Колючая ткань неприятно царапала щеку. Пахло пылью и, кажется, конюшней. Сердце ухнуло в пятки и, по ощущениям, пробило брусчатку. Кто-то стоял за спиной - я чувствовала дыхание на своей макушке. Только не это! Только не сегодня, когда отец заложил бабушкину брошь с огромными драконьими камнями, чтобы оплатить изысканный ужин для этих проглотов!

- Если будешь кричать, - продолжал голос, - сделаем вид, что это часть праздника. Будет смешно.

Мысли заметались. Только бандитов, что решили поживиться украшениями, которых в избытке на таком празднике, нам и не хватало. Какие злые разбойники. Имели бы совесть, в самом деле, вошли бы в наше положение. У нас уже даже фамильное серебро заложено. Нам самим впору выходить на большую дорогу и поправлять семейное благосостояние лихим разбоем.

- Узнаешь? - Голос за спиной был почти довольным. - Нет? А я вот тебя узнал сразу. Платье дорогое, а лицо все то же. Гордое. Упрямое.

Я молчала, сжимая кулаки и мысленно перебирая все известные мне ругательства.

- Не хочешь разговаривать? Понимаю. Обидно. Столько готовилась к балу, а тут я, весь такой внезапный.

- Отпусти, - процедила я сквозь зубы. - Или сделаю вид, что ты просто неудачно пошутил.

- Не могу, - мешок дернулся, наезжая мне на глаза. - Мы еще не закончили, Вивьен.

Вот тут-то я и узнала этот голос. Окончательно и бесповоротно. И внутри меня все оборвалось, чтобы через секунду вспыхнуть яростным пожаром.

- Нельсон! - взвизгнула, сжав кулаки. - Ты идиот?!

- Я жених, - обиженно поправили меня из-за спины. - Почти жених. Наша помолвка все еще в силе, между прочим. Официального объявления о расторжении не было. Хотя твой батюшка меня и выпинал из дома – заметь, буквально, крича, что я проклятие на ваш род и… Как там было?

- Чирей в носу бабуина! - выпалила не без удовольствия.

- Это он погорячился, конечно.

- Неет, милый, это он еще слишком мягко высказался!

- Ну, Вив, чего ты такая неласковая, обидно же!

- Ты! Надел! Мне! Мешок! На! Голову! — Я чеканила каждое слово, чувствуя, как во мне закипает жгучая огненная магия. - Какого демона?!

- Для таинственности! - Его голос стал совсем жалобным, как у нашкодившего щенка, что напрудил в тапку, а теперь подтявкивает тоненько, выпрашивая прощение за конфуз. - Я хотел сделать сюрприз! Увезти тебя в карете, мы бы прокатились по окрестностям – ты сама говорила, что они живописные, полюбовались лунами, устроили пикник у озера.

- У меня платье за двести луидоров, Нельсон! - отметила я. – Какие покатушки, какой пикник у озера? От этой ткани останутся одни воспоминания! Да и комары сейчас, знаешь, какие злобные? Вмиг сожрут, один скелет на траве останется, чисто обглоданный.

- Я заплачу за платье! – возразил жених.

- Ты мне должен за прошлый раз, когда утопил мою шляпку в фонтане!

- Это был несчастный случай!

- Три раза, Нельсон!

Тишина. Я чувствовала, как парень переминается с ноги на ногу, недовольно сопя.

- Два с половиной, - выдавил он наконец. - Шляпку наполовину откачали.

Я закрыла глаза. Внутри бушевала буря. Магия уже сама собиралась в ладони в тугой, горячий сгусток, обжигающий кожу.

- Сними мешок, - приказала ледяным тоном.

- Ты не будешь кричать?

- Я буду кричать, Нельсон, вот увидишь. Вернее, услышишь. Но сначала ты снимешь мешок.

- Договорились, - обрадовался он и стянул ткань.

Свет фонарей ударил в глаза, и я, щурясь, размахнулась.

- Вивьен, не надо! – нахал подпрыгнул, беспомощно выставив вперед руки.

- Надо, милый, надо! Чтобы в следующий раз ты думал мозгами, прежде чем натянуть грязный мешок на голову девушке с вечерней прической. Знаешь, сколько служанки над ней корпели? Я все места отсидела и даже подремать успела!

- Я же хотел как лучше!

- Дорога в ад вымощена твоими «как лучше»!

В последнюю секунду, когда огненный шар уже готов был возмездием сорваться с моей щедрой руки, я увидела перекошенное от ужаса лицо жениха, знакомое до боли. Импульсивно, на одной интуиции, успела заменить магический заряд. Вместо убийственного пламени в него ударил чистый, хоть и грубый поток магии.

Нельсона отбросило на пару шагов. Он поднялся и замер, глядя на меня выпученными глазами. Рыжие волосы, и без того всегда стоящие дыбом, теперь торчали в разные стороны с утроенной силой, создавая вокруг головы эффект огненного ореола. Глаза, и без того не очень умные, смотрели в разные стороны.

- Ой… - выдохнул он, трогая свою многострадальную шевелюру. - А интересно вышло, да, Вив?

- Ты идиот?! - прошипела я, но уже устало. - Хотя чего спрашиваю…

Вздохнула, разглядывая дело своих рук. Жалкое зрелище. Но забавное.

- Жив? - без особой надежды спросила его.

- Да, - пискнул он.

- Жаль, - констатировала я.

Из ниоткуда, прямо над моими плечами, проявились Шустрик и Пухлик. Мои самые верные и самые забавные на свете фамильяры, крошечные, похожие на розовые шарики с черными рожками и отопыренными крылышками, они ощетинились, угрожающе зашипели на горе-жениха, выпуская крошечные фонтанчики искр.

- Ш-ш-ш-ш-ш! - верещал Шустрик, носясь вокруг, как разъяренный шмель, у которого скосили целый луг с любимыми сладкими цветочками.

- Пф-ф-ф-ф! - вторил ему Пухлик, плюясь микроскопическими молниями, что были безвредны, как брызги бенгальского огня, лишь немного кололи кожу, что порой даже казалось приятным.

- Потом, мальчики, - устало отмахнулась от них. - Видите же, негодяй уже понес заслуженное наказание. Хватит с него. Пока что.

Достав из ридикюля зеркальце - маленькое, в потертой серебряной оправе, с царапиной на уголке, мамин подарок на шестнадцатилетие, открыла его и строго предупредила:

- Так, ЗЫркальце, подбирай слова, ясно?

Оно вздрогнуло, золотистая поверхность пошла мелкой рябью, будто тонкая ткань от коготков котят-шалунов. Взглянув на мое отражение, зеркало драматично простонало:

- Какой ужас! А ведь красивая когда-то была девушка. Симметричная. Ухоженная. На приличную даже похожая. Что ты с собой сделала, неразумная?

- А если разобью? - ласково поинтересовалась с намеком, пытаясь пальцами пригладить волосы, которые теперь напоминали птичье гнездо после урагана – и то, в лучшем случае.

ЗЫркальце мгновенно заткнулось – бессовестная угроза возымела действие. Я вздохнула, вытаскивая из напрочь испорченных, минуту назад идеальных локонов соломинки, крошки, травинки и черт знает что еще.

Нет, такое безобразие уже не спасти. Нечего и пытаться. Надо смириться с неизбежным. Плюнув на безнадежное дело, просто махнула рукой, и магия послушно уложила волосы в аккуратную прическу. Простую, обычную, ничуть не праздничную. Но лучше уж так, чем щеголять на празднике Слияния лун с сеном на голове, будто только что… Я почувствовала, как щеки предательски разожгло. Хм, даже думать не хочу, что именно все гости подумали бы, увидев в моих волосах половину сеновала!

- А я? - простонал Нельсон, заглядывая в зеркальце через мое плечо. - Посмотри, что она со мной сделала, зеркало, кошмар какой!

Зыркальце вздрогнуло, пришло в ужас и разразилось ехидным комментарием:

- А это что за чудовище, Вивьен?

- Сама не знаю, - пожала плечами. - Упырь какой-то, правда?

- Да, да, да! - обрадовалось зеркальце, поддакивая. - Гони его прочь, милая, не позорься! Мы тебе нормального жениха сыщем, а не это недоразумение. Беги прочь!

- Я не недоразумение, - Нельсон обиженно фыркнул и надулся, будто лягушка в брачный период.

Я вздохнула, пожалев его, щелкнула пальцами, возвращая прическу в более-менее приличный вид (рыжий цвет остался — это ему на память).

- Спасибо, - тот облегченно выдохнул и широко улыбнулся – совсем как в детстве, когда мы бегали, носились по поместью, а няня, улучив момент и поймав нас за шкирку, вручала нам по большому, сочному яблоку, чтобы перекусили.

- Не радуйся раньше времени, - предупредила, усмехнувшись. – Я еще нянюшке Серафине на тебя непременно нажалуюсь, вот увидишь. Все-все расскажу, влетит тебе по первое число! У нее рука до сих пор тяжелая.

- Не надо! - лицо жениха исказилось ужасом. - Только не это, Вив! Она же опять возьмет ремень и… это, как маленького! - он густо покраснел – совсем как помидоры, что мы с ним любили воровать из нянюшкиной теплицы – душной, жаркой и очень вонючей. Доставалось за эту отважную вылазку, конечно, Нельсону, ведь девочек пороть нельзя. Но никогда с тех детских пор я не ела таких вкуснющих томатов!

- Вот именно, - удовлетворенно кивнула, представляя расправу над великовозрастным идиотом. - Заслужил. А теперь идем, - скомандовала, пряча зеркальце. - Гости заждались.

- Ты на меня не сердишься? - он умильно улыбнулся, шагая рядом.

- Я на тебя всегда сержусь, Нельсон. Это константа.

- Но ты со мной разговариваешь?

Я остановилась и посмотрела на него.

- Да. Потому что ты единственный жених, который у меня есть, - призналась устало. - Остальные разбежались из-за долгов моего отца. Иди за мной и хотя бы сегодня не опозорься.

Нельсон расправил плечи и пошел. А я подняла глаза к небу. Две луны почти слились в одну.

- Ну здравствуй, праздник, - шепнула с улыбкой. - Только без глупостей. Пожалуйста. - Покосилась на недожениха, который был для меня скорее как еще один брат. - И смотри, ни шагу в сторону от меня, ни одного глупого слова, и, ради всех демонов, держись подальше от фонтанов в этот раз!

Нельсон послушно закивал, стараясь не смотреть на все еще шипящих фамильяров, что сидели на моих плечах и болтали лапками. Я глубоко вздохнула, расправила плечи и толкнула тяжелую дверь бального зала.

Впереди меня ждал праздник. Или катастрофа. С моей везучестью - скорее второе.

Бальный зал сиял тысячами свечей, отражаясь в зеркалах. На самом деле свечей было сто тридцать семь - я считала, когда помогала украшать. Но в хрустальных подвесках люстры, в бесчисленных отражениях полированного паркета, в искрах, что сыпались от магических светильников по углам, их казалось в десять раз больше.

Золото. Шелк. Кружева. Духи, смешанные в приторный, душный коктейль.

Я остановилась на пороге, вдохнула поглубже и шагнула в этот водоворот.

- Вивьен! - меня тут же подхватили под руку. - Ты опоздала! Слияние вот-вот начнется!

Кузина Элизабет. Вечно взволнованная, вечно с веером, которым она обмахивалась с такой скоростью, что ветерок доходил до соседних рядов.

- Задержали, - коротко ответила я.

Не уточнять же, что именно - идиот с мешком в руках.

- Ты видела герцога? - зашептала Элизабет, сверкая глазами. - Он приехал! Сам герцог фон Траубе! А с ним племянник, говорят, не женат! Я уронила перед ним платок, представляешь? Специально!

- Представляю.

- Он поднял! И даже не поморщился!

Я слушала вполуха, скользя взглядом по залу.

Гости заполнили пространство до отказа. Кто-то танцевал, кто-то теснился у фуршетных столов, кто-то уже умудрился найти укромные уголки в нишах окон. Воздух густел от смеси дорогих духов, пота и легкого, едва уловимого запаха бедствия. А вот и источник последнего.

Отец сидел в дальнем углу. Я увидела его сразу - слишком знакомой была эта напряженная спина, слишком неестественно прямая осанка.

Он играл в кости.

- …а графиня Штольц привезла всех трех дочерей! Ты представляешь? Трех! - без умолку продолжала щебетать кузина. - Как будто мы не знаем, что старшая уже два года как в монастырь Богини собралась, ведь никто не берет…

- Элизабет, - мягко перебила я. - Дай мне минутку.

Она обиженно захлопнула веер, но отстала.

Я двинулась сквозь толпу.

Стол с игрой стоял в самой дальней нише, укрытый от любопытных глаз тяжелой бархатной портьерой. Но щель оставалась - достаточно широкая, чтобы видеть лица.

Отец. Бледный, с капельками пота на висках. Напротив него - старичок. Экстравагантный. Дорогой камзол, расшитый серебром, но фасон - прошлый век. Седая коса, перетянутая черной лентой. В ухе массивная серьга с рубином, размером с мой ноготь. Он перекатывал кости в ладони с ленивой, кошачьей грацией.

Рядом с ним, чуть поодаль - дама. Ее пальцы обвивали бокал с вином, и я сразу поняла, почему она сидит в тени. Потому что пальцы были… неправильные. Слишком длинные. Слишком узловатые. С когтями, аккуратно подпиленными, но все равно не человеческими. Гарпия.

Я сглотнула и перевела взгляд дальше. И замерла.

ОН.

Его Темнейшество. Дэгир Этардар. Верховный демон.

Он стоял у колонны - расслабленно, почти лениво - и при этом занимал собой половину зала. Не фигурально. Буквально. Куда бы я ни посмотрела, взгляд цеплялся за него. Черный камзол с вышивкой серебром. Черные волосы, собранные в низкий хвост. Черная рубашка с серебристыми кружевными манжетами - единственное светлое пятно.

И лицо. Дьявольски красивое. Неправильное. То, от которого невозможно оторваться.

Я смотрела на него секунду. Две. Три. Он повернул голову. Наши взгляды встретились. И по коже побежали мурашки. Тысячи мелких иголочек, от затылка до пят. Кулон на груди дернулся словно живой.

- …семь, - сказал старичок с серьгой, выбрасывая кости.

Отец побледнел еще сильнее.

Я заставила себя оторвать взгляд от демона и шагнуть к столу.

- Папа.

Он вздрогнул. Поднял на меня глаза - растерянные, виноватые.

- Вивьен… ты здесь… Я думал, ты с гостями…

- Я с гостями. - Положила руку ему на плечо. - А ты играешь.

- Так, немного…

- Сколько?

Он промолчал. Старичок усмехнулся в усы.

- Ваш батюшка сегодня в ударе, мадемуазель, - промурлыкал он. - Очень щедром ударе.

Я сжала пальцы.

- Сколько? - повторила шепотом.

- Пятьсот, - еле слышно выдохнул отец.

