие из этой братии считали, что это располагает к ним граждан.

– Живем ли здесь? – переспросила фрау Мунте. – Вы думаете, мы из тех, кто захватывает чужие территории?

Полицейский улыбнулся. Даже в таком нелепом наряде фрау Мунте трудно было спутать с грязными длинноволосыми скваттерами, каких часто показывали по телевидению в новостях из Западного сектора.

– Здесь живут супруги Мунте?

– Таких не знаю, – небрежно ответила она. – Я приежаю на эту свалку только кое-что достать, чего нет в другом месте. Сын мне помогает – сейчас мы купили рассаду гвоздики. У него сегодня выходной, и он приехал на своей машине. За всю эту рассаду – а ее не так много – мы заплатили десять марок. Просто ужас. Вы бы взялись за этих спекулянтов, они здесь наживаются.

– Мы уже за них взялись, – сказал полицейский. Он продолжал улыбаться, но дорогу нам не уступал.

Фрау Мунте вплотную придвинулась к нему.

– Вы кого-то ищете? – спросила она громким шепотом. – Какой-нибудь бордель? Здесь снова появились проститутки?

Парень осклабился и сделал шаг в сторону.

– Вы еще слишком молоды, мамаша, чтобы знать о таких вещах, – пошутил он. Затем обернулся к сослуживцам и, видя, как мы сгибаемся под тяжестью ящиков с рассадой, добавил уже громче: – Дорогу труженикам полей…

И те пропустили. Человек на заднем сиденье «вольво» уткнулся в бумаги и ничего не сказал. Вероятно, он подумал, что документы у нас проверили.

Мой ящик с гвоздиками оказался очень тяжелым, так что, пока мы добрались до церкви в Буххольце, я основательно вспотел. Фрау Мунте, однако, и не думала жаловаться. Вероятно, она была намного крепче, чем казалось со стороны. А может быть, взяла себе груз полегче.

В Буххольце заканчивается маршрут 49-го трамвая. Те, кто жил дальше его кольца, оставляли свои велосипеды на деревенской площади. Сотни двухколесных машин образовали сложный лабиринт с узкими проходами, вдоль которых эти средства передвижения стояли, висели, громоздились друг на друга.

В центре лабиринта человек с сосредоточенным видом читал газету. Время от времени он поглядывал по сторонам и следил за улицей, откуда должен был подойти трамвай. Это был Вернер Фолькман. Сомнений быть не могло: крупный медвежий торс и короткие ноги, шляпа привычно сдвинута на затылок.

Вернер не подал вида, что увидел меня. Но я-то знал, что он стоял здесь не случайно, поскольку мог отсюда держать нашу машину в поле зрения. Я отпер дверцы автомобиля, поставил ящики с рассадой в багажник, а фрау Мунте устроил на заднем сиденье. Когда она уже находилась внутри и не могла нас услышать, Вернер подошел ко мне.

– Я думал, ты сейчас на другом конце города, – тихо произнес я, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на него.

– Возможно, все обойдется, – отвечал Вернер.

Он снова оглянулся. Возле почты стоял полицейский автомобиль, но его водитель не проявлял к нам ни малейшего интереса. Он разговаривал с коллегой в длинном белом плаще, какие носят регулировщики движения.

– Сегодня утром в офисе нашего друга побывало четверо переодетых полицейских, – сообщил Вернер. – Корректно задали несколько вопросов, но он очень испугался.

– Группа, что арестовала Рольфа Маузера, сейчас прочесывает «хаты» на садовых участках и спрашивает всех, где живут супруги Мунте.

– Знаю. Я видел, как они сюда приехали.

– Молодец, Вернер.

– Бежать к вам было опасно, меня арестовали бы вместе с вами, – обиженным тоном объяснил Вернер. – Больше пользы, когда я на свободе.

– Так где он сейчас?

– Брамс Четвертый? Явился в офис и тут же ушел, захватив небольшой чемоданчик. Я не знал, что предпринять. Здесь нет телефона. Решил поручить Брамса одному из своих людей. Сам я решил с ним не контактировать. Не хотелось, чтобы он знал о существовании моего склада. Поэтому я поручил помощнику отвезти Мунте в Мюггельзее. Грузовик пойдет туда самостоятельно. Потом я прибыл сюда согласовать дальнейшие действия.

– Сделаем попытку осуществить операцию, чтобы к нам не придирались, – сказал я. – Давай отвезем даму в Мюггельзее и посадим в грузовик.

– У твоего Брамса была неплохая крыша, – заметил Вернер. – Он действовал в городе лет двадцать, и я ни разу его не видел, вплоть до сегодняшнего дня.

– Глубокая конспирация, – сказал я, стараясь подражать голосу Фрэнка.

Вернер улыбнулся. Ему нравилось, когда высмеивали Харрингтона.

Вернер уселся на водительское место, тронул и повернул на юг, в направлении Берлинерштрассе и центра города.

– В Мюггельзее быстрее будет по автобану, – заметил я.

– Тогда нам придется выехать из Восточного сектора, и мы попадем в Зону, – сказал Вернер. – Я не слишком люблю пересекать границы внутри города.

– Я добирался именно этим путем. Так быстрее.

– Сегодня – Вознесение Господне. Многие отправятся отдыхать за город, чтобы искупаться и позагорать. Это неофициальный праздник, но многие под любыми предлогами стараются не выходить на работу. Других таких народных праздников не столь много. На дорогах из города будет много полиции. Станут проверять документы, задерживать пьяных и портить людям настроение, чтобы отбить охоту развлекаться, когда это неугодно властям.