У меня внутри что-то оборвалось. Пятьсот луидоров. Пятьсот. Это весь наш годовой доход. Плюс следующий. Плюс бабушкина брошь с драконьими камнями, которую он уже заложил сегодня утром. Я едва не ахнула, прозрев. Так вот зачем он созвал сюда все сливки дворянства. Надеялся сорвать куш – выиграть баснословную сумму, что покроет расходы и принесет прибыль. Подавила горестный вздох. Ох, отец!

- Папа…

- Я отыграюсь, - быстро заговорил он. - Мне просто не везло в начале, но теперь…

- Простите, - раздался низкий, тягучий голос, от которого мои фамильярчики присмирели, прекратив возню на моем плече.

Демон шагнул вперед. Всего один шаг - но пространство вокруг словно сжалось.

- Условия возврата долга, - сказал негромко, и в зале вдруг стало тише, - мы обсудим позже.

Старичок хмыкнул, но спорить не стал. Дама с когтями медленно отвела взгляд.

- Сейчас, - Дэгир Этардар посмотрел на отца, потом на меня, - самое время станцевать танец и посмотреть на слияние лун.

Это прозвучало как приказ. И отец - мой гордый, несгибаемый отец, всегда готовый поспорить даже с королем - просто кивнул.

- Конечно, Ваше Темнейшейство. Вы правы.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое. Очень резкое. Чтобы напомнить, что это наш дом, наш праздник, наши долги и вообще кто он такой, чтобы раздавать здесь приказы, прерывать мой разговор с папой и…

- Ах, милорд! - раздалось откуда-то справа, спасая мою репутацию от ярлыка скандалистки, истерички и вообще крайне дурно воспитанной дерзкой девицы, смеющей обрушивать шквал негодования на Его Темнейшейство.

К избежавшему скандала демону подплыла она. Певица. Я видела ее мельком, когда приехали артисты. Высокая, гибкая, с тяжелыми черными волосами и зелеными глазами, подведенными так густо, что казалось — она смотрит сквозь прищур. На ней было платье столь глубокого изумрудного цвета, что мое небесно-голубое рядом с ним выглядело как утреннее небо после дождя — бледно, размыто, жалко.

- Вы обещали мне этот танец, - пропела женщина, касаясь его рукава длинными, неидеальными пальцами – тоже гарпия. - Я уже заждалась.

- Клео, - сказал демон.

Всего одно слово. Но певица расцвела такой улыбкой, будто он признался ей в вечной любви и тут же, встав на колено, надел на ее птичий палец кольцо с бриллиантом-булыжником, чтобы эта птичка не смогла взлететь, а принялась, как порядочная курица, вить семейное гнездо.

Я отвернулась. И тут же пожалела — потому что наткнулась взглядом на Нельсона. Он стоял в двух шагах от Клео. И пялился на нее. Разинув рот, словно маленький мальчик, который впервые увидел взрослую красивую тетю.

- Нельсон, - прошипела я.

Да, мне было обидно. Хоть и статус жениха не ясен, это все же мой молодой человек, вроде как. А глазеет на гарпию так, словно я пустое место. Ревность крошечной иголкой кольнула в сердце. Впрочем, также ревновала бы старшего брата. А Нельсон… Это же ходячее недоразумение, что с него взять.

- А? Что? - он мотнул головой, пытаясь принять осмысленное выражение лица. Получалось плохо.

- Ты слюни пускаешь, - зловредно укорила его. - Прямиком в ее декольте до самого пупка!

- Я? Нет, что ты, тебе показалось, дорогая! - Торопливо вытер подбородок. - Я просто… задумался.

- О чем?

- О… погоде.

- Ну тогда хорошо. А то я ненароком подумала, что тебе эта гарпия приглянулась как женщина.

- Чегоооо? - голос парня дал петуха, моментально выдавая ложь. - Зачем она мне, Вив?

- Тогда объясни, милый, как ее декольте навело тебя на мысли о погоде? – невинно хлопая глазками, я включила женское коварство на максимальную мощность.

- Как?

- Да, как? – сложила руки на груди. Фамильярчики закружили вокруг.

- Нууу, - его глаза забегали. – Ее, э-э, эти… — нервно сглотнул, с опаской косясь на Пухлика, что завис перед его носом, сжимая лапки в кулачки. – Формы ее похожи на облака, вот! - нашелся жених. – Большие такие… облака. Дождевые, значит. Вот и подумал, что завтра осадки будут.

Выкрутился. Я подавилась смешком. Посмотрела на Клео. Потом на Нельсона. Потом снова на Клео. И мне даже жалко стало парня. Ну какой из него жених? Друг детства и все.

- Иди, - сказала устало. - Танцуй с ней, синоптик.

- Что? Правда? - Глаза у него загорелись.

- Нет, неправда. Я проверяла твою адекватность. Ты провалил проверку.

- Вивьен…

- Шучу. Иди уже.

Он ускакал, как нашкодивший щенок, которому вдруг разрешили погрызть хозяйские тапки. А я осталась стоять у колонны. Одна. В этом дурацком зале, среди чужих людей, с долгами отца за плечами и кулоном матери на груди.

Который снова стал теплым. Очень теплым.

- Мадемуазель Луувиль? - раздалось рядом.

Я вздрогнула. Демон стоял в полушаге от меня.

Я не слышала, как он подошел. Не чувствовала. Просто вдруг поняла, что он здесь, и воздух стал другим — плотнее, гуще, с привкусом грозы.

- Ваше Темнейшество, - ответила, глядя прямо в его глаза.

Вблизи они оказались не черными. Темно-серыми, почти прозрачными по краям, с крапинками, похожими на искры. И в них что-то двигалось. Жило. Дышало.

- Вы не танцуете, - сказал он.

- Не люблю танцевать.

- Врете.

- Не вам судить.

Уголок его рта дернулся.

- У вас красивый кулон, - отметил мужчина. - Где вы его взяли?

- Материнский.

- Она умерла?

Я промолчала. Не его дело.

Он смотрел на кулон долго. Очень долго. Так, что у меня внутри начало закипать раздражение - и одновременно что-то другое, чему не хотела давать названия.

- Красивый, - повторил, наконец.

И добавил, почти неслышно:

- Как вы.

Я не успела ответить.

- Ваше Темнейшество, Слияние начинается!

Гости хлынули к балкону. Музыка стихла, сменившись взволнованным гулом. Кто-то ахал, кто-то хлопал в ладоши, кто-то уже тащил детей к окнам, чтобы те увидели чудо.

Демон шагнул в сторону, освобождая проход.

- После бала, - сказал вдруг, глядя мне в глаза, - мы поговорим.

- О долгах?

- Обо всем.

И ушел. А я осталась стоять, сжимая в пальцах теплый, пульсирующий кулон.

На небе две луны медленно наползали друг на друга. Сегодня вечером что-то должно было случиться. Я чувствовала это каждой клеткой. Но что именно — не знала.

И, наверное, не хотела знать.

- Вивьен! - крикнула Элизабет из толпы. - Ты идешь? Там такое! ТАКОЕ!

- Иду, - сказала я и шагнула к балкону.

Кулон на груди горел огнем.

Балкон встретил прохладой и ненавязчивым запахом ночных фиалок. Я выдохнула и только тут поняла, как сильно мне не хватало воздуха. В зале он был густым, спертым, пропитанным чужими духами и чужими амбициями. Здесь же, под открытым небом, дышалось легко.

Я подошла к перилам и запрокинула голову. Небо раскинулось надо мной - бескрайнее, чернильное, усыпанное звездами. И посреди него - две луны. Оранжевая и голубая.

Они наползали друг на друга медленно, величественно, как два корабля в ночном море. Край оранжевой уже касался края голубой, и там, где они встречались, рождалось свечение - теплое, золотистое, похожее на рассвет.

- Красиво, - выдохнула я.

Никто не ответил. Гости остались внутри - кто-то не рискнул выходить на холод, кто-то предпочитал наблюдать через окна, попивая шампанское. Я была почти одна. Почти. Потому что кулон на груди вдруг дернулся. А потом ВСПЫХНУЛ.

Жар ударил в ключицы, обжег кожу. Я вскрикнула и отшатнулась - резко, слепо, не глядя куда. И врезалась во что-то твердое.

- Осторожнее.

Голос. Низкий. Тягучий. С хрипотцой. Руки - на моей талии. Широкие ладони, жаркие даже сквозь ткань платья. Я подняла голову и утонула. В темно-серых глазах с искрами на дне.

Демон.

- Вы… - выдохнула тихо.

- Я, - согласился он.

Он держал меня так, будто мы танцевали. И не отпускал. Секунда. Две. Три.

Взгляд его опустился ниже - туда, где под тканью платья все еще пульсировал теплом кулон. Глаза потемнели. Стали почти черными. Бездонными. Опасными.

- Отпустите, - сказала я.

Голос дрогнул. Ненавижу, когда голос дрожит.

- Вы сами на меня налетели, мадемуазель, - ответил мужчина, но ладони разжал.

Я отступила. Один шаг. Второй. Кулон все еще грел грудь, но уже не обжигал.

- Ваш кулон, - сказал демон. - Он реагирует на слияние.

Это был не вопрос.

- Я заметила, - ответила сухо.

Он смотрел на меня. Долго. Изучающе. Так, что захотелось прикрыться — но не от стыда, а от этого пронзительного, просвечивающего насквозь взгляда.

- Будьте осторожны, - сказал наконец мужчина.

- С чем?

- Со всем.

Он развернулся и ушел внутрь, не дожидаясь ответа.

А я осталась стоять у перил, сжимая в пальцах все еще горячий кулон, и пыталась успокоить сердце. Оно не успокаивалось.

- Вот зараза, - прошептала я.

В гостиной было тихо. Большая часть гостей все еще толпилась на балконах и у окон - там, где вид на луны лучше. Здесь, в креслах у камина, сидели лишь несколько пожилых дам, уставших от долгого стояния, да парочка юнцов, делающих вид, что им неинтересно небесное светопреставление, ведь они уже взрослые, циничные и уставшие от мира.

Я опустилась в ближайшее кресло и закрыла глаза.

- Ну и?

Я приоткрыла один глаз.

Шустрик и Пухлик вылезли из складок моего платья, где прятались от холода, и теперь сидели на подлокотнике, синхронно склонив головы.

- Ну и что? - переспросила шепотом.

- Ну и как он? - Шустрик сверкнул глазками-бусинками. - Страшный?

- Красивый, - не подумав, ляпнула в ответ.

Фамильяры переглянулись.

- Красивый - это плохо, - авторитетно заявил Пухлик. - Красивые демоны опаснее уродливых. Уродливого сразу видно, а красивый заманивает, обволакивает, а потом хоп! - и ты уже подписал контракт.

- Я ничего не подписывала!

- Словом можно подписать что угодно, - нравоучительно сказал Шустрик. - Особенно если у демона голос, как бархат по шелку.

- Откуда ты знаешь, какой у него голос?

- Мы слышали! - возмутился Пухлик. - Мы маленькие, но уши у нас есть!

- И вообще, - добавил Шустрик, нахохлившись, - ты могла бы и позвать нас. Когда в него врезалась.

- Я не врезалась! Я отшатнулась!

- А оказалась в объятиях.

- Это случайность!

- Случайность, - хором сказали фамильяры, и в их голосах было столько скепсиса, что хоть выжимай.

- Вы могли бы и помочь, между прочим! - прошипела обиженно. - Вместо того чтобы сидеть в складках и подглядывать!

- Мы маленькие, - напомнил Шустрик, распушая крылышки.

- Нас не видно, - поддакнул Пухлик.

- Мы тактическое прикрытие! - закончили они дуэтом.

Я закрыла лицо руками.

- Я окружена идиотами.

- Но ты нас любишь, - промурлыкал Пухлик, потираясь о мой палец.

- Люблю, - вздохнула, сдавшись. - Вот это и есть моя трагедия.

- Мадемуазель Луувиль?

Я вздрогнула и резко выпрямилась. Передо мной стоял старичок с серьгой.

Вблизи он оказался еще страннее. Морщинистое лицо, но глаза - молодые, острые, цепкие. Серьга в ухе покачивалась при каждом движении, ловя свет свечей. Камзол, расшитый серебром, явно стоивший целое состояние, сидел на нем с небрежностью человека, который привык к дорогим вещам настолько, что перестал их замечать.

- Барон фон Штайнер, - представился он и церемонно поклонился. - Простите, что нарушаю ваше уединение, но не мог не заметить ваш кулон.

Я инстинктивно прикрыла его ладонью.

- Красивая вещица, - продолжал барон, не обращая внимания на мой жест. - Старая работа. Очень старая. Я такие узнаю за версту.

- Вы знаете, что это? - спросила против воли.

Барон улыбнулся. Улыбка у него была странная - не злая, но какая-то хищная.

- Когда-то знал, - сказал он. - Очень давно. Ваша матушка… она носила такой же?

Я молчала.

- Понял, - кивнул он. - Простите старика. Иногда любопытство сильнее воспитания.

Сделал движение, чтобы уйти, но на полушаге остановился.

- Знаете, мадемуазель, - сказал, не оборачиваясь. - Есть вещи, которые передаются по наследству. Драгоценности. Долги. Тайны. И проклятия.

- К чему вы это?

- К тому, что не все проклятия зло. Иногда то, что кажется наказанием, оказывается даром. Просто нужно время, чтобы это понять.

Он ушел так же тихо, как появился. А я осталась сидеть, сжимая кулон. Что он хотел сказать? Что знал мою мать? Что видел этот кулон раньше?

- Странный дедушка, - прошептал Шустрик.

- Очень странный, - согласился Пухлик. - И пахнет от него… не людьми.

- Кем?

- Не знаю. Древним.

Я не успела спросить, что именно он имеет в виду. Потому что в гостиную вошел ОН.

Дэгир Этардар.

Я вскочила так резко, что фамильяры едва удержались на подлокотнике.

- Ваше Темнейшество, - выпалила прерывисто. - Я как раз собиралась…

- Уходить? - спросил он.

- Да!

- Вам не нравится ваш собственный бал?

- Мне нравится. То есть, не нравится. То есть… - Сделала глубокий вдох. - Я хотела проверить, как там гости.

- Гости в восторге, - сказал он ровно. - Слияние удалось. Ваш отец уже принимает поздравления.

- Отлично. Тогда я…

- Бежите?

- Я не бегу, а иду.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Где-то за спиной фамильяры издавали звуки, похожие на предсмертное шипение.

- Тогда не смею задерживать, - демон чуть наклонил голову. - Всего доброго, мадемуазель Луувиль.

- Всего доброго, Ваше Темнейшество.

Я развернулась и пошла прочь. Медленно. С достоинством. Не бегом.

- Ты идешь как заводная кукла, - прошипел Шустрик, догнав и плюхнувшись на плечо.

- Замолчи.

- Очень напряженно, - добавил Пухлик, сев рядом.

- Замолчите оба!

Я свернула за угол и только там позволила себе остановиться и прислониться к стене. Сердце колотилось. Кулон пульсировал. И краем глаза я видела, как в дальнем конце коридора, у входа в гостиную, стоит черная фигура.

Он смотрел мне вслед.

Я отвернулась первой.

- Вот зараза, - выдохнула потрясенно.

- Это ты про кого? - уточнил Шустрик.

- Про всех.

- Конкретнее?

Я посмотрела на фамильяров. Потом на кулон. Потом в ту сторону, где остался демон.

- Не знаю, - честно сказала, хмурясь. - И это, наверное, самое страшное.

Оркестр заиграл вальс, и пары заскользили по паркету. Я стояла у колонны, сжимая в пальцах веер, и делала вид, что мне глубоко безразлично все происходящее. Гости кружились в водовороте шелка и кружев, свечи отражались в полированных пуговицах камзолов, дамы смеялись слишком громко, кавалеры кланялись слишком низко.

А я смотрела на кулон. Он остыл. Наконец-то. Лежал на груди спокойно, как обычное украшение, а не как раскаленный уголек.

- Вивьен!

Я подняла голову.

Передо мной стоял Нельсон. Вытянувшийся во фрунт, наглаженный, с волосами, все еще отдающими легкой рыжиной, но хотя бы не торчащими в разные стороны. Он протягивал руку с таким видом, будто предлагал как минимум корону.

- Мадемуазель Луувиль, - торжественно произнес жених. - Окажите честь.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на Клео, которая стояла в трех метрах и поправляла прическу перед зеркалом. Потом снова на Нельсона. Понятно, гарпия отвергла его притязания, и нахал не нашел ничего лучше, чем снова вернуться ко мне.

- Иди, - сказала ему. - Иди и дальше слюни в декольте той певички пускай.

Нельсон моргнул.

- Но я же тебя приглашаю!

- А смотришь на нее.

- Я не смотрю! Просто… оцениваю ювелирные украшения! У нее очень интересная брошь!

- У нее брошь в виде павлиньего пера, Нельсон. Ты пять минут назад сказал, что павлины - это пошло.

- Я пересмотрел свои взгляды!

- Иди уже.

Он обиженно надулся.

- Ты никогда не даешь мне шанса.

- Я дала тебе шанс. Три года назад. Ты его утопил в фонтане вместе с моей шляпкой.

- Это была случайность! И далась тебе та шляпка, право слово!

- Она была мамина. Иди, Нельсон.

Он постоял еще секунду, видимо, надеясь, что я передумаю. Потом вздохнул, опустил руку и поплелся в сторону Клео. Та как раз закончила поправлять прическу и теперь лениво обмахивалась веером, разглядывая зал. Нельсон приблизился. Клео подняла бровь.

Нельсон что-то сказал. Клео улыбнулась. И через минуту они уже кружились в вальсе, и Нельсон смотрел на нее с таким обожанием, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.

- Дурак, - сказала я. Веер хрустнул в пальцах. Сама прогнала, а все равно обидно.

- Вы что-то сказали, мадемуазель?

Я вздрогнула. Тень упала на паркет рядом со мной. Черная, длинная, будто живая. Я подняла голову. Дэгир Этардар стоял в полушаге от моей колонны, сложив руки за спиной. В его позе было что-то расслабленное — даже ленивое. Но глаза смотрели цепко.

- Ваше Темнейшество, - выдохнула с досадой. Он все это видел?

- Вы не танцуете, - сказал демон.

- Уже объясняла: не люблю танцевать.

- Вы смотрели на танцующих с таким видом, будто они вам должны.

- Мне все должны. Это семейное, - проснулся мой сарказм.

Уголок рта Верховного демона дернулся.

- Можно? - Протянул руку.

Я уставилась на его ладонь. Длинные пальцы, ухоженные ногти, на запястье тонкая серебряная цепочка, почти незаметная.

- Что можно? - переспросила глупо.

- Пригласить на танец, не более.

Оркестр играл вальс. Где-то смеялась Клео. Нельсон, кажется, наступил ей на ногу. Я смотрела на руку демона и понимала, что надо отказаться. Вежливо, сухо, как и полагается благовоспитанной мадемуазель из обедневшего, но гордого рода.

- Хорошо, - сказала я.

И вложила свою ладонь в его.

Я думала, что умею танцевать. Меня учили лучшие учителя, я знала все па, все повороты, все правила этикета. Оказалось, я не умела ни-че-го. Потому что танцевать с ним было не танцем. Это было падение. И полет - одновременно.

Он не пригласил, он взял. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и мир покачнулся. Еще секунду назад я стояла в толпе, а уже через миг меня втянуло в его личное пространство, в его дыхание, в его власть.

Он вел. Жестко, уверенно, не оставляя мне выбора. Ладонь легла на мою талию низко, почти на изгибе бедра, и сквозь тонкий шелк платья я чувствовала жар - такой обжигающий, что, казалось, должен оставить след. Такой же, как от кулона несколько минут назад. Только сейчас этот жар не просто грел кожу - он просачивался внутрь, растекался по венам, вытесняя страх и оставляя вместо него что-то голодное и нетерпеливое.

- Дышите, - сказал демон. Голос прозвучал низко, почти у виска, хотя его губы не приближались ко мне.

- Я дышу.

- Нет. - Легкое, едва заметное давление пальцев на поясницу заставило меня прогнуться. - Вы задерживаете воздух. Как перед прыжком в воду.

Я выдохнула. Шумно, судорожно, выпуская весь воздух разом.

- Так лучше, - одобрил он. - А теперь - доверьтесь.

И мы сорвались в танец.

Это был не вальс. Это было падение с горы, когда земля уходит из-под ног, а ветер бьет в лицо, не давая вздохнуть. Мы кружились так быстро, что паркет под ногами превратился в мутную рябь, свечи по краям зала слились в сплошную огненную линию - горящий обруч, в центре которого остались только мы двое. Гости, стены, люстры - все размылось в цветные пятна, в акварельные кляксы, которым не было до нас дела. Я перестала понимать, где пол, где потолок, где мои руки, где его.

Каждое движение отзывалось во мне толчком. Его бедро касалось моего, и по коже бежали мурашки. Его пальцы сжимались сильнее, и я проваливалась в этот жесткий захват, в эту абсолютную власть, которую он имел надо мной прямо сейчас. Я чувствовала каждый шов его перчаток, каждую линию его ладони, каждый удар пульса - хотя, может, это мой пульс бился так бешено, что вибрация отдавалась в его грудь.

Между нами искрило. Буквально.

В какой-то момент, когда он резко развернул меня и притянул обратно, почти вплотную, я увидела вспышку. Мелкие голубоватые разряды пробежали по моему плечу, перекинулись на его скулу, очертили линию челюсти и исчезли в воротнике. Я дернулась, но он не отпустил. Искры вспыхивали снова и снова - там, где наши тела оказывались слишком близко. Между моей грудью и его камзолом. Между моей шеей и его дыханием. Между моими губами и его — хотя до них оставался еще целый мир.

Я чувствовала их кожей. Покалывание, щекотку, острое сладкое жало, от которого хотелось выгнуться и прижаться сильнее, чтобы повторить это ощущение. Что-то во мне откликалось на эти разряды - не страхом, не удивлением, а тем самым голодным и нетерпеливым, что поселилось внутри с его первым прикосновением.

- Что это? - выдохнула я. Не столько от любопытства, сколько от невозможности молчать, не разделить это с кем-то. С ним.

- Магия, - ответил демон. Его глаза блеснули в полумраке темным золотом, без огня, но с глубиной, в которую страшно было смотреть. - Ваша.

- Моя так не выглядит. - Я мотнула головой, пытаясь вернуть себе опору, но очередное падение в повороте сбило дыхание.

- Вы просто не пробовали, - его голос стал ниже, гуще. - Не позволяли себе хотеть по-настоящему. Не теряли голову настолько, чтобы выпустить зверя.

Я подняла глаза. В упор. Он смотрел на меня. Без улыбки, без насмешки, без той ленивой снисходительности, которой от демонов ждешь по умолчанию. Он просто смотрел. И не отпускал.

В его взгляде не было иронии. Не было игры. Там была обнаженная, ничем не прикрытая жажда - и направлена она была на меня. На ту, что стояла сейчас в его руках, тяжело дыша, сбившаяся с ритма, потерявшая все свои маски и защиты.

Я видела в его глазах отражение свечей. Я видела в них отражение себя - раскрасневшуюся, с припухшими от собственного дыхания губами, с расширенными зрачками, с волосами, выбившимися из прически и упавшими на плечо. Я видела в них девушку, которую не знала. Которая была готова упасть.

Танец закончился.

Оркестр умолк так внезапно, что тишина ударила по ушам. Пары замерли вокруг, превратившись в соляные столбы. Кто-то захлопал, кто-то зааплодировал громче - кажется, нашему дуэту. Но звуки доносились будто сквозь толщу воды - далекие, неважные, не имеющие к нам отношения.

Демон не убирал руку с моей талии. Пальцы все так же жгли ткань, все так же сжимались, удерживая меня в плену. Я не могла сделать шаг назад. Я не хотела делать шаг назад.

Секунда. Две. Три.

Его грудь поднималась и опускалась так же часто, как моя. Его дыхание сбилось - я слышала это, потому что мы стояли слишком близко. Потому что между нами не осталось расстояния. Потому что искры все еще потрескивали где-то в воздухе, невидимые, но ощутимые - электричеством, предчувствием, обещанием.

Он смотрел на мой рот. Всего миг. Долю секунды, которую я бы ни за что не заметила, если бы не ждала этого взгляда всем телом.

- У вас кулон, - вдруг сказал демон. - Где вы его взяли?

Голос стал ровным. Спокойным. Но я вдруг поняла - он ждет ответа так, как ждут приговора.

- Это материнский, - сказала я. - А что?

Пауза.

- Красивый, - сказал он.

Рука на моей талии разжалась. Мужчина отступил на шаг. Поклонился - церемонно, коротко, как кланяются чужим.

- Благодарю за танец, мадемуазель Луувиль.

- Благодарю вас, Ваше Темнейшество.

Он ушел. Черный камзол растворился в толпе гостей, и я вдруг поняла, что даже не заметила, в какую сторону он направился.

Я осталась стоять посреди паркета. Одна.

- Вивьен! - Элизабет подлетела ко мне, хватая за руку. - Ты танцевала с ним! С самим! Что он сказал? Ты ему понравилась? Вы будете встречаться? Ты станешь герцогиней? Императрицей? Владычицей мира?

- Он сказал, что у меня красивый кулон, - ответила я.

- О-о-о! - Элизабет прижала руки к груди. - Это почти признание в любви!

- Это комплимент украшению, Элизабет.

- Нет! Это метафора! Ты - кулон! Драгоценная, редкая, сияющая! А он - тот, кто хочет носить тебя у сердца!

- Ты читаешь слишком много любовных романов.

- Ты читаешь слишком мало! Там все так начинается!

Я не стала спорить. Просто смотрела на свою ладонь, которая все еще помнила жар его пальцев.

- Вивьен!

Я обернулась. Нельсон бежал ко мне, расталкивая гостей локтями.

- Вивьен, ты видела? Я танцевал с ней! С Клео! Она такая… такая… У нее глаза! И волосы! И…

- Иди проспись, Нельсон.

- Я не пьян! Я влюблен!

- Ты влюблен каждую неделю. В прошлый раз это была дочка булочника.

- У нее были очень красивые булочки!

Я закрыла глаза.

- Нельсон.

- Да?

- Ты идиот.

- Знаю, - вздохнул он. - Но она сказала, у меня хороший ритм.

- У тебя ритм хромого кузнечика.

- Это творческая интерпретация!

Я открыла глаза и посмотрела на него. Растрепанный, раскрасневшийся, счастливый.

- Ты правда в нее влюбился? - спросила я.

Нельсон замер. Помялся.

- Не знаю, - сказал честно. - Но мне с ней интересно. Она не смотрит на меня как на… ну…

- Как на идиота?

- Как на пустое место.

Я вздохнула.

- Иди, - сказала ему. - Пока она не упорхнула.

- Правда? Можно?

- Я же сказала.

Он рванул обратно, даже не попрощавшись.

Я смотрела ему вслед и думала: вот и вся моя помолвка. Три года, которые можно было потратить на что-то полезное. Например, выучить древнеэльфийский. Или научиться играть на лютне. Или не связываться с идиотами.

- Мадемуазель Луувиль?

Я повернулась. Никого. Только колонна, зеркало и пустой проход в гостиную.

- Показалось, - сказала себе.

Но кулон на груди снова стал теплым. Я прижала к нему пальцы. Теплый. Родной. Живой. Как будто мама сейчас здесь, рядом, смотрит на меня из темноты и улыбается.

- Что мне делать? - шепотом спросила ее. - Я совсем запуталась.

Кулон не ответил. Но мне показалось - тепла стало чуть больше.

Я убрала руку, расправила плечи и пошла искать отца. В конце концов, бал еще не закончен. А долги сами себя не отдадут.

Сделав первый шаг, краем глаза заметила движение. У выхода на балкон стояла черная фигура. Дэгир Этардар смотрел на меня.

Я отвела взгляд первой. Но спиной чувствовала этот взгляд еще долго - до самой лестницы, до поворота, до тишины пустого коридора.

- Вот зараза, - выдохнула в пустоту.

Никто не ответил. Даже кулон молчал. Но на губах почему-то остался вкус вальса. И рука все еще помнила чужое тепло.

Ночью я проснулась от голода. Зверского. Такого, что хоть фамильяров ешь.

- Ш-ш-ш! - возмутился Шустрик, когда уставилась на него слишком задумчиво. - Мы не съедобные! Мы тощие! У нас мало мяса!

- И мы карамельные только снаружи, - добавил Пухлик. - Внутри мы горькие. Очень. С детства.

- Да помню, помню, - вздохнула, откидывая одеяло. - Не волнуйтесь, моя кулинарная гордость пока не пала так низко.

В особняке было тихо. Не той тишиной, что успокаивает, а той, которая настораживает. Слишком глубокая, слишком плотная, как вата в ушах ныряльщика. Гости разъехались еще три часа назад, уставшие слуги разбрелись по каморкам, отец заперся в кабинете с графином и своими мрачными мыслями.

А мне не спалось. Голод грыз изнутри маленькими острыми зубками, и никакие уговоры «поспи, утром позавтракаешь» не помогали. Я сдалась, накинула халат и на цыпочках спустилась вниз.

Кухня встретила меня запахом золы и вчерашней выпечки – той самой, что на следующий день становится только вкуснее. Я зажгла свечу, и тени испуганно шарахнулись по углам. Достала сковороду - тяжелую, чугунную, с закопченными боками. Нашла масло, яйца в плетеной корзине, кусок мяса, оставшийся от ужина, помидорки, сыр. Специи - мускатный орех, чуть-чуть перца, сушеный тимьян.

Руки сами делали то, что умели. Я не думала о долгах. Не думала о демоне, чей взгляд до сих пор жег спину. Не думала о Нельсоне, Клео, отце и двух лунах, которые сегодня почти слились в одну. Я просто готовила.

Масло шипело, встречаясь с раскаленным металлом. Яйца проливались солнцем, мясо подрумянивалось, специи танцевали в воздухе тонкими ароматными облаками. На какой-то миг мир сузился до размеров этой плиты, и это было почти счастье.

- Вы? Здесь?

Голос упал в тишину, как камень в колодец.

Я вздрогнула, чуть не выронив лопатку. Он стоял в дверях. Дэгир Этардар.