– Что ж, Вернер, уговорил.

Фрау Мунте наклонилась вперед, между сиденьями.

– Вы сказали, что мы едем в Мюггельзее? Там будет много народу. Людям нравится бывать на озерах в это время года.

– Мы с Берни любили там купаться, когда были мальчишками, – сказал Вернер. – Озеро Большое Мюггельзее быстрее остальных прогревается летом и первым замерзает зимой. По нему можно кататься на коньках – безопасно, неглубоко. Но вы правы, уважаемая госпожа, соберется очень много народу. Я и забыл, что сегодня большой праздник.

– А мой муж там будет?

– Ваш муж уже там, – заверил я. – Сейчас мы с ним встретимся, а к ночи вы будете уже по ту сторону границы.

Вскоре стали попадаться первые гуляки. Мы нагнали пивную бочку, установленную на специальной телеге, в ней сидел десяток жаждущих. Такие платформы на пневматических шинах – не редкость в странах Восточной Европы. Бочка, увиденная нами, была разукрашена зелеными ветвями и полосками разноцветной бумаги. В гривы серых, в яблоках, лошадей вплетены красивые ленты. Люди, облепившие бочку, одеты в рубашки с короткими рукавами. У многих на голове черные цилиндры. Некоторые щеголяли голубыми джинсами – верный признак успеха в странах Восточной Европы. Я заметил безрукавки западного производства. На одной из них белела надпись: «Мне нравится Дейтон-Бич, Флорида», на другой: «День прошел… явился Джонни Уокер». Лошади двигались очень медленно, гуляки пели очень громко, попивая пиво из кружек и задевая прохожих. Свистели вслед девушкам. Нашу машину приветствовали громкими криками.

Когда въехали в Копеник, гуляк стало попадаться больше. На краю дороги, под деревьями, стояли группы людей. Они пили и курили молча, с сосредоточенностью, присущей только немцам. Другие смеялись и пели. Некоторые уже крепко спали, лежа на земле ровными рядами, словно бревна. Были и такие, кого с перепоя выворачивало наизнанку.

Вернер проехал дальше по Мюггельхаймердамм и остановил машину. Других автомобилей здесь не было видно. Дорогу затеняли высокие ели. По обе стороны дороги к озерам шли густые лесные заросли. Автопоезда нигде не заметно. У поворота на Мюггельзее на обочине стоял его водитель.

– Что случилось? – озабоченно спросил шофера Вернер.

– Все в порядке, – отвечал тот.

Это был здоровяк с красной шеей, одетый в комбинезон с лямками. На голове шерстяная шапка – красная с белым – из тех, что надевают английские любители футбола.

– Сначала, как договаривались, я подогнал грузовик сюда, но подошла толпа этих ненормальных… – Он указал на людей, что группами толпились на автостоянке, на противоположной стороне шоссе. – Они полезли в мой грузовик. Пришлось уехать…

Шофер говорил с сильнейшим берлинским акцентом. Прежде мне такой не доводилось слышать. Так в старину ломали язык комедианты. Их потомков можно встретить и в наши дни. Они выступают в бродячих кабаре на задних улочках Шарлоттенбурга, рассказывая веселые анекдоты про берлинцев.

– Где сейчас машина? – спросил Вернер.

– Я угнал ее на просеку, – сказал водитель. – Земля там не слишком твердая – из-за этих чертовых проливных дождей на прошлой неделе. Машина тяжелая, так что я увяз, намучаемся, пока выберемся.

– Вот еще один пассажир, – сказал Вернер, указывая головой на фрау Мунте, расположившуюся на заднем сиденье.

– По ней не скажешь, что она тяжелая, – заметил шофер. – Сколько вы тянете, девушка? Килограммов пятьдесят?

Водитель улыбнулся фрау Мунте. В ней, вероятно, было два раза по пятьдесят килограммов, но она предпочла не опровергать.

– Не смущайтесь, – подбодрил ее шофер.

– А где пассажир? – спросил Вернер.

– А, – сказал водитель, – господин профессор… – Он был из тех немцев, которые называли «профессором» любого пожилого, хорошо одетого соотечественника. – Я посоветовал ему пойти на берег озера и выпить кофе в ресторанчике. И предупредил, что, когда у нас будет все готово, за ним придут.

Тут я снова заметил черную «вольво», она приближалась со стороны Мюггельхайма в сопровождении микроавтобуса. Значит, быстро проскочили по автобану, включив свои мигалки, что давало им преимущественное право проезда. А может быть, даже врубили сирену, чтобы освободить для себя центральную полосу.

– Давай сюда профессора, – сказал мне Вернер. – А даму я отвезу к грузовику. Потом вернусь и возьму вас с Мунте.

Я быстро пошел по лесной тропинке в направлении озера и тут вдруг услышал странный звук. Он походил на гул морских волн, откатывающихся по камням. Чем ближе я подходил к ресторану под открытым небом, тем явственнее становился раскат. То, что открылось моему взгляду, оказалось совершенно неожиданным.

В рабочие дни крытый ресторан никого не обслуживал. Зато работал пивной зал на берегу, где толпились сотни подвыпивших граждан – в основном молодые рабочие парни, одетые в рубашки ярких расцветок и грубые матерчатые брюки. На некоторых – пижамы и арабские головные уборы, а многие явились в черных цилиндрах, что куда больше подходило к празднику Вознесения Господня. Женщин ни одной, только мужчины. Длиннейшая очередь стояла к прилавку с надписью «Напитки». Столь же протяженная очередь – к стойке с вывеской «Кофе». Однако там и там продавали только пиво в поллитровых пластмассовых кружках без ручек. Столы завалили десятками таких посудин, вставленных одна в другую. Еще больше их разбросали по цветочным клумбам и утоптанной лысой лужайке.

– Вот это да! – Какой-то подвыпивший гуляка удивился увиденному не меньше меня.

Странный звук, напомнивший о морских волнах, исходил из тысячи глоток. Толпы зевак наблюдали за тем, как в воздух взлетал резиновый мяч. Он поднимался высоко в голубое небо, описывал там дугу, затем снова падал. По нему снова лупили ногами, заставляя в очередной раз взмыть вверх.

Я отыскал Мунте через несколько минут. В силу редкого стечения обстоятельств ему удалось найти свободный стул, и теперь он сидел за столом, на самом берегу озера, где не было толчеи. Других стульев поблизости не обнаруживалось. Персонал пивного зала предусмотрительно унес их в безопасное место. Кажется, Мунте был единственным, кто пил здесь кофе. Я уселся на низкую стенку ограды рядом с ним.

– Время двигаться, – сказал я. – Твоя жена здесь. Все в порядке.

– Я достал то, что тебе нужно, – сообщил Мунте.

– Спасибо, – ответил я. – Я был уверен, что ты это сделаешь.

– В моем отделе половина служащих взяла выходной день. Я свободно вошел в кабинет шефа, отыскал папку и взял необходимое.

– Мне сказали, что тебя навестила полиция.

– Она побывала в моем офисе, – уточнил он. – Я ушел прежде, чем смогли меня обнаружить.

– Они добрались и до Буххольца, – сказал я.

– Я соображал, как мне вас предупредить… И вдруг ко мне на улице подошел незнакомый человек. Он и привез меня сюда.

Мунте запустил руку в карман и извлек коричневый конверт, положив передо мной на стол. Я не спешил брать.

– Открой и посмотри, что там, – предложил он.

– Не стоит, – ответил я.

Неподалеку рассаживался оркестр из шести человек. Музыканты настраивали инструменты, извлекая из них хаотические звуки.

– Ты же собирался взглянуть на почерк, – напомнил Мунте. – И хочешь знать, кто предатель в лондонском Центре.

– Я знаю этого человека.

– Хочешь сказать, что догадываешься.

– Нет. Знаю. Я всегда это знал.

– Беря эти документы в офисе, я рисковал попасть за решетку, – сказал он.

– Мне очень жаль, – посочувствовал я.

Я взял конверт в руки и повертел-покрутил, словно размышляя, что теперь с ним делать. Затем я вернул конверт Мунте.

– Возьми с собой в Лондон, – сказал я. – Отдай Ричарду Крайеру – это такой стройный курчавый парень с обгрызенными ногтями. Предупреди строго-настрого, чтобы никому, кроме него, больше в руки не попало… Теперь пора идти. Кажется, нас и здесь выследила полиция. Та же самая группа, что побывала в Буххольце.

– Моя жена – в безопасности?

Он заволновался и вскочил. В этот самый момент музыканты заиграли застольную.

Я видел, как подъехала полиция. Появился Ленин с бородкой в длинном коричневом кожаном пальто, коричневой кожаной кепке и в очках в металлической оправе. Лицо выглядело напряженно-сосредоточенным, а глаза неразличимы из-за отражения солнца в линзах очков. Рядом шагал саксонский новобранец с побледневшим и напуганно-вопросительным лицом, как у потерявшегося в толпе ребенка. Как правило, в такие группы новичков не брали. Следовательно, подумалось мне, его отец, должно быть, действительно очень влиятельный человек. Четверо полицейских остановились, пораженные, как и я, неожиданным скоплением множества людей.

Музыканты играли очень громко. Настолько, что трудно было разговаривать. Я ухватил Мунте за руку и торопливо потащил его в толпу, где гуляки пытались изобразить групповой танец. Вдруг за Мунте уцепился мускулистый здоровяк с завитыми кончиками усов, одетый в полосатую пижаму поверх обычной одежды. Он сказал:

– Пошли, отец, потанцуем.

– Я тебе не отец, – ответил Мунте.

Я поднялся на цыпочки, высматривая, где полиция. Они все еще не сдвинулись с места, стоя на дальнем краю пивного зала и решая, как отыскать кого нужно в такой толчее. Ленин тронул за плечо старшего в группе и направил его вдоль очереди. Другого отослал обратно, видимо, за подкреплением, оно наверняка дожидалось в микроавтобусе.

Мунте вырвал руку, цепко ухваченную человеком в пижаме.

– Я сирота, у меня нет отца, – печальным голосом произнес здоровяк.

«Сирота» сделал вид, что плачет. Его друзья смеялись, покачиваясь в такт музыке. Я снова схватил Мунте и начал пробиваться вместе с ним сквозь танцующих. Обернувшись, я увидел, что Ленин взбирается на цветочную тумбу, пытаясь оглядеться над головами толпы. Вокруг уже не танцевали. Футбольный мяч скатился вниз по ступенькам, и никто его больше не замечал.

– Ступай прямо в этом направлении, через лес, – сказал я Мунте. – Встретишь широкоплечего человека, примерно моего возраста, в пальто с воротником из мерлушки. Он тебе поможет. Если его не окажется, продолжай идти дальше, пока не увидишь здоровенный грузовик, крытый ярко-желтым брезентом с надписью «Ундерберг». Останови его и садись. Внутри уже будет твоя жена.