Без камзола, в одной черной рубашке, расстегнутой у ворота. Волосы распущены - тяжелые черные волны падали на плечи, касаясь кружевных манжет. В полумраке кухни он выглядел почти смертным.

Почти. Потому что смертные не светятся изнутри. У них нет этой подсветки - глубинной, опасной, пульсирующей в такт ударам сердца. У него была.

- Да, здесь, - пробормотала в ответ. - Это мой дом, если вы забыли. А вы что тут делаете?

- Я проголодался, - сказал он. - У вас проблемы с этим?

Я моргнула. Демон смотрел на сковороду.

- Нет, - выдохнула я. - Проблем нет.

Пауза.

- Вы умеете готовить? - спросил он.

- Я умею есть, - ответила с усмешкой. - Пришлось научиться готовить, чтобы не умереть с голоду в доме, полном мужчин, которые считают, что яйца варятся сами, если на них долго смотреть.

Уголок его рта дернулся, обозначая зарождение улыбки. Мужчина шагнул внутрь. Я замерла с лопаткой в руке, наблюдая, как он пересекает кухню. Как тени расступаются перед ним. Как свеча на подоконнике вздрагивает и горит ярче.

Он сел за стол. Просто сел. Тяжело, основательно, как садятся на постоялом дворе после сотни верст пути. Положил руки на столешницу - длинные пальцы, смуглая кожа, тусклый блеск перстня. Стал ждать.

Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Воздух на кухне стал гуще, плотнее, будто в него добавили тяжелого сиропа. Дышать и то приходилось с усилием.

- Я не подаю в ресторане, - сказала с намеком, переворачивая мясо на сковороде. Шипение жира немного заглушало тишину.

- Я не просил подавать. Я просто сижу.

- Вы мешаете.

- Я тихий.

- Ваше присутствие шумит.

Демон поднял бровь. Медленно. Почти лениво. Как кот, которому предложили мышку, но он пока решает, стоит ли напрягаться.

- Мое присутствие?

- Оно… громкое. - Я перевернула мясо резче, чем следовало, брызги жира обожгли руку, но я даже не поморщилась. Главное - не смотреть в его сторону. - Давит на уши. Не спрашивайте, как это работает, я сама не понимаю.

Он молчал. Тишина длилась ровно три удара сердца - моих, бешеных. А потом я почувствовала его взгляд. Затылком. Лопатками. Каждым позвонком, от шейного до копчика. Взгляд был тяжелый, теплый, с легким электрическим покалыванием - будто перед грозой, когда воздух наливается медью и предчувствием.

- Вы уверены, что это съедобно? - спросил демон, глядя на сковородку.

Я резко обернулась. Мужчина смотрел на нее с выражением глубокого, искреннего скепсиса. Как смотрят на бродячую собаку, которая вдруг села у порога и явно намерена остаться. Брезгливо, но с тенью любопытства.

- А вы уверены, что умеете дышать? - парировала, чувствуя, как злость щиплет горло. - Или просто привычка?

Он моргнул. Ресницы дрогнули - длинные, темные, с серебристой пыльцой на кончиках, будто припорошенные инеем. И вдруг улыбнулся. Коротко. Почти незаметно. Только уголки губ дрогнули, и тени в глазах качнулись, расходясь кругами, как вода от брошенного камня.

- Привычка, - сказал тихо. - Дышать. Триста лет уже привычка.

В его голосе не было горечи. Было что-то другое. Усталое. Смиренное. И такое древнее, что у меня на миг перехватило дыхание - уже по другой причине.

Я отвернулась быстро, чтобы он не видел моего лица. Потому что эта улыбка была… неправильная. Она не должна была ему идти. Демонам не идут улыбки, им идут усмешки, оскалы, кривые ленивые ухмылки. Но не такая. Не теплая, почти человеческая. Такая, от которой внутри что-то сжимается и ноет, как застарелый ушиб.

Я выложила мясо на тарелку - аппетитные ломти, поджаристые по краям, с тонкой корочкой, пахнущие чесноком и розмарином. Добавила яйца-пашот - они колыхнулись, выпуская желток. Посыпала свежей зеленью - укроп, петрушка, чуть-чуть ароматной, горьковатой кинзы. От запаха у меня самой потекли слюнки, хотя, казалось бы, за стряпней я надышалась до отвала.

- Держите.

Демон взял вилку. Движение было точным, выверенным, без лишней суеты. Отломил кусочек мяса. Отправил в рот.

Зрачки расширились.

Это было видно даже при тусклом свете свечи - чернота хлынула, затопила радужку почти до краев. Он замер на секунду, буквально на одну долгую, тягучую секунду, в которой время споткнулось и повисло. А потом вилка снова нырнула в тарелку.

Я смотрела, как мужчина ест. Нельзя было смотреть. Неприлично. Неловко. Опасно. Но я смотрела. Потому что это было… завораживающе.

Как он отламывает кусочек мяса - сосредоточенно, будто решает судьбу мира. Как жует медленно, почти церемониально - желваки ходят под смуглой кожей, мышцы шеи перекатываются при каждом глотке. Как прикрывает глаза на мгновение, будто пробует не еду, а воспоминание. Будто за этой простой едой стоит что-то большее, чем просто утоление голода.

Запах от него шел сложный, многослойный. Полынь - горькая, терпкая, южная. Мороз - свежий, острый, с ноткой озона, как после грозы. И еще что-то пряное, почти сладкое - то ли амбра, то ли старая древесина, то ли просто время, выстоявшееся в нем за триста лет.

- Редко кому удается меня удивить, - сказал тихо.

Глаза полыхнули. Не фигурально. Буквально. В глубине радужек зажглись искры - золотые, красные, древние. На миг мне показалось, что я вижу в них отражение пламени, которого нет в очаге. Пламени, которое горит в другом месте. В другом мире.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в силках.

Он поднялся из-за стола. Медленно. Плавно. Без единого звука. Как хищник, который только что понял, что испытывает голод, и нашел, чем его утолить. Стул даже не скрипнул - будто его вес ничего не значил для этого мира.

Я попятилась. Сделала шаг назад и уперлась поясницей в край столешницы. Холод дерева проступил сквозь тонкую ткань халата, но я почти не почувствовала - слишком жарко стало вокруг.

Он шагнул.

- Вы…

- Я? - эхом отозвалась, вжимаясь в столешницу. Руки нашарили край, пальцы вцепились в дерево так, что ногти побелели.

Демон смотрел на меня сверху вниз. Близко. Слишком близко. Я слышала его дыхание - редкое, глубокое, с едва уловимым свистом где-то в груди. Видела, как пульсирует жилка на шее - тонкая, синяя, живая. Чувствовала запах - полынь и мороз теперь смешались с чем-то еще. С голодом. С тем самым голодом, который не имеет отношения к еде.

Его рука потянулась к моему лицу. Медленно. Почтительно. Будто он тянулся к святыне, к которой боялся прикоснуться. Я видела каждый миллиметр этого движения - как напряглись сухожилия, как дрогнули пальцы, как блеснул перстень в свете свечи.

Я не дышала.

Воздух исчез. Весь. В мире осталась только эта рука, приближающаяся к моей щеке, и его глаза - золотые, красные, древние, с вертикальными зрачками, которые то расширялись, то сужались, будто не могли выбрать, хищник я или добыча.

Он замер. В дюйме от моего лица. Нахмурился. Брови сошлись на переносице, меж ними пролегла глубокая складка, будто демон боролся с собой. Будто внутри него шла битва, которой я не видела, но чувствовала каждой клеткой.

Рука опустилась.

- Простите, - сказал глухо. Голос сел, стал хриплым, низким, почти неузнаваемым. - Я забылся.

Отступил. Резко, будто обжегся. Разрыв между нами стал больше, и воздух хлынул обратно - холодный, пустой, без полыни и мороза, без того пьянящего коктейля, который кружил голову.

- Спасибо за ужин, - сказал тихо. - Спокойной ночи, мадемуазель Луувиль.

Он исчез.

Не ушел, не вышел, не растворился в тенях. Просто раз и его не стало. Только дрожащее пламя свечи, которая будто бы вздохнула ему вслед, и запах полыни, тающий в воздухе. Тонкий, горьковатый шлейф, который цеплялся за портьеры, за стены, за мои волосы.

Я стояла посреди кухни, сжимая в пальцах край халата, и пыталась вспомнить, как дышать. Воздух не слушался. Легкие сжимались и отказывались работать. В ушах шумело - то ли кровь, то ли ветер, то ли эхо его голоса.

- Ну и? - раздалось из-под стола.

Я опустила глаза. Шустрик и Пухлик сидели на перевернутой тарелке, задрав мордочки, и смотрели на меня с выражением глубочайшей заинтересованности. Уши торчком, усы дрожат, глаза блестят - настоящие сплетники.

- И ничего, - сказала севшим голосом. В горле пересохло, будто я час бежала по пустыне.

- А почему он не… - начал Шустрик. Подвигал бровями, многозначительно замолчал и покосился на то место, где только что стоял демон.

- НИЧЕГО.

Слово вылетело хлестко, как пощечина. Фамильяры переглянулись. Обменялись взглядами.

- Понятно, - сказал Пухлик, поправляя лапкой хвостик. - Кризис отрицания. Классика. Первая стадия - гнев, вторая - торг, третья - заедание сладким.

- Замолчите, - попросила их. - Пожалуйста. Просто… замолчите.

Я села на стул, который только что занимал демон. Медленно, осторожно, будто боялась спугнуть то, что осталось после него. Деревянная спинка еще хранила тепло - странное тепло, не жаркое, а глубокое, проникающее, будто он сидел здесь не пять минут, а час.

Передо мной стояла пустая тарелка.

Он съел всё. До последней крошки. До последней капли желтка, до последней веточки зелени. Я провела пальцем по гладкому фарфору, провела по ободку, собирая невидимую пыль, и вдруг улыбнулась. Сама не знаю чему. Может, тому, как он смотрел на мясо. Может, тому, как улыбнулся впервые. Может, тому, что в этой пустой тарелке было что-то большее, чем просто ужин.

- Спокойной ночи, Ваше Темнейшество, - шепнула в пустоту.

Тишина. Кухня молчала. Свеча оплывала, воск стекал по подсвечнику белыми слезами. Где-то за окном ухнула сова. Где-то в старых стенах скрипнула половица. Обычные ночные звуки. Обычная жизнь.

Но где-то в глубине особняка, на три этажа выше, кто-то, может быть, тоже не спал. Лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о полыни и морозе. И о том, как вкусно может быть яйцо с мясом, если его жарили не просто так, а с чем-то еще.

С чем - я не решалась признаться даже себе.

Прижала ладонь к груди - туда, где все еще колотилось сердце. Туда, где на коже, в том самом месте, куда он едва не прикоснулся, все еще горел след. Невидимый. Неосязаемый. Но такой явственный, что хотелось потереть кожу - или, наоборот, сохранить это тепло навсегда.

- Дура, - сказала себе шепотом. - Полная дура.

Пухлик согласно пискнул из-под стола. Шустрик захихикал. Но я не обращала на них внимания. Я сидела на стуле демона, вдыхала остатки его запаха и улыбалась в темноту. Потому что впервые за долгое время мне было не страшно. Не одиноко. Не пусто.

Потому что кто-то съел мой ужин до последней крошки. И это значило больше, чем все слова в мире.

Я стояла посреди кухни с половником в руке и чувствовала себя круглой дурой.

Пустая тарелка. Пустой стул. Остывающий воздух, в котором еще держался запах полыни.

- Ты справилась, - сказала себе. - Ты удивила Верховного Демона. Ты его накормила. Ты отступила, когда он потянулся. Ты не рассыпалась пеплом, не провалилась сквозь землю и не ляпнула ничего лишнего.

Пауза.

- А потом он от тебя сбежал.

Половник в моей руке жалобно звякнул.

- Ш-ш-ш!

Я подпрыгнула.

Фамильяры налетели на меня - два разъяренных мохнатых комка с искрами из ноздрей.

- Ш-ш-ш-ш-ш! - Шустрик выпустил фонтанчик дыма. - Плюемся искрами!

- Плюемся! - подтвердил Пухлик и для убедительности чихнул крошечной молнией.

- Вы где были? - зашипела я. - Когда он вошел? Когда он сел? Когда он потянулся ко мне?

- Мы его отвлекали! - выпалил Шустрик.

- Честно! - добавил Пухлик.

- И как? Успешно?

Фамильяры переглянулись.

- Он нас не замечал, - признался Шустрик.

- Совсем, - вздохнул Пухлик. - Мы танцевали у него перед носом. Пухлик сделал сальто. С блеском!

- Он смотрел на тебя.

- Даже не моргнул.

- Обидно, - закончили они дуэтом.

Я закрыла лицо рукой.

- Вы невыносимы.

- Но ты нас любишь, - напомнил Шустрик.

- В данную секунду - нет.

Он обиженно нахохлился. Пухлик ткнул его крылом и кивнул в сторону двери.

- Она просто в кризисе, - шепнул он. - Переживает. Справится.

- Я все слышу.

- Ты должна нас слышать! Мы твои фамильяры! Это симбиоз!

Я убрала половник, задула свечу и вышла в коридор.

Тьма обступила меня мягко, почти ласково. В особняке было тихо - та особенная тишина, которая наступает только глубокой ночью, когда даже половицы перестают скрипеть, утомленные дневной беготней.

Я поднималась по лестнице и чувствовала, как на плечи ложится усталость. Не физическая. Другая. Та, от которой не помогают ни сон, ни еда, ни горячая ванна.

- Вивьен, ты дура, - шепнула в пустоту. - Он демон. Верховный. Тебе не нужны проблемы.

Никто не ответил. Даже фамильяры притихли, свернувшись клубочками у меня на плечах.

Я вошла в спальню, затворила дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь пахло домом. Свечным воском, лавандой из саше, старой бумагой - отец любил читать перед сном и иногда забывал у меня книги. Здесь было безопасно. Здесь не пахло полынью.

Я разделась, забралась в кровать и уставилась в потолок. Тени плясали под лепниной, повторяя танец свечей. Где-то за окном ухал филин, и луны - две, уже разделившиеся, заливали комнату холодным серебром.

- Красивый, - сказала вслух.

Голос прозвучал хрипло, почти неслышно. Но я слышала.

И кулон на груди отозвался теплом.

Я думала о танце.

О том, как паркет летел под ногами, как свечи превратились в огненную реку, как его рука лежала на моей талии - тяжелая, горячая, незыблемая. Я думала о том, что впервые в жизни не контролировала свои движения. Не просчитывала шаги. Не следила, чтобы улыбка была достаточно вежливой, а спина достаточно прямой. Я просто летела. И это было страшно.

Я думала о кулоне. О том, как он вспыхнул на балконе, будто узнал что-то, увидел, вспомнил. О том, как демон смотрел на него. Не жадно. Не хищно. А так, будто искал что-то, потерянное очень давно.

- Что ты знаешь? - шепнула, сжимая кулон в пальцах. - Что ты видишь?

Металл молчал. Только теплел сильнее, прижимаясь к ладони, как котенок, ищущий ласки.