– А ты как?

– Я постараюсь задержать полицию.

– Это опасно, Бернд.

– Иди. Не тяни время.

– Спасибо, Бернд, – громко сказал старик.

После Веймара настал мой черед ему помочь.

– Иди спокойно, бежать не нужно, – напутствовал я Мунте. Темный костюм делал его не очень заметным среди деревьев.

Я продвигался вдоль края озера. На мостках появилось несколько человек, они сели в небольшой парусник. Кто-то попытался отдать швартовы, но пьяному не удалось это сделать. На них накричал кто-то из персонала ресторана, но они не обратили внимания.

Снова послышались громкие крики из пивного зала. По разделительной стенке вышагивали трое крепко хмельных юнцов, совершенно голых, если не считать надетого на голову каждого черного цилиндра. Ребята делали шаг-другой, низко кланялись зрителям – те бешено им аплодировали, – затем прикладывались к кувшинам с пивом, которые тащили, прижав к тугим от выпитого животам. Ленин локтями прокладывал себе дорогу сквозь гомонящую толпу, за ним едва поспевали трое подручных. При виде их веселье стихало, участники празднества смотрели с подозрением. Обычно полиция являлась сюда для выяснения, кто ушел с работы. Могли арестовать по выбору за непристойное поведение. Однако народ подвыпил и уже не боялся выражать неодобрение. Вслед полицейским свистели, их дергали за одежду и толкали. Внезапно дорогу им заступил какой-то крупный субъект – бородач в рубашке со стоячим воротником и джинсах. Казалось, он решился их остановить. Но полицейские были готовы к подобным ситуациям. Они знали, что контролировать толпу можно только с помощью решительных действий, где нужно, применяя силу. Тут же шуцман в форме уложил бородача одним ударом палки. Ленин трижды дунул в свисток, подзывая подмогу. Полиция врезалась в толпу, она теперь безропотно расступилась.

К этому времени Мунте углубился в лес метров на сто и пропал из вида. Но Ленин, видимо, заметил его, еще будучи в самой гуще выпивох, и пустился вслед.

Я побежал сквозь лес, держась тропинки, она пересекалась с направлением движения полицейских. Пока что мы двигались параллельно. Ленин оглянулся, явно заметил меня и прибавил ходу.

– Сюда! – крикнул я. И тут же свернул на дорожку, которая вела обратно к озеру.

Несколько мгновений Ленин и три его подчиненных продолжали пробираться в том направлении, где скрылся Мунте. Старик, конечно, уже слышал погоню.

– Эй вы, четверо! – крикнул я, стараясь изобразить себя старшего по званию. – Сюда, черт вас побери! Он побежал к лодке!

Полицейские по-прежнему следовали за Лениным, игнорируя мою тропинку. Оставался последний шанс.

– Слышите вы, идиоты?! – У меня едва не сорвался голос. – Сюда, говорю!

Мой отчаянный крик, вероятно, на них подействовал. Ленин изменил направление и, всковыривая землю десантными ботинками, выкатив глаза, с красным от напряжения лицом, вприпрыжку помчался ко мне.

– Лодка спрятана, – прокричал я, понимая: у воды им сразу станет ясно, что там нет никакой лодки.

Они поравнялись со мной. Я жестом указал, куда следует спешить, а сам, сбавив скорость, пошел обратно. Еще оставалась вероятность сойти за своего, за филера, сексота, наводчика.

Однако не успел я сделать и полсотни шагов, как Ленин добежал до воды и обнаружил, что лодки там нет. Он тут же послал за мной вдогонку молодого саксонца.

– Стойте, – приказал новобранец, бросаясь вдогонку.

– Сюда! – крикнул я, пытаясь продолжить игру.

– Стойте! – повторил молодой полицейский. – Или я буду стрелять.

В руке он уже держал наизготовку пистолет. Я рассудил, что исполнительный новобранец действительно может нажать на спусковой крючок. И остановился.

– Ваши документы, будьте добры, – сказал полицейский.

Тропинкой, по направлению к нам, брел Ленин. Он тяжело дышал и в ярости сжимал кулаки. Игра была окончена.

– Я просто хотел помочь, – говорил я. – Я заметил, как он побежал в эту сторону.

– Стереги его, – приказал саксонцу Ленин. Он все еще не мог отдышаться. – Потом отвезем в участок. – Другому полицейскому он сказал: – Поедем на Мюггельхаймердамм, но скорее всего мы их уже упустили. Их наверняка ждала машина.

Затем вплотную подошел ко мне и злобно посмотрел в глаза.

– Но от этого субъекта мы узнаем все, что нужно.

Меня заперли в одной из комнат полицейского участка. На окне – решетка, а в двери – врезной замок. Видимо, они считали, что я недостаточно опасен и нет нужды упрятывать меня в тюремную камеру. Может показаться странным, но это меня раздосадовало. Как и то, что Ленин поручил вести первый допрос саксонскому новобранцу.

– Ваше имя и место работы? – вот с чего он начал.