Я думала о том, как он сказал «красивый». Не про кулон. Про меня.

Я не была красивой. У меня был слишком острый подбородок, слишком широкие скулы, слишком упрямый разрез глаз. Мама говорила, что я породистая - как лошади из старых конюшен, которых не назовешь милыми, но в их стать влюбляешься навсегда.

Я не знала, влюбилась ли. Знала только, что три слова - одно, короткое, хриплое - упали в грудь и застряли там, как заноза.

Маленькая. Острая. Горячая.

- Вивьен, ты дура, - повторила я.

Перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Шустрик и Пухлик уже спали, свернувшись шариками на соседней подушке. Шустрик тихо посапывал, Пухлик подергивал крылом - снилось что-то, наверное, очень вкусное. Я завидовала им. Их миру, где нет демонов с глазами-безднами, нет долгов, нет отца, который проигрывает фамильные земли, нет кулона, который пульсирует в такт чужому сердцу. Только еда, сон и крошечные шалости.

Я закрыла глаза. И перед внутренним взором снова встал он. Черные волосы, распущенные по плечам. Черная рубашка, открывающая ключицы. Искры в глубине зрачков.

«Редко кому удается меня удивить».

Голос. Низкий, тягучий, с хрипотцой.

«Красивый».

«Спокойной ночи, мадемуазель Луувиль».

Я проваливалась в сон медленно, как в холодную воду. Сначала перестали болеть ноги, уставшие за день в новых туфлях. Потом утихли мысли. Потом исчез запах полыни. Осталось только тепло.

Кулон на груди пульсировал ровно, спокойно, как второе сердце. Я прижала его ладонью и провалилась в темноту.

- Вивьен.

Голос. Знакомый. Родной.

- Вивьен, проснись.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась мама.

Совсем молодая, какой я ее почти не помнила. Темные волосы рассыпались по плечам, на груди сиял кулон — тот самый, который сейчас лежал на моей.

- Мама? - выдохнула я.

Она улыбнулась.

- Ты нашла его, - сказала тихо. - Знала, что найдешь.

- Кого?

- Не кого. Что. - Коснулась моего кулона кончиками пальцев. - Себя. Свою силу. Свой путь.

- Я не понимаю.

- Поймешь. - Наклонилась и поцеловала меня в лоб. - Ты сильнее, чем думаешь, доченька. Сильнее, чем я. Сильнее, чем все они.

- Кто они?

- Те, кто охотится.

Она начала таять. Края фигуры размывались, голос становился тише, дальше.

- Мама! Не уходи! Я еще не спросила! Я не знаю! Я ничего не знаю!

- Ты знаешь главное, - шепнула она. - Ты умеешь любить. Это единственное оружие, против которого у тьмы нет защиты.

- Мама…

- Береги кулон. И береги сердце. Свое. И его.

- ЧЬЕ?

Но она уже исчезла. Только запах остался. Не полынь. Не лаванда. Что-то другое, забытое, из самого раннего детства.

Яблоки и корица.

- Мама…

Я проснулась.

В комнате было светло. Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя на полу золотые полосы. Шустрик и Пухлик уже не спали, сидели на подоконнике, уткнувшись носами в стекло, и о чем-то перешептывались.

Кулон на груди был холодным. Я прижала его пальцами, пытаясь поймать остатки тепла.

- Ты плакала? - спросил Шустрик, обернувшись.

- Нет.

- Плакала, - уверенно сказал Пухлик. - У тебя ресницы мокрые.

Я провела пальцем по щеке. Мокрая.

- Приснилось что-то, - сказала я. - Неважно.

Села в кровати, откинула одеяло. Сон таял, как сахар в горячем чае. Я уже не помнила лица матери - только глаза, такие же, как у меня. И запах яблок с корицей. И слова.

«Ты умеешь любить».

- Глупости, - сказала вслух. - Какая любовь. У меня долги, помолвка, отец-игроман и демон, который смотрит так, будто я должна ему триста лет безупречной службы.

Фамильяры переглянулись.

- Она опять отрицает, - шепнул Пухлик.

- Классика, - вздохнул Шустрик.

- Я вас слышу.

- Это симбиоз! - хором ответили они.

Я запустила в них подушкой. Они увернулись, хихикая, и улетели в коридор, унося с собой остатки ночной тишины. Я осталась одна.

Солнце золотило пылинки в воздухе. Где-то внизу звякнула посуда - повар уже возился на кухне. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

- Ничего особенного не случилось, - сказала кулону. - Я просто приготовила ужин. Он просто поел. Мы просто поговорили.

Кулон молчал.

- И нечего на меня так смотреть.

Кулон молчал, но я чувствовала: он не верит. Я тоже не верила. Но признаваться в этом даже себе было слишком страшно.

Я встала, подошла к окну и раздвинула шторы. Небо заливало утро — розовое, золотое, обещающее. Где-то за горизонтом, в столице, просыпался Верховный Демон, и, может быть, он тоже смотрел сейчас на это небо. Или не смотрел. Или ему было все равно.

- И мне все равно, - сказала я.

Но голос прозвучал неубедительно.

Даже для меня.

Утро продолжилось воплями тетушки Агаты и запахом жженой серы.

- ТЕО-О-О-О!!!

Я подпрыгнула, моргая спросонья. Шустрик и Пухлик, влетели в комнату как два ошпаренных одуванчика.

- Что? Где? Пожар? - заверещал Шустрик.

- Серой пахнет! Точно пожар! - Пухлик уже набирал в грудь воздух, чтобы присоединиться к всеобщему крику.

- Тихо, - велела, нашаривая халат. - Это Тео.

- А, - выдохнули фамильяры и снова упали на подушку. - Тогда ладно.

В особняке царил хаос. Гости разъехались еще затемно, но после вчерашнего пиршества дом напоминал поле битвы. В коридоре лакеи сворачивали ковры, горничные тащили охапки грязного белья, а дворецкий Бартоломью стоял посреди всего этого бедлама с видом полководца, проигравшего сражение, но сохранившего честь.

- Мадемуазель Вивьен, - обратился он ко мне с отчаянием в глазах. - Ваш брат… он снова…

- Я поняла, Бартоломью. Иду.

Запах серы вел меня по коридору, вниз по лестнице, мимо кухни, мимо кладовой, к самой дальней двери первого этажа - той, которую отец когда-то велел запереть, потом отпереть, потом снова запереть и больше никогда не открывать.

Дверь была распахнута настежь. Изнутри валил фиолетовый дым.

- ТЕО! - заорала я, врываясь в лабораторию.

Младший брат стоял посреди комнаты, сжимая в руках дымящуюся колбу, и смотрел на нее с выражением глубокой, вселенской обиды.

- Я все объясню! - выпалил, едва завидев меня. - Это был стабилизатор! Он должен был не так сработать!

- Что. Ты. Натворил?

- Понимаешь, есть теория, что если добавить в укрепляющий эликсир немного лунной пыльцы, то эффект усилится в три раза! Я просто проверял!

- И?

- И лунная пыльца оказалась… ммм… слишком активной.

Я оглядела комнату.

Колбы на столе покрылись инеем. Жаровня, наоборот, пылала алым. В углу квакало что-то неопределенное, и я очень надеялась, что это не бывшая крыса.

- Где тетя? - спросила, холодея.

Тео указал дымящей колбой направо.

Тетушка Агата сидела в кресле у окна. Вернее, она пыталась в нем сидеть, но ее выдавала идеально прямая спина и пальцы, вцепившиеся в подлокотники так, что костяшки побелели. Лицо у тети было белое как мел, брови - брови были ФИОЛЕТОВЫЕ.

Ярко-фиолетовые. Светящиеся. С небольшими искрами на кончиках.

**************************

Мои хорошие, как Вам этот роман?)) Если нравится, побалуйте нас с Музом лайками-сердечками, пожалуйста! А мы в ответ будем творить и вытворять еще усерднее! Заранее всех благодарю!))

- Тетя, - выдохнула я.

Воздух в комнате всё ещё пах озоном и жжёной бумагой - Тео в очередной раз преуспел в искусстве разрушения. К горлу подкатывал смех, истерический, колючий, но я держалась. Смотрела на тетушку Агату и держалась.

- Вивьен, - ответила тетя ледяным тоном. Голос у неё звенел, как хрусталь, по которому только что стукнули серебряной ложечкой. - Твой брат только что едва не отправил меня к праотцам. У меня было видение. — Она прижала ладонь к груди, и я заметила, как дрожат пальцы. - Целая жизнь промелькнула перед глазами. Там не было фиолетовых бровей.

Фиолетовых. Бровей.

Я закусила губу. Вкус крови - солоноватый, металлический - осел на языке, помог удержаться. Тётя Агата, наша ледяная королева, неприступная вдова, законодательница мод и эталон вкуса, сидела в кресле с идеальной осанкой и бровями цвета спелого баклажана. Они дугой взлетали над переносицей, придавая её лицу выражение вечного, высокомерного удивления.

- Я всё исправлю! - пообещала, бросая гневный взгляд на Тео.

Брат стоял у лабораторного стола, заваленного склянками, и пытался сделаться незаметным. Получалось плохо - рыжие вихры торчали во все стороны, на щеке красовался свежий ожог, а от манжеты шёл тонкий дымок.

- Я тоже! - подхватил он с энтузиазмом обречённого. - Я уже почти придумал противоядие!

- Ты не придумаешь противоядие, ты взорвал стабилизатор! - рявкнула я.

- Технически, он не взорвался, он…

- Тео!

Он замолчал. Челюсть сжалась, вихрастая голова поникла. Я подошла к тетушке Агате, присела на корточки и взяла её руки в свои. Пальцы у тёти были холодные, унизанные перстнями, пахли лавандой и дорогим кремом. и дрожали. Чуть-чуть, едва заметно, но я почувствовала.

- Тетя, я сейчас уберу эту краску. — Говорила тихо, вкрадчиво, как норовистой лошади. - Обещаю, через пять минут вы будете выглядеть как обычно.

- Через пять минут я буду мертва от стыда, - отрезала тетя. Голос дрогнул. - Я, Агата Луувиль, вдова, почтенная дама, и у меня фиолетовые брови.

Последние слова она выкрикнула, и в этом крике было столько отчаяния, что смех застрял в горле колючим комом.

- Никто не заметит, - соврала я мягко.

- Я заметила. - Тётя впилась пальцами в подлокотники, костяшки побелели. - Я смотрела в зеркало. Эти брови видны с Луны. Если я выйду на улицу, меня примут за цирковую актрису. Или за фаворитку!

Я сжала зубы. Внутри всё вибрировало от сдерживаемого смеха, но я заставила себя сосредоточиться. Закрыла глаза, прислушалась к себе.

Магия отозвалась сразу - тёплой волной в груди, покалыванием в кончиках пальцев. Я позволила ей течь, не сдерживая, не направляя слишком жёстко. Текучая, как жидкий мёд, густая и золотистая на ощупь - если бы ощущения можно было увидеть. Она стекла по пальцам, собралась на ладонях, запульсировала в такт сердцу.

Я открыла глаза и провела рукой над тетиным лицом. Медленно. Осторожно. Слой за слоем снимая чужое колдовство.

Чужая магия пахла Тео - бергамотом, реактивами и юношеским потом. Она цеплялась за кожу, не хотела уходить, но моя, тёплая и тягучая, была сильнее. Я чувствовала, как фиолетовый бледнеет, становится лавандовым, потом серым, потом исчезает совсем, оставляя после себя только лёгкое покалывание.

Тетушка Агата открыла глаза.

- Получилось?

- Идеально, - улыбнулась я ободряюще. - Вы прекрасны.

- Я всегда прекрасна, - фыркнула она, но пальцы перестали впиваться в подлокотники, плечи расслабились, дыхание выровнялось. - А этому, - она метнула гневный взгляд в Тео, полный ледяного презрения, - я сокращу содержание. На месяц. Нет, на два!

- Тетя! - взвыл брат. В голосе - неподдельный ужас.

- Три!

Он замолчал окончательно. Только открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Я помогла тёте подняться - от неё пахло лавандой и облегчением, и проводила до двери.

На пороге она обернулась.

Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его, хотя внутри всё сжалось - этот взгляд тётя Агата унаследовала от матери, и от него невозможно было спрятаться.

- У тебя круги под глазами, - сказала она, хмурясь. - Не спала?

- Спала.

- Врёшь. - Тётя прищурилась. - Я твою мать с пелёнок знаю, ты в неё пошла - когда волнуешься, у тебя левая бровь дёргается.

Я прижала палец к брови. Она предательски дрогнула под подушечкой - мелкая, нервная пульсация.

- Я просто много думала.

- О чём?

- О жизни.

Тетушка Агата хмыкнула. Звук вышел сухим, но в уголках глаз дрогнули лучики морщин - почти улыбка.

- Жизнь подождёт. А сон нет. - Похлопала меня по руке. Ладонь у неё была тёплая, сухая, с жёсткими мозолями от перстней. - Береги себя, Вивьен. Ты у нас одна такая.

Она ушла. В коридоре запахло лавандой, сладко, чуть приторно, и лёгким чувством вины, которое всегда оставалось после тётиных нотаций.

Я повернулась к Тео.

- Ну?

Брат вздрогнул, будто я его ударила.

- Я всё уберу, - выпалил быстро. - Честно. Клянусь.

- Ты клялся в прошлый раз. - Я скрестила руки на груди, припечатала взглядом. - И в позапрошлый. И когда спалил кабинет отца.

- То было образовательное возгорание! - возмутился он, но без прежнего пыла.

- Тео.

Он вздохнул - глубоко, обречённо - и поплёлся собирать осколки. Стекла хрустели под ногами, пахло разлитыми реактивами - резко, химически, чуть сладковато. Я смотрела на него и думала, что, наверное, именно так выглядят матери, у которых слишком много детей и слишком мало терпения.

Тео был младшим. Самым бедовым. Самым непослушным. И самым любимым.

Ему было семнадцать. Он хотел изменить мир. Пока у него получалось только поджигать его по частям.

- Помощь нужна? - спросила я.

- Не-а, - буркнул, не оборачиваясь. Спина напряжена, плечи вздёрнуты - обиделся. - Я сам.

Сам так сам. Я кивнула и вышла.

В коридоре было тихо. Бартоломью наконец наладил конвейер из горничных, и хаос отступил, сменившись деловой суетой. Пахло воском для мебели, свежими цветами из оранжереи и чуть-чуть выпечкой из кухни. Где-то наверху хлопнула дверь - отец? Или просто сквозняк потянул старые рамы?

Я поднялась к себе, намереваясь хотя бы причесаться - волосы растрепались, выбились из пучка и лезли в лицо, но не успела.

- Вивьен!

Голос разнёсся по всему особняку. Он отразился от сводов, ударился о хрустальную люстру в холле, заметался между стенами и вернулся ко мне многократным эхом - гулким, радостным, бешеным.

Я замерла перед зеркалом.

- Гидеон?

Старший брат ворвался в холл, сметая на своём пути плохо закреплённые предметы интерьера. Тяжёлые шаги грохотали по паркету, ваза на консоли жалобно звякнула, картина на стене дрогнула и перекосилась.