И дальше часа два нес и выспрашивал всякую чушь, у меня-то, старого, всего в рубцах, волка. От скуки я пытался по акценту точно угадать место, где он родился, но в этой игре он меня не поддержал. Мне казалось, он был выходцем из какого-нибудь небольшого городка в приграничных землях, недалеко от границы Польши с Чехословакией. То ли я не угадал, то ли он не признался. Однако своими разговорами о произношении и его семье я малость сбил саксонца с толку. И когда неожиданно я перевел разговор на их неудачу в Мюггельзее, он выболтал, что супругам Мунте удалось от них улизнуть. Я кивнул и тут же попросил есть, поэтому, думаю, он даже не заметил, что выболтал нечто важное.

После того как саксонец закончил пустое времяпрепровождение, названное допросом, в комнату вошел мой охранник – молодой полицейский. Этот не отвечал ни на какие мои вопросы, не говорил ни слова и даже не сделал замечания, когда я выглянул в окно. Мы находились в верхнем этаже здания, которое на языке всех разведывательных служб мира называется «Норманненштрассе» – Государственная секретная служба Восточной Германии в районе Берлин-Лихтенберг.

Из окна я мог видеть то, что происходило на Франкфуртераллее. Отсюда начиналась главная дорога из Берлина на восток, и здесь всегда было интенсивное движение. Теперь похолодало, и на улице внизу можно было увидеть только чиновников министерства госбезопасности. После окончания работы они спускались на станцию подземки «Магдалененштрассе».

Ленин явился примерно в полночь. Полицейские отобрали у меня наручные часы и, разумеется, деньги, взяли пачку французских сигарет, а также швейцарский армейский нож. Однако узнать время не составляло труда – каждый час отбивали в какой-то церкви, а может, на здании муниципалитета. Ленин делал вид, будто очень расположен ко мне. Я отпустил шутку насчет вкуса их кофе, и он позволил себе рассмеяться. Ленин был старше, чем я предполагал: возможно, моего возраста. Неудивительно, что он запыхался, гоняясь за нами в лесу. На нем был коричневый вельветовый костюм. Лацканы пиджака обшиты тесьмой, а верхний карман застегнут на пуговицу. Мне стало любопытно, сам ли он придумал такой фасон или ему подсказал какой-нибудь провинциальный портной где-то в зачуханной венгерской или румынской деревне. Ленин сказал мне, что любит путешествовать. Потом начал пересказывать старые американские фильмы, которых насмотрелся на Кубе, куда его в свое время направили для оказания помощи службе безопасности. И еще он любил английские детективы.

Затем он достал миниатюрные манильские сигары и предложил мне. Я отказался: обычный прием при допросе.

– Не выношу эти сигары, – сказал я. – У меня от них дерет горло.

– В таком случае давайте закурим французские сигареты, те, которые мы у вас изъяли. Вы разрешите?

Отказываться было бесполезно.

– Пожалуйста, – ответил я.

Он достал из кармана наполовину пустую пачку «Голуаз», взял себе одну, а остальные положил передо мной.

– Я нашел их в метро, – сказал я.

Ленин улыбнулся.

– Именно так я и написал в протоколе вашего задержания. Думаете, я не слушаю того, что вы говорите?

Он кинул мне зажигалку. Одноразовая, западного производства. Сквозь прозрачный пластик видно, что бензина в ней осталось совсем мало, но зажигалка пока еще действовала.

– Представляете, мы уничтожаем вещественные доказательства… Мы их сжигаем сообща, а?

Ленин заговорщицки подмигнул и сказал, что его зовут Эрих Штиннес. У него была энциклопедическая память. Он мог бесконечно перечислять имена своих любимых авторов – их было много и самых разнообразных – и пересказывать сложные сюжеты каждого написанного ими сочинения. О героях художественных произведений он говорил так, будто они были живыми людьми.

– Не кажется ли вам, – спросил он меня, – что Шерлок Холмс, встретившись с преступником – носителем иной культуры, мог убедиться, что разоблачить его было намного сложнее? Может быть, его метод эффективно работал только в отношении злодеев и мерзавцев, разделявших убеждения английских джентльменов?

– Холмс всего лишь вымысел, – возразил я. – Никто не принимает его всерьез.

– Почему – никто? Вот я, к примеру, воспринимаю его очень серьезно, – сказал Ленин. – Холмс мой учитель.

– Холмс не существует. Холмс никогда не существовал. Все это пустая болтовня.

– Нельзя так по-обывательски относиться к подобным вещам, – наставительно заметил Ленин. – В «Знаке четырех» Холмс сказал следующее: когда вы преодолели невозможное, то, что остается, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истинно. Подобное жизненное восприятие нельзя бездоказательно отвергать.

– Однако в «Этюде в багровых тонах» Холмс говорит почти противоположное, – возразил я. – Он утверждает, что когда какой-нибудь факт противоречит длинной цепи дедукции, он неизбежно должен иметь другую интерпретацию.

– А, значит, вы человек с убеждениями, – заметил Ленин, затягиваясь французской сигаретой. – Тем не менее я не усматриваю здесь противоречия.

– Послушайте, Эрих, – сказал я. – Что касается этого чертового Шерлока Холмса, так меня заинтересовало лишь удивительное ночное происшествие с собакой.

Ленин сделал знак рукой не продолжать, привалился к спинке стула, соединил кончики пальцев и сказал:

– Да, это в рассказе «Сильвер Блейз». – Он наморщил лоб, силясь припомнить точный текст, и наконец выдал: – «В ночное время собака ничего не делала. Это было удивительное происшествие».

– Точно, старина Эрих, – похвалил я его. – Ну, а поскольку мы оба поклонники Шерлока Холмса, то не объясните ли вы тот удивительный факт, что вы даже не пытаетесь меня допрашивать?

Ленин улыбнулся, не разжимая губ, словно священник, который услышал рискованную шутку из уст епископа.

– На вашем месте, англичанин, я задал бы точно такой вопрос. Я уже говорил своему начальнику, что задержанный старший офицер британской службы безопасности удивится, почему в отношении него не применяется обычная процедура. И станет надеяться на какое-то особое обращение. Он еще вообразит, будто мы пытаемся скрыть от него используемый нами способ допроса. Видимо, мы хотим поскорее отправить его домой. А как только арестованный начинает так думать, он замолкает. И могут пройти недели, прежде чем от него чего-нибудь добьешься.

– И что же сказал ваш начальник? – спросил я.

– Точный его ответ я вам не могу передать. – Ленин, как бы извиняясь, пожал плечами. – Но, как вы сами убедитесь, он не внял моему совету.

– Вероятно, вы считаете, что меня следовало бы допросить, пока я еще был «тепленький»?

Он прикрыл глаза и кивнул. Это снова напоминало поведение священника в присутствии епископа.

– Без этого нельзя, верно? Но эти кабинетные крысы слишком много о себе понимают.

– Знаю, – подтвердил я.

– Да. Вы это знаете, и я тоже, – сказал он. – Мы оба выполняем черную работу. Я несколько раз побывал на Западе, точно так же, как вы наведываетесь сюда. А кто получает повышения и большие оклады? Эти чертовы партийные бюрократы. Вам можно позавидовать – у вас нет такой партийной системы, которая постоянно на вас давит.

– У нас она тоже есть, – отвечал я. – И называется она Итон и Оксбридж.

Но Ленин уже закусил удила.

– В прошлом году мой сын получил на экзаменах баллы, которые давали ему право поступить в университет. Однако вместо него взяли какого-то паренька, у кого оценки были хуже. Я стал жаловаться, тогда мне разъяснили официальную политику партии. Она заключается в том, чтобы брать в высшие учебные заведения детей рабочих, предпочитая их выходцам из других слоев, к каким причисляют и меня. Черт возьми, сказал я, мой сын страдает только потому, что в свое время у меня достало ума сдать экзамены и не вкалывать у станка? И это называется государством социальной справедливости и равноправия?

– Наш разговор записывается на пленку?

– Чтобы меня посадили в тюрьму вместе с вами? Я что, сумасшедший?

– И все же мне хотелось бы знать, почему меня не допрашивают.

– Скажите… – неожиданно начал он, подаваясь вперед и затягиваясь сигаретой. Потом с задумчивым видом выпустил дым изо рта, видимо, обдумывая свой вопрос. – Сколько суточных вам платят?

– Не понимаю.

– Я не спрашиваю, какую вы получаете зарплату, – уточнил он. – Сколько вам выдают на ежедневные расходы, когда вы в командировке?

– Сто двенадцать фунтов стерлингов в день на питание и гостиницу. Кроме того, оплачиваются дополнительные расходы, плюс транспортные издержки.

Ленин выпустил струю дыма, очевидно, выражая этим крайнее негодование.

– А нам не положены даже командировочные. За каждую мелочь мы отчитываемся перед бухгалтерией. За каждый истраченный пфенниг.

– Для этого нужно вести запись расходов, а мне это не по душе, – сказал я.

– Да, вроде бы ты в чем-то провинился, вроде мелкого жульничества. Совершенно точно. Это нужно бы понять тем идиотам, которые руководят нашим бюро.

– Значит, на пленку вы все это не записываете?

– Доверю вам кое-что по секрету, – сказал Ленин. – Час назад я разговаривал с Москвой. Просил разрешить мне допросить вас так, как я считаю нужным. Они отказали. Сюда едет полковник КГБ – вот что сказала Москва. Они всегда так говорят, но полковник не появляется. Мне сказали: вам приказано ничего не предпринимать и содержать арестованного в тюрьме. Придурки. Вот что такое Москва. – Он затянулся сигаретой и яростно выдохнул дым. – Но скажу честно, если бы вы сломались на допросе и сознались, что в Москве, в Центральном Комитете партии сидит ваш агент, я бы начал зевать от скуки.

– Что же, попробуйте, – предложил я.

Он улыбнулся.

– Как бы вы поступили на моем месте? Завтра утром прибудет полковник КГБ и ознакомится с вашим досье. Думаете, он поблагодарит меня за проделанную работу? Черта с два. Нет, сэр, я не стану вас допрашивать ради удовольствия этих партийных бонз.

Я кивнул, но Ленин не смог ввести меня в заблуждение. Давным-давно я усвоил, что ересь могут позволить себе только глубоко преданные люди. Только иезуит может жаловаться на Папу Римского, любящий родитель может высмеивать собственного ребенка, только сверхбогатый человек способен красть пенсы у обездоленных. А в Восточном Берлине лишь истинно преданные режиму люди могут с такой убежденностью толковать об измене.

На следующее утро, в семь часов, они повели меня вниз. Незадолго до этого я слышал, как к зданию подъехали машины, и начальник караула зычным голосом отдавал команды и рапорт. Так стараются, когда хотят произвести впечатление на высокое начальство.

Меня ввели в роскошный по восточноевропейским стандартам офис. В нем стоял финский письменный стол и кресла современного дизайна. На полу постелен коврик из овечьей шкуры. В воздухе ощущался слабый запах дезинфицирующего средства в сочетании с запахом политуры, напоминавший дешевый одеколон. Таков был аромат Москвы.