Гидеон. Широкоплечий, темноволосый, с тяжёлой челюстью и глазами навыкате - он всегда напоминал мне сенбернара, который искренне считает себя маленькой болонкой. Сейчас сенбернар был взлохмачен, грязен и пах, как конюшня после долгой скачки.

- Вив! - Подлетел ко мне, схватил за плечи и начал бешено оглядывать со всех сторон. От него разило лошадиным потом, дорожной пылью и чем-то кислым - то ли немытым телом, то ли страхом. - Ты цела? Жива? Тебя не пытали? Не прокляли? Не обратили в демона?

- Что? Нет! Гидеон, дыши!

- Я не могу дышать! - Голос срывался на фальцет. - Я три дня в дороге гнал лошадей! Я спал в седле! Я питался всухомятку! - Он сжал мои плечи так, что кости хрустнули. - Я думал, что по приезде увижу пепелище и твой призрак!

- Мой призрак предпочёл бы более комфортное обиталище, - заметила я, высвобождаясь из его медвежьих объятий. Ладони у него были горячие, липкие, дрожащие. - И вообще, от тебя пахнет конюшней.

- Это аромат тревоги! - возразил он с таким искренним негодованием, что я едва сдержала улыбку.

- Это аромат того, что ты не менял рубашку три дня.

Он обиженно насупился. Тяжёлые брови сошлись на переносице, челюсть выдвинулась вперёд - ну вылитый пёс, которому сказали, что он плохо пахнет. Возражать не стал. Я наконец смогла его рассмотреть.

Гидеон выглядел уставшим до предела. Под глазами залегли глубокие тени - синие, почти чёрные. На щеках пробилась щетина - колючая, неровная, кое-где с проплешинами. Камзол был измят, кое-где забрызган грязью, на воротнике - тёмное пятно то ли пота, то ли дождя. От него несло дорогой за версту.

- Садись, - велела я, подталкивая его к дивану. Рука утонула в жёсткой, грязной ткани камзола. - Есть хочешь?

- Не хочу. - Буркнул, но послушно плюхнулся на сиденье. Диван жалобно скрипнул.

- Врёшь.

- Хочу, - признался он обречённо. - Но сначала скажи: этот демон… он тебя тронул?

- Мы танцевали.

Гидеон побелел. Под загаром, под дорожной грязью, под щетиной проступила мертвенная бледность. Челюсть отвисла, глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок.

- Танцевали? - Голос сорвался на визг.

- Один раз. Вальс. Это было… - Я запнулась, подбирая слово. В памяти всплыло: золотые искры в глубине зрачков, тяжесть ладони на талии, запах полыни и мороза. - …ничего особенного.

Брат смотрел на меня так, будто я призналась в государственной измене. Будто я только что съела живого младенца у него на глазах. Будто у меня выросла вторая голова, и эта голова сейчас цитирует запрещённые гимны.

- Вивьен. - Он подался вперёд, схватил меня за руку. Пальцы впились в запястье - горячие, влажные, умоляющие. - Это Верховный Демон. Дэгир Этардар. Он не танцует. Он приказывает, казнит и, по слухам, пьёт кровь младенцев на завтрак.

- На завтрак он ест яйца с мясом, - ляпнула я.

Тишина.

Гидеон медленно, очень медленно закрыл рот. Потом открыл снова. Потом моргнул. Несколько раз.

- Откуда ты…

- Он зашёл на кухню. Ночью. - Я пожала плечами, стараясь, чтобы это звучало обыденно. Получалось плохо, сердце колотилось где-то в горле. - Сказал, что проголодался. Я пожарила яйца. Он съел.

- И…

- И ушёл. - Я высвободила руку. - Сказал «спасибо за ужин» и «спокойной ночи».

- Больше ничего?

- А что ещё могло быть?

Гидеон смотрел на меня с таким выражением, будто я только что призналась, что луна сделана из сыра, и этот сыр моего производства.

- Вивьен. - Он заговорил очень осторожно. Медленно. Будто успокаивал буйную сумасшедшую. - Ты понимаешь, что Верховные Демоны не ходят на кухню к смертным женщинам? Даже если они очень голодны?

- Может, у него прислуга в отпуске.

- У него триста лет прислуге! - Гидеон вскочил с дивана. - Триста лет одни и те же демоны! Они умеют готовить всё!

- Значит, ему не нравится, как они готовят.

- Им триста лет, они готовят божественно! - Он уже кричал. Вены на шее вздулись, лицо пошло пятнами.

- Тогда не знаю! - взорвалась я. Голос сорвался, выплеснул всё напряжение последних дней. - Может, он просто хотел есть! Может, ему надоели демонические разносолы! Может, у него бессонница! Что ты от меня хочешь услышать?!

Гидеон замер. Смотрел на меня. Дышал тяжело, со свистом. В холле повисла тишина — густая, звонкая, какая бывает только после ссоры. А потом он шагнул ко мне и обнял.

Крепко. До хруста в рёбрах. Уткнулся носом в макушку, вдохнул запах моих волос. От него пахло конюшней, потом, страхом и такой отчаянной, братской любовью, что у меня защипало в носу.

- Прости, - сказал он глухо. - Я просто испугался. За тебя. Ты же знаешь, какие они.

- Знаю. - Обняла его в ответ. Под грязным камзолом бешено колотилось сердце. - Но я справлюсь. Обещаю.

- Если он тронет тебя хоть пальцем - убью его. - Голос глухой, твёрдый, как камень. - Мне плевать, что он Верховный. Я убью.

Я улыбнулась в его плечо.

- Знаю.

- И яйца он твои больше есть не будет. Я лично прослежу.

- Гидеон…

- Это оскорбительно. Приличные демоны так себя не ведут.

Я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом уже не могла остановиться - истерика, облегчение, любовь - всё смешалось в один ком, выплеснулось наружу.

Гидеон смотрел на меня и хмурился.

- Ты чего?

- Ничего, - выдохнула я, вытирая глаза. - Я просто рада, что ты приехал.

Он нахмурился ещё сильнее, но в уголках глаз дрогнули лучики - почти улыбка.

- Дура, - сказал он ласково.

- Сам дурак.

- Спорить не буду.

Мы стояли посреди холла - грязный, пропахший лошадьми старший брат и я, с красными глазами и истерическим румянцем на щеках. Где-то наверху хлопнула дверь. Где-то в лаборатории Тео что-то взорвалось - тихо, приглушённо, будто извиняясь.

Обычный день в особняке Луувилей. Но внутри у меня что-то изменилось. Стало теплее. Тверже. Я знала, что буду делать дальше.

Я не помню, как дошла до своей комнаты. Ноги несли сами по лестнице, где каждая ступенька пахла старым деревом и воском, мимо галереи с ее сквозняками, мимо портрета матери. Она смотрела на меня с укоризной и любовью одновременно - этот взгляд я чувствовала кожей, даже не поднимая глаз. Масло, холст, чуть выцветшие краски, но глаза живые. Всегда живые.

- Прости, мама, - шепнула, не глядя. Голос сорвался, оцарапал горло. - Я стараюсь. Правда.

Она не ответила. Она никогда не отвечала.

Я закрыла дверь своей комнаты - тяжелую, дубовую, с бронзовой ручкой, которая всегда была холодной, даже летом. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Доски подо мной были старыми, рассохшимися, пахли пылью и временем. Холод пробирался сквозь ткань платья, щипал кожу, но я не могла заставить себя встать.

Фамильяры вылезли из ридикюля - сначала любопытный нос Шустрика, потом пузо Пухлика, застрявшее в застежке. Они возились, пыхтели, а потом устроились рядом, прижимаясь теплыми боками к моим рукам. От них пахло шерстью, сухими травами и чуть-чуть магией. Той самой, что искрила, когда они сердились или волновались.

- Плохо? - спросил Шустрик тихо. Голос у него дрожал, будто он боялся ответа.

- Плохо, - призналась я. Слово вышло глухим, комком осело где-то в груди.

- Очень плохо? - уточнил Пухлик. Уши прижаты, усы поникли.

- Очень.

Они переглянулись. Потом, синхронно вздохнув, прижались крепче. Маленькие сердечки бились часто-часто, я чувствовала эту дрожь своими пальцами.

- Мы с тобой, - сказал Шустрик.

- Всегда, - добавил Пухлик.

Искры от их шерсти щекотали кожу - мелкие, голубоватые, почти невесомые. Они пробегали по рукам, оставляя после себя тепло и легкое покалывание. Я не отодвигалась. Сидела на холодном полу, прижимая к себе двух крошечных демонов, и пыталась понять, когда именно моя жизнь превратилась в карточный домик, готовый рухнуть от любого дуновения ветра.

Кулон на груди пульсировал. Теплый. Родной. Живой. Металл нагрелся от кожи, впитал мое тепло и теперь отдавал его обратно - ритмично, как второе сердце. Я сжала его в пальцах. Гладкая поверхность, чуть шершавая от гравировки, острые края вензеля - я знала каждый миллиметр на ощупь.

- Что мне делать, мама?

Тишина. Только ветер шуршал за окном, он тянул старые рамы, заставлял стекла тонко звенеть, и где-то внизу Поль наконец нашёл воду и теперь недоумевал, куда подевалась мадемуазель. Я слышала, как он ходит по кухне, как ворчит себе под нос, как гремят кастрюли. Обычные звуки. Обычная жизнь. Которая завтра может кончиться.

- Я не могу выйти замуж за чужого человека, - сказала кулону. Голос сел, пришлось откашляться. - Не могу стать товаром, разменной монетой, способом закрыть долги.

Кулон молчал. Только теплел в пальцах.

- Но не могу и смотреть, как наша семья умирает. Как отец спивается от отчаяния - я видела сегодня утром его руки, они дрожали так сильно, что он пролил чай на скатерть. Как Тео хоронит свой талант в провинциальной дыре - его письма пахнут горечью, даже бумага пропиталась ею. Как Гидеон винит себя до конца дней - он не говорит, но я знаю, я чувствую.

Молчание.

- Я не знаю, что выбирать.

Тепло разлилось по пальцам, поднялось выше, к запястью, к локтю, растеклось по плечу, коснулось шеи. Я закрыла глаза. И вдруг вспышка.

Яркая, до рези в глазах, до звона в ушах.

Образ. Четкий, как удар молнии.

Мама.

Она держит меня на руках - совсем крошечную, в кружевном чепчике, от которого пахло крахмалом и лавандой. Ее руки пахли иначе - кремом для кожи, чернилами, чуть-чуть выпечкой. У нее такие же глаза, как у меня, и такая же упрямая складка между бровей. Она смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде вся вселенная.

- Будь счастлива, - шепчет она. Голос тихий, грудной, с легкой хрипотцой. - Что бы ни случилось, будь счастлива. Это единственное, о чем я прошу.

- А как? - спрашиваю, сама не понимая, во сне это или наяву. Мой голос звучит тонко, по-детски. - Как быть счастливой, когда вокруг столько боли?

Она улыбается. Я помню эту улыбку - теплую, чуть грустную, с ямочкой на левой щеке. От нее пахло домом. Безопасностью. Любовью.

- Ты умеешь любить, Вивьен. Это единственное оружие, против которого у тьмы нет защиты. Помнишь?

Помню.

Я открыла глаза.

В комнате было сумрачно. Свеча догорела, фитиль чадил, и в воздухе плыл тонкий запах гари. Тени по углам сгустились, стали гуще, чернее. Шустрик и Пухлик мирно посапывали у меня на коленях, согревая своими крошечными тельцами - от них шло ровное, уютное тепло, пахло сонной шерстью и покоем.

Я сидела на полу, прижимая к груди кулон, и смотрела в потолок. Там, в темноте, танцевали блики от уличного фонаря, или мне казалось.

- Замуж, - сказала вслух.

Слово прозвучало глухо, как удар в подушку. Оно упало в тишину и разбилось на осколки.

- Замуж за того, кто закроет долги.

Фамильяры заворочались. Шустрик приоткрыл один глаз - бусинка блеснула в темноте.

- Ты чего? - сонно пробормотал он.

- Ничего, - ответила я. - Я просто думаю.

- Ты громко думаешь.

- Извините.

Он фыркнул и снова уткнулся носом в складки моего платья. Ткань намокла от его дыхания, но я не чувствовала неудобства. Я смотрела в темноту. И медленно, очень медленно в моей голове начал складываться план.

Безумный. Опасный. Идиотский.

Как идея Тео скрестить огненного дракона с ледяным виверном. Как попытка отца вложить последние деньги в сомнительную сделку. Как моя первая самостоятельная призывательная, когда я чуть не сожгла половину сада.

Но выбора у меня не было.

В конце концов, няня говорила не только про подслушивание. Она говорила еще кое-что. Я слышала ее голос так ясно, будто она стояла за спиной - хриплый, с южным выговором, от которого пахло вереском и дальними дорогами:

«Если судьба подложила тебе свинью, Вивьен, не надо с ней нянчиться. Бери нож, разделывай тушу и готовь ужин. С голоду хоть не подохнешь».

Я улыбнулась.

Сначала просто дрогнули губы. Потом улыбка растеклась по лицу, теплая, почти злая. Кулон на груди ответил жаром - одобрил, подтолкнул.

- Свинья, значит, - шепнула я в темноту. - Что ж, посмотрим, чей ужин окажется вкуснее.

Встала с пола. Колени хрустнули, затекшие мышцы отозвались болью. Подошла к окну, отодвинула тяжелую портьеру - она пахла пылью и нафталином, скрипнули старые кольца.

За окном висела ночь. Глубокая, звездная, с тонким серпом луны, который серебрил крыши и заставлял стекла отсвечивать холодным светом. Где-то там, в столице, за сотни верст отсюда, Верховный Демон тоже смотрел на это небо. Сидел в своем кабинете, пил вино, перебирал бумаги и даже не подозревал, что очень скоро его спокойная, размеренная жизнь полетит в тартарары.

Потому что я, Вивьен Луувиль, только что приняла решение.

И когда я что-то решала, меня не мог остановить даже сам Повелитель Тьмы.

Я смотрела на свое отражение в темном стекле. Бледное лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, выбившиеся из прически. Платье мятое, на плече - след от мышиных лапок. Обычная девушка. Испуганная. Уставшая. Загнанная в угол.

Но в глазах уже не страх. Там зажигалось что-то другое. Твердое. Острое. Опасное.

- Ну, - сказала я, поворачиваясь к фамильярам. Голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. - Посмотрим, кто кого.

Фамильяры проснулись окончательно. Сидели на полу, задрав мордочки, и смотрели на меня с плохо скрываемым ужасом. Уши прижаты, усы дрожат, глаза-бусинки расширились до невозможности.

- Вивьен, - осторожно начал Шустрик. Голос у него пискнул и сорвался. - У тебя такое лицо…

- Какое?

- Как у Тео перед экспериментом, - закончил Пухлик. Он даже сглотнул - я слышала этот звук. - Мы сейчас умрем?

Я улыбнулась. Широко, почти весело.

- Может быть.

- А может быть, не умрем?

- Тоже вариант.

- Уточни!