Фиона стояла возле стола. Мой друг Ленин в напряженной позе застыл рядом. Очевидно, он только что докладывал ей обо мне. Всем своим видом Эрих показывал, что он – подчиненный.

– Идите к себе и продолжайте работать. Я вас вызову, если понадобится, – совершенно свободно по-русски сказала Фиона. Меня всегда приводило в восхищение то, как она владеет этим языком. Значит, так называемый Эрих Штиннес был русским и, без сомнения, офицером КГБ. Черт возьми, но он прекрасно говорил по-немецки с берлинским акцентом. Возможно, он вырос здесь. Как и я, был сыном оккупанта…

Фиона выпрямилась и взглянула на меня.

– Ну? – сказала она.

– Привет, Фиона, – отвечал я.

– Ты догадался?

Это была не домашняя Фиона. Более жесткая, уверенная в себе и раскрепощенная. Вероятно, она почувствовала облегчение, снова став сама собой, прожив целую жизнь, полную обмана.

– Иногда я была почти уверена, что ты обо всем догадался.

– О чем следовало догадываться? Все и так было очевидно.

– Почему же ты ничего не предпринимал? – В ее голосе зазвенел металл. Казалось, она заставляла себя действовать автоматически, словно машина, принимающая самостоятельные решения.

– Ты же знаешь, как все было, – неопределенно сказал я. – Хотелось надеяться, что всему есть объяснения. Я сдерживал эмоции. Мне не хотелось в это верить. Ты не совершала никаких ошибок, если ты это имеешь в виду.

Разумеется, это была неправда, и она это знала.

– Мне не следовало передавать документы в рукописном виде. Я знала, что эти идиоты оставят их в досье. Они обещали…

– Здесь не найдется что-нибудь выпить? – спросил я.

Теперь, когда все открылось, мне было легче воспринимать правду. Легче, чем постоянно ее бояться. Вероятно, страх намного хуже действительности, как надежда в целом лучше, чем ее осуществление.

– Возможно. – Она принялась открывать ящики стола, пока не обнаружила почти полную бутылку водки. – Это подойдет?

– Сгодится все что угодно, – сказал я, беря с полки чайную чашку и наливая водку.

– Тебе нужно меньше пить, – сказала она безразличным тоном.

– С твоими сюрпризами это не так просто сделать.

Я залпом опустошил чашку и налил еще.

Она едва заметно улыбнулась.

– Мне не хотелось, чтобы все кончилось именно так.

– Похоже на фразу из голливудского фильма, – заметил я.

– Ты слишком близко принимаешь все к сердцу.

– Все не так, как хотелось бы.

– Я всегда ставила условие: с тобой ничего не должно случиться. После Гдыни во время всех твоих командировок тебе обеспечивалась полная безопасность.

– Значит, всякий раз ты меня предавала.

То, что она заботилась о моей безопасности, было для меня унизительно.

– Тебя отпустят. Сегодня же, сейчас, утром. Угроза Вернера тут роли не сыграла.

– Вернер?

– Он встретил меня после посадки самолета в Берлин-Тегеле. Угрожал пистолетом. Требовал, чтобы тебя освободили. Вернер так и остался школьником, – сказала она. – До сих пор играет в детские игры и верен школьной дружбе. Ты тоже был такой, когда я тебя впервые встретила.

– А я, вероятно, уже не такой, – заметил я.

– Я от этого ничего не выиграла. – Она приблизилась ко мне как бы для того, чтобы взглянуть на меня в последний раз. – Это ты ловко придумал, сказав, что поедешь первым. Я подумала, что вовремя успею прибыть сюда, чтобы взять Брамса Четвертого. Твоего драгоценного фон Мунте.

– Вместо него ты изловила меня.

– Да, дорогой, все было отлично сработано. Ну, а если я не пожелаю с тобой расстаться?

– Этого ты не сделаешь, – сказал я. – Тебе не нужно, чтобы я находился рядом. В советской же тюрьме я бы тебе только мешал самим фактом своего существования. К тому же муж-заключенный не будет соответствовать той социальной морали, какую ты проповедуешь. Или, не приведи Господь, исповедуешь?

– Ты прав.

– По меньшей мере ты не ищешь оправданий, – заметил я.

– Зачем? Ты все равно не поймешь. Ты не признаешь классовую систему и то, как она функционирует. А я во имя победы прогрессивной системы кое-что реально делаю.

– Объяснять ничего не нужно, – сказал я. – Пусть останется что-нибудь неразгаданное.

– Ты всегда останешься высокомерным простофилей, какого я встретила на вечеринке у Фредди Спрингфилда.

– Хотелось бы надеяться, что я чуть-чуть лучше того юнца, которого тебе удалось тогда одурачить.

– Тебе не о чем жалеть. Вернешься в Лондон и займешь место Дики Крайера. К концу года выставишь на улицу Брета Ранселера.

– В самом деле?

– Я сделала из тебя героя, – с горечью сказала она. – Ты заставил меня спасаться бегством, а ведь ни один человек не догадывался о том, кто я. До тех пор, пока ты не позвонил и не сообщил мне о существовании рукописных документов, я думала, что смогу продолжать работать долгие годы.

Я не отвечал. Еще несколько лет назад я должен был самому себе признаться, в чем состоит правда. А она была в том, что я был для Фионы козырным тузом. Кто бы мог поверить, что Бернард Сэмсон женится на иностранном агенте и не поймет этого? Когда она вышла за меня замуж, жизнь ее осложнилась, но оказалась в большей безопасности.