Они заверещали, забегали по полу, запрыгали на месте, но я уже не слушала. Я смотрела на свое отражение в темном оконном стекле и видела там не испуганную девушку с кругами под глазами, не загнанную в угол аристократку без гроша за душой, не разменную монету в чужой игре.

Я видела ту, кем собиралась стать.

Ту, у которой нет права на слабость.

Ту, которая спасет свою семью.

Любой ценой.

Кулон на груди полыхнул жаром - обжег кожу даже сквозь ткань. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как тепло разливается по руке, поднимается выше, к сердцу.

- Спокойной ночи, мама, - шепнула я. - Завтра будет трудный день.

И пошла раздеваться, оставляя фамильяров в состоянии легкой паники. Пухлик что-то верещал про безрассудство, Шустрик - про молодость и глупость, а я просто улыбалась в темноту.

Потому что впервые за долгое время я знала, что делать дальше.

И это знание пахло полынью и морозом.

Выход нужен был срочно. И желательно такой, чтобы маркиз отстал, девица убралась восвояси, а отец перестал смотреть в стену невидящими глазами.

Я сидела в гостиной, сжимая в пальцах край ридикюля. Ткань была влажной от пота, пальцы сводило судорогой, но я не могла разжать рук. Слишком сильно сжимала эту дурацкую сумочку, будто в ней было спасение. Будто она могла защитить от того, что надвигалось на нашу семью.

За окном моросил дождь. Серый, нудный, бесконечный. Капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки, и где-то далеко, за пеленой воды, угадывался парк - наш парк, который скоро могли отобрать. Пахло сыростью, старыми коврами и горечью - она въелась в обивку мебели, в шторы, в мои волосы.

Я перебирала варианты.

Вариант первый: выйти за маркиза.

- Нет, - сказала вслух, морщась и борясь с тошнотой. Тошнота подкатывала к горлу горячим комом, стоило только представить его руки на своей талии. Его дыхание. Его запах - приторный, тяжелый, с нотками разложения.

Вариант второй: продать землю, потерять магию, стать никем.

- Тоже нет.

Вариант третий: найти семь тысяч луидоров за неделю.

Я нервно хохотнула. Звук вышел хриплым, истерическим, чужим. Семь тысяч. За неделю. Можно продать себя, но меня уже хотят купить. Можно ограбить банк, но я не умею. Можно выиграть в карты, но я играю как полная бездарность, пошла в отца.

Вариант четвертый: сбежать в другой город, сменить имя, стать кружевницей и жить в нищете, но в гордом одиночестве.

Фамильяры вылезли из укрытия - сначала любопытный нос Шустрика, потом пузо Пухлика, застрявшее в складках пледа. Они подбежали ко мне, шурша лапками по паркету, и теперь терлись о мои руки, встревоженно попискивая. От них пахло шерстью, сухими травами и уютом. Маленькие комочки тепла в этом промозглом мире.

- Что делать, мальчики? - шепнула я.

Шустрик грустно зашипел. Пухлик спрятал мордочку в крылышко и напомнил оттуда, голосом глухим и обреченным:

- Кружева плести ты не умеешь.

- Научусь.

- Ты иголку в руках держать не любишь. - Он высунул нос, уставился на меня бусинками глаз.

- Это не иголка, это коклюшка. Разные вещи.

- Три года обещаешь подшить мне крылышко, - встрял Шустрик, подставляя пострадавшее место. Крыло было надорвано - он зацепился за гвоздь в подвале, когда мы искали старые книги. - Я уже замерз.

- У вас шерсть, вы не мерзнете.

- Мы мерзнем душевно! - возмутился он так искренне, что я едва не улыбнулась.

Я закрыла глаза. Под веками плавали красные пятна - следы усталости и недосыпа.

- Помолчите, пожалуйста. Я думаю.

- Ты думаешь слишком громко, - заметил Пухлик. - У тебя мысли скрипят, как несмазанная телега.

- А ты слышал когда-нибудь несмазанную телегу?

- Нет. - Он задумался, почесал лапкой за ухом. - Но представляю. Это противно. Как зубная боль.

- Спасибо за сравнение.

- Всегда пожалуйста.

Я зарылась пальцами в волосы. Пряди были сальными, спутанными - я не мыла голову два дня, некогда было. Под ногтями земля с утренней прогулки по огороду (пыталась понять, сколько можно выручить за урожай). На локте - свежая царапина, зацепилась за гвоздь в сарае.

Вариант пятый: найти мужчину, который сильнее маркиза, богаче маркиза и достаточно влиятелен, чтобы одним своим именем разогнать всех кредиторов, клеветников и прочую нечисть.

- И чтобы на тебе женился, - добавил Пухлик, залезая ко мне на колено.

- И чтобы на мне женился, - эхом повторила я. Слова царапали горло.

- Фиктивно, - уточнил Шустрик, устраиваясь рядом.

- Разумеется, фиктивно. Потом разведемся.

- Ага, - сказали фамильяры хором.

В их голосах было столько скепсиса, будто я предложила подружиться с голодным волком, пообещав ему вегетарианство.

- Есть идеи? - огрызнулась я.

- Нет, - признался Шустрик. Виновато опустил голову, уши обвисли.

- У нас только искры и обаяние, - вздохнул Пухлик. - Обаяние на демонов не действует.

- А искры?

- Он чихнул, когда я плюнул в его сторону.

- Значит, аллергия.

- То есть, вариантов нет, - подытожила я и закрыла лицо руками.

Ладони пахли металлом и отчаянием. Кожа была горячей, сухой, потрескавшейся на костяшках. Я сидела так, не двигаясь, слушая, как стучит дождь по стеклу и как попискивают фамильяры, устроившиеся у меня на коленях.

В этот момент дверь распахнулась. С таким грохотом, будто в нее влетело стадо разъяренных быков. Ручка с хрустом врезалась в стену, оставив в штукатурке глубокую вмятину.

- Вив!

Гидеон влетел в гостиную. Буквально влетел - ноги не касались пола, казалось, он парит в воздухе, подгоняемый безумной энергией. В руках он размахивал мятой газетой, она хлопала на ветру, как флаг на поле боя.

Глаза у него горели. Щеки раскраснелись до кирпичного оттенка. Волосы стояли дыбом - он был прекрасен в своем безумии, как пророк, узревший истину и не успевший причесаться перед откровением.

От него пахло дождем, мокрой шерстью пальто и чем-то горелым - кажется, по дороге он влетел в кухонный фонарь.

- Вивьен, я нашел!

- Кого? - насторожилась я, отнимая руки от лица.

- Его!

Он швырнул газету на столик. Бумага шлепнулась о полированное дерево, скользнула и толкнулась мне в локоть. Гидеон ткнул пальцем в первую полосу с такой силой, что едва не пробил дыру.

Я наклонилась и прочитала:

«Сенсация! Свадьба Его Темнейшества Верховного Демона с графиней де Монфор! Через три дня!»

Буквы прыгали перед глазами. Черные, жирные, кричащие. Рядом гравюра: Дэгир Этардар, надменный профиль, тонкие губы, тяжелый взгляд исподлобья.

Я прочитала. Перечитала. Поняла. Подняла взгляд на брата.

- Ты с ума сошел.

- Выслушай меня!

- Ты с ума сошел.

- Вивьен, - он рухнул на колени перед моим креслом, схватил за руки. Ладони у него были горячие, влажные, дрожащие. - У него сила, власть, он никому не подчиняется! Если ты станешь его женой - пусть даже фиктивной, на время, - маркиз отступит, а девица побоится связываться с Верховным Демоном!

- Он меня убьет! - зашипела я, вскакивая. - И тебя.

- И нас?! - всполошились фамильяры. Шустрик подпрыгнул на месте, Пухлик спрятался за мою юбку, трепеща крылышками.

- Не убьет, - уверенно заявил Гидеон, поднимаясь следом.

- С чего ты взял?!

- Ты вкусно готовишь.

- Это не аргумент!

- Еще какой аргумент. - Брат скрестил руки на груди. Рукава промокли, с них капало на ковер. - Я слышал, он съел все до крошки. Демоны так не делают. Демоны едят, потому что надо поддерживать физическую оболочку. Им не нравится еда. Им не нравится ничего, кроме власти и интриг. А он съел. И пришел еще. Значит, ты ему нужна.

- Не нужна, а интересна, - поправила я. Голос дрожал. - Как феномен. Как смертная, которая умудрилась его обмануть.

- Какая разница? - отмахнулся Гидеон. - Интерес, голод, любопытство - это все крючки. Главное, чтобы зацепило.

- Ты рассуждаешь как торговец рыбой.

- Я рассуждаю как человек, который пытается спасти семью.

Я замолчала. Гидеон смотрел на меня в упор. В его глазах не было обычной бесшабашности - только усталость и отчаяние, приправленные крошечной, дрожащей надеждой. Под глазами залегли черные круги - он не спал, наверное, столько же, сколько я. Губы потрескались, на подбородке - след от пореза (брился наспех, дрожащими руками).

- У нас нет других вариантов, Вивьен, - сказал тихо. - Маркиз дал неделю. Девица тоже. Скоро про меня напишут в газетах, и тогда уже будет неважно, виноват я или нет, репутация рода рухнет окончательно. А тебе придется идти за старика.

- Знаю.

- Тогда почему ты споришь?

- Потому что боюсь, - выдохнула я.

Слова упали в тишину. Тяжелые. Каменные. Они грохнулись на пол, разбили паркет, провалились в подвал. В комнате стало тихо - даже дождь за окном притих, даже фамильяры замерли, перестав возиться в складках моего платья.

Гидеон молчал. Я молчала.

- Он страшный? - спросил брат наконец. Голос был осторожный, мягкий, будто он боялся меня спугнуть.

- Нет, - ответила я. Слова давались с трудом, приходилось вытаскивать их из груди крючьями. - Красивый.

- Это хуже?

- Это намного хуже.

В памяти всплыло: золотые искры в глубине зрачков, тяжесть ладони на талии, запах полыни и мороза. Тепло, разлившееся по коже, когда он смотрел на меня. И тот миг, когда его рука потянулась к моему лицу и замерла в дюйме.

Гидеон вздохнул. Глубоко, с хрипом, будто воздух стал слишком густым.

- Тогда не смотри на него, - посоветовал он. - Смотри на цель. Мы спасем семью, разведемся, и ты вернешься домой. Через полгода никто и не вспомнит, что ты была замужем за демоном.

- А через год?

- Через год ты выйдешь за какого-нибудь скучного графа, нарожаешь детей и будешь вспоминать эту историю как забавное приключение.

- Забавное приключение, - эхом повторила я.

Слова царапали язык. Забавное. Приключение. Выход замуж за Верховного Демона, который может испепелить меня одним взглядом.

- Ну, может, не совсем забавное, - поправился Гидеон. - Но приключение.

Я глянула на газету.

Дэгир Этардар смотрел на меня с черно-белой гравюры. Художник попытался придать ему человеческие черты - смягчил линию челюсти, скруглил скулы, сделал взгляд менее тяжелым. Но у него вышло лишь отдаленное сходство.

Настоящий демон был страшнее. И красивее. И от него пахло полынью.

Пальцы сами потянулись к кулону. Металл был теплым, почти горячим - мамин подарок, мамин секрет, мамино благословение.

- Хорошо, - сказала я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. - Допустим, согласна. Допустим, мы едем в столицу, находим его и… что? Предлагаем себя в жены?

- Нет, - загадочно улыбнулся брат.

Улыбка у него была та еще. Хитрая, бесшабашная, чуть безумная. Именно так он улыбался перед тем, как мы в детстве залезали в отцовский кабинет за запретными книгами.

- У меня план получше.

- Боюсь спрашивать.

- И правильно боишься.

- Гидеон.

- Слушай. - Он пододвинул кресло, сел напротив меня. Схватил мои руки в свои, наклонился близко-близко. От него пахло дождем и возбуждением. - У него свадьба через три дня. С графиней де Монфор. Пышная церемония, сотни гостей, жрецы, обряды, вся демоническая элита.

- И?

- И в этой суматохе очень легко… все перепутать.

Я уставилась на него. Слова не складывались в голове. Что перепутать? Зачем? Как? Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Даже дождь перестал стучать. Даже фамильяры перестали дышать.

Я смотрела на брата. Он смотрел на меня. В его глазах плясали бесенята - те самые, которые вечно втягивали нас в неприятности.

- Перепутать, - повторила медленно. - То есть, ты предлагаешь…

- Воспользоваться суматохой, - закончил брат. - Ну, ты же меня поняла, правда?

Поняла. Еще как поняла.

- Гидеон. - Я высвободила руки. - Это безумие.

- Это гениально.

- Это смертельно опасно!

- Жизнь вообще опасная штука, - философски заметил он. - Выходишь из дома, можешь попасть под карету. Ешь вишенку - можешь подавиться косточкой. Дышишь, можешь вдохнуть заразу.

- Ты несешь чушь.

- Я несу спасение.

Я встала. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь наконец сжалился, перестал лить, только редкие капли скатывались по стеклу, оставляя прозрачные дорожки.

За стеклом царил серый мир. Мокрые деревья, размокшая дорога, небо в тяжелых тучах. В этом мире не было места для счастья. Только для выживания.

- Как мы это сделаем? - спросила я, не оборачиваясь.

Голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца.

Гидеон подошел сзади. Встал почти вплотную. Положил руки мне на плечи - тяжелые, теплые, живые.

- Я все продумал, - сказал тихо. - У меня есть связи в столице. Люди, которые помогут. Главное - твое согласие.

- А если он узнает?

- Не узнает.

- А если узнает?

Повисла пауза.

- Тогда нам конец, - честно ответил Гидеон. - Но нам и так конец, Вивьен. Разница только в том, умрем мы быстро или медленно.

Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. В груди пульсировал кулон - жаркий, живой, мамин.

- Хорошо, - сказала я. - Я согласна.

Гидеон выдохнул - так шумно, будто держал воздух в легких все это время.

- Ты не пожалеешь, - пообещал он.

- Уже жалею, - усмехнулась я горько.

- Поздно.

- Знаю.

Я повернулась к нему. Взяла за руки. Посмотрела в глаза.

- Но если мы выживем, Гидеон, я тебе этого не прощу.

Он улыбнулся. Широко, почти счастливо.

- Договорились.

Где-то наверху хлопнула дверь. Где-то в лаборатории Тео взорвался очередной реактив. Где-то в городе старый маркиз потирал руки в предвкушении скорой свадьбы.

А я стояла у окна и смотрела на серое небо. И впервые за долгое время мне не хотелось плакать. Хотелось действовать.

- Вив… - протянул брат.

- Тихо, Гидеон, - мотнула головой, - дай подумать.

Тишина. Очень долгая тишина. Мной медленно, но верно завладела паника. О чем мы вообще думаем? Провернуть такое?!.

- Ты спятил, - сказала я наконец. - Окончательно и бесповоротно.

- Выслушай! Вивьен, это гениально! Я уже все продумал.

- А настоящая невеста?!

- Будет ждать в другом конце города! Я подошлю ей анонимное письмо, что у демона есть тайная возлюбленная, и она хочет встретиться перед свадьбой, чтобы все выяснить!

- Она не поверит!

- Поверит! Все женщины верят в тайных возлюбленных!