– Ты спас своего особо ценного агента. Обеспечил переправку Брамса Четвертого на ту сторону. Теперь все твои остальные агенты смогут с облегчением вздохнуть.

Я по-прежнему не отвечал. Возможно, она водила меня за нос. Я предпочитал помалкивать насчет Брамса, пока не будет полной уверенности в том, что супруги Мунте находятся в безопасности.

– Да, мой дорогой. – Ты – удачливый профессионал. Только в семейной жизни тебе не повезло. Теперь у тебя – ни дома, ни жены, ни детей.

Она явно злорадствовала. Я понимал, что она хочет вывести меня из равновесия. Точно так она разговаривала прежде, правда, поводы были другие. Таким же тоном она иногда критиковала Вернера, правильность моей речи, мое произношение, мои костюмы, моих бывших подружек.

– Могу я уехать сейчас?

– Майор Эрих Штиннес, который тебя арестовал, отвезет тебя на КПП «Чарли» в девять часов. Все формальности выполнены. Все у тебя будет хорошо.

Она улыбалась. Ей доставляло удовольствие демонстрировать мне, какая власть у нее, полковника КГБ. Ей тоже ничего не угрожало. Комитет государственной безопасности заботился о своих кадрах, это он делал всегда. Лишь остальной мир они готовы были смешать с дерьмом.

Я повернулся, чтобы уйти, но женщины не любят, чтобы все кончалось подобным образом. Они предпочитают усадить вас за стол, признести назидательную речь. Иногда пишут длиннейшее послание, чтобы последнее слово осталось за ними.

– Дети будут учиться в самой престижной московской школе. Все это я уже устроила. Вероятно, время от времени ты сможешь видеться с ними, но наверняка обещать я не могу.

– Разумеется, – поддакнул я.

– Я не могу отправлять их погостить в Англию, дорогой. Вряд ли ты их отпустишь обратно, так ведь?

– Конечно, – ответил я. – Так мне можно идти?

– Я погасила задолженность в банке и положила на твой счет шестьсот фунтов, чтобы расплатиться с няней. И еще сотню на оплату разных счетов. Перечень всех дел находится у менеджера банка, мистера Мура.

– Прекрасно.

– Генеральный, конечно же, тебя вызовет. Можешь ему сказать, что наша сторона не станет распространяться насчет моего бегства. Думаю, его это вполне устроит после всех скандалов, которые секретная служба имела на протяжении последнего года.

– Я ему все передам, – пообещал я.

– Тогда до свидания, дорогой. Поцелуешь меня на прощание?

– Нет, – отрезал я и открыл дверь.

На лестнице меня дожидался Ленин, державший в руках кожаную кепку. Он увидел у меня за спиной Фиону и не посмел улыбнуться в присутствии старшего по званию. Интересно, знал ли он, что Фиона моя жена. Она, по всей вероятности, будет работать не в Берлине. Бедняга Эрих Штиннес.

Когда мы спустились на первый этаж, я его обогнал. Эрих поспешил нагнать. А я уже шагал к выходу, чтобы поскорее выбраться из этого мерзкого заведения.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросил меня Ленин, подавая знак шоферу.

– Например? – поинтересовался я.

Я сидел в «вольво» черного цвета и смотрел на освещенные солнцем улицы. Сталиналлее за одну ночь превратилась в Карл-Марксаллее. К утру следующего дня все указатели заменили новыми. Александерплац, поворот налево на Унтерден-Линден, а затем снова налево к КПП «Чарли», он уже показался в самом конце Фридрихштрассе.

– Я переправлю вас через КПП, – сказал Штиннес.

Водитель подал сигнал. Пограничная полиция узнала машину, шлагбаумы пошли вверх, и мы без остановки миновали границу.

Американский солдат в стеклянной будке на западной стороне едва удостоил нас взглядом.

– Достаточно, – сказал я. – Здесь я возьму такси.

На самом же деле я уже заметил Вернера. Он сидел в машине, стоявшей на противоположной стороне улицы, в том самом месте, где мы всегда стояли, когда дожидались кого-либо у КПП «Чарли».

Наша машина развернулась и затормозила. Я вышел и глубоко вдохнул такой знакомый берлинский воздух. Хотелось броситься бежать в направлении канала и потом вдоль него – к площади Лютцовплац, а затем к бывшему отцовскому офису на Тауенциенштрассе. Я обычно открывал там его стол и брал плитку шоколада из служебного рациона. Я взбирался на гору щебня, что занимала половину улицы, и съезжал с нее на противоположной стороне в туче пыли. Торопливо пробирался через аккуратно прибранные развалины клиники, где с такой любовью были сложены – один к одному – щербатые кирпичи, уцелевшие куски обгоревшего дерева и чистые бутылочки. В магазине на углу я спрашивал у мистера Маузера, может ли Аксель выйти поиграть. Потом мы шли искать Вернера и, когда была охота, отправлялись купаться. Было это вот в такой же день…

– Нормально все прошло, Вернер?

– Час назад я звонил в Англию, – отвечал Вернер. – Я знал, что ты сразу об этом спросишь. Дом твоей матери охраняется вооруженной полицией. Так что у русских ничего не выйдет. Дети в безопасности.

– Спасибо, Вернер, – сказал я.

Мысли о детях отвлекали меня от мыслей о Фионе. А лучше было вообще ни о чем не думать.

Я – берлинец (нем.).

Свершившийся факт (фр.).– Примеч. перев.