- Откуда ты знаешь?!

- Я читал романы!

Я закрыла лицо руками. Гидеон молчал, давая мне время переварить информацию.

- Ш-ш-ш! - раздалось из ридикюля.

Я опустила руки. Шустрик и Пухлик вылезли наружу, распушив шерсть, и теперь стояли на подлокотнике кресла, сверля Гидеона гневными взглядами.

- Не трогать папу! - зашипел Шустрик.

- Не трогать! - подтвердил Пухлик, выпуская крошечное облачко искр.

- Какого папу?! - возмутилась я. - Дэмир вам не папа!

- А кто? - удивился Шустрик.

- Никто! Он просто демон, который однажды поел у меня на кухне!

- И ему понравилось! - вклинился брат.

- Ты не помогаешь, - процедила я.

- Я пытаюсь спасти ситуацию!

- Ты пытаешься втянуть меня в авантюру, которая закончится либо смертью, либо изгнанием, либо браком с демоном, который меня возненавидит!

- Или не возненавидит, - философски заметил Гидеон. - Ты же сама сказала, он ел твои яйца с мясом. И ему понравилось.

- Это ничего не значит!

- Это значит, что у тебя есть крючок. А дальше - дело техники.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Фамильяры переводили взгляды с одного на другого, как зрители на дуэли.

- Ты правда думаешь, что это сработает? - спросила я шепотом.

Гидеон помолчал.

- Не знаю, - признался честно. - Но если нет, мы хотя бы попытаемся.

- А если да?

- Если да… - Он улыбнулся. - Если да, ты станешь женой Верховного Демона. Маркиз отступит. Девица убежит. Отец вздохнет спокойно. А потом мы придумаем, как из этого выбраться.

- А если он не захочет разводиться?

- А зачем ему ты? - Голос Гидеона звучал мягко, почти ласково. - У него есть клан, власть, бессмертие. Ты просто… временное недоразумение. Простая ведьма с огненной магией. Таких пруд пруди. Через год он забудет твое имя.

Я промолчала. Почему-то эти слова упали в разум не облегчением, а обидой.

Глупо. Нелепо. Не вовремя.

- Хорошо, - сказала я. - Допустим, согласна. Как мы провернем это за три дня?

Гидеон улыбнулся. У него была точно такая же улыбка, как у Тео перед взрывом лаборатории.

- Три дня, — задумчиво протянул он. - А что, если…

- НЕТ, - перебила я. - Я уже видела это выражение лица. Оно мне не нравится.

- Ты даже не дослушала!

- Я знаю всё, что будет дальше! Ты скажешь: «Нам нужно попасть в храм», потом: «У меня есть план», потом: «Главное, чтобы он тебя не узнал до обряда», а закончится всё криками разъяренной демонессы!

- Ты читаешь мои мысли, - восхитился Гидеон.

- Я читаю твою биографию! У тебя все планы заканчиваются либо пожаром, либо скандалом!

- В этот раз будет скандал с пожаром! Комбо!

Я уронила голову на руки. Фамильяры вздохнули и зарылись мордочками в складки платья.

- А его невеста?! - Ткнула пальцем в газету и оставила на месте лица невесты дыру. - Графиня де Монфор, помнишь такую?! Она демоница! Они обидчивые весьма и мстительные!

- Ну да, есть небольшая проблема… - признал брат.

- НЕБОЛЬШАЯ?!

- …но я почти придумал, как ее решить!

- «Почти»?!

Гидеон набрал в грудь воздуха.

- Почти. Я придумаю, не сомневайся. А пока что… Слушай. У меня есть план.

Я смотрела на него. Фамильяры смотрели на него. Даже портрет прабабушки на стене, кажется, смотрел на него с укоризной.

- Боюсь спрашивать, - сказала я. - Но давай. Удиви меня.

Гидеон улыбнулся. У него была точно такая же улыбка, как у Тео перед взрывом лаборатории.

- Значит, так, - сказал он. - Завтра мы едем в столицу. На рассвете. Я уже распорядился насчет экипажа.

- Конечно, распорядился. - Я встала и подошла к окну.

Посмотрела на сад. Черные розы покачивались на ветру, цепляясь лепестками за решетку ограды. Где-то там, в столице, Дэгир Этардар готовился к свадьбе, примерял парадный камзол и думал о своей будущей жене.

А я собиралась эту свадьбу разрушить.

- Ты никогда не сомневался, что я соглашусь?

- Никогда. - Он посмотрел мне в глаза. - Потому что ты Луувиль. А Луувили не сдаются.

Я хотела возразить. Сказать, что Луувили разорились, растеряли магию и теперь торгуют дочерьми, чтобы закрыть долги. Но вместо этого просто кивнула.

- Значит, ты все-таки согласна? - спросил брат. – Или опять будешь думать, а потом начнем все обсуждать по третьему кругу?

- Согласна, - сказала я.

Гидеон выдохнул с таким облегчением, будто с плеч свалилась тяжелая ноша.

- Отлично! Тогда слушай план.

Я слушала.

План был идиотским.

План был безумным.

План был единственным, что у нас оставалось.

- Мы идиоты, - констатировала, когда он замолчал.

- Знаю, - кивнул Гидеон.

- Этардар нас убьет.

- Не убьет. - Брат улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня всегда просыпалось плохое предчувствие. - Он демон, но не чудовище. К тому же, убивать жену в первый день брака дурной тон.

- А во второй?

- Во второй уже можно. Но мы к тому времени все ему объясним и он поймет.

- Уверен?

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.

- Нет, - признался брат. - Но выбора у нас все равно нет.

- Спасибо за честность.

- Всегда пожалуйста. Собирай вещи, завтра на рассвете выезжаем.

- Завтра на рассвете, - повторила я.

Гидеон улыбнулся и вышел. Я осталась одна.

- Ну, - сказал Шустрик из складок платья. - Кажется, мы влипли.

- Кажется, - согласилась с ним.

- Он нас убьет? - деловито уточнил Пухлик.

- Не знаю.

- А если не убьет?

- Тогда, наверное, придется выйти за него замуж.

Фамильяры переглянулись.

- А это не одно и то же? - осторожно спросил Шустрик.

Я не ответила. Потому что не знала, что хуже. Быть убитой Верховным Демоном. Или быть его женой.

- Завтра на рассвете, - шепнула кулону.

Кулон молчал. Но тепло его вдруг стало чуть горячее.

Мы выехали на рассвете. Город еще спал, окутанный молочным туманом, похожим на взбитые сливки. Копыта лошадей цокали по брусчатке, экипаж покачивался, а я смотрела в окно на уплывающие назад дома, деревья, лица.

Отец не пришел прощаться. Я не обиделась. Он стоял у окна кабинета, и его силуэт темнел на фоне зажженной свечи - неподвижный, прямой, словно высеченный из камня. Я помахала рукой. Он не ответил.

- Папа любит тебя, - тихо сказал Гидеон. - Просто не знает, как это показать.

- Знаю.

- Он не хотел тебя продавать.

- Знаю. Зато ты хотел.

- Просто так сложились обстоятельства.

- Знаю.

Гидеон замолчал. Я прижалась щекой к прохладному стеклу и смотрела, как тает в тумане фамильный особняк. Три дня. Три дня, чтобы разрушить чужую свадьбу, выйти замуж за Верховного демона и не умереть в процессе. Легче легкого.

Столица встретила нас шумом, гвалтом и запахом свежих круассанов. Я не была здесь пять лет. С тех пор как мама умерла, отец перестал выезжать в свет, и столичные новости доходили до нас обрывками - слухи, газеты, редкие письма от родственников, которые стеснялись нашей бедности.

Гидеон ориентировался в городе уверенно, как рыба в воде. Он провел меня узкими улочками мимо булочных, лавок и магазинчиков, свернул в арку, нырнул в подворотню - и мы оказались у неприметной двери с медной табличкой «Модистка М. Леруа. Эксклюзивные наряды».

- Нам сюда, - сказал брат.

Портниха оказалась женщиной лет пятидесяти, с острым, как шило, взглядом и пальцами, унизанными серебряными наперстками. Она окинула меня взглядом с головы до пят и осталась довольна.

- Платье готово, - сказала без лишних слов. - Фата отдельно. Примерите?

- Да.

Платье было прекрасным. Я даже не ожидала. Думала, будет дешевый ширпотреб, наскоро сметанный за один вечер. Но мадам Леруа работала с душой.

Белый шелк струился, как вода. Кружева ручной работы обнимали лиф, спускаясь к талии тонкой паутиной. Рукава три четверти, с атласными лентами. Юбка пышная, но не тяжелая, позволяющая двигаться свободно и легко. Я усмехнулась, подумав, что это непременно пригодится, если придется шустро удирать от разгневанного демона.

- Вы будете самой красивой невестой в этом храме, - сказала мадам Леруа.

Не будем уточнять, что жених, вообще-то намерен жениться на другой.

- Спасибо, - сказала я.

- Не за что. - Она помолчала. - Ваша матушка шила у меня платья. Когда-то очень давно. Рада, что могу сшить для ее дочери.

У меня защипало в носу.

- Вы знали мою маму?

- Знала. - Мадам Леруа улыбнулась. - Тереза была прекрасна. Как вы.

Она вышла, оставив меня одну перед высоким зеркалом в тяжелой дубовой раме. Я смотрела на свое отражение. Белое платье. Кружева. Фата, которую пока не надела, но которая уже лежала рядом, готовая скрыть мое лицо от чужих глаз.

- Ты похожа на невесту, - сказал Шустрик, выглядывая из ридикюля.

- Я и есть невеста.

- Нет, ты - спасательная операция, - поправил Пухлик. - Невеста - это просто прикрытие.

- Спасибо, что прояснил.

- Всегда пожалуйста.

Я сняла платье, аккуратно сложила его в коробку.

Завтра храм.

Завтра ритуал.

Завтра демон.

Храм встретил меня полумраком и запахом вековой пыли. Не той, что скапливается в углах от лени горничных. Другой - благородной, освященной, той, что ложится на древние фолианты и алтарные камни, впитывая в себя молитвы и проклятия столетий.

Я стояла у статуи Богини, сжимая в пальцах фату, и пыталась унять дрожь в коленях.

- Ты дышишь, - прошептал Шустрик из складок платья.

- Я знаю.

- Слишком громко.

- Знаю.

- И пахнешь страхом, - добавил Пухлик. - Демоны чувствуют страх. Как акулы кровь.

- Ты когда-нибудь видел акулу?

- Нет. Но в книжках пишут, что они страшные.

- Замолчите оба, - попросила я. - Пожалуйста.

Они замолчали. Но продолжили возиться, шипеть и тыкаться влажными носами мне в ребра. Фамильяры, зажатые между корсетом и тканью платья, явно чувствовали себя неуютно. Я их понимала. Мне тоже было неуютно.

Платье сидело идеально. Мадам Леруа знала свое дело - белый шелк обнимал фигуру, не сковывая движений, кружева танцевали на лифе, фата струилась до самого пола. В зеркале подсобки я выглядела как настоящая невеста.

Невеста, которая собралась разрушить чужую свадьбу.

- Он идет, - выдохнул Шустрик.

Я замерла. И облегченно выдохнула, когда подошел брат. Он был облачен в ризу жреца, которая болталась на нем, как на огородном пугале. Борода сидела криво. Жезл этот неумелый интриган держал вверх ногами.

- У тебя борода отклеивается, - отметила я.

- Неправда!

- Правда. Левый край.

Гидеон подскочил к зеркалу и принялся судорожно приглаживать накладные бакенбарды и бороду.

- Это просто тень! - заявил он. - Освещение плохое!

- Освещение идеальное. У тебя лицо жирное.

- У меня нормальное лицо! Я умывался!

- Глицерином? Потому что только глицерин дает такое сияние.

- ВИВЬЕН!

- Молчу-молчу. Ты уверен, что справишься?

- Абсолютно.

- Честно?

- Нет, - выдохнул он. - Но назад дороги нет. Демон уже здесь.

Я замерла, прислушиваясь.

Шаги.

Тяжелые, уверенные, с легким металлическим звоном - шпоры? или просто магия звенит, когда ее носитель приближается? Я не знала. Я ничего не знала. Я только чувствовала, как сердце пытается проломить грудную клетку и сбежать.

- В боковую комнату, - шепнул Гидеон. - Живо. И молчи.

Я нырнула за тяжелую портьеру, в подсобку храма - тесную, пыльную, пропахшую ладаном и вековой тишиной. Сердце колотилось где-то в горле. Фата уже была на мне - длинная, кружевная, почти непрозрачная. Я видела только размытые силуэты, тени, отражения в полированном полу.

Из главного зала доносились голоса. Один моего брата, объясняющего что-то про древние обряды. Второй - низкий, тягучий, с хрипотцой.

Дэгир Этардар.

- Что значит «подогнать ритуал»? - раздался его голос. - У меня нет времени.

- Один момент, Ваше Темнейшество. - Гидеон говорил низко, с хрипотцой, старательно подражая старческому тембру. - Это простая формальность. Древние слова требуют индивидуальной подстройки под Силу носителя. Иначе магия может пойти вразнос.

- Вразнос?

- Техническая терминология.

Я зажмурилась. Гидеон, ты идиот. Ты прекрасный, замечательный идиот, и если мы выживем, буду припоминать тебе «техническую терминологию» до конца твоих дней.

- Хорошо. Давайте быстрее.

- Просто встаньте здесь, господин. - Шорох одежд. Скрип половиц. - Напротив… невесты.

Я не дышала. Шаги. Ближе. Еще ближе.

Я открыла глаза.

Темный силуэт проступил сквозь кружево фаты - размытый, огромный, пульсирующий едва заметным свечением. Он стоял в трех шагах. Слишком далеко, чтобы коснуться. Слишком близко, чтобы дышать.

- Это статистка? - спросил демон.

- Да-да. - Брат закивал так усердно, что я услышала, как скрипит его накладная борода. - Просто статистка. Для баланса энергий. Не обращайте внимания.

- Она в фате.

- Для достоверности.

Пауза.

Я чувствовала его взгляд сквозь кружево. Тяжелый. Теплый. С легким электрическим покалыванием, от которого волоски на руках вставали дыбом.

- Приступайте, - велел демон.

Гидеон начал читать.

Слова были древние. Я не понимала их - гортанные, шипящие, с долгими тягучими гласными, которые вибрировали в воздухе и оседали на коже невидимой паутиной. Воздух вокруг начал густеть, становясь вязким, как мед. Свечи вспыхнули сами собой - не одна, не две, а сразу все, десятки, сотни, и пламя в них было не желтым, а серебристым, лунным.

Кулон на груди дернулся.

А потом вспыхнул.

Жар ударил в ключицы, разлился по плечам, стек к запястьям. Я вскрикнула и тут же зажала рот рукой, потому что крик мог все испортить, сорвать ритуал, разрушить единственный шанс.

Но было поздно.

Свет. Ослепительный, золотой, пронзивший меня насквозь от макушки до пят. Он шел отовсюду - от алтаря, от свечей, от кулона, от моих собственных пальцев, которые вдруг засияли, как раскаленный металл.

А потом - тишина.

Конец первой книги.